Ши Эрншоу

Мрачные сказки

В этом мире всегда есть опасность

для тех, кто ее боится.

Джордж Бернард Шоу

Shea Ernshaw

A HISTORY OF WILD PLACES

Перевод с английского Ирины Павловой

Оригинальное название: A History of Wild Places Text Copyright

© 2021 by Shea Ernshaw Изображения на обложке использованы по лицензии © Shutterstock

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост»

Загадочный лис хитрыми зелеными глазами впился в окно Элоизиной спальни. Была среда, солнце уже опустилось за ели, о чем-то тихо шептавшиеся с соснами. И Элоизе давно пора было спать, но девочка все думала и думала о лесе. А еще о крепости с односкатным навесом, которую она с младшим братиком соорудила у основания сосны: насколько прочно их убежище? Выдержит ли сильные снежные бури?

А те зеленые глаза за стеклом… Они, конечно же, ей снились. Как и снежинки, что кружились в хороводе за окном, припорашивая острую рыжую мордочку. Лисы редко забредали так далеко в горы. Впрочем, сны Элоизе теперь снились нечасто. Она больше не видела ярких и четких образов, когда спала. Мир красочных детских грез как будто стал закрытым для нее. Скудные сновидения поражали своей странностью. И даже ночные кошмары случались редко.

Часть первая

Амбар

Смерть обычно оставляет следы, маленькие частицы прошлого, отчаянно цепляющиеся за настоящее, оседающие, прилипающие, окропляющие его мелкими крапинками. Один-единственный каштановый волос с медным отливом – с корнем вырванный из черепа, застрявший в дверной петле или стиснутый похолодевшими, сжатыми в кулак пальцами. Капля крови или крошечный кусочек содранной кожи, небрежно забытые в раковине ванной комнаты, которые следовало смыть или стереть.

Подсказками служат и личные вещи: браслет со сломанной застежкой, оброненный в красный суглинок; ботинок, слетевший с ноги во время борьбы и придавленный задней шиной грузовика; контактная линза, выпавшая из глаза, когда ее владелец отчаянно звал на помощь в темной лесной глухомани, где его некому было услышать…

Эти артефакты рассказывают мне о том, где находилась та или иная жертва. И о ее последних шагах и действиях. Только не так, как вы, возможно, подумали.

Прошлое пронзает меня всего, образы отражаются на роговицах, демонстрируя напряжение и ужас, искажавшие лица пропавших. Тех, кто исчез. Ушел из дома и так и не вернулся. Сцены сменяются перед глазами в четкой последовательности – как слайды или кадры старого черно-белого фильма в театре Никеля.

Это поистине ужасный дар – брать в руки предмет и видеть его прежнего владельца, наблюдать его последние минуты и ощущать, как твое тело отзывается на них дрожью и содроганием, словно ты в тот момент находился с ним рядом, был свидетелем мрачного, чудовищного окончания человеческой жизни. Увы, подобные вещи, точнее способности, вернуть дарителю невозможно.

Падая на лобовое стекло, снежинки покрывают его тончайшей наледью, похожей на изящное белое кружево. Печка в пикапе отказала еще три дня назад, и руки дрожат даже в карманах утепленной куртки. Я остановился у заправки «Тимбер-Крик», рядом с минимаркетом – крошечным, освещенным неоновыми огнями магазинчиком на окраине безымянного горного поселка. Напряженно всматриваюсь вперед. Но все, что мне позволяет разглядеть порывистая снежная круговерть, – это скопление домиков, утопающих в куще скрученных пушистых сосен, да несколько лавчонок, давным-давно заколоченных досками. Работают лишь небольшая пожарная часть, служба эвакуации автомобилей и бензоколонка. Вывеска над кучей дров перед ней гласит: «5 ДОЛЛАРОВ ЗА ВЯЗАНКУ, САМООБСЛУЖИВАНИЕ». Ниже, уже мельче, приписано: «Лучшая цена на всей горе». Этот поселок – не более чем ничтожный нарост, рискующий в любой момент оказаться снесенным с лица земли сильным ветром или неудержимым лесным пожаром.

Распахнув дверцу пикапа, под тягучий скрип застонавших на холоде ржавых петель я выхожу из машины в беззвездную ночь. И пока пересекаю парковку, мои ботинки оставляют в двухдюймовом слое выпавшего снега глубокие отпечатки; уши и ноздри успевают окоченеть на морозном воздухе, а каждый выдох превращается в белое облачко.

Но едва открываю дверь минимаркета, меня окутывает волна теплого спертого воздуха, пропитанного запахами моторных масел и пригоревших корн-догов. На мгновение я даже испытываю головокружение, а придя в себя, пробегаю глазами полки. На них царит почти апокалиптическое запустение. Единичные товары на запыленных поверхностях – явно зачерствевшие батоны, печенье «Поп-тартс» и крошечные коробочки хлопьев в дорогу, все со старомодными и выцветшими логотипами – походят на реквизиты из другой эпохи, собранные для киносъемок. В жужжащем у дальней стены кулере сиротливо ютятся банки с пивом, тетрапаки с молоком и энергетики.

Это место не призрачное (с чем я привык сталкиваться). Оно, словно парализованное, застыло во времени. За прилавком, угнездившись на табурете под вызывающими головную боль люминесцентными лампами, сидит женщина с волосами, пестрящими серыми прядками, с еще более серой кожей. Она барабанит пальцами по деревянной столешнице – словно постукивает по пачке сигарет. Я направляюсь через магазин прямиком к ней.

Слева от кассового аппарата стоит кофеварка, покрытая толстенным слоем пыли; меня так и подмывает взять из пирамидки бумажный стаканчик и наполнить его застоявшейся и, скорее всего, едва теплой жидкостью. Но меня удерживает подозрение: как бы этот кофе на вкус не оказался таким, каким выглядит. А выглядит он как отработанное машинное масло. В итоге – стиснув кулаки в карманах куртки и ощущая, как к кончикам пальцев снова приливает согревшаяся кровь, – я позволяю своему взгляду вернуться к женщине, продавщице и кассирше в одном лице.

Она смотрит на меня с тем нервным нетерпением, за которым зачастую скрывается подозрительность. Мне хорошо знаком такой взгляд. Я этой женщине не понравился сразу. Отросшая за последний месяц борода совершенно не украшает мою физиономию. Она не только старит меня лет на десять, но и придает неухоженный, запущенный вид шелудивого бездомного пса. Я даже после душа похожу на дикаря-бродягу – того, кому не следует доверять.

Стараясь показаться неконфликтным и безобидным, я улыбаюсь кассирше; как будто ее может переубедить оскал моих крепких зубов. Нет, не переубеждает. Угрюмое лицо незнакомки только мрачнеет.

– Добрый вечер, – начинаю я, но голос звучит грубо и дребезжит от волнения – сказывается недосып.

Кассирша не произносит ни слова, лишь сосредоточивает на мне цепкий взгляд. Может, ждет, что я потребую деньги из кассы?

– Вы не слышали о женщине по имени Мэгги Сент-Джеймс? – спрашиваю я.

Когда-то у меня отлично получалось вызывать к себе доверие людей таким способом – сообщая им детали, которые они бы никогда не раскрыли полиции, демонстрируя осведомленность в том, что хранила их память. Однако этот дар давно исчез, словно в воду канул.

Мне удается вызвать интерес кассирши. Она фыркает, и из ее пор выделяется запах сигаретного дыма. Солоноватый, пепельный душок напоминает мне о деле трехлетней давности – поиске в Огайо пропавшего мальчика. Мне удалось разыскать ребенка; он прятался в заброшенном двухэтажном доме за запустелой стоянкой для автоприцепов. И стены в том доме имели похожий душок – запах соли и дыма, такой стойкий, словно его источали нарциссы и папоротники на обоях.

– Здесь все слышали о Мэгги Сент-Джеймс, – наморщив курносый нос и выпучив на меня пожелтевшие от никотина белки глаз, отвечает женщина (не слишком приветливо). – Вы из газеты?

Я мотаю головой.

– Коп?

Я снова мотаю головой. Но, похоже, кассиршу особо не волнует, коп я или репортер. Она продолжает говорить:

– Женщина пропала, и началась свистопляска; вся округа будто стала сценой для съемок телесериала: вертолеты в небе, поисковые собаки в лесу… Копы обрыскали все гаражи, все мусорные баки, да только ни шиша не нашли. А народ они опрашивали так, словно считали, будто мы тут все заодно. Будто знаем, что случилось с пропавшей, только не хотим говорить, – кассирша скрещивает руки, и из-под ее дряблой, сморщенной кожи выпячиваются костлявые, угловатые формы – как у змеи, медленно сбрасывающей старую кожу со скелета. – А мы тут люди честные! И скажем все, что думаем, даже если вы не спросите. Но где уж это понять копам! Шныряли повсюду с фонариками, заглядывали в окна порядочных людей, сделали из нас параноиков. Большинство даже на улицу перестали выходить, сидели неделями по домам; копы нам внушили, что убийца бродит рядом, только и жаждет, как бы еще кого порешить. Да только все было впустую. Они так ни черта и не выяснили. И все это из-за какой-то женщины, которую мы даже не знали, – акцентирует кассирша свое последнее утверждение кивком и поджиманием губ.

Местные жители, возможно, и не знали, кем была Мэгги Сент-Джеймс, нежданно появившаяся в их общине и тут же внезапно исчезнувшая. Но множеству людей за пределами этого поселка ее имя было знакомо. Мэгги Сент-Джеймс получила известность лет десять назад, написав для детей книжку под названием «Элоиза и Лисий Хвост: лисы и музеи». За ней последовали еще четыре книги, вызвавшие у части публики свирепо-негативную реакцию. Писательницу обвиняли в том, что ее повести слишком мрачные, страшные и зловещие, что они побуждают ребят убегать из дома в близлежащий лес ради рискованных поисков подземной сферической обители (вымышленного места, которое Сент-Джеймс описала в своих книгах и которое якобы превращало обычных детей в сверхъестественных созданий – темных злодейских сущностей). Один из авторов известного литературного журнала уподобил истории Сент-Джеймс ночным кошмарам, не имевшим ничего общего со старыми добрыми волшебными сказками. «Они заставляют детей бояться не только темноты, но и дневного света. Я не стал бы их читать даже серийному убийце, не то что своему ребенку», – заявил критик.

Вскоре после выхода пятой книги четырнадцатилетний подросток по имени Маркус Соренсен в поисках колдовской подземной сферы слишком далеко углубился в дремучий аляскинский лес и умер от переохлаждения. Его тело обнаружили через семь суток. Я хорошо помню то дело – мне позвонил детектив из Анкориджа с просьбой приехать и оказать содействие в поисках пропавшего. Но Маркуса нашли уже на следующий день, у входа в маленькую скальную пещеру – с кожей белее лежавшего вокруг снега. «Как знать, – подумал я тогда, – быть может, на пороге смерти, в горячечном бреду от холода у мальчика развились галлюцинации, и он решил, что все-таки нашел подземную сферу?»

После гибели подростка Мэгги Сент-Джеймс канула в безвестность, чтобы не сказать – в небытие. Хотя и так можно выразиться. Согласно «Википедии», в цикле «Элоиза и Лисий Хвост» планировалась шестая книга. Но она не вышла в свет и даже не была написана, потому что ее автор, Мэгги Сент-Джеймс, исчезла.

– Вы помните, она сюда заезжала? – спрашиваю я кассиршу, и ее бледно-голубые вены под восковой кожей горла вмиг напрягаются.

Женщина приподнимает бровь, как будто я оскорбил ее своим предположением: да разве она могла позабыть о таком по прошествии пяти лет?! О том, что Мэгги Сент-Джеймс заезжала на бензоколонку «Тимбер-Крик» и заходила в минимаркет, мне известно из полицейского отчета и показаний некоей кассирши, не упомянутой в нем по имени.

– Она была незапоминающейся, вернее, малоприметной, – отвечает кассирша; остатки ее истонченных ресниц прикрывают белки, но тут же снова взмывают вверх, а в уголках глаз застревают крошечные сгустки черной туши. – Но, к счастью и для полицейских, и для вас, я помню всех! – Взгляд кассирши скользит по маслянистым стеклам витрин, за которыми кружится снег, будто видит там незнакомку, как сейчас меня. – Она заправилась и купила клубничную жвачку, развернула ее и сразу начала жевать, прямо здесь, даже не успев оплатить. Потом спросила про красный амбар – не знаю ли я, где в округе такой. Я, конечно, рассказала ей о старом амбаре Кеттеринга, он стоит в нескольких милях отсюда, выше по дороге. Правда, не использовался по назначению лет двадцать, пришел в полное запустение, и теперь там собирается молодежь, чтобы выпить. Я поинтересовалась, к чему ей эта старая развалюха, но она не ответила. И, не сказав даже спасибо, уехала. А на следующее утро нашли ее брошенную машину.

Замолкнув, кассирша отворачивается, и у меня возникает ощущение, будто ей очень хочется поделиться со мной соображениями о том, насколько грубыми и невежливыми бывают порой горожане. Но она сдерживается. На всякий случай – а вдруг я тоже из города. Хотя это не так. И, судя по тому, что мне известно о Мэгги Сент-Джеймс, она также не была горожанкой.

Я откашливаюсь и не теряю надежды: вдруг кассирша припомнит не только их встречу? Главное – правильно сформулировать и задать вопрос.

– А вы не слышали, о ней никто не упоминал за прошедшие годы? – осторожно избегаю я прямого вопроса, который так и вертится на языке. – Может, кто-то ее все-таки видел или что-то помнит?

– Помнит, как ее убил? Вы это имеете в виду? – Кассирша, скривив набок рот, расцепляет скрещенные руки.

В том, что в округе орудовал серийный убийца, я сомневаюсь. Рапортов об исчезновении других людей не подавалось. Но я вполне допускаю, что Мэгги Сент-Джеймс стала жертвой местного отшельника – человека малообщительного, живущего в одиночестве в лесу, который прежде, может, и не убивал никого, но лишь потому, что ему не представлялась удобная возможность… пока в поселок не приехала незнакомка. Возможен и другой вариант: кто-то пошел в лес поохотиться на оленя или кролика, и его случайный выстрел сразил наповал приезжую блондинку с короткой стрижкой – женщину, от тела которой ему пришлось потом избавиться: сжечь или закопать. Несчастные случаи порой превращают людей в могильщиков…

– Не могу поручиться, что у нас тут все нормальные… Кое у кого мозги и вправду набекрень, но они не убийцы, – качает головой кассирша. – И уж точно не умеют держать язык за зубами. Убей кто-нибудь из них ту девушку, он бы быстро проболтался. И скоро об этом прознала бы вся община. У нас здесь все тайное рано или поздно становится явным.

Я отворачиваюсь от собеседницы; глаза опять задерживаются на кофеварке и пирамидке из бумажных стаканчиков. «Может, рискнуть?» Но кассирша, многозначительно приподняв остроконечную бровь, снова заговаривает. Так, словно решилась приоткрыть мне сокровенную тайну:

– Возможно, девушка надумала исчезнуть, начать совершенно новую жизнь. В этом нет преступления.

Взгляд женщины устремляется к пачке сигарет, лежащей у кассы вместе с фиолетовой зажигалкой. Ей явно хочется закурить.

Я киваю: вполне рабочая версия. Уж мне ли не знать, что люди иногда пропадают не потому, что их похитили или убили, а просто потому, что сами захотели исчезнуть. У Мэгги были основания покончить с прежней жизнью, начать все с чистого листа, затерявшись на бескрайних просторах страны, в бесконечных странствиях по провинциальным дорогам, городкам и весям, где ее никогда бы не стали искать. И, возможно, я разыскиваю женщину, которая не желает быть найденной…

Кассирша наконец дотягивается до сигарет; заскользив по прилавку, пачка останавливается на самом краешке.

– Может, лучше не вмешиваться, оставить эту женщину в покое? Позволить ей исчезнуть, раз ей так хочется…

Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза, сознавая: мы и сами хоть раз в жизни испытывали этот беспокойный зуд – желание скрыться, спрятаться от всех, исчезнуть. Но затем выражение лица кассирши меняется: кожа у рта собирается морщинками, губы превращаются в сушеные абрикосы, а во взгляде вспыхивает недоверие. Как будто она внезапно озадачивается вопросами: кто я, собственно, такой на самом деле? Зачем пожаловал в ее общину спустя столько лет? И почему завел подобный разговор?

– Вы частный детектив? – спрашивает кассирша, выбивая пальцем из пачки сигарету.

– Нет.

Я почесываю бороду; мне делается слишком жарко в этом маленьком магазинчике, ставшем вдруг тесным и душным.

– Тогда зачем вы приехали сюда зимой и расспрашиваете о той женщине? Вы ее хахаль или приятель?

Я трясу головой; в глазах мелькают вспышки, появляется резь – та самая, хорошо знакомая боль, что пытается увлечь меня в прошлое. Я подбираюсь к Мэгги все ближе. Я это чувствую!

Губы кассирши вытягиваются в строгую линию; похоже, она заметила, что мне не по себе. Я поспешно отступаю от прилавка, не дожидаясь, когда она поинтересуется, в чем дело.

– Спасибо, что уделили мне время, – сопровождаю я свою благодарность легким кивком.

Рот женщины остается открытым, как пасть дикого зверя, ждущего корма. Она не сводит с меня взгляда, пока я ретируюсь к двери и выныриваю из магазина на улицу.

Порыв холодного воздуха приносит мне странное облегчение. Снег и ветер остужают перегревшуюся плоть. Но в висках все еще стучит, а затылок ломит от острой потребности в кофе и сне и от свербящей уверенности: цель близка. Эта бензоколонка была последним местом, где Мэгги Сент-Джеймс видели перед исчезновением, и звон в ушах сигнализирует мне: я на верном пути.

Снова сев в пикап, я прижимаю руку к виску. Мне не помешали бы сейчас горсть аспирина да мягкая постель, не пахнущая дешевой прачечной замшелого мотеля. А еще – тепло чего-то знакомого, чего-то, что уже позабыл. Быть может, старой жизни?

Да, так и есть: я испытываю острую потребность в том, что давным-давно утратил. Потребность в нормальной, размеренной жизни без той адской, мучительной боли, что живет внутри меня и разъедает.

Колеса пикапа прокручиваются на льду, дворники шаркают по лобовому стеклу, я выруливаю с парковки обратно на дорогу. В зеркале заднего вида отражается лицо кассирши, наблюдающей за мной сквозь стеклянную стену минимаркета; неоновый свет окрашивает его в неестественный голубоватый оттенок. А в моей голове мелькает вопрос: не это ли лицо видела и Мэгги Сент-Джеймс, отъезжая от заправки пять лет назад? Может такая же дрожь пробегала по ее спине?

Мэгги понимала, что скоро исчезнет?

Передние фары пикапа прорезают темноту лишь на несколько ярдов вперед, освещая обледеневшее дорожное полотно, похожее на чернеющую под безлунным небом реку, и отбрасывая желтоватые блики на согбенные под снегом деревья.

Примерно час я еду по той же дороге, по которой следовала Мэгги, мимо хаотично рассеянных ветхих домишек. И за это время мне попалась всего одна машина, промчавшаяся в обратном направлении. Наконец за высокими, стоящими, как часовые, соснами и снежными валами на обочине проглядывает красный амбар. Вернее, то, что от него осталось.

Кассирша с заправки была права – его левая стена полностью обвалилась, и куча сломанных досок, щепок и старых гвоздей теперь погребена под снегом. Но металлический флюгер все еще венчает острие крыши, а подвижные части постройки удерживаются на месте, скованные морозом или ржавчиной. Именно этот амбар я видел на сделанной полицейскими фотографии, которую мне показали родители Мэгги. Но на переднем плане того снимка был запечатлен и светло-зеленый четырехдверный «Вольво» новейшей модели – автомобиль их дочери. Она припарковалась на бровке дороги, покинула салон с водительского сиденья, забрала с собой сумочку и мобильник, а затем… исчезла.

Притормозив, я съезжаю на обочину и останавливаюсь на том же самом месте, что и Мэгги. Она была здесь в середине лета, когда на деревьях зеленела здоровая и свежая листва, над головой бодряще и ослепительно сияло солнце, которое, должно быть, хорошо прогрело автомобиль. Наверное, Мэгги опустила стекла и вдохнула сладкий запах полевых цветов и кустиков толокнянки, выстилавших кювет. Возможно, она – еще сидя в машине – на мгновение прикрыла глаза, взвешивая свои возможности и варианты. И, быть может, даже прокрутила в памяти все то, что привело ее в это место: обрывки прошлого, фрагментарные события из жизни, которые воскрешаются в памяти и завладевают твоим вниманием лишь в такие – поворотные – моменты.

Мэгги придумывала в голове историю под стать тем сказкам, что уже написала. Только теперь это была ее собственная история, с еще не сочиненной концовкой. Или с уже предугаданной?

Перед моими глазами – горная дорога, резко заворачивающая влево, и одинокий домик. Единственный на несколько милей в округе, он стоит, спрятавшись за соснами; и лампочка на крыльце высвечивает серую входную дверь. Здесь живут мистер и миссис Александеры. В этом приземистом одноэтажном домишке они провели сорок три года – большую часть своей жизни – и были в нем, когда полицейские обнаружили автомобиль Мэгги. Дознаватели потратили много времени на допросы Александеров. Судя по полицейскому отчету, мистер Александер явно попал под подозрение следователей, которые даже перекопали весь задний двор в поисках улик: бедренной кости, сережки, любых доказательств того, что Мэгги нашла свою погибель именно здесь. По одной из версий полиции, машина Мэгги сломалась (хотя завелась она сразу, как только подъехал тягач для буксировки); в надежде на приют и помощь молодая женщина постучалась в дом Александеров. Но вместо этого мистер Александер затащил ее в свой гараж, запятнанный каплями крови. Правда, впоследствии выяснилось, что это кровь грызунов: мистер Александер обрывал страдания мышей, угодивших в мышеловку, увесистым молотком. Однако мнение полицейских не изменилось; для них он остался главным – и единственным – подозреваемым.

В деле Сент-Джеймс не было множества зацепок, и местные следаки, истоптавшие этот участок дороги вдоль и поперек, никуда не продвинулись. Такие дела зачастую не раскрываются, повисают «глухарями». Чем больше времени проходит, тем меньше шансов их раскрыть. Без тела, без следов крови или признаков борьбы… Быть может, Мэгги Сент-Джеймс просто решила исчезнуть, как предположила кассирша с заправки. И преступления в этом действительно нет…

Сунув руку в рюкзак на пассажирском сиденье, я достаю крошечный серебряный амулет. В ушах усиливается звон. Амулет выполнен в виде миниатюрной книги с узким корешком и тонкими металлическими страницами; по размеру он не больше ногтя на моем мизинце. Эту вещицу мне отдали родители Мэгги, объяснив, что дочь носила ее на цепочке, которую никогда не снимала. На цепочке было пять амулетов-подвесок – пять крошечных серебряных книжечек (по числу книг цикла «Лисий Хвост»). И на каждой подвеске был выгравирован номер. На той, что лежит в моей ладони, значится цифра 3.

Этот амулет – единственный намек на возможную борьбу – полицейские нашли в нескольких футах от багажника «Вольво». Кто-то мог силой вытаскивать девушку из машины, а она сопротивлялась как могла – брыкалась, лягалась, царапалась. И во время драки подвеска слетела с цепочки и упала на гравий дорожной обочины. Но никаких улик в подтверждение этой версии найдено не было. Ни волос, ни сломанных ногтей, ни волокон ткани. Ничего…

Амулет очень легкий, почти невесомый. Закрыв глаза, я сжимаю подвеску в руке, ощущаю ее острые уголки и представляю, как она, стиснутая четырьмя другими схожими амулетами, свешивалась с серебряной цепочки Мэгги – в ауре тепла, исходившего от ее груди. Воздух вокруг меня начинает вибрировать: уши закладывает, горло сдавливает. Еще миг – и я сижу в зеленом «Вольво» Мэгги, в точности так, как сидела она, и ленивый летний ветерок просачивается в открытое окно внутрь салона.

Приемник включен; по радио транслируют старую кантри-песню в исполнении Уэйлона Дженнингса: «Она славная, добрая женщина. Полюбила мужчину, охочего до развлечений. И продолжает его любить, хотя и пребывает в недоумении – по причине его поведения». Музыка разносится из трескучих динамиков, вырывается из салона наружу в открытые окна; и с ней вместе из глубинных недр моего сознания на поверхность всплывает воспоминание. Только принадлежит оно не мне и походит на слайд-шоу из искаженных, деформированных образов-изображений со старой кинопленки, воспроизводимой барахлящим проектором.

Открыв дверь пикапа, я ступаю на снег. И хотя меня окутывает холод, я ощущаю кожей теплое послеполуденное солнце, а под ботинками – жар, поднимающийся от раскаленного асфальта. Я чувствую то же, что и Мэгги. Прошло пять лет с тех пор, как она здесь была, но воспоминания оживляются и воссоздаются в моем мозгу так, словно в тот тихий день я стоял рядом с ней.

Мы все – мертвые или живые – оставляем после себя следы: визуальные, тактильные, вибрационные. Где бы человек ни находился, за ним повсюду тянется не только энергетическая аура, но и его материальные эманации, трасосфера – помеченное пространство, которое сохраняет память о нем даже после смерти. Если знать, как различить эти знаки, можно проследить весь путь человека.

Но, как и все прочие вещи, эти остаточные следы блекнут со временем, становятся менее ясными, менее четкими, менее ощущаемыми и в конечном итоге исчезают, замещенные следами других людей, прошедших тем же путем и пометивших его своими эманациями. Я способен видеть послеобраз человека и воспоминания, хранимые о нем предметами.

Хрустнув костяшками заиндевевших на холоде пальцев, я сжимаю кулак. Стараюсь воскресить в маленьком амулете память о Мэгги, которая привела меня сюда. Пыль и яркое полуденное солнце заставляют прикрыть глаза. Воспоминания сотрясают все мое тело; я прохожу несколько шагов вперед – до того места, где Мэгги остановилась. На растущей поблизости сосне щебечет птица, перелетая с ветки на ветку и назад, к своему гнезду. Но когда я открываю глаза, птицы нет. Дерево все облеплено снегом. И никаких гнезд. Никаких высиживающих яйца соек и зябликов. Они все улетели зимовать на юг.

Я перевожу взгляд с сосны на дорогу – мой пикап припаркован в снегу у самой обочины. Других автомобилей нет. И грузовиков, вывозящих бревна из леса, – тоже. Но летом здесь наверняка царило большее оживление. Какая-нибудь семья направлялась на уик-энд в горы – в турпоход по берегам одного из отдаленных озер; местные жители ехали в поселок, чтобы заправиться бензином и затовариться пивом.

И тем не менее никто из тех людей не видел женщины, вылезающей из своего автомобиля. Или они ее видели, да только не говорят. Молчание может хранить сотни нерассказанных историй.

Лампочка на крыльце Александеров мигает, расцвечивая блестками снег на перилах и старых ступенях. А сам дом будто бы намеренно врос в землю, изо всех сил пытаясь не разрушиться до основания. Я слышу дыхание Мэгги, биение ее сердца – она не испытывала ни страха, ни паники. Ее машина не сломалась вопреки версии, изложенной в полицейском отчете.

Остановившись в стороне от дорожного полотна, Мэгги вытянула руки над головой – похоже, только для того, чтобы снять напряжение в ногах и убрать скованность в суставах после длительной езды. Прищурив от солнца глаза и сделав глубокий долгий вдох, она запрокинула лицо к небу.

Мэгги хотела здесь оказаться! Она приехала сюда намеренно. Но к дому Александеров девушка не пошла. Возможно, она бросила на него мимолетный взгляд, как и я сейчас, а потом переключила все внимание на амбар, стараясь лучше его рассмотреть. Впрочем, амбар тоже не был ее целью, а только шагом к ней. Мэгги была на верном пути; она подступала к цели своего путешествия все ближе и ближе.

Я повторяю ее путь; хранимая амулетом память о Мэгги увлекает меня обратно к ее машине. Подойдя снова к «Вольво», молодая женщина открыла багажник и под скрип металлических петель наклонилась, чтобы заглянуть внутрь. А потом вытащила из багажника рюкзак и запихнула в него две бутылки воды, толстовку с капюшоном и новую пару носков. В ее переднем кармане остались пачка клубничной жвачки, которую Мэгги купила в минимаркете, и мобильник. При каждом резком движении пять подвесок-амулетов на серебряной цепочке, обвивавшей ее шею, тихо позвякивали.

Перекинув рюкзак за спину, Мэгги заперла автомобиль и забрала с собой ключи. Она планировала возвратиться, а не убегала отсюда прочь и навсегда. Мэгги думала, что вернется к машине.

Вот трасосфера Мэгги отклоняется от «Вольво» в сторону на несколько шагов. Она идет по обочине, и, когда проводит рукой по волосам, подвеска за что-то цепляется. Возможно, лямки рюкзака задели серебряную цепочку; а может, Мэгги просто прикоснулась к ней пальцами. Как бы там ни было, но амулет срывается с цепочки и падает на гравий у ее ног. Мэгги не замечает и не слышит его падения, она продолжает идти дальше.

Вовсе не борьба с напавшим стала причиной потери подвески: она просто слетела с цепочки. Я вижу, как послеобраз Мэгги движется по насыпи к амбару; ее поступь легкая и уверенная. Запасов у Мэгги было всего на один день. Ни спального мешка, ни палатки, ни продуктов, которые можно было бы приготовить в походных условиях, она с собой не взяла. Мэгги не собиралась исчезать. Либо рассчитывала найти и кров, и еду там, куда направлялась. Она ожидала от своего похода чего-то другого, но никак не того, что с ней случилось.

* * *

Чуть больше месяца назад я сидел в своем пикапе на стоянке для грузовиков у северной границы Монтаны. Я планировал попасть в Канаду и посмотреть, как далеко на север удастся проехать, прежде чем дороги закончатся и не останется ничего, кроме вечной мерзлоты и моря вечнозеленой растительности. В мои планы вмешался звонок мобильника. Надоедливый, досадный щебет. Чирик-чирик-чирик…

Я редко отвечал тогда на звонки, да и телефон звонил нечасто. Уровень заряда батареи все время оставался низким: я подзаряжал ее ровно настолько, чтобы телефон не разрядился. На всякий пожарный. Вдруг у меня спустит колесо или захочется кому-то позвонить (хотя такого желания у меня не возникало никогда).

Недолго думая, я все-таки взял телефон с приборной панели. Прочитал имя, высветившееся на экране: Бен Такаяма, мой сосед по комнате в общежитии колледжа. С этим парнем мы однажды распили бутылку марочного бурбона, а потом всю ночь рулили поочередно к «Рено» только для того, чтобы под утро заснуть в кузове его дряхлого пикапа, пропотеть под полуденным солнцем алкогольными парами, сочившимися изо всех наших пор, а ближе к вечеру проблеваться в кустах рядом с вожделенным казино, утопавшим в неоновом свете. Никто и глазом не повел в нашу сторону, даже охранники. Мы с Беном пережили немало глупых, безбашенных приключений. И большинство авантюр, в которые мы с ним пускались, заканчивались плохо: украденными бумажниками, утопленным в писсуарах (лицом вниз) чувством собственного достоинства, синяками, ссадинами и колото-резаными ранами на теле. Бен был одним из немногих людей, кого я продолжал называть и считать своим другом. И, пожалуй, единственным человеком, на чей звонок я готов был ответить в тот самый момент. Момент осознанной тоски по домашней еде и чему-то знакомому, привычному, хотя бы звонку Бена.

– Тревис? – произнес он, едва я нажал на «Ответить».

Но я только замер. Недвижно и безмолвно. Как долго я не разговаривал ни с кем из прошлой жизни? Сколько дней и недель провел в дороге, колеся по штатам, пересекая их границы, держа курс сначала на восток, а затем на север? Два месяца? Три?

Я прокашлялся:

– Привет.

– Давненько ты ни с кем не выходил на связь. – Голос Бена прозвучал странно, обеспокоенно, необычно для него.

Мне не понравилось возникшее следом за ним ощущение, словно Бен пытался заглянуть под покров, за которым я прятался. А потом он выдохнул, как будто понял, что я в его сочувствии не нуждался. Да, я ностальгировал по прошлому, каким оно было до того, как все полетело к чертям. По дешевому пиву и пятничным вечеринкам в нашей общежитской комнате, неудачным романам и болезненным расставаниям, по прогулянным занятиям и несданным экзаменам. Я скучал по тем дням так же, как скучают по своей студенческой поре многие люди. Это во время учебы ты не сознаешь, что проживаешь годы, о которых потом будешь всем рассказывать взахлеб. Годы, когда ты порой бывал на такой мели, что вынужден был воровать рулон туалетной бумаги в уборной дешевого кабака в двух кварталах от кампуса, где в «счастливый час», раз в неделю, можно было поживиться пивом и куском пирога всего за четыре бакса. Ты скучаешь по тем годам, но вернуться в прошлое не желал бы.

А еще в те годы я стишком много пил, потому что алкоголь притуплял способности, которыми я обладал благодаря необычному дару. Пьяный или страдающий с жуткого похмелья, я мог прикасаться к предметам и ничего не испытывать. Никаких вспышек воспоминаний или захлестывающих разум образов прошлого. Когда мое сознание затуманивал алкоголь, я практически ничего не ощущал, поэтому я пил. И так — заливая свой дар вином – я продержался все годы учебы в колледже. Я и сейчас иногда выпиваю, чтобы избегать видений, которые мне не хочется наблюдать, и не будоражить память воспоминаниями, воскрешать которые совсем не хочется..

– Я тащусь от того, что ты решил уподобиться Джеку Керуаку и наплевать на социальные устои и нормы, пожить в дороге дикарем-бродягой, – снова заговорил Бен. – Но тебе все же следует проявляться время от времени.

Я скосил взгляд на недоеденный картофель фри; масло уже просочилось сквозь тонкое донце картонного подноса на приборную панель. Я был голоден, но не смог осилить всю порцию из-за снова возникшей тошноты.

– Признавайся, где ты. Может, я воспользуюсь длинным уик-эндом и присоединюсь к тебе, – выдал Бен искренне, с такой дрожью в голосе, словно жаждал вырваться из тисков нормальности своей идеальной, стерильной жизни, сбежать подальше от двоих детей, корги по кличке Скотч и жены, которая прилежно пекла по четвергам сладкие печенюшки в форме разных цветочков и сердечек.

«Каждый треклятый четверг!» – воскликнул как-то Бен. Как будто и любил, и ненавидел это одновременно. Он тоже ностальгировал – по грязным гостиничным номерам и дерьмовой еде в придорожных забегаловках, по пропахшим табачным чадом барам и прокуренным телкам, которые почему-то всегда именовались одинаково и думали, что ты лучше, чем есть на самом деле. Бен хотел того, что имелось с лихвой у меня.

Только в обычной – нормальной – жизни Бена было то, что отсутствовало в моей. Дом. Кров. Прибежище. Место, куда он мог прийти после долгого, нелегкого дня и ощутить себя в тепле, уюте и безопасности. Защищенным от всего, что таилось, подстерегало и угрожало ему за входной дверью. А у меня, в отличие от Бена, был только старый пикап, который хрипел и задыхался всякий раз, когда я пытался его завести, да лишь на четверть заправленный бак. Такие вот дела…

Увы, не заслужил я безопасной и «нормальной» жизни. Такие вещи даруются хорошим, адекватным людям. А я не был ни хорошим, ни адекватным. Я стал воплощением деструктивности – разрушения, направленного на самого себя, – и упустил те моменты и шансы, когда еще мог что-либо изменить и исправить.

– Тебе не захочется сюда приезжать, – ответил я Бену. – Поверь мне. Керуак бы не сидел на парковке в пикапе, не давился бы вчерашним фри и не размышлял над тем, как далеко удастся углубиться в Канаду прежде, чем иссякнут последние бабки, – мой голос прозвучал угрюмо и безрадостно, и эта безысходность мне не понравилась.

– Ты прав, приятель, – хмыкнул Бен. – Керуак свой обед пропил бы. Быть может, в этом твоя проблема.

– Возможно, – улыбнулся я.

В телефоне повисло молчание; я даже расслышал дыхание Бена. А ведь он мне позвонил не просто так. Не для того чтобы проведать и убедиться, что я не помер. Он позвонил еще с какой-то целью!

– У меня тут появилось кое-что. Тебя могло бы это заинтересовать.

Сглотнув, я перевел глаза на закусочную для водил недалеко от парковки. Двое мужчин вошли в двойную дверь, и я успел разглядеть вытянутую барную стойку с металлическими табуретами по всей длине заведения и несколько кабинок под окнами с унылой зеленовато-оливковой обивкой. Большинство табуретов и столиков были заняты. Закусочная хорошо освещалась, призванная всю ночь потчевать водителей кофе, чтобы те не заснули за рулем, какой бы долгий путь ни ждал их впереди.

– О чем ты? – спросил я Бена.

– Да есть одно дельце.

– Я больше этим не занимаюсь.

– Знаю, – выдохнул в телефон Бен. – Но это может принести тебе пользу, позволит сконцентрироваться.

Ага! Бен вовсе не думал, будто я прельстился жизнью Керуака. Он пытался заманить меня в прежнюю жизнь. Бен уже стал детективом. Отработав восемь лет рядовым копом, он наконец дождался повышения. Но теперь проводит большую часть времени за рабочим столом и ненавидит этот вынужденный сидячий образ жизни всей своей неугомонной, деятельной натурой. «Это медленная смерть», – признался мне Бен однажды.

На протяжении нескольких лет он привлекал меня к расследованиям, направлял ко мне людей, потерявших надежду. И я уже понял, к чему клонился наш дальнейший разговор: Бен стал бы убеждать меня взяться за новое дело – об исчезновении еще одного человека. Похоже, он и вправду думал, что это могло меня воскресить.

– Не проси, – буркнул я.

Ведь именно от этих дел, от этой работы я пытался убежать. Снова сделав глубокий вдох, Бен звучно выдохнул. Похоже, подбирал слова, способные меня убедить.

– Ты окажешь мне большую услугу – добавил он, искусно играя на чувстве вины.

Разве закадычный приятель откажется помочь? Только конченый говнюк останется глухим к просьбе друга.

– О чем речь? – настороженно полюбопытствовал я.

– О друзьях моей семьи. Я знаю их всю жизнь. У них пропала дочь.

И сердце у меня в груди заколотилось. «Пропала дочь…» Сколько же раз за минувшие годы я слышал эту страшную фразу! И почему-то чаще всего пропадали именно чьи-то дочери. Меня подобные дела всегда бросали в дрожь. Так произошло и в тот раз. Жалость, скорбь и тошнотворный страх мгновенно накатили на меня, захлестнули, и я едва не задохнулся от волны воспоминаний, которые так силился забыть.

– Ты, возможно, слышал о ней, – продолжил Бен. – Ее зовут Мэгги Сент-Джеймс. Она писательница. Исчезла пять лет назад, полиция прекратила поиски. Родные Мэгги в отчаянии.

«Родные в отчаянии…» Еще одна типичная фраза. И находят меня чьи-то родные после того, как кто-то предлагает им обратиться к Тревису Рену – он сможет помочь. Я их последняя надежда.

– Пять лет – большой срок, – заметил я.

Хотя и знал, что это не так. Однажды я нашел подростка, которого похитили семнадцать лет назад, когда ему было всего полгода. Но я разыскал мальчика: он жил с семьей в Род-Айленде. Только не со своей кровной семьей, а с похитившими его людьми. Они так отчаянно хотели ребенка, что решились выкрасть его из коляски на парковке «Крогер», пока его мать загружала пакеты с продуктами и собачьим кормом на заднее сиденье своей серебристой «Хонды».

– Срок большой, но не для тебя, – возразил Бен.

Он был в курсе большинства моих дел. Но, скорее всего, он также понимал: я попросту искал оправдание, причину ответить отказом на то, о чем он собирался меня попросить.

– Сент-Джеймсы нуждаются в твоей помощи, – сказал Бен и поспешно добавил: – Сделай одолжение, пойди мне навстречу, Тревис. Я бы не стал тебя просить, если бы не знал этих людей. Они живут в том же районе, что и мои родители. Помнишь Эстер-Хайтс со старым кладбищем Роттинг-Хилл на восточной окраине?

В действительности кладбище называлось Рустер-Хилл – «Петушиный холм». Но мы с Беном не без оснований прозвали его «Роттинг-Хилл» – «Холм Могильного Тлена». На том кладбище была погребена моя сестра, слишком рано преданная земле, – с широко раскрытыми голубыми глазами под едва опущенными ресницами, словно она продолжала искать, высматривать меня ими. Словно все еще ждала…

Едва ли Бен помнил, что Рут похоронили именно там, но упомянутое им кладбище вызвало в моей памяти целый рой воспоминаний, отозвавшихся тупой болью в затылке, будто кто-то огрел меня обухом.

Не скажи Бен этих простых слов, не произнеси он «Роттинг-Хилл», я бы точно ему отказал. А теперь «нет» застряло комом в глотке. И я обреченно скользнул взглядом по небу, затянувшемуся вдруг мрачной, грязно-серой пеленой. А потом молча уставился на лобовое стекло, по которому забарабанили огромные капли дождя.

– Хотя бы навести ее родителей, – надавил Бен. – Узнай все подробности дела. Мне кажется, тебе захочется за него взяться.

Вздохнув в телефон, я перевел взгляд на парковку и темную шеренгу деревьев за ней. Отличное место, чтобы спрятать труп, скрыть то, что хотел бы забыть. Мне хорошо известны такие места. Я не раз находил в подобных лесополосах пропавших людей – наспех прикопанных, с сосновыми иголками в спутанных волосах, с влажными листьями, застлавшими глаза, с засохшей под ногтями кровью.

– Ладно, – пообещал я приятелю.

* * *

И вот я стою на обочине горной дороги, передо мной ветшающий красный амбар, и легкие ленивые снежинки, падающие с молочно-белого неба, придают окрестной местности обманчивое спокойствие, как в мизансцене из фильма нуар.

Сжимая в кулаке серебряную подвеску-книжечку, я пытаюсь выжать из нее воспоминания, как сок из перезрелого лимона. Закрыв машину, Мэгги Сент-Джеймс шагала по скользкому склону дороги к старому амбару. Ее короткие светлые волосы пахли свежесрезанными цветами, сиренью и ванилью. Она выглядела скорее уставшей, чем нездоровой, – как женщина, не приспособленная к длительным вылазкам на дикую природу. Мэгги явно были более привычны кофейни с круассанами без глютена да неспешно-праздные прогулки в городском парке, а никак не подобные походы.

В сети мелькали версии о том, что исчезновение писательницы было просто трюком, пиар-ходом перед выходом в свет ее последней книги из цикла «Лисий Хвост». Наблюдая за ее послеобразом, удаляющимся от машины, и попутно обозревая лежавшую перед ней местность, я невольно задаюсь вопросом: а что, если это действительно так? Что, если Мэгги удумала сымитировать то, что приключалось с ребятишками, которые, начитавшись ее книжек, сбегали из дома? Она сама пожелала пропасть?

Возможно, именно поэтому ее исчезновение никогда не воспринималось серьезно даже полицией… Но неужели она и правда скрывается без малого пять лет в ожидании идеального момента для возвращения? «Крибле-крабле-бумс!» – и Мэгги Сент-Джеймс, как по волшебству, выступает на сцену из ниоткуда, готовая представить публике свою шестую и последнюю книгу серии. Неужели все это срежиссировано ее хитроумным рекламным агентом? Или с ней все-таки что-то случилось?

Мэгги было двадцать шесть, когда она пропала. Сейчас ей уже тридцать два… если она, конечно, жива. Всего лишь еще одна исчезнувшая женщина… Слова формулируют и рассеивают мои мысли: всего лишь еще одна пропавшая женщина. Одна из многих. Как и та, что не дает мне ни сна, ни покоя, – с черными бесстрастными зрачками и застывшими веками, отказывающимися смыкаться.

Я делаю шаг вперед, к крутому оврагу кювета; скрип деревьев, прогибающихся под порывами ветра над ледяной поверхностью дороги, напоминает мне: я все еще стою у опушки зимнего леса. Воспоминания о Мэгги мерцают и блекнут, но проходит несколько секунд, и я снова вижу ее, точнее, ее послеобраз. Обойдя амбар, Мэгги углубляется в лес по едва заметной, узкой и изрытой колдобинами подъездной дороге. Такую дорогу легко не заметить, если не искать специально, если ничего о ней не знать. Но Мэгги Сент-Джеймс идет по ней уверенно, целенаправленно. Она знала, куда шла!

Я возвращаюсь к своему пикапу, залезаю в салон; тающий снег быстро окропляет каплями резиновый коврик под ногами. Фыркнув, стартер проворачивает коленчатый вал, мотор заводится, и я выруливаю с обочины на шоссе, а с него на заснеженную подъездную дорогу. Шлагбаум, блокировавший путь, когда здесь проезжала Мэгги, теперь приоткрыт и клюет носом, зарывшись в сугроб. Машина едва проскальзывает в брешь – зеркало с пассажирской стороны царапает по металлическому столбу, но тот, заиндевев, не отклоняется в сторону. Колеса вязнут в колее, скрытой под снегом, но пикап настырно движется вперед. Дорога огибает красный амбар, петляет среди деревьев и выводит меня на большую поляну, не заметную от шоссе. Передо мной дом, вернее, то, что от него осталось. Лишь печная труба тянется к тяжелому ночному небу – одинокая веха того, что находилось здесь прежде.

Припарковавшись, я вылезаю из пикапа и направляюсь по снегу к трубе, блестящей под светом передних фар. Прикладываю к кирпичу руку. Труба на ощупь холодная, но перед глазами мелькает вибрирующая картинка с качелями; маленькая девочка в резиновых серо-зеленых сапожках усердно вытягивает ноги при движении вперед и так же старательно поджимает их при возвращении качелей назад; она взлетает все выше и выше, а теплый летний ветерок игриво треплет ее волосы. Следом вспыхивает другое воспоминание – вопли и плач; какая-то женщина кричит и стонет в спальне на втором этаже, а по ее горящим красным щекам потоками струятся слезы. Эта женщина умерла при родах, оставив дочь без матери. Новые образы проносятся, как быстрое слайд-шоу. Десятки лет умещаются в пару секунд: мужчина, машущий кому-то с крыльца на прощание; его руки натружены и дрожат… Занавеска, развевающаяся на окне, в котором тихо плачущая девчушка пишет за обеденным столом письмо… Мальчик с золотисто-каштановыми волосами и глубоко посаженными глазами, прыгающий с крыши и ломающий при приземлении руку в локте; после этого он уже не мог ни написать свое имя, ни согнуть руку без жуткой боли…

Несколько семейств обитали в этом доме, несколько жизней протекли в его стенах. Тик-ток, тик-ток, тик-ток… А потом все закончилось, дома не стало… Я отдергиваю руку от кирпича. Не хочу терять фокус. К чему отслеживать все эти образы и узнавать подробности их жизней? Мне важен только один: образ Мэгги. Отвожу глаза от крошащейся трубы, вглядываюсь в деревья за домом. Мэгги тут не останавливалась; она не столкнулась – как героиня одной из ее историй – со злодеем, вынырнувшим из темноты и отнявшим у нее жизнь. И она не лежит – тихая и неподвижная – под обломками кирпичей и ошметками сажи, усеявшими почву вокруг трубы.

Мэгги пошла дальше. Она скользила между деревьями, углубляясь все больше и больше в лес. При иных обстоятельствах я бы в этот момент позвонил родным Мэгги (как делал обычно). Сообщил бы им о возможной зацепке. Мэгги не заходила к Александерам, как предполагала полиция. Она приехала сюда намеренно – к этому старому амбару, к этому сгоревшему дотла дому в горах Три-Риверса в Северной Калифорнии. Это во-первых. А во-вторых, она взяла с собой рюкзак и провиант, заперла свою машину и пошла с в лес. Мэгги знала, куда направлялась, – у нее был план.

В местную полицию я звоню редко; как правило, предоставляю это сделать нанявшим меня родственникам пропавшего человека – пусть сами убеждают копов, что им необходимо ко мне прислушаться, выехать посреди ночи из теплого дома или полицейского участка и последовать за мной в темный, почти непроглядный лес. Я лично звоню в полицию лишь в одном случае – если нахожу весомую улику. Не хочу оставлять отпечатков. И не желаю давать кому-то повод подозревать меня в том, что я нашел эту улику только потому, что сам когда-то «наследил». «Держи руки чистыми», – наказал мне несколько лет назад Бен. С той поры я следую его заповеди.

А сейчас я вообще никому не звоню – ни родителям Мэгги, ни полицейским. Потому что уже несколько часов мой мобильник не ловит сигнал – с того момента, как я съехал с автострады 86. И ни одной веской улики мне пока обнаружить не удалось. Ни брошенного в выгоревшем доме сапога 7-го размера (как у Мэгги). Ни клока волос, вырванного из ее бледно-белого черепа. Никаких материальных подтверждений того, что Мэгги здесь проходила! Я «считываю» только память места и предметов о ней – о молодой женщине, зашедшей в лес и не вышедшей из него. Но доказательств у меня пока нет.

Когда я взялся за это дело, то сказал себе: окажу услугу Бену. В очередной и последний раз! А еще я очень нуждался в деньгах. Отец Мэгги Сент-Джеймс выписал мне персональный чек на половину суммы авансом (это моя стандартная практика). Оставшуюся часть я получу только в том случае, если найду Мэгги, живую или мертвую. Но есть еще одна причина, по которой я согласился провести собственное расследование.

Моя сестра… Эта постоянная ноющая боль в области солнечного сплетения, черный гнойник в глубине брюшной полости… Найти Мэгги для меня равноценно спасению сестры, чего я сделать в свое время не успел. Возможно, это заполнит ту пустоту, что норовит поглотить меня изнутри, и я смогу наконец спать спокойно – не видя ее мертвенно-бледных рук, вывернутых ладонями к потолку, ее слегка приоткрытого рта… Как будто Рут пыталась сказать что-то в момент кончины, но ее время вышло прежде, чем она успела озвучить последнюю мысль. Найти Мэгги для меня – все равно что найти Рут. И тогда у меня все поправится, все непременно наладится.

А еще, принимаясь за это дело, я себе пообещал: если в этой глуши мне не удастся обнаружить ни следов живой Мэгги, ни ее останков, я позвоню Бену и попрошу его оповестить ее родителей, что я зашел в тупик. Да-да! Я поведу себя как малодушный трус. У меня не хватит мужества признаться в том, что потерпел неудачу. А потом я и сам пропаду для всех. Продолжу свой путь в Канаду, а оттуда на Аляску. Пропаду и, возможно, никогда не вернусь…

Снова сидя в пикапе, я вглядываюсь в ряды деревьев, пытаюсь сконцентрироваться только на Мэгги. Но мое внимание привлекает кое-что там… в темноте. Подавшись резко вперед, я почти ложусь на рулевое колесо. Передние фары освещают ствол высокой ели. В коре зияют три прямые прорези – три глубокие выемки. Возможно, их сделал какой-нибудь зверь, к примеру медведь, располосовавший когтями наружную оболочку кадмия. И все-таки… эти выемки выглядят до странности прямыми и чистыми. Как будто в твердую еловую плоть трижды вонзалось острое лезвие ножа. Метка, знак – предостережение.

Запах сирени снова заполняет мне ноздри. Вот где Мэгги вошла в лес. Спустя пять лет я мог найти ее живой и здоровой, живущей в этом гористом уголке штата. Или обнаружить ее тело, скрюченное у основания дерева: окоченевший труп заблудившейся женщины с застывшими открытыми глазами и коленками, торчащими из толстого слоя снега – ее единственного погребального покрова. Но я нахожу нечто худшее.

Снег уже сыплет огромными хлопьями, застилая лобовое стекло белым саваном. Я подруливаю на пикапе поближе к отметинам, вырезанным на дереве, и обнаруживаю еще одну дорогу – возможно, старую лесовозную просеку, сохранившуюся с той поры, когда на этом горном склоне заготовители леса валили деревья. И она убегает, петляя, вглубь леса. А я опять ощущаю зуд в позвоночнике. Неизвестность. Неуверенность. Потребность в искуплении. Я обязан довести до конца это дело. Я должен отыскать Мэгги Сент-Джеймс!

* * *

Мой дар можно считать наследственным заболеванием, передающимся в семье из поколения в поколение на протяжении всей истории нашего рода. О моих предках ходили разные истории и слухи. Тетя Миртл носила длинные, до плеч серьги из раковин морских ушек и имела привычку зажигать за обеденным столом спички, дабы спровадить из комнаты любопытных, назойливых призраков, которые так и норовили задержаться в ней подольше. А когда тетя Миртл дотрагивалась до предметов, ей являлись видения. Как до нее – дяде Флойду. И моей прапрабабке, иммигрировавшей из ирландского Дандолка. Мы были семейством исключительных, отличных от других людей.

Лет в девять-десять я осознал, что вижу тени-блики мертвых – бледные перемещающиеся формы, образы, следы тех, кого уже давным-давно предали земле. Эта вероятность увидеть призрачные изображения во всем, к чему я прикасался, порядком напугала меня. Но дед (всегда знавший, когда и что сказать), понаблюдав пару месяцев за моим тихим, отстраненным взглядом и тем, как озадаченно я замирал всякий раз, когда дотрагивался до разных вещей в доме, однажды утром погладил меня по голове, склоненной над миской с остывшей кукурузной кашей, и произнес: «У тебя, внучок, особый дар. Доля незавидная, ну да что уж там. Мой тебе совет: постарайся его заглушить. Так будет лучше. И не болтай о нем никому, не показывай. Иначе люди сочтут тебя ненормальным».

Так я и делал какое-то время, прилежно избегая браться за то, что принадлежало не мне. При малейшем искушении я спешил засунуть руки в карманы. Но иногда случались осечки, досадные моменты, когда мои пальцы непреднамеренно касались чужих вещей: заколки в форме единорога, слетевшей с медовых волос девочки, что сидела передо мной на уроке истории; очков для чтения, которые отец забыл на кухонном столе и попросил меня принести.

В такие мгновения мое тело сотрясала дрожь, и перед глазами проносились сцены из прошлого – только не моего, а чужого. Я видел, как та девочка, расчесав утром, перед школой, свои золотистые волосы, пыталась заколоть их единорогом, но вздрагивала при каждом громком раздраженном выкрике родителей, ссорившихся внизу. Я видел, как отец снимал очки и клал их на оливковую плитку столешницы, а какая-то женщина (не моя мать, другая – с округлыми бедрами и веснушчатым лицом), встав рядом с ним, прижималась губами к отцовскому рту.

Я видел то, чего не хотел видеть. Это был дар, которого я не желал, способность, о которой не просил.

Но вернуть назад этот дар я не мог. Лишь по прошествии лет я научился им управлять, использовать для поиска утерянных предметов и пропавших людей. Если я знал, что искать, если улавливал после-образы людей, которых требовалось найти, то мог определить город или угол улицы, на котором они в последний раз сели в автобус или машину с незнакомым водителем. Я мог увидеть их ссору с мужем или женой, нож, выхваченный кем-то из ящика кухонного стола, мог разглядеть, что они делали, пока еще были живы, пока не умерли.

В колледже Бен, возомнивший себя частным детективом, не раз давал мне шанс «подработать» – помочь ему в расследовании разных дел: поиске украденных домашних питомцев, уведенных любовников и любовниц и нескольких сворованных кредитных карт. Это была дерьмовая работенка – рулить по городу ночами напролет, копаться в чужом белье, делать размытые, нечеткие фотографии.

Но по окончании колледжа Бен свел меня с одним своим знакомым из полицейского управления Сиэтла, и там меня попросили о помощи в розыске пропавшего человека. Поначалу полицейские были не слишком словоохотливы со мной; они мне попросту не доверяли, и я не могу их за это винить. Мне было двадцать с небольшим. И внешне я вполне походил на типчика, способного на преступления, предупреждать и раскрывать которые входило в их обязанности. Но когда я нашел четырнадцатилетнего мальчонку, сбежавшего из дома неделей раньше и ночевавшего в палатке в лесопарке за школой, копы сами отдали мне несколько «висяков».

А через год мне уже отовсюду звонили рыдающие, снедаемые тревогой и отчаявшиеся родственники, прослышавшие о том, что я способен найти их исчезнувшую «кровиночку». Кем бы она ни была – братом, сгинувшим среди белого дня с парковки круглосуточного магазина; дочерью, улизнувшей из своей спальни на втором этаже и не потрудившейся закрыть окно, из-за чего косой дождь промочил ковролин цвета жженого сахара; или племянницей, отправившейся на пробежку по скалистому берегу Порт-Ладлоу и не вернувшейся домой, чьи кроссовки со шнурками были обнаружены днем позже в пенистой воде, прибитые к берегу приливом.

Я стал искателем пропавших людей. Но не всегда находил их живыми…

* * *

Старая лесовозная дорога, узкая и заросшая: по ней не ездили как минимум лет десять. Я направляю пикап через небольшой овраг – скорее всего, это русло пересохшего ручья, теперь погребенное под несколькими футами снега. Колеса рискуют утонуть в глубоком слое непролазной грязи.

Мэгги переходила ручей, перескакивая с камня на камень, и ноги ей оросили холодные брызги – я услышал память воды и слабое звучание детской песенки, которую она напевала (похоже, какой-то колыбельной, только я ее не узнал). Возможно, Мэгги, углубляясь в лес все дальше, хотела себя успокоить, почувствовать, что не так одинока.

Лучи передних фар скачут между деревьями. Снег продолжает сыпать с неба. Дворники со скрипом мечутся по лобовому стеклу, с трудом успевая его очищать, а печка обдает меня струей даже не тепловатого, а скорее прохладного воздуха. И через три часа я теряю послеобраз Мэгги. Он блекнет в снежном мареве среди хвойных деревьев, а потом исчезает совсем. Быть может, Мэгги вильнула с прежнего пути за какой-нибудь елью, а я пропустил это место. Возможно, обессилев, она упала на подстилку из сосновых иголок – решила отдохнуть и больше не проснулась. Или же повернула назад. Вернее всего, я просто устал и не могу сконцентрироваться, удерживать ее остаточный образ в сознании. Доехав до пересечения лесовозной просеки с еще одной маленькой проселочной дорогой, я останавливаю пикап. Мне необходимо подумать, решить, стоит ли на нее сворачивать. Или я окончательно потерял Мэгги, оказался в тупике.

Сжав в левой руке подвеску-книжечку, я пытаюсь «считать» память перекрестка. Если Мэгги дошла до него, ей тоже предстояло решить: по какой дороге двигаться дальше. Но, вглядываясь в заснеженное пространство, я не вижу никаких следов и признаков девушки – только темнота между деревьями и блекнущие в ней лучи фар.

Пожалуй, надо возвратиться. Вернуться на три часа назад – к старой печной трубе и полуразрушенному амбару. И повторить попытку утром, с восходом солнца. А, может, мне больше не стоит пытаться? Доехать до автострады 89 и мчать на север, пока мой пикап не пересечет канадскую границу. Я попытался найти Мэгги, разве не так? Я проделал большой путь, чтобы оказаться в этом чертовом лесу, но теперь след оборвался. Послеобраз Мэгги то ли стерся, то ли поблек со временем. Но в любом случае я не в силах установить, куда она делась, какую дорогу выбрала.

В шее снова пульсирует старая знакомая боль. В голову закрадывается сомнение: а не слишком ли поздно? Шансы найти Мэгги живой по прошествии пяти лет невелики. С большой вероятностью она уже мертва… Я включаю заднюю передачу; колеса немного пробуксовывают, но почти сразу восстанавливают сцепление с дорогой. Пикап неуверенно сдает назад, задний бампер задевает небольшое деревце, и, когда я поворачиваю руль, свет передних фар, сместившись, озаряет высокие сосны.

…Там что-то есть. Нога резко давит на педаль тормоза. Я всматриваюсь вперед сквозь падающий снег. В коре вырезаны три отметины. Точно такие же, как на стволе у сгоревшего дома. Еще одна веха. Указатель. Дорожная карта. Мэгги повернула здесь налево! Она ориентировалась по отметинам на деревьях: именно по ним она определяла, куда идти дальше!

Снова переключив передачу, я уверенно выруливаю на новую, более узкую дорогу. А потом раз пять торможу – перед очередной развилкой или просекой, пересекающей путь. Пытаюсь угадать, куда ехать. И каждый раз я обнаруживаю на каком-нибудь дереве три характерные метки. Мэгги не бесцельно бродила по темному лесу. Это была не простая прогулка ради прогулки. Она следовала по маршруту, проложенному кем-то другим.

Я рулю еще часа два – поднимаясь на гребни крутых холмов, пробираясь сквозь лабиринт низко свисающих ветвей. Внезапно впереди возникает преграда: поперек дороги лежит огромная упавшая сосна, раскинувшая в стороны поломанные лапы, как дикий подстреленный зверь. Но между деревьями слева маячит узкая просека. И я направляю свой пикап в эту брешь.

При попытке слегка разогнаться мотор жалобно ноет, машина подпрыгивает на большом камне или пне дерева, а через миг я слышу звук – визг движка, а за ним завывание шин, зарывающихся в снег. Всё! Доездился! Застрял…

Я вылезаю из салона; после нескольких попыток мне удается утрамбовать снег перед всеми колесами. Пробую выехать на медленном ходу из ловушки, но, услышав натужное верещание шин, прокручивающихся на одном месте, удрученно осознаю: пикап не может сдвинуться ни на дюйм; он словно врос в утрамбованный снег. Без лебедки или тягача мне не выбраться. Черт-черт-черт!

Я глушу мотор; фары темнеют. Проверяю мобильник, но сигнал и не думает появляться на экране. Не смогу позвонить ни Бену, ни в ту маленькую компанию по буксировке автомобилей, которую я видел в горном поселке. Слишком уж далеко я углубился в лесную глушь, помощи ждать неоткуда. Я подхватываю с пассажирского сиденья рюкзак с провиантом, фонарь и блокнот для путевых записей, который собирался по окончании поисков передать родителям Мэгги или полиции. Подтянув лямки рюкзака и опустив в карман ключи от машины и маленький серебряный амулет, ступаю на снег. Придется следовать за Мэгги пешком. И как ни странно, но уход от этого поганого, допотопного пикапа я почему-то воспринимаю как полный крах своей жизни. Дно…

Я достиг крайней черты. Мне больше нечего терять. Ветви деревьев нависают над головой, как скелеты мертвецов. Но снег закончился. Покров из туч, застилавший небо, разошелся по швам, и в один из них проглянул лунный серп. «Космический рогалик» – так называла его моя сестра, когда мы были маленькими. Рут делала вид, будто дотягивается рукой до неба и срывает «рогалик» своими грязными, липкими от леденцов пальцами, а потом – под стать настоящему миму – изображала, как откусывает от него большущий кусок, и закатывала глаза от чрезмерно наигранного наслаждения. Моя маленькая сестренка любила вызывать у меня смех.

Вот такие воспоминания о Рут мне по душе и согревают озябшее сердце, а не то, что запечатлелось в моей памяти позднее, когда я нашел ее скрюченной в углу убогой комнатушки мотеля в пригороде Дулута (города на востоке штата Миннесота), на берегу озера Верхнее.

* * *

Рут пропала за месяц до того, как я наконец-то решил заняться ее поисками. Целый месяц был мною потерян! Но Рут и раньше пропадала, выбирая себе никудышных бойфрендов и бесперспективную работенку официантки в грязных, прокуренных барах. Она звонила раз в несколько месяцев, заверяла меня, что у нее все хорошо, и снова девалась невесть куда. В нашу последнюю встречу Рут показалась мне необычно взвинченной. Я даже встревожился: не подсела ли она на что-нибудь похуже алкоголя? Непрекращавшееся пощелкивание в ушах подсказывало мне: на этот раз что-то реально не так. Сестра держалась и выглядела хуже обычного.

Я не знаю, когда именно жизнь Рут скатилась под откос. Она всегда была упрямой, толстокожей и тупоголовой. А после смерти наших родителей, ушедших друг за другом с разницей в пару месяцев, у нее окончательно сорвало резьбу. Сестре было всего двадцать, когда не стало родителей, но она быстро превратилась в девушку «не-доставай-меня-или-получишь-по-морде». Хотя это тоже нравилось мне в ней. Ее стойкость – жизнеспособность. Ее твердая позиция: «Я-в-состоянии-сама-о-себе-позаботиться». Увы, такое жизненное кредо мешало Рут просить меня о помощи, не позволяло ей признаться в том, что она нуждалась в своем старшем брате.

Я полторы недели следовал за ее послеобразом. По стопам сестры меня вела сколотая ракушка, которую я обнаружил в коробке с вещами, отданной мне Рут на хранение месяцем ранее. Роясь в той картонной коробке в поисках какого-нибудь подходящего предмета, я узнал ракушку, привезенную сестрой из нашей поездки в Пасифик-Сити (штат Орегон); мне тогда было двенадцать, а Рут – только семь. Но все эти годы она хранила ракушку, спрятав в коробке. Кусочек нашего детства. Надломанную, как она сама.

Я сжимал эту ракушку в руке, когда подошел к номеру в мотеле и распахнул настежь дверь, по какой-то причине оставленную приоткрытой. Было четыре часа утра. При виде Рут я замер как вкопанный на пороге, потому что узнал это отсутствующее выражение на ее лице, ссутулившиеся плечи, странные полузакрытые глаза. Мне уже доводилось видеть раньше такой взгляд. И сразу понял: сестра умерла.

Я пересек комнату, опустился рядом с ней на колени и сжал ее ладонь в своей руке, как сжимал в детстве, когда ей было всего семь лет. Когда мы оба были детьми и она, проснувшись от ночного кошмара, заползла ко мне в кровать. А еще я заплакал – рыдания сотрясли мою грудную клетку так, словно внутри разбился хрупкий, но емкий сосуд и его содержимое выплеснулось наружу. Это было леденящее, тяжелое осознание: я нашел Рут слишком поздно. Родители уже давно покоились в земле, и вот теперь не стало сестры. Я почти физически ощутил боль одиночества.

Полиция установила, что сестра умерла той самой ночью, за несколько часов до того, как я ее нашел. Портье сказала, что Рут взяла номер в мотеле накануне, около десяти вечера. Еще одна постоялица, чей подбородок перекашивался вправо, когда она говорила, а глаза были неспособны ни на чем сфокусироваться дольше, чем на несколько секунд, заявила, что из номера Рут никто не входил и не выходил. Это не было убийство. Смерть сестры была тем, на что и походила: самоубийством.

Пустой пузырек с сильнодействующими таблетками, валявшийся возле раковины, и токсикологическая экспертиза подтвердили предварительную версию – передоз. Точнее, оксикодон вкупе с мышечными релаксантами. Рут выпила не три-четыре таблетки, а два десятка. Достаточно для того, чтобы лишить себя шансов на выживание.

Следователь допускал несчастный случай. Возможно, Рут ненамеренно выпила столько таблеток. Она не собиралась кончать с жизнью. Но я-то знал, что это неправда, потому что увидел послеобраз сестры. Она стояла возле раковины в ванной со светло-коричневым линолеумом на полу и потрескавшимся зеркалом (предыдущий постоялец ударил по нему кулаком, и от эпицентра удара по его поверхности расползлась паутина трещин). Я увидел, как сестра поднесла к губам пузырек и проглотила все таблетки, даже не подумав их пересчитать. А затем склонилась над раковиной и запила их водой прямо из-под крана. Быстро и эффективно. В том затхлом номере дешевого мотеля не оказалось даже примитивного стакана для воды. Это засело в моей голове и до сих пор не дает мне покоя – бесчеловечность, негуманность того обстоятельства, что даже свой последний глоток Рут не смогла испить из нормального стакана.

Я знал, что она пребывала в депрессии в последние годы, но даже не подозревал, насколько все было плохо, насколько глубоко упала Рут в ту чертову яму – головой вперед, как Алиса в кроличью нору. Я должен был догадаться! Я должен был это понять – по уже наполовину отсутствующему выражению ее глаз! Но не догадался, не понял…

Рут даже не оставила записки. Лишь заглотнула таблетки и отключилась. Наверное, предполагала, что я ее найду. Возможно, сознавала, что я увижу ее остаточный образ и тут же пойму, что она сотворила. Без всякой записки – она была лишней. Рут знала, что ее брат увидит все сразу, как только приедет: это жуткое слайдшоу быстро сменяющихся сцен. И, быть может, именно поэтому она, выпив воды из-под крана, посмотрела в разбитое зеркало и… подмигнула. Рут подмигнула мне! Прощальный жест, последнее «Прощай!».

«Когда-нибудь увидимся, мой старший братец…»

Рут понимала, что я все увижу. Но не это меня ночью лишает сна, а те минуты, те часы, что разделили миг, когда я мог застать сестру живой, и то мгновение, когда я обнаружил ее мертвой.

Если бы я ехал быстрее, если бы не остановился в нескольких милях от Дулута, чтобы выпить в дерьмовом придорожном баре черный кофе… Если бы не съехал с трассы на обочину и не проспал до четырех утра на южной границе Дакоты… Я приехал бы в мотель вскоре после сестры и застал бы ее в номере, переключающей телеканалы и роющейся в дорожной сумке. Я нашел бы Рут прежде, чем она отыскала в ней пузырек с таблетками, зажатый между босоножками и нестираными футболками. Я схватил бы ее за руку и выволок из номера, а потом отвез в круглосуточный ресторанчик, мимо которого проехал по дороге. «Мировые блинчики» – гласила его вывеска. Мы бы съели по две порции хорошо промасленных, уложенных аппетитной горкой блинчиков с яблоками. Выпили бы несколько чашек жженого, немерено подслащенного кофе, и я бы показал Рут ракушку, приведшую меня к ней. Вспоминая тот день на пляже, мы бы оба заулыбались. И я бы предложил: «А давай туда вернемся? Махнем опять в Пасифик-Сити?» Рут помотала бы головой и обозвала меня сумасшедшим, но мы все равно бы туда поехали. Сели бы в мой пикап и мчались всю ночь напролет, пока на рассвете нового дня не увидели широкое сверкающее побережье Тихого океана. Мы встали бы с сестрой у самой воды – уставшие, но счастливые. Соленый ветер обдувал бы нам лица и трепал волосы. И Рут была бы жива.

Я должен был ее спасти. Я мог это сделать… Но вместо этого приехал слишком поздно и, стоя в дверях, наблюдал, как Рут, мою маленькую сестричку, облачили в черный трупный мешок и вынесли на утреннее солнце. Ну разве жизнь не дерьмо?

Вот почему я выпал из реальности. Вот почему прекратил отвечать на звонки. Вот почему стал ночевать в пикапе на парковках для грузового транспорта. А потом решил отправиться в Канаду – уехать от места гибели сестры как можно дальше, куда бы только довезла меня машина. Я целый год бежал от него, от этого страшного чувства вины. Оно – как зверь, как чудище, способное тебя убить, если ты это только позволишь.

И именно поэтому я сейчас заставляю себя идти вперед – по заснеженной дороге, с этим чудовищным бременем, придавливающим меня к земле и сковывающим движения пудовыми кандалами на ногах. Потому что для меня это дорога к спасению, потому что искупление где-то там – в темном, холодном лесу. Мне лишь надо его найти. Если я успею спасти эту женщину, если отвезу ее к родителям, верну ей прежнюю жизнь… Тогда, возможно, я заполню пустоту, что расщепила меня изнутри в тот самый миг, когда я замер на пороге номера в мотеле. Возможно…

* * *

Я не отошел далеко от пикапа: он все еще просматривался за моей спиной, когда я снова увидел мерцающий послеобраз. Мэгги Сент-Джеймс плетется впереди меня по дороге; ее уставшие ноги переступают медленно, рюкзак болтается на уровне талии, плечи ссутулились под тяжестью ноши.

Зайдя за поворот, Мэгги замирает; ее подбородок приподнимается. Я тоже останавливаюсь, стараюсь удержать память пространства о девушке, не упустить ее образ перед глазами. Мой взгляд затуманивается, в груди разливается холод. Мэгги что-то замечает впереди. А потом и я вижу это: деревянную изгородь между скал. Но в этой изгороди нет ни сломанных досок, ни провисших со временем прожилин. Она в отличном состоянии, и к одной из стоек косо прибита гвоздями табличка: ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ.

Совершенно неожиданно, у черта на куличках, углубившись далеко в лес за семь часов пешей ходьбы (скоро, похоже, начнет рассветать), я обнаруживаю в дикой глухомани признаки жизни. Там что-то есть. Вне всякого сомнения! Меня пробирает дрожь, сродни ощущению зудящего-покалывания-по-коже-перед-тем-как-тебе-спуститься-в-подвал. Я испытывал такое и прежде – множество раз. И это значит: я близок к цели.

Послеобраз Мэгги мерцает на дороге впереди меня, всего в нескольких шагах от изгороди. И впервые за все время она оглядывается через плечо: я вижу ее светло-голубые глаза и разрумянившиеся от холода щеки; на веснушчатом носу бликуют лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветви деревьев. Мое сердце ударяется о ребра. Такое впечатление, будто Мэгги смотрит прямо на меня – застывшим, безучастным взглядом. А затем в ее глазах на долю секунды появляется неуверенность. Словно девушка что-то обдумывает. Задается вопросом: может, ей не следует так далеко заходить в дикий лес в одиночку? Я наблюдал и раньше подобный взгляд. Мгновение, когда человек чувствует, подозревает: что-то не так. В этот момент Мэгги могла развернуться и пойти назад. И тогда точно спаслась бы. Но она моргает, встряхивает головой, будто пытается избавиться от сомнения, вытряхнуть кольнувшее ей грудь дурное предчувствие, и тут же громко говорит себе: «Пути назад уже нет».

Взгляд Мэгги в этот миг холодный и твердый. Такой же, как у ее матери, с которой я повидался две недели назад, после того как пересек на пароме залив Пьюджет-Саунд и оказался на острове Уитби, в стороне от материкового берега штата Вашингтон.

* * *

Дом детства Мэгги пах отсыревшей шерстью, по крыше барабанил дождь, я сидел на слишком мягком диване и слушал, как мистер Сент-Джеймс излагал дело пропавшей дочери, цитируя полицейские отчеты, приводя факты, упомянутые репортерами в новостных выпусках, и описывая вещи, оставленные в ее автомобиле. Отец Мэгги показался мне очень приятным человеком с теплыми печальными глазами, а когда он опустил руку в карман и достал из него маленький амулет-книжечку, найденный полицейскими возле брошенной машины дочери, его голос сорвался.

Его жена, миссис Сент-Джеймс, наблюдала все это время за мной с откровенным сомнением. Я сразу понял: она не хотела привлекать меня к поискам, нанимать вместо настоящего частного детектива человека с экстраординарными способностями. С этой идеей выступил мистер Сент-Джеймс. Супруги не пришли к согласию. Но в конце нашей встречи мать Мэгги встала, пожала мне руку и вручила чек на половину гонорара и фотографию дочери – с такими же чеканными чертами лица и выразительным профилем, как у нее самой.

Покинув дом Сент-Джеймсов, я за десять минут доехал до паромной станции и припарковал автомобиль в хвосте недлинной очереди из машин, ожидавших следующего парома. До его подачи оставалось полчаса. Мне надо было как-то убить это время. Я вылез из машины, подошел к краю пристани и устремил взгляд на залив. Стоило немного напрячь зрение, и я смог разглядеть материковую сушу по ту сторону канала: над протянувшейся вдоль берега вереницей домов витал неприветливый серый туман.

В груди появилась знакомая ноющая боль, предчувствие попыталось меня убедить: не берись за это дело! Сойдешь с парома – и езжай сразу на север, вернись в темный мрак своих мыслей. На несколько секунд я позволил сомнениям завладеть разумом, как вдруг за спиной прозвучал женский голос, словно воззвавший ко мне из холодного моря:

– Мистер Рен!

Я обернулся. Она стояла в нескольких шагах от меня, одетая теперь в длинное серое шерстяное пальто, с клетчатым шарфом на шее, сочетавшим в своей гамме глубокий темно-зеленый цвет с оттенком берлинской лазури. Но смотрела на меня миссис Сент-Джеймс с таким же недовольным выражением лица, как и дома. И я невольно подумал: а знал ли муж, куда направилась его супруга, когда она выскочила из дома и последовала за мной? Или миссис Сент-Джеймс солгала ему, сказала, что поехала в магазин купить что-нибудь к ужину. Быть может, бутылку вина. Быстрая, легкая ложь…

Руки женщины оставались в карманах, плечи развернуты.

– Вас нанял мой муж, а не я, – произнесла она так резко и надрывно, словно ей пришлось для этого сильно поднатужиться.

Поначалу мне подумалось, что мать Мэгги догнала меня только для того, чтобы сказать, что они больше не нуждаются в моих услугах, и попросить вернуть чек.

– Я знаю, вам трудно поверить в мои способности, – сказал я, потому что понимал ее опасения. Большинство людей относились к моему дару сдержанно, даже скептически, пока я не находил их родного или любимого человека; и лишь когда я сообщал им об этом, их скепсис моментально замещали благодарные всхлипывания. – Но вам и не требуется в это верить. Я и без этого справлюсь. Я разыщу вашу дочь.

Миссис Сент-Джеймс покосилась на воду. Над нашими головами кружились чайки. Крикливые птицы выискивали на причалах рыбные отходы, оставшиеся после рыболовецких шхун.

– Возможно, Мэгги не желает, чтобы ее нашли, – выговорила миссис Сент-Джеймс, явно не желая встретиться со мной взглядом и упорно наблюдая за тем, как рассекали туман проходившие мимо суда.

Я нашел множество пропавших членов семей – жен, мужей, братьев. Тех, кто сел на автобус или в самолет либо просто шагнул из своей старой жизни в новую. Иногда люди исчезали и выстраивали себе лучшую, ничем не омраченную и не запятнанную жизнь – с новым банковским счетом, новой собакой, новыми рубашками из натурального хлопка и ежемесячным счетом за воду под вымышленным именем. Именно так не раз пыталась поступить моя сестра до того, как свела счеты с жизнью.

Короче, я знал, что такое случается.

– Вы не хотите, чтобы я нашел Мэгги? – спросил я миссис Сент-Джеймс.

Та лишь пожала плечами. Странный жест! Как будто она сомневалась в том, что думала.

– Некоторые вещи должны оставаться скрытыми.

Внезапно налетевший с залива ветер закружил над пристанью, подхватил шарф женщины и, сорвав с шеи, понес к воде. Она потянулась за ним, но подхватить не успела, а шарф, не желая намокнуть, зацепился за перемычку ограды. Я снял его с деревянной рейки и на пару секунд задержал в руке – меня тут же захлестнул ураганный поток скоротечных видений. Это были «сломанные», деформированные образы миссис Сент-Джеймс. Сцена из прошлого, когда она была гораздо моложе и носила под сердцем Мэгги. Она стояла на кухне, только не на той, что я увидел в ее доме получасом ранее.

– Вы жили в другом месте, когда вынашивали Мэгги, – громко сказал я.

Глаза миссис Сент-Джеймс широко распахнулись; сделав шаг вперед, она выхватила у меня шарф, снова обмотала им шею и скрестила на груди руки. Но ее взгляд изменился: теперь она смотрела на меня не то чтобы настороженно – скорее с интересом.

– Вы знаете, где Мэгги? – спросил я без обиняков.

Миссис Сент-Джеймс покачала головой, но опять отвела глаза на залив. Словно приехала на пристань, чтобы что-то сказать, но забыла, как выразить это «что-то» словами. Она выстроила внутри себя стену, крепость из твердых скул и жестких взглядов. Лишь бы огородиться от тягостной скорби, изводившей ее на протяжении последних пяти лет. Это было типично, черт побери! После кончины Рут я повел себя точно так же…

– Если вам известно, где Мэгги, – надавил я, – вы могли бы избавить своего мужа от мучительных страданий.

– Я никогда не была близка с дочерью. – В голосе моей собеседницы засквозила неуверенность; он перестал быть ровным и текучим, как туман, сделался вдруг хрупким и надтреснутым, как будто мог в любой миг оборваться под слишком тяжелым, невыносимым бременем. – Мы не враждовали. Просто мы с ней не похожи. Два абсолютно разных человека. Я не хочу притворяться, будто была ей хорошей матерью. Но Мэгги пропала, и теперь…

Я попробовал установить причину того, что пыталась донести до меня миссис Сент-Джеймс. Тщетно… Эх, мне бы еще раз прикоснуться к ее шарфу, сжать его в своем кулаке! Тогда я смог бы уловить проблеск правды, украдкой увидеть ее истинное прошлое.

– Если вы уверены, что вашей дочери ничто не угрожает, если вы знаете, что Мэгги не желает быть найденной, тогда я не стану ее искать.

Миссис Сент-Джеймс моргнула – очень быстро, даже нервно. И расцепила скрещенные руки.

– Я больше не уверена, – призналась она, и это были ее первые искренние слова, не преследующие цель отвлечь внимание или ввести в заблуждение.

Я подошел к матери Мэгги вплотную; ее глаза наконец встретились с моими.

– Если вы допускаете, что после стольких лет Мэгги могла оказаться в беде, тогда скажите мне, где ее искать. По крайней мере, я удостоверюсь, что она в безопасности. И если это так, не стану возвращать ее назад, а оставлю там, где найду.

Ресницы миссис Сент-Джеймс завибрировали, глаза забегали, как будто дрожь, поднявшись по ее спине вверх, окончательно поколебала ее прежнюю позицию и заставила вымолвить второе признание. Одно-единственное слово:

– Пастораль.

Едва оно слетело с ее губ, миссис Сент-Джеймс засунула руки в карманы пальто, приподняла плечи, словно это могло ее уберечь от влажного ветра, повернулась ко мне спиной и быстро зашагала к серебристому седану, припаркованному у тротуара. А потом нырнула в него и – ни разу не оглянувшись – уехала.

Сев в свой автомобиль уже на пароме, я вытащил из полиэтиленового пакета серебряную подвеску-книжечку и сжал ее в ладони. Закрыл глаза и ощутил мерное, размашистое покачивание парома, устремившегося через залив к противоположному берегу. В голове опять заискрились вспышки «битых» картинок: Мэгги вела машину, за окнами шумели высокие ели и сосны, а из динамиков в салоне громыхала ритмичная музыка; Мэгги громко пела. Но потом образы распались, превратились в хаотичную мозаику – я находился слишком далеко от Мэгги.

Мне нужно было подобраться к ней ближе – оказаться на том месте, где полиция обнаружила ее брошенный «Вольво». Опустив серебряный амулет-книжечку в полиэтиленовый пакет, я достал мобильник, забил в браузер слово «Пастораль», и на экране высветилось множество разрозненных ссылок: пиццерия «Пастораль» в Бостоне, винокурня «Пастораль» в Южной Италии, пасторальные поздравительные открытки. На страничке Википедии я прочел: «… идиллическое изображение блаженной жизни пастухов и пастушек, перегоняющих стада с места на место в зависимости от времени года. Дало название жанру литературы, музыки и живописи, поэтизирующему простую и умиротворенную сельскую жизнь на лоне безмятежной природы в противопоставление суете развращенной городской цивилизации». Сузив поиски до ссылок на Национальный лес Кламат, в котором была найдена машина Мэгги, я просмотрел массу блогерских сайтов и страниц, но никаких подсказок не нашел. И еще долго бы копался в бездонной сети, если бы не наткнулся на одном генеалогическом сайте на кое-что интересное. Мое внимание привлекала родословная некоего Генри Уотсона и его жены, Лили Мэй Уотсон. Чета Уотсонов пропала в 1972 году, но к крайне скудной информации о супругах прилагалась статья, опубликованная 5 сентября 1973 года в еженедельной местной газете «Сейдж Ривер Ревью».

Статья была старой, частично отсканированной, а ее заголовок заляпан пятнами и слегка смещен, как если бы газетную страницу складывали несколько раз. Название статьи гласило: «Коммуна покупает землю в горах Три-Риверс».

Неподалеку от того места, где нашли пустой автомобиль Мэгги, находился маленький городок со своей местной газетой, которая – как я выяснил после быстрого поиска – уже не издавалась. Но в свое время в той газете была напечатана статья о коммуне под названием «Пастораль». Члены этой общины приобрели участок никем не востребованной земли в окрестных горах.

В статье говорилось, что еще раньше, в 1902 году, в этой лесной глуши появилась группа иммигрантов из Германии. Бывшие старателями, исследовавшими русла рек и их притоков, они продвигались по Калифорнии на север. Когда поползли слухи о прокладке через лес железной дороги, они основали в горах поселение – в надежде на то, что железная дорога пройдет прямо через их землю. Но уже через несколько лет, когда стало ясно, что дорога не будет построена, они покинули свое поселение, бросив и дома, и пастбища, и несколько скотных дворов с амбарами. Минули десятилетия, и большинство местных жителей забыли даже о его существовании.

И лишь в 1972 году группа битников, хиппи и других «нежелательных элементов» (как посетовала репортерша) прикатила на старом школьном автобусе в эту далекую от цивилизации глухомань и выкупила «забытую землю».

Новопоселенцы окрестили ее Пасторалью; себя же они называли частью движения, ищущего цель и «новый-а-на-самом-деле-старый-только-хорошо-забытый» образ жизни – процитировала их журналистка. Один из местных жителей, некто Берт Аллингтон, назвал в интервью Пастораль сектой порока, местом дикой, необузданной развращенности. Но надо отдать должное журналистке: она также отметила, что эти люди бежали от социальных норм и устоев общества в такую глушь, чтобы жить с земли и основать коммуну, построенную на принципах сельской общинности и равномерного распределения нагрузки на всех ее членов. В конце статьи журналистка обратилась к читателям: «Легко бояться того, что нам неведомо; но, возможно, эти новопоселенцы хотят того же, чего и все мы, – места, которое они могли бы называть своим домом».

Я прочитал статью дважды. Затем поискал в той же газете другие статьи о Пасторали, но больше ничего не нашел. Ни одного упоминания о той коммуне. Либо она с годами распалась и ее члены, рассеявшись по разным уголкам страны, вернулись к прежней жизни, либо случилось что-то еще.

Похоже, Мэгги, оставляя свой автомобиль на обочине, верила, что отыщет Пастораль, и похоже, она думала, что близка к цели. Возможно, она ошибалась. А может, и нет…

* * *

Деревянная изгородь тянется вдоль левой стороны дороги – прямая и низкая. У каждой стойки наметены сугробы. Я окидываю взглядом деревья, весь обозримый участок дороги, но не вижу никаких признаков обитания: ни дома, ни почтового ящика, ни огней хотя бы в отдалении.

Послеобраз Мэгги теряет плотность, блекнет, словно растворяется в снежной белизне. Но я продолжаю идти по дороге, поднимающейся на небольшой холм. Лес постепенно редеет, теперь по обе стороны изгороди простирается открытое пространство. Поле, в более теплые месяцы года – пастбище, где щиплют высокую луговую траву лошади, коровы или овцы.

Я ускоряю шаг, хотя дается мне это уже нелегко: от холода суставы сделались малоподвижными. И моя «фокусировка» слегка сбивается. Но я чувствую, что нахожусь уже совсем близко от Мэгги. Об этом мне сигнализируют занывшие зубы и стреляющая пульсация в барабанных перепонках.

Покачиваясь, я ставлю правую ногу перед левой, левую перед правой, поочередно, взбираюсь по склону наверх. И там, сквозь снежную пелену, блокирующую путь, различаю кое-что впереди. Ворота! А еще – надворное строение справа от дороги, с одним оконцем на переднем фасаде. Небольшое, но достаточно вместительное, чтобы внутри мог сидеть сторож или охранник, наблюдающий за дорогой. Этакий контрольно-пропускной пункт.

Я делаю несколько осторожных шагов в его сторону; сердце в груди бешено колотится, ударяя по ребрам под стать кулаку. Меня сюда никто не приглашал. Я здесь незваный гость. А незваный гость, как известно, хуже… Впрочем, шансы на то, что эта лачуга – в такой глуши – окажется посреди ночи пустой, остаются. Похоже, она сохранилась от лагеря лесорубов, на границе бывшей лесосеки. И совершенно очевидно, что никакие машины здесь не проезжали очень давно – снег не дороге не утрамбован. Да и туристы вряд ли забираются так далеко в горы. Так что оставлять в этой лачуге человека, чтобы вести за дорогой наблюдение, надобности нет.

Но когда меня отделяют от нее всего несколько ярдов, я замечаю внутри движение. Из маленького домика выходит высокий худощавый человек; прикрыв рукой глаза от лунного света, он явно старается разглядеть меня лучше. Судя по виду, он поражен и насторожен не меньше меня. А за спиной мужчины проглядывает прибитое гвоздями к воротам полено с вырезанными в нем косыми буквами. Порезка неглубокая, попорчена непогодой, буквы едва читаются, но я в состоянии их различить. Каждая – доказательство того, что я нашел ее: забытую на пятьдесят лет коммуну. Легенду, сокрытую в лесной глухомани.

На полене вырезано слово – приветствие для того, кто сдюжил добраться так далеко: ПАСТОРАЛЬ. Однако человек, стоящий передо мной, не выглядит обрадованным. Готов побиться об заклад… Он сильно напуган.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой цикла «Элоиза и Лисий Хвост»

Элоиза выползла из-под вышитого подсолнечниками одеяла, встала с деревянной кровати и на цыпочках прошла по полу. Лис явно испугался; острая мордочка пропала за стеклом. Но девочка высмотрела его. Стрелой промчавшись по двору мимо качелей, которые еще два лета назад установил ее папа, Лис устремился к кромке леса. У шеренги остроконечных деревьев он на мгновение замер и повел носом, словно поманил ее за собой. Пронзительные глаза Лиса сверкнули задорной хитринкой.

Элоиза покосилась на вишнево-красные резиновые сапожки, стоявшие у двери в спальню. Ей внезапно овладело сильное, почти неодолимое желание погнаться за Лисом. Но когда девочка вновь выглянула во двор, тот исчез. Как сквозь землю провалился. Или растворился в темноте…

Часть вторая

Фермерский дом

Тео

Мне нравится смотреть на ее голову, покоящуюся на подушке. Твердый белый овал с каскадом каштановых волос, низвергающимся по загорелым плечам. Когда она спит, я порой не узнаю ее. Она – незнакомка в постели рядом со мной. Дышит ровно и тихо, ее грудь расширяется, как птица, сдавленная клеткой. Она – редкая диковинка, существо вымирающего вида. Женщина, которой я не заслуживаю.

В открытое окно старого фермерского дома задувает летний ветерок; в отдалении виднеется ряд раскидистых старых дубов, вставших строем вдоль границы нашей общины – линии, которую мы никогда не пересекаем.

Калла пробуждается, на левой щеке появляется милая впадинка-ямочка; жемчужные глаза – кристально чистые в утреннем свете – навевают образы, связанные с океаном: искры света, мерцающие на перекатывающейся волнами поверхности воды. Я непроизвольно подгибаю пальцы на ногах, словно погружаю ступни во влажный песок. Увы, это ощущение я могу себе лишь представить…

– Ты опять не спал ночью? – спрашивает Калла, проводя рукой по моим волосам.

Она делает это с неторопливой нежностью жены, не способной услышать мысли, бренчащие в моей черепушке: идеи, которые я никогда бы не высказал вслух, картины мест за пределами Пасторали, которые я иногда себе воображаю.

– Я думал о зиме, о снеге, – отвечаю я.

Чуждая мне маленькая ложь. Но моей жене не нравится, когда я завожу разговор о внешнем мире. Такие разговоры раздражают Каллу, она сникает, брови сдвигаются к переносице, разделяя лоб надвое заломом морщинки. Так что проще солгать. Ложь порой дается гораздо легче, чем правда.

– До зимы еще несколько месяцев, – мягко подсказывает мне Калла.

Впереди масса времени, чтобы заготовить дрова и заполнить погреб запасами на грядущие холодные месяцы.

– Я знаю.

Выскользнув из постели, Калла направляется к шкафу; старые половицы постанывают даже под ее легчайшей поступью. Моя жена необыкновенно красива в свете начинающегося дня. Выглядит моложе своего истинного возраста. Натянув обрезанные джинсы с карманами, протертыми до дыр за время бесчисленных стирок, Калла надевает тонкую хлопчатобумажную футболку. Нам постоянно приходится латать и штопать свои вещи в попытках продлить срок их службы на новый сезон. Другой одежды кроме той, которой мы располагаем сейчас, у нас уже не будет никогда.

Калла выглядывает в окно на поля, простирающиеся за домом, на плодовые деревья, с которых предстоит снять урожай, на развешанное на веревке белье, которое надо собрать и занести в дом, – рутинные дела ждут нас обоих. Уперев руки в бока, жена разворачивается и снова пересекает комнату, возвращаясь к кровати. Ее движения легки и изящны – Калла чувствует себя комфортно в этом доме, внутри этих стен. Я вглядываюсь в лицо жены. Поначалу его выражение нейтральное, ничего не отражающее, но уже через пару секунд ее верхняя губа изгибается в слабой улыбке. Словно Калла простила мне молчание. Простила все шальные мысли, блуждающие в моей голове. Она крепко целует меня в губы, проводит по виску пальцем, наматывает на него колечком прядь моих черных волос.

– Я все еще тебя люблю, – напоминает мне Калла.

Временами, в долгие вечерние часы у меня возникает ощущение, будто мы с ней проживаем жизнь, делить которую договорились, а почему – вспомнить не можем. Подозреваю, что подобное чувство испытывают многие семейные пары по прошествии нескольких лет. Но в такие моменты, как сейчас, – на рассвете – моя жена кажется мне настолько близкой и родной, что сердце щемит боль. Слабая, глухая боль, описать которую трудно.

– И я тебя по-прежнему люблю, – говорю я Калле.

– Я встречаюсь в саду с Би, – отняв от моего лица руку, жена устремляется к двери спальни.

Я киваю. Пожалуй, мы походим на старика и старуху, проживших вместе слишком долго – целую жизнь длиною в сотню лет или более. Наши суставы срощены тенетами мелкой лжи, ребра сплетены паутиной из маленьких хитростей. Мы сами выстроили свою совместную жизнь на этих мизерных обманах – настолько малых, что не в состоянии их все упомнить. Однако они есть, и они нас связывают. Но вместе с тем и разделяют.

Я слышу, как Калла спускается вниз по ступенькам, надевает запачканные грязью сапоги и выходит из дома через заднюю дверь. Сетка с шумом возвращается на место. И шлейф ее запаха тоже – целый букет из ароматов сирени, базилика, земли и глубокой любви-преданности. Калла лучше, чем я заслуживаю. И все-таки… в ее движениях, в том взгляде, который она бросает на меня с порога, есть нечто для меня недостижимое. Нечто, что живет скрытно в ее голове: неведомые мне помыслы, навязчивые идеи, которыми она не хочет со мной делиться. Под стать мне, не желающему раскрывать ей свои думы и чаяния.

Калла любит меня, я знаю. Но она также неискренна со мной: таит секреты под ногтями пальцев, обман в щелке прикрытых ресниц. Моя жена – лгунья.

Калла

Моя младшая сестра – ночное создание. Она всегда предпочитала ночь; даже будучи ребенком, Би пряталась в темных закутках кладовки или под скрипевшими досками лестницы, собирая клубочки паутины на спутанных, непричесанных волосах. А они у нее необыкновенно красивые – цвета кленового сиропа, с легкой, неназойливой рыжинкой.

Би всегда предпочитала теплу яркого солнца мрак всепоглощающих теней. А теперь она все время в нем пребывает, не в силах выбраться из тьмы.

– Последнее время он сам не свой, – говорю я сестре.

Мы с ней ползаем на коленях под орешниками, растущими вдоль ручья; воздух полон мелодичного журчания воды, плещущейся по камням и ласкающей берег. Мы методично собираем орехи, нападавшие за ночь на землю, и я наблюдаю за Би с восхищением, которое всегда к ней испытывала. Даже теперь, когда мы стали взрослыми, Би продолжает меня восторгать. Она – чудо! А эта легкость, с которой ее сильные загорелые руки снуют по земле, ловко выуживая круглые плоды из-под листвы, выстлавшей подлесок! Эта удивительная способность к тактильному восприятию, чувствованию того, что она больше не может увидеть…

Би было всего девять лет, когда она потеряла зрение. Я едва помню, как все случилось. Но сестра время от времени сама заговаривает об этом. О том, как странно все произошло. Поначалу она видела едва различимые – на уровне пороговой чувствительности – волны солнечного света, затем яркие цветовые вспышки и причудливые, подвижные тени, а потом… Потом наступила полная слепота, и весь мир для Би сделался черным. И эта тьма, внезапно застившая ей глаза, уже никогда не рассеялась.

Возможно, живи мы в другом месте, по ту сторону границы, Би смогла бы обратиться к врачу, к настоящему специалисту. Тот заглянул бы в ее затуманенные черной пеленой глаза, назначил лечение или операцию и спас бы зрение сестре. Но я старюсь об этом не думать. Мысль о том, что все могло быть иначе, горька. Потому что мы ничего не предприняли. Не могли предпринять. И уже ничего не поделаешь.

Сестра адаптировалась, научилась преодолевать барьеры своей физической ограниченности. И, возможно, это сделало ее такой, какой иначе она бы не стала.

– Времена года сменяются, – отвечает мне Би. – Он всегда становится угрюмым в эту пору.

Она проводит тыльной стороной руки по своей шее; на опаленной летним солнцем коже поблескивают бисеринки пота. Мы втроем – я, мой муж и сестра – живем в старом фермерском доме. С той самой поры, как мы с Тео поженились. В этом же доме мы с сестрой выросли. Би любит поддразнивать Тео. За завтраками она частенько подкалывает его тем, что он слишком высокий, чтобы протиснуться в дверь, и никакой реальной пользы нам от него нет. Разве что вещи легко достает с верхних полок! Но на самом деле Тео ей как старший брат.

– Это другое, – возражаю я.

В последнее время я почему-то все чаще ощущаю ноющую боль, разливающуюся по зубам под взглядом Тео. Он вроде бы и смотрит на меня. Но смотрит так, словно мыслями находится в этот момент далеко-далеко. Между нами – двумя людьми, не способными жить друг без друга, – всегда существовала странная алхимия: искренняя, безусловная любовь. И порой это невероятное, глубокое чувство меня пугает. Как и уязвимая преданность, концентрирующаяся внизу живота, отчаянная нужда в своем муже и безотчетный, подспудный страх, что я могу его однажды потерять.

Распрямив ладонь на земле, я продолжаю:

– Иногда я просыпаюсь ночью, а он стоит у окна и разглядывает деревья…

Би поднимает голову, бледные веки над ее неживыми глазами подрагивают:

– Мы все разглядываем деревья.

– Но он, похоже, их не боится. Наоборот, он как будто что-то высматривает.

Би снова опускает руки на землю и находит еще один круглый орех – в светло-коричневой, пока не растрескавшейся скорлупе. Хороший орех. Сестра кладет его в корзину.

– Стоять по эту сторону не опасно. Быть может, Тео просто выискивает признаки гнили в стволах деревьев, – голос Би звучит ровно, неэмоционально.

И мне хочется ей поверить. Я прикасаюсь к тонкому медному колечку на пальце: обручальному кольцу, которое два года назад подарил мне Тео, попросив выйти за него замуж. Я знала Тео всю свою жизнь, мы вместе выросли в Пасторали. И все же я не обращала на него должного внимания (такого, как следовало) вплоть до одного дня. В тот день я искала около ручья сморчки, как вдруг на тропке появился Тео. «Ты нашла мое тайное место», – заявил он, пристально и оценивающе разглядывая меня. Его черные, нуждавшиеся в стрижке волосы падали на глаза; мы сели рядышком на берегу и просидели так до заката, рассказывая друг другу выдуманные предания о нашей земле и ее истории. И я тогда подумала: почему мы никогда не разговаривали так прежде? Как же вышло, что я так мало знала о нем, а он – обо мне? До той встречи у ручья мы словно скользили мимо, не замечая друг друга.

А уже через несколько месяцев Тео сделал мне предложение – на том самом месте, у ручья, в рассеянных лучах заходящего за деревья солнца, под небом, окрашенным всеми оттенками осени. Я лишь кивнула в ответ. Тео поцеловал меня, и мне показалось, что я уже никогда не почувствую себя такой счастливой, какой ощутила себя в тот момент.

– Тео не глупец, – говорит Би.

Капельки пота собираются на ее верхней губе. Сестра всегда выглядит слегка перегревшейся – как все будущие матери в Пасторали, вынашивающие младенцев; маленькие стучащие сердечки словно опаляют их огнем изнутри.

– Он не станет переступать границу.

Я едва киваю, и несколько минут мы молча продолжаем собирать орехи в корзину. Когда она наполняется до краев, ладонь Би замирает на земле, веки прикрывают глаза: сестра словно чувствует, как пронзают под нами почву корни деревьев, переплетаясь в диковинном узоре.

– Деревья в этом году звучат как пораженные болезнью, – тихо, с хриплым придыханием в голосе произносит сестра.

Я разглядываю их ветви. В скором времени лещины усеют созвездия спелых орехов, а пока мы собираем то, что лежит на земле.

– Пора не приспела, – говорю я. – Попозже мы еще порадуемся урожаю.

Би встает с колен на корточки, нащупывает кончиками пальцев край круглой корзины, бросает в нее горсть орехов. И, словно полагая, что за ней никто не наблюдает, мягко улыбается, обнажая кривоватый клык справа – единственный изъян в идеальном ряду зубов.

Мне хотелось бы слышать то, что способна слышать сестра: близкий гул пчелиных крылышек над лугом; едва уловимое движение летнего воздуха, меняющего направление; грозу, бушующую в отдалении. Однажды Би сказала мне, что может уловить солоноватый привкус Тихого океана в ветре, пролетевшем с запада сотню миль. Она чувствует то, что мне недоступно. Хорошее зрение не позволяет мне ощущать во всей полноте и многообразии мир, вихрящийся, проявляющийся и звучащий вокруг меня.

Рывком встав на ноги, Би протягивает к стволу лещины руку, чтобы сориентироваться.

– Ты думаешь, он хочет отсюда уйти?

Неожиданный вопрос заставляет меня вздрогнуть и резко замотать головой.

– Нет, – спешу я ответить, прежде чем эта идея внедрится в мое сознание. И все-таки невольно обвожу взглядом шеренгу деревьев на западной границе, пруд с недвижной гладью воды, неторопливо текущий ручей и фермерский дом на окраине луга. «А может быть, и правда муж решился все это покинуть?»

Перед фермерским домом тянется деревянная изгородь, и, если повернуть на юг, дорожка приведет тебя к воротам, у которых по ночам несет охрану Тео. А если пойти на север, то окажешься в самом сердце Пасторали. Замыкает его небольшая парковка. Там давно ржавеют два десятка раскуроченных автомобилей. Их спущенные шины оплетают сорняки, у одних задраны капоты, у других нет дверей, у иных растащены детали. Даже старый школьный автобус стоит на ободах – тот самый автобус, на котором основатели Пасторали приехали в этот лес, чтобы уже никогда не вернуться назад. Эта стоянка – кладбище искореженного металла, погнутых рулевых колес и изношенных свечей зажигания с давно выгоревшими или корродированными электродами. Безмолвные напоминания о прежней жизни, теперь уже совершенно бесполезные.

Я убираю со лба пряди, выбившиеся из косы. А золотисто-рыжие волосы Би вихрятся вокруг нее огненным смерчем – длинные и непослушные, легко спутывающиеся и связывающиеся в узелки. Би – редкое, дикое создание. Такое же прекрасное, как цветы у пруда, такое же податливое и кроткое, как деревья, шелестящие листвой при малейшем дуновении вечернего ветра. Но Би бывает и беспечно-безрассудной: порой она чересчур близко подходит к границе, где в ее плоть грозит вселиться ветрянка, способная разъесть изнутри смертной гнилью.

Ветер все сильнее теребит ветви; подобно мириадам бумажных клочков, листья опасливо подрагивают над нашими головами. И я знаю, Би слышит все это: перемену погоды, энергию воздуха, хрупкость, недолговечность момента.

– Гроза, – произносит она, обращая незрячие глаза к западу. – Молния. Я ее чувствую.

Черная завеса из сомкнувшихся дождевых туч все настырнее затмевает голубое небо, подбираясь ближе и ближе к нам. Взяв в руки корзину, я встаю на ноги. Стрела электрического разряда пронзает темные тучи, а через миг гром сотрясает под нами землю.

– Нам нужно в укрытие, – бормочу я.

Но Би колеблется, вздергивая подбородок кверху – как будто уже ощущает капли дождя, окропляющие лоб.

– Би! – уже резче окликаю я сестру.

Оставаться под открытым небом небезопасно: дождь разразится с минуты на минуту. Нам надо укрыться под крышей.

Наконец сестра кивает, и мы поспешно устремляемся к дому по дальнему полю. Ноги рассекают высокую траву, а та дрожит, колеблется, как золотистое море, волнами перекатывающееся под чернеющим небом. Летнее платьице Би хлопает ее на бегу по коленкам, а маленькие белые цветочки на подоле трепещут, словно тоже чуют грозу. Громовой раскат снова взрывает воздух, и наши босые ступни оставляют в темной почве отпечатки.

Мы добегаем до сада, обрамленного низким штакетником; зеленые помидоры и спелые ягодки земляники нервно покачиваются под внезапным порывом усилившегося ветра. Живущие на огороженной делянке куры, возбужденно кудахча, торопливо забиваются в дальний угол птичника. Металлические лопасти ветряка бешено вращаются, поднимая воду из глубокого колодца.

Мы заскакиваем в сетчатую дверь дома, когда капли уже окропляют краешек крыльца. Я опускаю корзину на стол: из перемолотых орехов мы потом сделаем масло, которое будем намазывать на жареные хлебцы или просто есть ложками. Через пару секунд по всему дому разносится ритмичная дробь: дождь забарабанил по металлической крыше.

– Мы слишком долго задержались в поле, – с трудом перевожу я дух.

Би подходит к кухонной раковине и, повернув кран, подставляет руки, покрытые коркой грязи, под струю свежей колодезной воды:

– Мы успели добежать до дома вовремя.

Кое-кто в нашей общине считает, что нам не стоит бояться дождя: он не может занести к нам гниль. Но даже одной болезнетворной молекулы, принесенной грозой, – одной капли зараженного дождя, упавшей на кожу, – может оказаться достаточно, чтобы легкие перестали дышать. Много лет назад Лиам Гарза чинил стойки изгороди вдоль восточной оконечности поля. Стояла осень, мы уже закончили жатву. Внезапно ураганный ветер нагнал в долину страшные тучи. Разразился сильнейший ливень. Но Лиам не собрал инструменты и не поспешил в укрытие. Решив доделать работу, он провел под дождем целый час. А через два дня заболел и слег: глубокий, ужасный кашель не давал ему дышать, кожа стала синюшной, глаза ввалились и почернели. Еще через неделю Лиам умер.

После того случая община постановила: рисковать больше не стоит. Как знать, быть может, это дождь перенес через нашу границу болезнь. Возможно, Лиам пробыл под дождем слишком долго, позволив зараженным каплям пропитать кожу, попасть ему на язык, проникнуть со вдохами в легкие. А может, Ганза сам пересек границу, чтобы побродить по лесу, только нам в этом не признался. Как бы то ни было, но теперь мы всегда пережидаем дождь в доме. На всякий случай.

Би заворачивает кран. Я чувствую на себе яростный взгляд ее серо-голубых глаз (хоть она и не способна меня видеть по-настоящему). Воздух взрывает очередной удар молнии; стены вокруг сотрясаются; флюгер на крыше дико вращается – атмосферное давление падает. Магнолии за задней дверью колышутся, подставляя дождю листья, как люди – руки в молитве.

«Почему мне не хочется жить в другом месте?» – в который раз проносится у меня в голове. В отличие от мужа и Би, меня здесь, в Пасторали, все устраивает.

– Я думаю, Тео от меня что-то скрывает, – признаюсь я в итоге сестре.

Слова быстро поглощает потускневшее пространство. Би вперивает взгляд в окно: на всем горизонте бушует гроза; утробный рык грома вторит яростным вспышкам, пронзающим водопад, низвергающийся с неба.

– Все мужчины лгут, – произносит одними губами сестра.

Би

Моя сестра боится темноты: деревьев на нашей границе, луны, слишком низко висящей на небе; звезд, падающих с него искрометными вертушками; ослепительных молний и громовых раскатов, желающих нас сокрушить. Когда начинается дождь, Калла непременно забегает в дом, а меня так и подмывает остаться на улице, вслушиваться в музыку воды, проливающейся на землю.

Мы с Каллой – туземки. Мы родились в Пасторали. Наши родители приехали сюда осенью 1972 года, когда все своенравные, сумасбродные, безудержные и строптивые хиппи бежали от войны и призыва в армию. Они искали прибежища за границей и в отдаленных землях, где их не могли отыскать.

Наша мама была безработной учительницей начальных классов, папа ремонтировал холодильники. Их профессиональные навыки, как показало время, сослужили обоим в общине хорошую службу. Мама учила здесь детей всех возрастов, а отец следил за техническим состоянием и исправной работой колодезных насосов, ветряных мельниц и дровяных печек. Когда была жива, мама мне рассказывала о том, как они оставили буквально все— родных, соседей, рынок в двух кварталах от дома, – чтобы переехать в эту глушь и построить новую, лучшую жизнь в Пасторали. В этой общине за лесными стенами мама подарила жизнь и мне – без докторов и медикаментов.

Люди утверждают, будто невозможно помнить свое рождение. Но я его помню. Я родилась в этом фермерском доме. В комнате на втором этаже, с открытыми окнами, в которые залетал ветер, колыхая занавески – их края касались деревянного пола. Я помню ощущение закатных лучей, преломлявшихся на моем новорожденном теле, аромат воздуха – такой сладостный в первые мгновения, благоухающий магнолиями! Повитуха, у которой были длинные седые, заплетенные в косу волосы, прижала меня к сердцу, и я до сих пор помню его стук в своем крошечном ушке в форме ракушки. Я помню, что не огласила свое рождение плачем, а оглядела окружавший меня мир с любопытством… Как будто сознавала, что этот мир со мной ненадолго, что однажды у меня его заберут.

Впрочем, теперь я легко ориентируюсь в доме. Я на память знаю все выемки в его деревянном полу, все неровности в стенах и углы дверных косяков. Я чувствовала запах дождя в воздухе, когда мы с Каллой бежали из сада, ощущала его кожей еще до того, как с неба упала первая капля. В своем восприятии мира я руководствуюсь не только осязанием и обонянием. «Видеть» мир мне помогает «компас» памяти – подобный тому, что движет птицей, из года в год перелетающей на юг, а потом возвращающейся обратно. Каждый запах соотносится с определенным цветом. Ароматам маков, что растут за задним крыльцом, присущи оттенки, запечатлевшиеся в моих воспоминаниях; запах лимонных деревьев у пруда ассоциируется с ярким, солнечно-желтым, более насыщенным и глубоким цветом, нежели тот – настоящий – окрас лимона, что запомнился мне с детства. Мир являет себя в выразительных оттенках и расчлененных формах. Это трудно описать словами.

Едва мы с сестрой возвращаемся в свои комнаты, дождь начинается в полную силу. Словно небо, рас-хандрившись, брызжет на наш дом тягучими, унылыми слезами. Порой, в такие вечера, дождь напоминает мне о времени, когда мы с Каллой, совсем юные, остались в фермерском доме одни после смерти родителей.

Но Калла не любит разговаривать о прошлом – воспоминания ранят ее слишком сильно. «Помнишь, как мама прятала в ногах наших кроваток мягкие набивные игрушки? Чтобы мы, забравшись вечером под одеяла, нащупали их пальцами стоп?» – могу спросить я. «Нет, – сразу же ответит сестра, отмахиваясь от воспоминаний, – я не помню того, что помнишь ты». Как будто у нас было разное детство! Как будто она вычеркнула из памяти годы, проведенные с родителями до их кончины. Думаю, Калла сердится на них за то, что они умерли такими молодыми и оставили нас одних. Она предпочла бы забыть о них вовсе, лишь бы не нести в себе боль, разъедающую изнутри под стать гнили. Возможно, Калла ощущает себя преданной не только родителями, но и мной – я ведь отказалась их «отпустить». И иногда это разделение между нами кажется настолько большим, что я тревожусь: как бы оно не сломило нас обеих! Как бы не развело навсегда!

Через час я – не в силах заснуть – выхожу из спальни в коридор. Слышны лишь мои шаги; даже ветер снаружи утих, дождь унялся до редких разрозненных капель. Комната, которую моя сестра делит с Тео, находится через две двери справа по коридору, за душевой, выложенной белой плиткой (там стоит на львиных лапах треснутая ванна, но мы пользуемся ею очень редко; летом мы купаемся в пруду или в металлическом бассейне за задним крыльцом, а потом обсыхаем на солнце).

Я спускаюсь по лестнице в гостиную. Коридор тянется от кухни до прихожей, искривленная, неповоротливая дверь которой открывается в задний двор, заросший травой, убогими кустарниками да несколькими деревцами медовой саранчи, впивающейся своими колючками в обшивку дома и сдирающей с нее старую краску.

Мы редко заходим в заднюю часть дома; она кажется мрачной, отчужденной, из другого времени. Спустившись из коридора вниз по нескольким низким ступенькам, можно попасть в маленькую застекленную террасу, выходящую на южную сторону. Ее высокие окна пропускали внутрь много света, позволяя до конца сезона выращивать пряные травы и овощи-корнеплоды. А сейчас половина окон забита досками, а остальные закрыты тяжелыми льняными занавесками.

Я прикасаюсь к холодной дверной ручке. Ощущаю дуновение затхлости, вырывающейся наружу в щелку под дверью. Когда я была маленькой, эту террасу переделали под временный приют для новых поселенцев Пасторали. Они ожидали в ней церемонию посвящения в члены общины. Я помню измученные лица незнакомых людей, когда они, преодолев труднопроходимый лес и еле волоча ноги, взбирались по ступеням нашего переднего крыльца, уставшие и голодные, с широко раскрытыми глазами, блестевшими от обезвоживания. Или от ожидания чего-то иного?

Иногда новоприбывшие проводили на террасе всего пару дней, иногда задерживались на несколько недель, пока не решался вопрос: стоит ли их оставлять, годятся ли они для жизни в общине. Но отказывали единицам. Теперь мне трудно представить чужих людей в нашем доме. Вот уже больше десяти лет ни один человек не добредает по извилистой дороге до Пасторали. И почти столько же лет никто уже не покидал нашу общину.

Открыв дверь, я вхожу в затемненное помещение; в ноздри ударяет сильный запах почвы, унаследованный им от прежней жизни. В голые ступни вонзаются колючие стебельки травы и мха, проросшие сквозь половые доски, положенные прямо на грунт. Тонкостенная стеклянная «оболочка» террасы сразу вызывает ощущение, будто ты находишься на улице. Несколько лет назад мы нашли одно из окон разбитым – ветка медовой саранчи преодолела стеклянную преграду. Мы заколотили отверстие досками, но сделали это наспех, кое-как. И сейчас я ощущаю дуновение ветра, со свистом просачивающегося внутрь, а плеть глицинии, умудрившаяся пролезть в брешь, уже достигла потолка.

Отыскиваю у стены каркас железной кровати с одним голым матрасом. Провожу рукой по запыленному изножью. У противоположной стены стоит белый кухонный шкаф для посуды. Наверное, его цвет уже поблек, сделался мутным под многолетними наслоениями пыли. Я подхожу к окнам, выходящим на луг и плодовые деревья. Прижав пальцы к стеклу, воображаю лежащий передо мной пейзаж: темное звездное небо и луну, освещающую высокую летнюю траву, которая волнами колышется под порывами юго-восточного ветра.

Меня захлестывают воспоминания. О затхлой террасе. О человеке, стоявшем у окна. У этого самого окна! От незнакомца пахло сосновым бором. Воспоминания до странного свежи. Я слышу биение сердца в его груди: тук-тук-тук-тук… Оно колотилось, как у загнанной лисицы, – быстро, панически, словно хотело найти безопасное место, укрытие. Или убежать.

Отвернувшись от окна, я растираю внезапно озябшие руки. Не могу вспомнить его лицо, его имя. Но он здесь был. Год или два назад. Человек. Мужчина. Пришелец. Чужак.

Тео

К ночи гроза прекратилась. Лунный свет мерцает среди деревьев длинными угловатыми бликами. Я иду по дороге к сторожке. В грязное оконце вижу сидящего внутри Паркера – узкоплечий, с близко посаженными глазами, он как олень, бдительно наблюдающий за всем, что движется, колышется, колеблется и трепыхается вокруг него. Когда я переступаю порог маленькой хижины, Паркер кивает мне и тут же хватает свою кофейную кружку, сделанную кем-то из членов нашей общины, с ручкой в виде ствола дерева. Кофейник на столе теплый – из носика вырывается слабый пар. И кофе в нем еще предостаточно, чтобы помочь мне пережить эту ночь.

Бочком пробравшись мимо меня к двери, Паркер выливает то, что осталось на дне его кружки, в траву у дороги. Его мать каждое утро и каждый вечер заваривает свежий кофе и приносит напиток сыну. А тот оставляет мне все, что не выпил. Это мутноватое пойло со множеством плавающих и не желающих оседать крупинок вполне пригодно для питья. И многие в общине готовы обменять что угодно на чашку этого напитка. Чайные кустики растут у нас в изобилии, а вот кофейных деревьев наперечет. Так что я пью его с благодарностью.

– Чертовски устал, – признается Паркер, запуская руку в свои русые волосы.

– Что-нибудь видел? – интересуюсь я.

– А то! – развернувшись, Паркер прислоняется к дверному косяку, а я сажусь на единственный в сторожке стул возле заляпанного окна, выходящего на дорогу. – Три НЛО и снежного человека. Этот сосунок оказался неплохим бегуном. Я гнался за ним почти десять миль, пока он не сиганул в реку и не залег на дно. Хотя, возможно, это была самка снежного человека. В темноте понять трудно. – Паркер подмигивает мне и улыбается так широко, что я вижу все его кривые зубы.

Он частенько придуривается, а еще любит важничать. Вот и сейчас Паркер постукивает пальцем по револьверу, прицепленному к ремню. Стук-стук-стук. Как будто это придает ему больше авторитета и веса в сравнении с другими членами общины – больше авторитета, чем у меня. Быть может, так оно и есть. Я не знаю, почему Леви позволяет Паркеру хранить у себя пистолет. Он скорее пристрелит себя, чем что-то другое на этой дороге.

Налив себе чашку кофе, я снова присаживаюсь на старый, переделанный офисный стул, опускаю ниже его сиденье. Паркер – малый долговязый, как и большинство двадцатиоднолетних парней. Но все равно он ниже меня, и ему ничего не видно в окно, если сиденье у стула опущено слишком низко.

В дверной проем задувает летний ветер, Паркер тотчас выпрямляется. Как будто этот порыв подгоняет его домой – смена закончилась.

– Увидимся утром, – произносит он с неожиданной скрипучей хрипотцой в голосе, присущей человеку вдвое старше. Долгие часы бдения выматывают парня, старят быстрее, чем следовало бы.

– Эй! – окликаю я Паркера, прежде чем тот пропадает из виду. – Как далеко ты уходил когда-либо по дороге?

Между нами повисает ощутимая, зудящая тишина, и я уже готов усомниться, расслышал ли он мой вопрос. Но тут его нижняя челюсть выступает вперед, а взгляд темных, сонных глаз фиксируется на мне.

– От Пасторали? – уточняет Паркер.

– Ну да, – стараюсь я придать голосу безразличие, как будто мне нечего скрывать. Отпив кофе, я наигранно морщусь от его горечи.

– Черт, мужик, откуда мне знать? Наверное, недалеко.

За все те годы, что мы несли дозор в этой сторожке, – обмениваясь мимолетными фразами по вечерам, когда я приходил, чтобы заступить в ночной караул, и утром, когда Паркер появлялся после восхода солнца, чтобы сменить меня на день, – мы никогда с ним этого не обсуждали. Мы часами всматривались в эту длинную грунтовую дорогу, бегущую вверх-вниз по склонам небольших холмов, чтобы в конечном итоге исчезнуть за деревьями. Дорогу, ведущую во внешний мир, в котором мы с ним оба родились. Паркер жил с матерью в Сакраменто до того, как сюда приехать. Членом общины он стал в три года. «Нам повезло, – сказал мне как-то Паркер. – Мать каким-то непостижимым образом разыскала это место».

А вот я не помню ничего за пределами Пасторали. Меня младенцем подбросили в сторожку, а выходили и выпестовали несколько пожилых женщин, выросших в общине. Впрочем… кто бы ни оставил меня у порога сторожки, он явно думал, что это место лучше внешнего мира.

– Однажды я погнался по дороге за своим псом, – губы парня почти не кривятся и не размыкаются, словно он борется с предостережением, звучащим в голове: «Молчи! Не говори ему об этом!» – По-моему, это был колли, черно-белый. Хороший пес… пусть и никакой на охоте, но очень преданный… до того дня, – Паркер часто моргает, словно перед его глазами мелькают непроизвольно нахлынувшие воспоминания; пальцы нервно подрагивают на рукоятке револьвера. – Мне было всего двенадцать или тринадцать лет, когда это случилось. Пес погнался за кем-то по дороге, может, за кроликом, а там кто его знает. Я пробежал за ним следом примерно с милю – в таком возрасте трудно определить расстояние. Но пес был слишком быстрый. Дорога резко сузилась, я добежал до развилки и там остановился – не понимая, куда он свернул. – Паркер трясет головой и, освободившись от воспоминаний, расправляет плечи. – Больше я своего пса не видел.

Я наклоняюсь на стуле вперед. Паркер выходил за ворота, за нашу границу!

– И ты тогда не заболел? – спрашиваю я.

– Видимо, нет. Я никому не рассказывал о том случае.

Паркер был мальчишкой, когда это произошло; возможно, он удалился от Пасторали не так далеко, как думал. Быть может, отбежал от границы всего на несколько шагов.

– А ты видел что-нибудь еще на дороге? – задаю очередной вопрос.

– Что, например?

– Ты сам знаешь…

Паркер опускает глаза, пинает ком земли, как будто сознает, что сболтнул лишнего.

– Ничего я не видел, – цедит он сквозь зубы.

Нам обоим известно и о наказании, предусмотренном за выход за периметр, и о панике, которую подобный инцидент мог вызвать в общине, и об обряде, который пришлось бы пережить Паркеру, прознай кто-нибудь об этом. Он рисковал своей жизнью, не только перейдя границу. Он рисковал ей, вернувшись назад. И сейчас – рассказав мне о своей погоне за псом.

– Я никому ничего не скажу, – заверяю я парня.

Тот кивает. Веки Паркера полуприкрыты, как будто его одолевает дрема. Мы знаем друг друга давно. Возможно, потому он и рассказал мне эту историю. А, может быть, просто устал и дал волю языку, сам того не желая.

Нас снова разделяет тишина. Стул проседает подо мной, когда я откидываюсь назад и отпиваю еще глоток кофе. Теперь он кажется менее горьким – мои вкусовые рецепторы уже привыкли к его неоднородной, «зернистой» консистенции.

– Почему ты расспрашиваешь о дороге?

Пульс под воздействием кофеина (или паники?) резко ускоряется, отзывается барабанным боем в ушах.

– Так, из любопытства, – уклончиво отвечаю я.

– Ты же знаешь, выходить за ворота нельзя, – приподняв вместо указательного пальца русую бровь, предостерегает меня Паркер. – Пересекать границу никому не дозволено! И никому из нас не выжить по ту сторону.

«Во загнул!» Да нам каждую неделю, на каждом общинном собрании напоминают об опасностях, поджидающих в лесу. И наша с Паркером работа – задача нашего поста на воротах – не дать проникнуть в Пастораль чужакам, которые могут забрести сюда и занести гниль. Мы ведем наблюдение. Мы охраняем Пастораль, защищаем ее. Но за все те годы, что я просидел в сторожке, я ни разу не видел ни одного человека, шагающего по дороге к Пасторали.

Покосившись на сменщика, я выгибаю губы в ухмылке: мой вопрос был только шуткой.

– Не беспокойся. Я не намереваюсь этого делать, – игнорируя тяжесть в желудке, я поудобнее усаживаюсь на стуле. Показываю всем своим видом: мне здесь очень хорошо, я не собираюсь никуда рыпаться. Врать надо легко и непринужденно.

Паркер чуть дольше задерживает на мне свой взгляд, как будто не верит моим непринужденным жестам. Как будто чувствует, что именно занимает мои мысли, о чем я давно уже размышляю: что, если мне удастся уйти по дороге? Что, если я смогу пробраться через лес? В тот мир, что лежит за стеной деревьев?

С губ Паркера слетает тихий протяжный вздох:

– Ладно. Пошел я, пожалуй, домой. Ей нужно поспать. – Парень тыкает в свою голову, а напоследок наставляет: – Следи за курами Оливии и Пайка. Последние несколько дней они так и норовят выбраться из курятника. Если забредут за периметр, их задерут койоты.

Я киваю:

– Мы общинная охрана. Наше дело – быть всегда начеку!

Пренебрежительно махнув рукой, Паркер поворачивается ко мне спиной и выходит за порог на дорогу. Я прислушиваюсь к его шагам. Несколько секунд они вяло отмеряют полумильный путь по грязи в сердце Пасторали, но постепенно их отзвуки блекнут, а затем и вовсе глохнут в темноте.

Мой большой палец вычерчивает круг по ободу кружки. Глаза устремляются на дорогу – путь, уводящий от Пасторали в мир, который я никогда не видел. Поставив кружку на стол, я встаю со стула и выхожу из сторожки. Изъеденные ржавчиной ворота уже давно не распахивались настежь – слишком долго в Пастораль не прибывали новые поселенцы. Или им просто не удавалось добираться до нас целыми и невредимыми?

Я вдыхаю приятный ночной воздух, аромат сирени, цветущей в канаве за дорогой. Вглядываюсь в темноту. В нечто, простирающееся за грунтовкой. И… делаю шаг за ворота. А затем еще один.

Грея руки в карманах, я размышляю над рассказом Паркера – о его погоне за псом за чертой границы. Узнай Калла, о чем я все время думаю, она бы рассердилась. Да я и сам дивлюсь тому, какие мысли блуждают в моих синапсах. И от какой идеи мне никак не удается избавиться. Эта идея будоражит меня весь последний год, а может, и дольше.

Впрочем, Калла тоже многое от меня утаивает, скрывает мысли за веками своих бездонных глаз. Не могу выразить словами ту грань жены, которую она так тщательно старается не обнажать передо мной. Но я все равно ее чувствую.

Оглядываюсь на ворота, на маленькую тесную хижину, в которой проводил почти все ночи на протяжении многих лет и сезонов. Я дежурил в ней и в снегопад, и под порывами шквальных, пронизывающих осенних ветров, и в летнюю жару, когда даже легкий ветерок не просачивался в дверь, чтобы охладить мое перегретое тело. Как много часов я просидел в этой комнатушке, попивая кофе, оставляющее зольное послевкусие, буравя взглядом этот участок дороги и предаваясь раздумьям.

Я подхожу к обочине и там, в камышах, нахожу маленький камушек. Наклонившись, подбираю его, а сердце уже колотится о грудную клетку. Не выпуская из руки камень и стараясь ступать как можно тише, я направляюсь по дороге вниз. Я отхожу все дальше от своего поста. От Пасторали.

* * *

Граница Пасторали обозначена деревянной изгородью; она тянется вдоль правой кромки дороги; к последней вехе гвоздями прибит указатель, на котором вырезана надпись: «Частное владение».

Надобности в этом указателе давно нет – за последний десяток лет сюда никто не являлся. Никто не проходил густой девственный лес. А если и проходил, то непременно заражался гнилью, и мы не могли ему позволить войти в Пастораль. Это было небезопасно, как когда-то. И теперь небезопасно тоже. Но я все же переступаю границу, которую нам строго-настрого запрещено пересекать, и выхожу в мир, существующий за пределами Пасторали. И делаю я это не впервые.

Пройдя пять шагов, останавливаюсь возле уродливого булыжника, лежащего на дороге. Это я его сюда положил, и было это больше года назад. Но я до сих пор помню, как бешено стучало в тот момент мое сердце. А дыхание было таким громким, что я побоялся, как бы меня не услышали в общине. Я присел тогда на корточки и тихо положил булыжник на дорогу – отметив место, до которого дошел. А потом сломя голову помчался к воротам, к безопасной сторожке. После той вылазки я не выходил за ворота неделю – слишком сильно был напуган. И каждое утро, почти прилипнув к зеркалу в душевой, всматривался в свое отражение: изучал глаза, искал в них изменения. Черноту, растекающуюся из зрачков по радужной оболочке и заволакивающую ее, как взбаламученный ил поверхность воды. Я искал признаки болезни. Но болезнь меня не поразила.

И через неделю, при свете почти полной луны, я опять набрался смелости и вышел на дорогу. Мои глаза метались по лесу, уши прислушивались к гулу раскидистых деревьев, треску надломленных веток, хрусту отслаивавшейся коры. Достигнув булыжника величиной с ладонь, я отсчитал от него пять шагов и положил на дорогу у своих ног второй камень.

Такие вылазки я совершал весь прошлый год еженощно. И каждый раз проходил по пять шагов, отмечая свое продвижение по дороге новым камнем. Я рисковал жизнью неведомо зачем. Просто для того, чтобы отойти от Пасторали подальше и посмотреть, что находится за следующим булыжником на дороге.

Так и сегодня: дойдя до последней «вехи» в цепочке камней, я оглядываюсь на ворота и маленькую хижину, все еще различимые в темноте ночи. А впереди меня дорога делает резкий поворот влево, и мне не суждено узнать, что за ним скрывается, если только… Сжав камень, подобранный в высокой траве, я отсчитываю шаги. Про себя. Один, два, три, четыре… Судорожно вдыхаю воздух. Пять… До поворота я не дохожу. И мне не видно, что за ним находится. Но я кладу на землю, у своей ноги, камень. Сердце – как барабан. До поворота так близко! Из кущи деревьев доносится трескучий звук. Как будто кто-то проводит крючковатым когтем по неровной коре, сдирая ее со ствола и обнажая мягкую белую древесину – плоть, ядро дерева, которое видеть не должно.

Деревья расщепляются, растрескиваются. Но я не убегаю. И даже не разворачиваюсь. А делаю еще шаг вперед, за положенный наземь камень. Любопытство делает свое дело: оно будоражит нутро, понуждает подавить страх, толкает умного человека на глупые поступки.

Покосившись через плечо назад, я вижу, как ворота исчезают из поля зрения – я захожу за поворот. Разум отключился, я больше не отсчитываю свои шаги. Ноги упрямо несут меня все дальше. Еще миг – и я замечаю кое-что впереди. На обочине дороги. Машину. Пикап.

* * *

Иногда – когда пробуждаешься от глубокого-глубокого сна и твои глаза резко распахиваются – ты на короткую долю секунды не можешь вспомнить, где находишься. Комната и колыхание занавесок на открытом окне кажутся незнакомыми; словно твое сознание включается не сразу, а остается замутненным сном.

Нечто подобное я ощущаю при взгляде на пикап.

Поперек дороги лежит упавшее дерево, разметав в стороны поломанные ветви и полностью преградив путь. Пикап стоит наискось, глядя носом в брешь между деревьями. Как будто водитель попытался съехать с дороги и направить его в эту брешь, но застрял – в глубокой весенней грязи или еще более глубоком зимнем снегу.

Я подхожу ближе, вопреки страху, воскресшему и больно сдавившему грудь. Мне не следует здесь находиться! Лобовое стекло и капот покрывают пожухлые листья и гниющие сосновые иголки – пикап простоял тут недолго, скорее всего, и года не прошло. Колеса с водительской стороны утоплены в земле, скованы ею. Застряли. Я дотрагиваюсь до дверной ручки, и по шее пробегают мурашки. Холодная дрожь, как от быстрого порыва северного ветра. Но она тут же проходит.

Я открываю дверцу пикапа и сразу отступаю на шаг – из опасения: а вдруг что-то выскочит из салона и набросится на меня? Или я найду на полу окаменевшее тело человека, умершего от холода, голода или гнили. Но трупа в машине нет, как и запаха разлагающейся плоти. Пикап выглядит нетронутым. Нераздельное сиденье, приборная панель, ручки настройки радиоприемника, рулевое колесо – все застилает слой пыли, той сухой летней пыли, что просачивается в щели окон, дверей и пола.

Ничего существенного в салоне нет. Никаких предметов, которые могли бы мне подсказать, как здесь оказался этот пикап. А когда я опускаю солнцезащитный козырек, на пол падают бумаги: страховой полис с истекшим три года назад сроком действия, купон на скидку при замене масла в «Маслах и смазках от Фредди» в Сиэтле (тоже просроченный). Подобрав регистрационную карточку пикапа, изучаю детали: транспортное средство зарегистрировано на имя Тревиса Рена. Это имя ничего мне не говорит.

Протянув руку, открываю бардачок и нахожу внутри шерстяную шапочку с надписью «Ферма Черные дрозды», несколько сложенных долларовых банкнот, зубную щетку, перочинный нож с тупым лезвием, карту дорог Западного побережья (Вашингтон, Орегон, Калифорния) и фотографию.

Посередине снимка след сгиба; похоже, раньше он был сложен пополам. Большая часть изображения размыта, повреждена водой, которая, по всей видимости, попадала в салон в дождливые дни; и цвета на фотографии теперь размыты и искажены неестественными оттенками.

Я выпрямляюсь, пытаюсь разглядеть снимок под лунным светом и провожу большим пальцем по частично поврежденному, но все еще различимому лицу, когда-то смотревшему в камеру. Вода деформировала почти весь образ; нетронутыми остались лишь левый глаз женщины, отвернувшей щеку чуть в сторону (словно она не хотела фотографироваться), да ее коротко стриженные ярко-русые волосы. Судить по такому снимку трудно, но есть в этой женщине некая строгость, непреклонная суровость, которая читается в выражении полузакрытых глаз.

Снова провожу по ее лицу пальцем и ощущаю над левым ухом пульсацию, зуд под кожей. Перевернув фотокарточку, читаю имя, нацарапанное торопливыми буквами. Буквы скачут и натыкаются друг на друга, как будто их писал человек, сидевший за рулем машины, подпрыгивавший на колдобинах и старавшийся не съехать с дороги в кювет.

Имя женщины – Мэгги Сент-Джеймс.

Калла

Я стою в дверях спальни сестры и при свете утреннего солнца, приглушенном занавесками, наблюдаю, как трепещут ее ноздри с каждым выдохом во сне. Ее колени подогнуты к груди поверх потрепанного лоскутного одеяла, как у закрученной в спираль, белой и гладкой «фарфоровой» раковины наутилуса. Я смотрю на Би и вспоминаю, как мы – маленькие – спали вместе в этой же кровати, сцепив руки из страха перед призраками, прятавшимися в шкафу, монстрами под реечным дном и лешими под окном. Увы, картинка эта уже затуманилась, ее яркие краски поблекли с годами, стали акварельными.

Солнечные лучи усеивают щеки Би розовыми «зайчиками», но она не пробуждается, не чувствует на себе мой взгляд. Дождь на дворе закончился, и спертый воздух в ее комнате побуждает открыть окно. Но я не переступаю порог, стою, прислонившись к дверному косяку, как один из призраков, которых мы с ней так боялись, а грудь стесняет щемящее чувство. Между мной и сестрой вздымается и ниспадает океан – бескрайнее море, которое ни мне, ни Би не пересечь. Она предпочитает ворошить прошлое, перебирать в памяти фрагменты нашего детства, тогда как я стараюсь их забыть, загнать подальше – туда, откуда они не смогут причинить мне боль.

И когда я заглядываю в глаза сестры, вижу в них то, чего не понимаю. Женщина, в которую превратилась Би, мне незнакома. Чужая. Внизу громко хлопает входная дверь. За вибрацией, сотрясшей стены дома, следуют звуки шагов, перемещающихся по гостиной. Это вернулся Тео. Прикрыв дверь сестринской спальни (пускай спит!), я быстро спускаюсь по лестнице. Стоя возле мойки на кухне, муж что-то рассматривает. Он даже не снял сапоги; шлейф грязи протянулся за ним по всему деревянному полу. Я замираю на нижней ступеньке. Поза Тео чудная: плечи ссутулены, спина застыла в напряженной неподвижности. И по моей груди – как паук, проникший в тело, – расползается тревога.

– Тео? – окликаю я мужа.

Он быстро оборачивается. Так быстро, что едва не роняет предмет, который держит в руке. Но муж и не пытается спрятать его от меня, не отводит руку за спину, продолжает сжимать что-то пальцами, а с его лица не сходит странный отпечаток замешательства.

– Что это? – спрашиваю я.

– Фотография.

Я захожу на кухню; наши взгляды встречаются, и внезапно я понимаю: я вовсе не уверена, что мне хочется взглянуть на эту фотографию, увидеть то, что повлекло столь неестественную неловкость в глазах Тео.

– Чья?

– Женщины.

Мой взгляд скользит по фото; я вижу русые волосы, пронзительные голубые глаза над резко очерченными скулами. Остальная часть изображения повреждена – снимок явно был сильно подмочен.

– Кто она?

– Ее имя Мэгги Сент-Джеймс.

Тео смотрит так, словно ждет от меня подсказки. Словно я могу знать, кто эта женщина.

– Ты о ней слышала?

– Нет…

Половицы над нами тихо поскрипывают: Би встала с кровати и направляется по коридору в душевую; через пару секунд до нас доносится журчание воды, потекшей по вмонтированным в стены трубам к раковине на втором этаже.

– Где ты ее нашел?

В общине хранится лишь несколько фотокарточек. Их привезли с собой основатели Пасторали, пожелавшие сохранить в памяти тех, кого оставили во внешнем мире: бабушек и дедушек, друзей и подруг. У Руны есть даже фотография ее песика Попая, который умер до ее переселения в Пастораль.

– В пикапе, – отвечает Тео.

– В каком пикапе?

Тео отводит от меня взгляд. Странный взгляд.

– На дороге.

– Что ты хочешь этим сказать? – ноги сами пятятся.

– Я выходил за ворота, – признается Тео; его губы шевелятся вяло, пальцы бегают по снимку.

Воздух покидает мои легкие, перед глазами вспыхивают крошечные искорки.

– Тео! – кошусь я на дверь: а вдруг там кто-то есть, вдруг кто-то нас подслушивает. – О чем ты, черт подери, говоришь?

– Я просто хотел посмотреть, что там находится.

Мои руки начинают дрожать, я отхожу от мужа еще на шаг. Стук сердца бьет по барабанным перепонкам, как дубинкой.

– Там только смерть, – говорю я Тео, а глаза уже блуждают по его лицу, выискивая повреждения, любые признаки того, что он изменился, что принес с собой что-то оттуда.

Мой муж сделал то, что делать не следовало: он переступил границу. Пошел туда, где живут темные сущности, откуда никто не возвращался живым, а если и возвращался, то оставался в живых недолго.

– Я чувствую себя прекрасно, – быстро отвечает Тео; его брови загибаются вниз, уголки рта зеркально повторяют их форму.

Но я продолжаю отступать от мужа. Пятки натыкаются на ножки одного из стульев. И от его жуткого скрипа по деревянному полу у меня сводит зубы. Стул упирается в угол стола. Я хватаюсь руками за стол – мне нужно на что-то опереться; грудь сдавливает так, что дышать становится тяжело.

– Симптомы проявляются через день или два, – с трудом выдавливаю я.

Мне не следует оставаться в доме вместе с Тео. Надо бежать! Позвать Би, предупредить всех остальных!

– Я не болен, – настаивает Тео, подняв руки ладонями ко мне; как будто их натруженная кожа может подтвердить его слова. – Я ничем не заразился.

– Ты не можешь этого знать, – не отводя глаз от мужа, я медленно обхожу стол.

До задней двери всего несколько шагов; я могу выскочить в сетчатую дверь, и не пройдет и минуты, как я уже буду бежать по тропке в Пастораль, оставив мужа одного. Мужа, который может быть заражен. Болезнь уже могла проникнуть в его ткани, в его костный мозг. И часики уже тикают, обратный отсчет его жизни пошел.

Да, я могу убежать. Но я этого не делаю. Потому что боюсь того, чем грозит обернуться мое бегство. Я боюсь последствий. И поэтому прирастаю ногами к полу, ощущая, как в висках пульсирует ужас.

Тео подходит ко мне ближе – но не настолько, чтобы дотронуться до меня и передать мне то, что, быть может, уже вселилось в его нутро и безжалостно разъедает. Муж чувствует страх, растекающийся по моему телу, качающий по венам кровь к ногам, подстрекая их к бегству.

– Уверяю тебя, я не болен, – снова повторяет он и, откашлявшись, опускает руки. – Я не первый раз выходил на дорогу.

Я хмурюсь, сердце бьется чаще.

– Я и раньше это делал, – признается мне Тео, и в каждом его слове звучат спокойствие и невозмутимость, словно он говорит о чем-то обыденном.

Я отрываю пальцы, впившиеся в стол:

– Ты выходил на дорогу не только этой ночью?

Взгляд Тео упирается в пол, он все еще держит фотокарточку, которую теребит руками.

– Я выходил за ворота каждую ночь.

Тео поднимает на меня глаза, и я вижу в них бремя вины, угрызения совести, мучившей его очень долго.

– Я выходил на дорогу весь этот год. Еженощно. И каждый раз проходил по ней все дальше и дальше. Но я не заболел, Калла! Я пересек границу сотни раз и ни разу не подцепил эту заразу.

Так вот что он скрывал от меня! Старался не подавать виду, держался как ни в чем не бывало. Но я-то все равно подозревала обман. Я ощущала ложь в прикосновениях его ладоней, видела ее в глазах мужа, полуприкрытых веками, за которыми, как Тео думал, я не сумею ее разглядеть.

– Возможно, я невосприимчив к этой болезни, – продолжает он. – Быть может, я не могу ей заразиться.

Внезапно его словно озаряет огонь изнутри; глаза мужа широко распахиваются. Похоже, он уже не в силах удерживать в себе тайну и торопится выговориться.

– Я никогда не видел ничего на дороге вплоть до сегодняшней ночи. Там стоит машина… пикап… и, по-моему, стоит он там не очень давно. Самое большее – пару лет, судя по листве на капоте.

Шум в моих ушах становится громче, к страху примешивается боль. Тео мне врал. Хуже того – он рисковал своей жизнью!

– Кто-то оставил пикап на дороге, – добавляет муж, вздернув вверх брови. – Какой-то человек по имени Тревис Рен.

– Мне нет дела до этой машины.

– Он не мог просто взять и исчезнуть, – продолжает Тео, игнорируя обиду, прозвучавшую в моем голосе. – Он либо вернулся назад по дороге, пешком, либо пришел в Пастораль.

Я перевожу взгляд на дверь, прикусывая нижнюю губу; разум захлестывает ужас, лишая способности ясно соображать.

– В общине нет человека по имени Тревис, – говорю я.

Нам вообще не следовало заговаривать об этом. Тео не должен был выходить за ворота и рисковать всем только ради того, чтобы обнаружить на дороге старый никчемный пикап и чью-то фотографию.

Муж чешет затылок:

– Я знаю.

Вверху потрескивают половицы: Би движется по коридору к лестнице. Мне надо бы ей крикнуть: «Не спускайся! Не приближайся к нам! Тео может быть заразен». Но шаги сестры затихают. Наверное, она вернулась в свою комнату.

– За последние десять лет в Пастораль никто не приходил, – напоминаю я мужу.

Да! Никто! С того самого момента, как окрестности стали небезопасными. С той поры, как гниль подобралась к нашей общине настолько близко, что мы вынуждены были обозначить границу, пересекать которую теперь не разрешалось. Иначе мы могли заболеть.

– Возможно… он пришел, а мы… не знали, – предполагает Тео; его голос дрожит и запинается, словно он не до конца верит в то, что сам говорит.

– Если бы какой-то человек пришел к нам по дороге, ты или Паркер заметили бы его у ворот, – резонно возражаю я мужу, и уголки его губ опускаются. – Действительно, явись к нам новичок, – продолжаю я, едва дыша, – Леви созвал бы собрание и мы бы совершили обряд, чтобы выяснить, болен он или нет.

– Я знаю, – повторяет Тео, снова поглядев на фотографию.

– Ты рисковал своей жизнью, ты рисковал всем, выходя за ворота, – укоряю я мужа.

Слезы наворачиваются на глаза, пол уплывает из-под ног. Стоит мне представить, как Тео выходит за пограничную черту Пасторали, как колотится в груди его сердце, а легкие вдыхают ночной воздух, и мне делается муторно. Я не могу отойти за ворота даже на несколько футов; внутри сразу появляется панический страх – тревога под стать черной дыре стремительно нарастает, угрожая поглотить меня всю целиком. В Пасторали нас учили бояться деревьев, но мой страх как будто народился вместе со мной. Он пустил во мне глубокие корни задолго до того, как по общине пронеслись первые слухи о коварной болезни. Я боюсь того, что находится за нашей границей. Словно это пугающее нечто оживает в моих снах и грезах, пытаясь увлечь меня в темноту.

И все же мой муж выходил за пределы общины. Каждую ночь. На протяжении года – целого года! Как будто считал все это пустяком. Как будто это его не страшило.

– Кем бы ни был тот человек, – начинаю я, – он, скорее всего, просто бросил машину и пошел по дороге пешком. Только не в Пастораль, а прочь отсюда. А на фотографии, возможно, его жена или подружка, это, в общем-то, неважно, – мой голос звучит слабо, чуть надтреснуто; руки вытирают со щек слезы.

Тео смотрит в окно над кухонной мойкой и ничего не отвечает. Такое впечатление, что все слова, которые он хотел сказать в свое оправдание, застряли где-то глубоко в его горле, и он никак не может извлечь их оттуда. А меня теперь мучает вопрос: неужели гниль уже проникла в мужа, пробила бреши в его легких, окрасила кровь в цвет черного зимнего неба? Неужели уже слишком поздно?

Резко развернувшись, я устремляюсь к выходу; впопыхах налетаю на обеденный стул, распахиваю сетчатую дверь и выскакиваю в рассветные сумерки. Спускаюсь по ступенькам крыльца и стремительно пересекаю сад, теперь благоухающий базиликом, ромашками и лавандой, в котором куры долбят клювами землю, выуживая из нее червяков и семена растений.

Я почти бегу от дома к пруду – под утреннее пение птиц на деревьях и хоровое кваканье лягушек в мелководье. Мне показалось, или Тео меня окликнул? Может быть, он тоже выскочил из дома следом за мной? Я оглядываюсь. Мужа на крыльце нет.

Би

Я слышала их спор. Не могла не услышать. Резкий голос сестры разносился по старому дому, отскакивая от высоких стен раскатистым эхом. Каждое ее слово по тембру походило на крик черного дрозда, изнывающего на сосне от полуденной жары. А слова Тео увязали, повисали в воздухе, словно он в них не был уверен. Словно он говорил вещи, которые и сам не вполне сознавал.

Тео перешел границу! Вышел за ворота, пошагал по дороге и наткнулся на пикап, брошенный кем-то в лесу. И, возможно, назад он вернулся с болезнью, въевшейся в его кожу, растекшейся по спинному хребту и пропитавшей самые глубокие слои костей и тканей.

Болезнь… Слово, застревающее в горле после того, как ты его выговорил. Слово, слишком часто произносимое в общине. Опасность, которая всегда близко: кровь в животе и легких, а порой и в глазах. Сочащаяся, изливающаяся. Но кровь не алая, как та, что брызжет из пореза на здоровом теле. Она черная – гнилая, ядовитая, заразная и густая, как почва, размокшая от дождя. Жуткое зрелище! Врезающееся в память так, что, однажды став ему свидетелем, ты уже не можешь выкинуть его из головы.

Мы называем это явление болезнью, но его истинное научное определение нам неизвестно. Как неизвестно и то, что его вызывает. Споры? Вирус? Или бактерии? Что бы это ни было, но человека в результате разъедает гниль изнутри. Сначала ей подвергаются деревья – их листья покрываются пятнами, увядают и разлагаются. Следом за листьями поражается кора – она начинает отслаиваться от стволов и сучьев, обнажая еще светлую сердцевину. Из пораженной древесины проступает сок: теряя свою живительную силу, деревья испускают последний крик о помощи. Но их открытым ранам не суждено затянуться. Вырвавшаяся наружу болезнь повисает в воздухе, выжидая момента, чтобы проникнуть в легкие, впиться в голую кожу, переходя от одного организма к другому.

С таким заболеванием растений основатели общины никогда не сталкивались. Это какая-то аномалия. И она поразила лес, окружающий Пастораль. Стала барьером, преодолеть который мы не можем.

«Вязовая ветрянка» – так мы ее называем. А шепотом употребляем другое, более простое название: гниль. Наши ребятишки даже придумали игру, похожую на салочки. Они гоняются друг за другом по полям с криками: «Гниль была моя, стала твоя, умереть тебе теперь от ветрянки!» Саля друг друга касанием руки, они словно передают болезнь остальным участникам игры, и игра эта может продолжаться бесконечно. Пока одна из пожилых жительниц Пасторали, цыкнув на ребят, не разгонит их по домам.

Гниль проникает под кожу, всасывается в легкие и если не за неделю, то за пару недель убивает человека. Мы, конечно, стараемся его вылечить, пока не становится слишком поздно – пока не возникнет угрозы передачи гнили другим членам общины. Но нам редко удается очистить от нее пораженное тело; зараза быстро поедает его.

Стоя на верхней площадке лестницы и слушая спор сестры с мужем, я ощущала, как стучало сердце в груди Тео. Потеряв зрение, я обрела иной дар – способность улавливать мельчайшие оттенки звуков. Я могу слышать биение крылышек мотыльков и натужные вдохи и выдохи легких. Но легкие Тео больными не звучали. Болезнь не пульсирует в его органах, не распространяется по позвоночнику, не убивает его спинной мозг или мягкие ткани, как то заболевание, что ранней осенью уничтожает листву на дубах. В Тео нет гнили. Я ее не услышала.

Вместо этого я услышала свои собственные воспоминания – быстрые и холодящие. Как бывает ранней весной, когда ты погружаешь стопы в студеный ручей, питаемый талым, сходящим с гор снегом. Тео произнес имя, уже мне знакомое. Не женское имя. Не имя той, кого запечатлела фотография. Другое имя – Тревис Рен. Оно связано с воспоминанием: звук чужой поступи по деревянному полу… мужчина, спящий на террасе в задней части дома… быстрое трепетание его сердца… Он не желал здесь находиться. Он спал в той комнате, а я, тайком прокравшись внутрь, слушала, как билось его сердце, и пыталась понять: что заставляло его так громко стучать? Страх? Или что-то еще?

Я пыталась понять, могу ли ему доверять. Человек, чей пикап нашел в лесу Тео, – мужчина по имени Тревис Рен – спал здесь, в нашем доме. И не так давно. Он был здесь.

Калла

Мне хочется верить, что Тео не болен. Сняв с себя зеленый сарафан с юбкой-тюльпаном, я оставляю его на земле под дубом, сбрасываю босоножки, спускаюсь по покатому склону к пруду и захожу в прохладную воду. Тело делается невесомым. Холод щиплет кожу, я дрейфую на спине, и расходящиеся от меня по воде круги разбиваются о берег. Но на сердце у меня тяжесть; его словно сдавливает плотными тисками осознание того, что сделал муж. Мой любимый человек рисковал всем, и даже жизнью. И теперь меня снедает ужас: я могу его потерять! Как бы не было слишком поздно!

Окидываю взглядом ветви лимонных деревьев. Их листья в форме лодочки не треплет даже легкий ветерок. А вскоре их плоды будут готовы к сбору. И солнце опалит наши плечи, а под ногтями обязательно застрянет кожица, когда мы, взгромоздившись на лестницы, начнем срывать зрелые желтые плоды, сверкающие, как солнышки. И они непременно окропят соком наш кухонный стол, когда мы начнем разрезать их на дольки.

Осенью мы всегда заготавливаем сироп из лимонного сока, ежевики и смородины, который разливаем в стеклянные банки. К этому нас побуждает неминуемая смена сезонов: за осенью приходит зима. Банок получается много. Но когда температура понижается и на подоконники садятся первые снежинки, когда земля затвердевает, а небо сереет, мы все равно задаемся вопросами: а что еще мы могли бы заготовить впрок? Хватит ли нам запасов? Сможем ли благополучно пережить грядущую зиму? И какой она будет – уж не такой ли, как в прошлом году, когда мыши в погребе добрались до мешков с кукурузной мукой и испортили почти половину?

Да, жизнь здесь сопряжена с определенными лишениями и тяготами. Но они с лихвой восполняются ощущением умиротворенности, которое охватывает тебя при виде солнечных лучей, просачивающихся поутру сквозь кроны деревьев, и ширококлювых колибри, деловито собирающих с диких цветов у крыльца первый нектар наступившего дня. И тем не менее… мой муж так просто вышел за ворота и пошагал по дороге, мимо деревьев на лесной опушке, как будто он легко мог все это оставить. Как будто для него ничего ровным счетом не значили ни наш дом, ни наша земля, ни я…

Там, на кухне, я не заметила в нем признаков болезни – ни чернильных пятен на веках, ни чернеющих ногтей на пальцах. Но это неважно. Важно другое: разве Тео мог пройтись по дороге, вдыхая влажный, больной воздух, и не принести с собой обратно тлетворную гниль? Не мог. Если только… если только Тео прав – он к ней невосприимчив. Но если это так, должны ли мы рассказать обо всем остальным? Стоит ли им знать, что Тео может ходить по лесу, не поражаясь болезнью, когда все прочие члены общины, осмелившиеся пересекать ее границу, возвращались назад больными и в скором времени умирали?

Но я понимаю: признаться в том, что сделал Тео, все равно что признаться всей общине, что он нарушил наши правила. И не один раз, а сотни. Он ходил по дороге, рискуя занести в Пастораль ветрянку. Он предал всех нас. И ради чего? Ради того, чтобы найти старый, брошенный кем-то пикап и ничего не значащую фотографию?

Мягкий ветерок покрывает поверхность пруда рябью, а мою кожу мурашками. Противное покалывание вызывает в памяти неприятное воспоминание о Розе и Линдене, чья смерть до сих пор разрывает мне сердце. Их тела, оставленные гнить в лесу, были хорошо видны с пограничной линии – размякшие, недвижные. Они знали, что могло с ними случиться, и все-таки рискнули: украдкой выскользнули за периметр. Как в легенде о юной дочери фермера, занимавшегося выращиванием пшеницы и жившего в долине в те времена, когда было построено первое поселение, – до покупки этого участка земли основателями Пасторали. Той девочке было всего девять или десять лет, когда она с наступлением темноты улизнула из своей комнаты и отправилась в лес. Вновь ее увидели лишь через неделю – она блуждала по опушке, одичалая и запаршивевшая, как какое-то лесное существо, покрытое гниющими листьями вязов. Тогда впервые ранние поселенцы заподозрили, что деревья могут быть распространителями болезни. Причем такой, которой им следовало остерегаться. И вскоре после этого они покинули ферму, напуганные тем, что могло заражать этот лес. Вот почему я боюсь содеянного мужем.

И все-таки я сохраню его секрет в тайне, я скрою его ложь. Должно быть, я хорошая жена. Ни слова никому не скажу, потому что Тео сделал бы ради меня то же самое. Он воздвиг бы вокруг стену, лишь бы меня защитить. Тео любит меня. Глубоко и сильно. Несмотря ни на что!

Я все еще плаваю в пруду. На небо с востока взбирается солнце – как жирный, но робкий, осторожничающий кот. Даже на таком расстоянии от дома я могу различить силуэт мужа – он виден в кухонное окно над мойкой. Тео снова что-то рассматривает. Наверное, фотографию. Он не хочет выпускать ее из рук. Не отрывая от него глаз, я подплываю чуть ближе к берегу. В ушах нарастает пульсирующий шум.

В окне появляется еще одна фигура. Слегка наклонившись вперед, моя сестра рукой ощупывает стол, чтобы сориентироваться. Тео вскидывает на нее голову. Они стоят не рядом, но достаточно близко. И могут разговаривать тихо. Так тихо, что ветру не разнести их голоса по лугу. И не домчать до пруда, в котором я плаваю, наблюдая за ними. Ступив ногами в ил, я медленно бреду к берегу. И вижу, как голова Тео резко поворачивается к окну. Как будто он желает оценить, насколько близко я от них нахожусь. Успею ли войти в дверь и застать обоих.

Луговая трава колет мне стопы; воздух зябок и покалывает тело; с волос по спине стекает вода, но я поворачиваюсь к дому ухом и напряженно прислушиваюсь. В животе все скручивается в узел. Би с Тео слишком далеко от меня, чтобы я расслышала их разговор. Но так не должно быть! Так неправильно – Тео не должен наклоняться к Би, бросая в окно настороженный взгляд! Их явно связывает какой-то секрет. И слова, которыми они обмениваются, предназначены только для их ушей.

Би

– Он здесь был, – шепчу я, застыв возле кухонного стола с запрокинутым подбородком.

Тео, мой зять, – мужчина высокий, а мне не хочется разговаривать с его грудью или кадыком; вот я и поднимаю лицо в надежде на то, что мои затуманенные непроницаемой поволокой глаза встретятся с его глазами.

Возможно, с моей стороны большая глупость – стоять так близко к человеку, который выходил из Пасторали и бродил по дороге среди смертоносных деревьев. Но, сдерживая дыхание и прислушиваясь к шуму крови, неспешным каскадом струящейся по его венам, вискам и горлу, я опять убеждаюсь: ее движение свободно, ничем не стеснено и не ограничено. На слух кровь Тео чистая! По его телу не разносится болезнь.

– Кто? – спрашивает Тео, поворачиваясь ко мне лицом.

Его голос немного дрожит. Сестра все еще на пруду, плавает в холодной воде. Мы с ее мужем в доме одни. И все-таки я говорю тихо. Настолько тихо, чтобы расслышать меня мог только он.

– В ссоре с Каллой ты назвал имя.

– Мы не ссорились, – быстро возражает Тео.

Похоже, он считает своим долгом успокоить меня, младшую сестру жены. Доказать мне, что он хороший муж Калле и не способен поднять на нее голос.

– Мне без разницы, – говорю я.

Напряженно вслушиваюсь в звуки за окном: не возвращается ли с пруда сестра? Но в поле тихо, слишком тихо. Только ленивый ветерок щекочет кончики луговых трав.

– Тревис Рен, – почему-то еще тише произношу я. – Тот, чей пикап ты нашел.

Дыхание Тео меняется. Мне даже кажется, что он ближе наклоняется ко мне, я чувствую тепло, излучаемое его кожей.

– О чем ты?

– Я думаю, что Тревис Рен был здесь, в нашем доме. На террасе.

В сетчатую дверь задувает ветер; он доносит до моих ушей плеск воды, стекающей по коже Каллы на траву возле ног – сестра вылезла на берег. Пруд от дома далеко, но я слышу ее движения.

– Почему ты так считаешь? – спрашивает Тео.

– Я его помню.

Тео издает странный покашливающий звук, как будто он мне не верит.

– И когда он здесь был?

Калла уже идет к дому, подходит все ближе и ближе.

– Может, год назад. Может, больше.

Тео сглатывает, его голос становится почти беззвучным; похоже, он тоже не хочет, чтобы Калла нас застала разговаривающими:

– Как он мог находиться на нашей террасе? Без нашего ведома? – голос Тео сходит на нет.

Наверное, он уже смотрит на дверь. Я качаю головой, а глаза тоже устремляются к заднему входу.

Я слышу: Калла уже рядом. Сестра движется быстробыстро. Почти бежит.

– Не знаю…

Проходит секунда. Калла уже у заднего крыльца, ее шаги по земле звучат очень громко. Должно быть, Тео ее видит – я слышу, как он напрягается и отводит руку к карману. Скорее всего, кладет туда фотографию, чтобы Калла ее не увидела.

– Почему ты мне рассказываешь об этом? – спрашивает он, подразумевая: почему я говорю об этом ему, а не сестре?

– Потому что я знаю, что ты мне поверишь. А она бы не поверила, – сглотнув чувство вины, я отступаю от Тео к гостиной. – Калла не желает и слышать о том, что там происходит, – киваю я на пространство за домом, на дорогу, ворота поодаль и лес, простирающийся за ними. – А тебе интересно.

Я касаюсь рукой перил лестницы. Стук сердца уже отдает в горле; боюсь, еще миг, и оно выскочит из грудной клетки.

Похоже, Тео кивает, но шанса что-либо сказать лишается: дверь распахивается, и в дом порывисто влетает запах Каллы, запах зеленовато-золотистых лимонов и илистой воды из стоячего пруда. Поспешно развернувшись, я почти взбегаю по лестнице наверх. Как бы лицо меня не выдало!

– Что ты делаешь? – слышу я вопрос сестры, обращенный к Тео, в ее голосе нервозность.

Поворачивается кран, старые трубы испускают хриплый стон, вода с шумом брызжет в раковину.

– Мою руки, – отвечает Тео.

Невероятно убедительная ложь!

– А где Би? – голос Каллы надтреснут и напряжен, как будто что-то царапает ей горло.

Сестре несвойственен такой тон. Она что-то подозревает. Быть может, Калла видела, как я беседовала с Тео. А, может, просто чувствует что-то не то. Когда в доме живут всего три человека, секреты редко удается хранить долго – все рано или поздно становится явным.

– Наверное, наверху, – отвечает жене Тео ровным, скучным тоном. Тоном человека, лишь вполуха слушающего ее вопросы, человека, привыкшего врать.

Калла вздыхает, а затем я слышу ее поступь, приглушенную ковром на полу гостиной. Вот сестра доходит до лестницы. Но, прежде чем она успевает меня заметить, я скрываюсь в спальне. Проходит еще несколько секунд, и по дому эхом разносится голос Каллы, снова обращенный к Тео:

– Сегодня вечером собрание.

Шум воды над кухонной мойкой стихает.

– Я знаю, – отвечает Тео все тем же вялым, пресным тоном; правда, теперь в нем сквозит еле уловимое раздражение.

Собрание. Сегодня вечером мы пойдем на Круг в самом сердце Пасторали. Сегодня вечером я увижу Леви.

Часть третья

Собрание

Калла

Еженедельное собрание начинается на закате. Мы с Тео направляемся по тропе в срединную часть Пасторали; небо кишит вечерними птицами, воздух пахнет сиренью; к ее аромату примешивается горьковатый запах диких яблонь и кукурузных початков, варящихся на костре рядом с Кругом, площадкой для собраний.

В черте Пасторали находится двадцать два строения: несколько жилых домов, как у нас, общинный домик, общежитие с дюжиной комнатушек со спальными койками, большая кухня со столовой, мастерская и хижина для рожениц, расположившаяся среди деревьев на западной окраине. Купер, основатель нашей общины, приобрел этот участок со всеми постройками у одного банка лет пятьдесят назад. Приобрел дешево, потому что других желающих купить заброшенное на семьдесят лет поселение в далекой лесной глухомани – с домами, вросшими в землю, и агрессивным лесом, отвоевывавшим назад отнятое людьми, – попросту не нашлось. Многие вообще не знали о его существовании.

Дом, в котором выросли мы с Би, стоит на самом южном рубеже общины – ближе всех к сторожке, нашему посту охраны. К северу от Пасторали раскинулись пшеничные и кукурузные поля, едва видимые в угасающем свете дня. Восточная граница тянется вдоль невысокого пологого хребта; там, среди густых сосен, угнездился дом Генри и Лили Мэй, их козы частенько пасутся на поляне, отделенной изгородью от опушки леса. А тропа, бегущая вдоль ручья, – та самая, по которой мы с Тео пошли от нашего дома в центр Пасторали, – служит западной границей. Пастораль занимает девяносто с лишним акров. Девяносто акров, обеспечивающих нам прибежище и безопасность.

Круг, на котором проводятся наши собрания, устроен на открытом ровном участке земли – позади столовой, между двумя обширными садами. Низкую деревянную сцену обрамляют полукольцом скамейки из колотых бревен. Члены общины уже начали занимать на них свои места и, разбившись на маленькие группы, тихо переговариваются друг с другом. На этом Кругу мы собираемся регулярно, раз в неделю. И, усевшись на скамьи плечом к плечу, обсуждаем урожаи, погоду и меры по защите общины. На этой площадке мы также празднуем дни рождения, организуем свадьбы и поминки тех, кого потеряли. Каждый декабрь поем песни, которые принесли с собой из прошлой жизни наши старики, – про омелу и подарки, перевязанные разноцветными лентами. А еще пьем мутный сидр и зажигаем вокруг дерева Мабон свечи. Мы сохранили обычаи внешнего мира, но также создали и новые традиции.

А сейчас мы с Тео стоим у границы площадки – за кругом света, отбрасываемого костром. И оба опасаемся заговорить с другими. Боимся, как бы наши рты не выдали того, что занимает наши мысли. Тео покидал Пастораль. Переступал ее границу и ходил по дороге. И он мог заразиться ветрянкой. Хотя… кожа мужа остается чистой, а глаза ясными; и, когда они встречаются с моими, я не вижу в них темных пятен.

С деревьев спускаются ночные насекомые; три дочки Авы – все с длинными черными волосами, завитыми в мелкие кудряшки, и большими, как у матери, серповидными глазами, – обежав восьмеркой ноги взрослых, устремляются к дереву Мабон в центре площадки.

Деревом Мабон мы зовем старый дуб. Дважды в году мы завязываем на его ветках ленточки: весной – отмечая начало посевного сезона, осенью – празднуя сбор урожая. Изредка это дерево используется для других, более мрачных целей: определить, живет ли в теле общинника болезнь.

Дочки Авы гоняются друг за другом вокруг дерева с криками: «Гниль! Гниль! Была моя, стала твоя! Гниль, гниль! Я от гнили убегу, а тебе лежать в гробу!» Но прежде чем их кто-нибудь успевает одернуть, девчушки стрелами уносятся в ряды кукурузы.

Тео откашливается; его глаза устремлены на сцену – в ожидании Леви. Муж выглядит так, словно с трудом удерживает ложь, распирающую ему глотку. А я думаю о сестре, стоявшей на кухне так близко от мужа и шептавшей ему какие-то слова. Различить их мой слух не смог. Но когда я вылезла из пруда и вернулась в дом, Би на кухне уже не было, а Тео стоял около мойки, делая вид, будто скрывать ему нечего. Он думает, что я их не видела.

Разум мечется между мыслями о предательстве и замешательством; но довлеет над всем страх. Мне хочется поверить в то, что Тео больше никогда не переступит границу. Но что-то в глазах мужа выдает любопытство, продолжающее его будоражить.

Слева от нас к площадке подходят Эш и его жена Колетт, на седьмом месяце беременности. Последнее время Эш так трясется над Колетт, как будто она – драгоценный сосуд, способный неожиданно разбиться, а ребенок в ее чреве – хрупкое стеклышко. Супруги проходят мимо нас, ища глазами свободные места на скамейках. Эш потирает рукой шею Колетт, а она, прикрыв на мгновение глаза, запрокидывает голову. Ее выгнутая поза выдает изнуренность: беременность Колетт протекает тяжело, утренние приступы тошноты и головокружения уже вконец измучили женщину, и она практически не покидает дом на северной стороне Пасторали. Выходит лишь для участия в наших собраниях.

– Добрый вечер, – тихо приветствует нас Эш, в глазах которого тоже видна усталость.

– Добрый вечер, – кивая, вторит ему Тео. – Как самочувствие? – обращается он к Колетт, пытаясь вести себя правильно.

Колетт лишь едва поворачивается к нему; округлившийся живот ограничивает свободу движений; веки по краям припухли. Колетт – даже беременная – женщина маленькая, невысокая ростом и мелкокостная. Ее блестящие каштановые волосы ниспадают до самого копчика. И ступает она очень мягко и плавно, словно скользит по воде.

– Неплохо, – отвечает Колетт Тео, обводя рукой живот-шар. – Мне порой кажется, будто я уже год хожу беременной.

Мне всегда нравилась Колетт, и так и подмывает ее приободрить, заверить, что все эти мучения стоят того, чтобы однажды взять на руки своего ребенка. Утешить тем, что большинство женщин испытывают в положении то же самое. Но вместе с тем мне хочется избежать дальнейшего разговора. А если Колетт или Эш поймут по моим глазам, какую тайну я пытаюсь скрыть?

– Обращайтесь, если мы можем вам чем-то помочь, – участливо предлагает им Тео, но я слышу в его голосе напряжение: муж тоже хочет побыстрее закончить эту беседу.

К счастью, Эш кивает и устремляется с женой к Кругу. Присев на всякий случай неподалеку от тропки, они о чем-то тихо переговариваются. Возможно, обсуждают имя для ребенка или ясли, которые сооружает для него Эш. А может, решают, кто лучше – мальчик или девочка, сын или дочка.

А я думаю о том, что нам с Тео надо пройти предстоящее испытание, выдержать, перетерпеть общинное собрание: избегать любых зрительных контактов, не поднимать головы, и тогда нам не придется никого обманывать. Но боковым зрением я вижу, как ко мне устремляется Бирди.

Она приближается неспешно – без громких приветствий или раскинутых для объятий рук. Наоборот, старается не привлекать внимания. Бирди подходит ко мне с низко опущенной головой:

– Теплый выдался вечерок…

Уголки ее сжатых губ смотрят вниз. Нас с Бирди связывает тихая и нежная дружба. Я всегда чувствую себя в ее обществе легко и непринужденно. Именно Бирди научила меня шить из старых мужниных рубашек мешки для хранения муки и зерна, правильно укладывать компост и консервировать голубику в лимонном соке так, чтобы ягоды не размякли и компот не превратился в комковатую кашицу. Мы дружим, и наша дружба зиждется на простом, но действенном принципе: не отягощать друг друга обязательствами и претензиями.

Однако сейчас с Бирди что-то не так. Она обводит глазами площадку, людей, стоящих рядом с нами, а затем дотрагивается до старого шрама на левом локте, как будто хочет убедиться, на месте ли он. (Несколько лет назад во время уборки пшеницы Бирди порезалась о серп; рана затянулась, но на ее месте остался зазубренный, неровный валик наросшей розовой плоти.)

– Да, вечер теплый, – соглашаюсь я, надеясь, что Бирди быстро отойдет и не спросит у меня, почему Тео выглядит окаменевшим истуканом.

Но вместо этого она, отняв руку от шрама, прикасается к моей руке:

– Мне нужно переговорить с тобой.

Бирди не смотрит мне в глаза, лишь слегка, украдкой косится. Ее кожа – как поверхность скорлупы у грецкого ореха: вся обветренная и потрескавшаяся. И не успеваю я поинтересоваться, в чем дело, как она уводит меня от мужа на несколько шагов – назад, в тень вязов, где наши голоса никто не услышит.

– Как твой сад? – спрашивает Бирди, а мне бросается в глаза неестественная белизна ее белков.

И вопросом о моем летнем саде ей меня не сбить. Бирди явно что-то нужно!

– Сад в порядке.

– Тысячелистник еще не пора убирать?

– Через неделю будет самое время.

Некоторые члены нашей общины собирают свежий тысячелистник, едва его ростки пробиваются из земли, и вешают пучки зелени под потолком. Говорят, это растение способно уберечь от болезней, а чай с тысячелистником очищает тело от типичных для зимы простуд.

Правый глаз Бирди странно дергается, она снова начинает потирать свой шрам. Лучше бы ей этого не делать! Меня это раздражает, суставы вмиг пронзает невралгическая боль.

– Что-то случилось? – спрашиваю я напрямик.

Стоящий в нескольких метрах от нас Тео оборачивается. Он делает вид, будто не прислушивается, но я уверена: он мог уловить пару слов.

Рот Бирди раздосадованно кривится; кажется, что у нее вот-вот сдадут нервы и она уйдет, не сказав мне больше ни слова. Но Бирди прокашливается:

– Три дня назад Арвен слишком близко подошел к границе, – Бирди обводит глазами еще не рассевшуюся толпу и находит в ней своего сына.

Мальчик робко переминается с ноги на ногу подле ее мужа. Арвену всего десять лет, и он всегда был тихоней. Из тех застенчивых, молчаливых и задумчивых детей, что предпочитают забавам ровесников-сорванцов книги.

– Он сделал это не нарочно, так вышло. Арвен вешал белье на веревке, как вдруг порывом ветра сдуло один из моих кухонных половиков. Он улетел и зацепился за дерево. По ту сторону, – нервно втягивает воздух Бирди. – Я окрикнула Арвена, когда он уже протянул к нему руку. Я велела ему бросить половик, он послушался, но рука все же побывала за пограничной линией.

Протянув к Бирди руку, я сжимаю ладонь подруги.

– Это была только рука, Бирди. Я уверена, с Арвеном все в порядке.

Бирди быстро кивает; она явно одержима одной мыслью. И вместо того чтобы утихомирить дергающуюся ногу, прикусывает щеку. Бирди прожила в Пасторали большую часть своей жизни, почти с момента основания общины. И здесь же, в Пасторали, родила сына. Ей известны все риски. Бирди знает, что произойдет, если окажется, что Арвен занес сюда болезнь.

– Наш дом стоит слишком близко к границе, – продолжает она. – Она видна мне из окна спальни. – Внезапно Бирди резко успокаивается и наконец решается посмотреть мне прямо в глаза. – На днях деревья на границе начали расщепляться.

У меня перехватывает дыхание. Вот уже несколько месяцев мы не наблюдали, чтобы у пограничных деревьев отслаивалась кора. Порой закрадывалась даже мысль: уж не отступила ли болезнь от нашего леса? Может, он снова стал безопасным? А теперь кора опять начала растрескиваться, а по стволам потекла живица. Наши сомнения развеялись: гниль продолжает жить в лесу. Она всегда рядом. Меня подмывает обернуться, взглянуть на Тео, проверить, прислушивается ли он к нашему разговору, понять, удалось ли ему что-то расслышать. Но я не отвожу глаз от Бирди.

– Это не значит, что Арвен болен, – заверяю я подругу, но по спине пробегает леденящий холод. Наклонившись ближе к Бирди, я мягко уточняю: – Как он выглядит?

– Мы пока ничего не заметили. Никаких признаков болезни…

«Арвену не следовало приходить на собрание, – мелькает у меня в голове. – Лучше бы сидел дома, в своей комнате, изолировался от всех, пока мы не убедимся наверняка». Но мой муж тоже здесь, разве не так? А он сделал гораздо худшее. Тео сам, по доброй воле, дерзко переступал границу. Каждую ночь, множество раз! И целый год врал! Но он уцелел. Да и сейчас у него не наблюдается никаких симптомов болезни.

– Ты сказала Леви? – спрашиваю я Бирди.

Подруга опускает глаза:

– Я сказала ему о том, что деревья растрескиваются. А об Арвене не сказала. – Бирди вскидывает на меня глаза. – Не хочу никого пугать без причины.

Я снова сжимаю руку подруги. Слишком хорошо понимаю, почему она не хочет рассказывать о случившемся общине. Не стоит без необходимости вызывать панику.

– Мы постоянно повторяли ему: держись от границы подальше, – качает головой Бирди, а я боюсь, как бы из ее глаз не брызнули слезы. – Мы даже рассказали ему историю о фермерской дочке.

Я улыбаюсь подруге. Она хорошая мать. Делает все что может.

– Тысячелистник не излечит Арвена от болезни, если он уже заразился, – поясняю я Бирди, все еще не выпуская ее руку.

Тысячелистник годится для лечения легких простудных заболеваний, желудочных расстройств и затяжной лихорадки. Но я вижу, что подруга в отчаянии. В таком отчаянии, что даже решилась поделиться со мной в надежде на помощь. Увы, от вязовой ветрянки есть лишь одно-единственное средство, но я сознаю: Бирди прибегнуть к нему не захочет. И поэтому предлагаю ей совершенно безвредное средство, которое не спасет ее сына от гнили, но, возможно, успокоит саму Бирди:

– Приходи ко мне завтра, я дам тебе немного свежего имбирного корня. Ты сделаешь для Арвена теплую ванну с имбирем. Возможно, он высосет поры болезни из его кожи.

Это ложь, и, скорее всего, Бирди это понимает. Но ей удается выдавить слабую улыбку.

– Спасибо тебе, – выдыхает подруга, кидая взгляд на Круг, где уже почти все расселись. А потом добавляет: – Не говори никому, пожалуйста!

– Не скажу, – киваю я.

Высвободив руку, Бирди выходит из тени и направляется искать мужа с сыном.

А мой муж хранит полное молчание, пока мы пробираемся к одной из немногих свободных скамеек. Я допускаю, что он слышал наш разговор.

Если не весь, то что-то точно. Но Тео даже не косится на меня. Похоже, он ощущает напряжение, сверлящее мои виски, и понимает, какие эмоции я всеми силами стараюсь скрыть. Сын Бирди совершил глупую ошибку, протянул руку к пограничным деревьям. А мой муженек добровольно выходил за ворота. Из ночи в ночь, пока я – думая, что он здоров и в безопасности, – спала в нашей общей постели. Впрочем, меня тревожит не только это, но и то, что сообщила мне подруга. С деревьев снова облезает кора.

Вязовая ветрянка совсем близко, у наших границ. Она медленно, но верно завоевывает нашу долину. Я оглядываюсь по сторонам – ищу Би. Но сестры среди собравшихся нет. Она все еще с Леви, в его доме на дальней окраине поселения. Они часто встречаются перед собраниями. Би дает Леви советы и указания к действию. Но я знаю: она передает ему не только остроту своего ума и восприятия. Она отдается ему вся.

Би

Дом Леви на восточной оконечности поселения пахнет влажной сосновой древесиной, мхом, обросшим крышу, и льняным бельем, недавно постиранным одной из тех женщин, что регулярно убираются и поддерживают порядок в жилище Леви. Сам он как предводитель нашей общины от этих обязанностей освобожден. Леви живет в одном из самых больших домов в Пасторали – усадьбе, построенной в этом лесу первыми поселенцами еще до их бегства и невозвращения.

Сидя на диване, я поглаживаю ладонями шерстяную материю; пальцы привычно скользят по повторяющимся квадратикам узора. Я уже множество раз ощущала эту ткань оголенной кожей, лопатками и тазом, и она всегда оставляла на моем теле свежие отметины. Мой собственный узор. На этом диване Леви раздевал меня и целовал. И шептал вещи, которым никто другой не поверил бы. Моя любовь к нему почти болезненная: отчаянная, нуждающаяся, изливающаяся слезами на пол, глубокая, сопряженная с горечью.

Леви был со мной в тот день, когда я ослепла. Мы лежали на спине на лугу, едва касаясь пальцами ног кромки пруда, и Леви водил большим пальцем по моей ладони, нашептывая какую-то историю. Какую – я сейчас уже не скажу. Деревья над нами заколыхались, и я – как мне помнится – засмеялась, приняв мерцающие призмы света за игру летнего солнца. Я подумала, что небо на минуточку сошло с ума, но потом моргнула, и на меня накатила мощная волна паники. Словно земля вздыбилась, и меня подхватило течение огромной широкой реки, а доплыть до берега уже не было возможности. Эта река отняла у меня разом весь зримый мир, да так быстро, что я даже не успела обвести его взглядом. Одним, последним взглядом. «Я ничего не вижу!» – вскричала я и не узнала свой собственный голос: он противно дребезжал от ужаса.

Но я почувствовала, как напряглась рука Леви, сжавшая мою руку. «Я здесь, я тебя держу, – произнес он, и мой пульс пришел в норму, а дыхание замедлилось. – Я с тобой рядом!» А потом я осознала: зрение уже никогда не вернется. Такова была реальность, независимая от моих чувств и желаний. Мне было девятнадцать, я стала слепой. Но Леви действительно был всегда рядом. Он никогда не позволял мне ощущать себя одинокой, изолированной в этой безмерной, абсолютной тьме. И я полюбила его за это. За то, что он не выпустил моей руки в тот день, за то, что обещал меня не оставлять, что бы ни случилось. А в следующем году умер Купер – основатель Пасторали, и Леви стал главой нашей общины.

Купер вырастил Леви, мать которого – одна из первых поселенок Пасторали – умерла при родах. Купер воспитывал Леви как своего сына и наследника, готовил в преемники после собственной кончины. И я знаю: Леви воспринимал свою роль предводителя так, как будто был для нее предназначен. Потому что он и впрямь был создан для этой миссии.

Я слышу шаги на лестнице, скольжение по перилам руки, а следом его голос.

– Би, – обращается ко мне Леви, – ты пришла рано.

Его слова сопровождаются легкой улыбкой, а сердцебиение учащается, пока Леви пересекает гостиную и садится со мною рядом. Ах, это тепло, эта сердечность! Это знакомое ощущение его взгляда на мне! Взгляда, тоже нуждающегося, – Леви смотрит так, как никто и никогда на меня не смотрел и едва ли уже посмотрит. Я знаю: мне следует многое ему рассказать – и о Тео, и о пикапе, и другие тайны, что я храню. Но я умалчиваю о них. До поры, до времени…

А пока… я вспоминаю наши ночи. Ночи, в которые его руки ласкали и волновали мою плоть, притягивали к себе так, словно Леви мог умереть, если бы я не дала обещания принадлежать ему всегда. Навеки.

– Я скучал по тебе, – говорит мне Леви; его пальцы щекочут мою ладонь, голос сочится, как воск со свечи.

– Прошло только несколько дней. – Ответ дается мне с трудом: мешает ложь, застрявшая внутри.

Иногда я пытаюсь представить себе Леви юным – изогнутые линии его зеленых глаз оттенка речной волны, его полуухмылку, приподнимавшую лишь половинку рта, за которой он пытался скрыть смех. Он был красив, умен, смел и дерзок. И держался настолько самоуверенно, что временами это даже тревожило. Как будто он не мог ошибаться и все делал правильно! Леви умело скрывал свои недостатки, казался человеком непогрешимым и безызъянным. Но мне известна его слабость. Его слабость – я.

Леви водит пальцами по моей ладони, словно пытается считать с нее мои мысли, – повторяет кончиком пальца все линии и изгибы.

– Ты в порядке? – ласково осведомляется он.

Я киваю и тяну к нему руку. Я нуждаюсь в нем, как судно в надежном якоре. Притронувшись к его ключице, мои пальцы путешествуют дальше – по склоненной шее к подбородку.

– Что такое?

– Ничего, – отвечаю я Леви слабой улыбкой. Заверяющая маленькая ложь…

– Как остальные? – спрашивает Леви, убирая мне за ухо прядку волос.

Я слышу его дыхание, медленное и ритмичное. Я знаю, как звучат его легкие, как звучит его бьющееся сердце. Даже во время общинных собраний, в гуле множества других стучащих сердец, я всегда различаю размеренный ритм его сердца. Потому что оно принадлежит мне. Я знаю его, как свое собственное.

– С ними все хорошо.

– А у наших сторожей есть новости? Тео ничего не говорил?

Леви любит обсудить дела общины перед собранием. И всегда расспрашивает, что я слышала. Его интересует все: разговоры в общинной столовой и на кухне, слухи, домыслы и сплетни, которыми обмениваются члены общины, прогуливаясь вечером по междурядьям кукурузных полей. Словом, те вещи, которые ему не дано, а я могу услышать, когда никто не подозревает, что я подслушиваю.

Я также чувствую перемену погоды, наступление холодов при приближении зимы, надвигающуюся ночью грозу. Я подмечаю, когда зерновые урождаются нездоровыми, и могу отличить от других забеременевшую женщину. Я знаю, когда кто-то ссорится и когда кто-то влюбляется. Мне известны все те мелочи, что помогают Леви руководить, убеждать людей в том, что он видит и знает все, что происходит в нашей общине.

Но именно сейчас мне хочется одного: прижаться теснее к его груди, чтобы стук любимого сердца избавил меня от мыслей, смущающих разум.

– Ты же можешь расспросить Тео сам, – говорю я.

– Да, конечно, – соглашается Леви, убирая руку с моих волос. – Но ты единственная, кому я доверяю, в чьей искренности не сомневаюсь.

Мы с Леви вместе почти всю жизнь. С самого детства. Стоя по колено в холодном ручье, Леви держал сеть, сделанную из проволоки и бечевки, а я входила в воду выше по течению и, опустив в нее руки, направляла к нему шустрых рыбешек со сверкающей чешуей. А потом мы вместе доставали из сети трепыхавшихся рыбок, бросали на берег и ждали, когда из их жабр вырвутся последние судорожные выдохи.

Мы всегда нуждались друг в друге – как будто порознь мы никогда не стали бы такими сильными, как будучи вместе.

По тихому дыханию Леви я догадываюсь: он мучительно над чем-то размышляет.

– Как ты думаешь, люди уже начали забывать, почему мы здесь? – спрашивает он.

Слова стекают с его губ, как капли дождя с крутой крыши. Леви часто переживает из-за того, что общину разъедают тревога и беспокойство, наши границы небезопасны, а все, что мы здесь построили, могут в одночасье разрушить осенние ветры. Я слышу, как он наклоняется вперед, опирается локтями о колени и сцепляет кисти рук. И касаюсь его плеча.

– Они всем довольны, – заверяю я любимого. – Ничего не изменилось.

Впрочем… Теперь я знаю, что Тео бродил по дороге по ту сторону границы. Он нарушил наше главное, жизненно важное правило. Но я не говорю об этом ни слова Леви, потому что внутри меня – как семя в почве – прорастает зернышко сомнения. Нечто, чего я пока не состоянии понять. Еле уловимое, неоформленное воспоминание, которое я не могу пока объяснить. И это вынуждает меня молчать. Хотя с каждой секундой оно становится для меня все более обременительным, все сильнее душит меня.

Я провожу рукой по краю дивана. Нащупываю торчащую нитку. Нужно будет заштопать эту дырку. Мы все боремся за то, чтобы не дать нашей скромной жизни в Пасторали затрещать по швам и развалиться. Нам приходится беречь то немногое, что у нас есть, продлевать вещам век: зашивать их, латать, чинить, сбивать гвоздями. Не позволять непогоде лишать нас домов, лесу – отнимать у Пасторали территорию, а у нас, пытающихся в ней уцелеть, – жизнь.

– Они притворяются, – подает голос Леви; его взгляд устремлен куда-то в сторону. Не на меня.

– Они просто напуганы, – возражаю я. – Кора на деревьях у границы снова стала трескаться.

Несколько минут Леви молчит, он явно напряженно раздумывает над моими словами. А потом наконец изрекает:

– Если мы останемся по эту сторону, если не будем выходить за периметр, с нами ничего не случится. Здесь мы в безопасности, защищены.

Да, в безопасности, защищены… Как закрытые глаза от темноты… Но если Тео заразился, гниль в считанные дни распространится по общине. А еще через несколько дней в ней не останется в живых никого. Тео сглупил, сделав то, что он сделал.

Вытянув вперед руку, я касаюсь колена любимого. Его тепло успокаивает меня, Леви тоже расслабляется от моего прикосновения.

– Люди тебе доверяют, – заверяю его я. – Ты оберегаешь их, защищаешь. Они всегда тебя слушались.

Это еще один пунктик Леви. Его постоянно мучит страх сродни паранойе: Леви боится, что люди не доверяют ему так, как доверяли Куперу. Он опасается, что однажды они взбунтуются и решат, что он не годится на роль лидера. Купера люди любили; именно за ним они много лет назад последовали в этот лес, увлеченные посулом другой жизни. Купер обустроил это поселение, обеспечил людям защиту, и они ценили его за это. А Леви стал главой общины не потому, что заслужил их доверие и преданность, а потому что его определил на эту роль Купер. Для многих обитателей Пасторали веры Купера в Леви оказалось достаточно. А вот сам Леви до сих пор ощущает бремя той роли, которой его наделили. Он постоянно ведет внутреннюю борьбу со своей нерешимостью. С неверием в собственные силы. Я частенько задаюсь вопросом: неужели это власть сотворяет такое с человеком? Разрушает его медленно, но неуклонно с течением времени? Изводит сомнениями и в итоге делает робким и подозрительным?

Наконец Леви протягивает ко мне руку. Проводит холодными пальцами по моей коже, от мочки уха до губ. Я вижу его даже в темноте, застилающей взор. Я знаю этот изгиб губ, плавные линии его ленивых глаз, вынуждающих Леви постоянно прищуриваться. Когда в юности и мое зрение стало падать, я старалась запомнить его лицо – «впечатать» в память. Я прикладывала свои губы к его губам и старалась продлить эти моменты настолько, насколько могла. И приходила в ужас от одной мысли о том, что однажды забуду и лицо, и фигуру Леви, и он превратится в моей памяти в серый, расплывчатый силуэт.

– Ты единственная, что имеет для меня смысл, – шепчет любимый.

Я запускаю пальцы в его шевелюру, Леви оборачивается и привлекает меня к себе – в старом, заученном нами назубок ритуале. Я расстегиваю его рубашку, пуговицу за пуговицей. Позволяю его пальцам скользнуть под тонкий хлопок платья, найти все изгибы и острые углы своего тела, бедер и локтей.

Леви целует меня в шею; его жаркий выдох доносит до меня три тихих слова:

– Я люблю тебя…

Они лишают меня разума, помогавшего удерживать себя в руках. Мои кости становятся тяжелыми, как речные камни. Опущенные веки подрагивают. И я улавливаю изменение в воздухе. Словно лед зимой – тонкий и хрупкий – раскалывается на мельчайшие кусочки у кромки пруда. Это я – лед. Острый, убийственный. Я разобьюсь, если Леви не будет со мной нежен. И порежу его острыми краями своих осколков.

Стук моего сердца перекликается с громкими ударами в груди Леви. И в кольце его рук я в который раз спрашиваю себя: а не разорвем ли мы когда-нибудь друг друга на части? Если, конечно, такая любовь – глубокая, болезненная, безоглядная – способна продлиться…

* * *

Собрание начинается.

Калла с Тео сидят возле края площадки; я слышу их учащенное сердцебиение; Калла нервно барабанит пальцами по коленям. Мне легко найти сестру в толпе – ее запах желтый, как солнечный свет. Иногда мне даже мнится, что от нее исходит свечение, что внутри Каллы мерцает огонек величиною с каштан, и огонек этот никогда не гаснет, даже в долгую темную зиму. Но я не сажусь рядом с ними. Встав у угла нашей столовой, я слушаю, как Леви выходит на сцену, и члены общины смолкают.

Глаза Леви изучают собравшихся, как будто он всех пересчитывает по головам или проводит мысленную перекличку.

– Добрый вечер! – заводит он речь глубоким, твердым голосом, словно ему не тридцать два года, а много больше. – Я знаю, многие из вас в последние дни заметили, что на деревьях снова стала трескаться кора. И многие из вас напуганы. Но именно сейчас мы должны быть предельно осторожными и держаться подальше от границ поселения. Если мы и впредь будем уважать лес, как поступали всегда, опасаться нам нечего.

Леви вышагивает по сцене. Медленно, сноровисто, даже артистически. Он чувствует себя очень комфортно: на сцене ему самое место. У дальнего края Леви останавливается и, выдержав недолгую паузу, продолжает:

– Мы с вами живем по трем правилам. – Леви каждое собрание начинает с трех столпов, основы нашего уклада. – Первое правило – это право каждого на личную жизнь, на уединение не только от внешнего мира, но и в пределах Пасторали. Каждый из нас может жить как отдельная, самостоятельная единица всей группы в целом.

Леви выдыхает, позволяя этому первому правилу осесть в наших умах и давая нам время кивнуть.

– Второе правило – общинность, и этот принцип нашего жизненного уклада мы ценим больше всего. Именно он объединяет нас, обеспечивает безопасность. Вместе мы сильнее, чем порознь, – по площадке проносится бормотание – согласие на коллективное проживание, которое нас прочно связывает даже по прошествии стольких лет. – А третье правило – доверие.

Леви понижает голос, и я вспоминаю его дыхание у своего уха, его тихое признание в любви.

– Без доверия, – добавляет Леви, – мы разобщены.

Горькое осознание предательства сдавливает мне горло. Я солгала Леви. А он все еще считает меня единственной, кому он может доверять.

– Я знаю, что время от времени мы все испытываем страх, – продолжает Леви, сделав пару шагов к переднему краю сцены. – Но я вас заверяю: не нарушая наших границ, не выходя за пределы Пасторали, мы не рискуем занести болезнь на нашу территорию.

Над площадкой нависает долгое молчание. Ноги больше не ерзают по земле, тела не норовят занять более удобное положение. Даже я ощущаю власть его слов и наклоняюсь вперед, чтобы уловить, впитать все, что Леви скажет дальше. Каждое его слово – как живительная роса на коже.

– Мы снова подожжем шалфей по периметру, как делали это и раньше, и загоним болезнь обратно в лес.

Несколько женщин перед сценой что-то тихо шепчут. Я представляю их кивающие головы, поджатые в согласии губы. Леви всегда был хорошим рассказчиком; даже в пору нашей юности он рассказывал детишкам длинные, запутанные истории, и его манера повествования была особенной, мелодичной и ритмичной, а магнетический блеск глаз буквально завораживал тебя, вовлекал в действо, делал его соучастником. А сейчас Леви и вовсе понаторел в ораторском искусстве: за его плечами уже большой опыт. Но я не дослушиваю до конца речь любимого.

Отделившись от торца столовой, я устремляюсь к опушке леса, где бежит тропинка, ведущая к нашему дому. Я уже множество раз слышала эти истории-предостережения: о том, как в начале 1900-х заболели несколько человек из числа первопоселенцев, и как они бежали из леса, побросав все, что здесь создали и построили. Когда через пятьдесят лет эту землю выкупил Купер, никто из основателей Пасторали не верил в «старые россказни». До поры до времени люди не верили, что в нашем лесу водится смертельная зараза. Свободно ходили по лесу, посещали окрестные поселки и радушно привечали новоприбывших. Тогда Пастораль была общиной с открытыми границами. Но мы потревожили, высвободили в лесу нечто страшное. Мы разбудили спавшую прежде болезнь. И теперь живем в страхе перед тем, чего не в состоянии даже увидеть.

Всё это сегодня вечером Леви снова поведает общине. Напомнит нам, что стоит на кону. Но меня сейчас тревожат другие мысли, воспоминание, которое не поддается воспроизведению. О Тревисе Рене, на чей пикап наткнулся на дороге Тео. Этот Тревис Рен прошел через лес, пересек нашу границу, очутился в Пасторали. И было это не так уж давно, год назад, максимум два. Пришелец находился в нашем доме – тайно! Прятался на старой террасе с занавешенными окнами и травой, пробивающейся в щели между половицами. Призрак, о присутствии которого мы даже не подозревали. А затем он просто исчез.

Возможно, он был болен. Возможно, он принес болезнь в наши стены, а потом умер. А может быть, случилось что-то еще. Что-то, чего я не могу установить, чего не могу толком вспомнить. И эта невозможность вспомнить разлаживает сложный механизм мозга, нарушает его ход; шестеренки заклинивают зуб на зуб, мысли путаются, я в них теряюсь. Кожа зудит и горит, внутри словно потрескивает уголек, больно обжигающий искрами грудь. Но там, где должны храниться воспоминания, – пустота. Зияющая, бездонная дыра. И я ее ощущаю.

Я иду по тропинке, заставляю ноги переступать все быстрее и быстрее, ветки деревьев цепляются за прядки моих волос, тянут за голубую кайму, которой подшит подол платья. Мои руки вытянуты вперед – не давая мне сойти с тропки, свернуть в лес и там заплутать.

В кустах вдоль тропы шуршат ночные существа, пробужденные моими шагами. Низко над землей пролетает сова, выискивающая добычу – каких-нибудь грызунов, снующих по земле в лунном свете. Я слышу, как крылья птицы-хищницы рассекают воздух, улавливаю ее пристальный взгляд, сканирующий темноту.

Я его слышу. Но где-то в отдалении, за этими звуками, я слышу еще кое-что – острую, мучительную, разъедающую изнутри боль. Я слышу, как растрескиваются деревья, как в их стволах возникают разломы, раздирающие их на части. Деревья заражены, их распирает болезнь. И их трескучие стоны разносятся эхом по нашей долине в предостережении: нам угрожает опасность! Гниль ищет путь, как проникнуть в общину.

Мои ноги пускаются бегом. И весь остаток пути до дома я проношусь стрелой, в жуткой панике. Нащупав крыльцо, взлетаю наверх и распахиваю сетчатую дверь. Распаленная, взмокшая от пота, я неуклюже взбегаю по лестнице, перемахивая сразу через две ступеньки, а потом нервно шарю руками по стене, пока не нахожу свою комнату. Споткнувшись на пороге, я на ощупь добираюсь до кровати, заползаю в постель и натягиваю на голову тонкое летнее одеяло.

Я снова – маленькая девочка, боящаяся темноты, страшащаяся леса и всего того, что у меня не получается вспомнить.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост».

Три ночи подряд Элоиза не смыкает глаз, ожидая, когда же вернется Лис. И когда это случается, когда Лис заглядывает в окно ее спальни, она уже наготове. Выпрыгнув из кровати-большой-девочки – в вишневых резиновых сапожках, – Элоиза стремительно выскакивает в ночь. И в погоне за Лисом выбегает за граничную черту лужайки, в лес, растущий за ее фамильным домом.

Однако Лис невероятно шустер. Он ловко прячется в дуплах поваленных деревьев и зарослях крапивы, изборожденных кабанами. Элоиза то и дело теряет его из виду, но каждый раз глаза девочки улавливают всполох рыжего меха. Преследуя Лиса, Элоиза перебегает вброд реку, в которой видит свое растрепанное отражение; на голове – гнездо, свитое из спутанных волос и листьев. Даже не подумав их смахнуть, девочка перебирается через овраг, выстланный ковром из дружно цветущих ярко-желтых маков. Пробегает мимо пня, облепленного голубыми улитками, ползающими и соскальзывающими с мертвого дерева.

Не выдержав, Элоиза останавливается и кричит Лису:

– Зачем ты показываешь мне только то, что для меня совершенно не важно?

Лис, обернувшись, рассекает хвостом воздух.

– Я хочу увидеть темноту, обитающую в этом лесу, – требует Элоиза.

Она уверена: у Лиса есть от нее секреты, он не желает показывать ей то, что на самом деле живет среди деревьев. Потайные ходы и лазы в земле, ведущие в иные, неведомые миры.

– Пожалуйста! – взмаливается она.

Но Лис лишь оглядывается на нее да рычит. Как будто бояться следует не его, а ее. Еще миг – и коварный хитрец исчезает в густом лозняке. А Элоиза остается в лесу одна, обреченная искать дорогу домой самостоятельно.

Тео

Я обещал Калле, что прекращу это делать. Но сейчас я сижу на кровати, тереблю руками покрывало, а в голове вихрятся воспоминания о пикапе, брошенном на обочине дороги, с утопленными в землю колесами и незапертыми дверцами. От этого пикапа ушел куда-то Тревис Рен. Назад он так и не вернулся.

Рядом со мной спит, вжавшись личиком в подушку, Калла. Ее кожа, несмотря на загар, нежная и бархатистая; веки оторачивают пушистые, как одуванчики, ресницы. Я люблю свою жену. Я сделаю все, чтобы ее не потерять. И все-таки… мои мысли снова и снова возвращаются к вещам, которые не должны иметь для меня никакого значения. «Забудь об этом, выкини из головы», – твержу я себе.

Калла выпрастывает из-под одеяла руку. Словно тянется ко мне в своих грезах под баюкающий шепот ветра, обдувающего стены нашего дома. Мне надо выйти и направиться к воротам, сменить Паркера. Он, наверное, уже изнылся от нетерпения в сторожке. Но вместо этого я достаю из кармана куртки фотокарточку: искаженное изображение женщины, которое я вижу, даже когда закрываю глаза, даже когда силюсь выбросить его из мыслей. Я провожу указательным пальцем по ее лбу, коротким светлым волосам. Эта женщина из тех, кого бы ты заметил, пройдя мимо в реальном мире, кого бы обязательно запомнил. Но вовсе не потому, что она красавица. А из-за ее загадочности. Непонятной, странной грусти.

Мэгги Сент-Джеймс. Это нехорошо, неправильно – держать ее фотографию, когда рядом спит жена. И нехорошо обманывать общину, скрывая от собратьев то, что ты нашел ее за пограничной чертой Пасторали. Правда саднила в моей груди, как готовый прорваться нарыв, когда Леви говорил об общинности, доверии и о нашей силе в единении. Я бросил вызов базовым принципам нашего жизненного уклада. И из-за чего? Из-за зудящего любопытства, из-за тоски, которая мне самому непонятна, но непрестанно свербит внутри. Царап-царап-царап… Как мышь, дерущая коготками кожу и плоть.

Эта тоска исчезает, лишь когда я выхожу за ворота. Я подношу снимок ближе к глазам и, прищурившись, вглядываюсь в него. «Он здесь был, – сказала мне на кухне Би. – Тревис Рен». Мог ли он пробраться в Пастораль без нашего ведома? Прошмыгнуть в наш дом через заднюю дверь? Затем заснуть на террасе? Скрючившись на старом пыльном матрасе, когда пол заволокла темнота? А поутру украдкой выскользнуть на улицу до нашего пробуждения?

Дом продолжает бодрствовать ночью, покряхтывает и потрескивает на восходе; его стены дышат, как деревянные легкие, а стропилам, изнашивающимся с каждым годом, все труднее выдерживать вес кровли. Чужак мог найти себе прибежище в этих стенах! И даже пожить какое-то время на нашей террасе, оставшись незамеченным. Его шаги смешались бы со скрипом половиц.

Но зачем ему все это нужно? Для чего было спать в нашем доме, скрывая свое присутствие? Нелепость какая-то… Мое внимание отвлекает скрип двери, открывшейся в коридоре. Би проснулась и встала с кровати. Ее босые ноги ступают по лестнице очень тихо, а потом до моих ушей долетает щелчок. За Би закрылась задняя дверь. Выскользнув из постели, я подхожу к окну и наблюдаю за тем, как ее неясный силуэт поспешно передвигается по лугу, мимо пруда – к той тропке, что ведет в общину.

Би

На вращающемся диске проигрывателя покачивается заезженная пластинка. Джон Митчелл поет свои грустные, удручающие песни о реках и безнадежной любви. Стопка старых пластинок, которые привезли с собой первые поселенцы, удумавшие выстроить в лесной глуши новую, счастливую жизнь, лежит под окном моей спальни. Я нашла их в свое время на чердаке и теперь частенько прибегаю к помощи этой медленной, спокойной музыки, когда пытаюсь заснуть в скрипучей тишине старого дома.

Взяв с подоконника маленький словарь, я быстро пролистываю его. Вот она – страница, волнующая меня больше всего. Она заложена нарциссом, расплющенным и засушенным. Я провожу пальцем по стебельку, вспоминаю тот день, когда я взяла в руки этот цветок, и его аромат, пьянящий весенней прохладой. Аромат, от которого у меня голова пошла кругом.

Я думаю о нем. Как о Боге, перемещающем звезды, изменяющем конфигурацию галактик. Его прикосновение приводит в движение все клеточки моего тела. Он разрушает меня, а потом снова собирает по частям. Только делает это небрежно. После каждой нашей встречи мне бывает не по себе. Я чувствую себя выведенной из равновесия, потерявшей самообладание; кожа местами стыдливо горит. И все же я все время возвращаюсь.

Мне было шестнадцать, когда Леви принес с луга нарцисс, вложил в мою руку, а затем – впервые! – поцеловал под сенью магнолии, низко склонившейся над прудом. Помню, как моя спина вжималась в гладкую кору дерева, а кончики пальцев прикасались к дугам его лопаток. Леви сравнивал меня с самой яркой звездой из всех, что он видел, а я внимала его словам с той жадностью, с какой пересохшая летняя почва впитывает дождь. Мне хотелось слушать звучание его голоса вечно.

А чуть позже в том году мое зрение начало падать; еще некоторое время сетчатка глаз улавливала всполохи света и тени, но постепенно Леви превратился в серое бесформенное пятно. Но я узнавала его даже в темноте. От него пахло сосновой хвоей и свежеколотыми дровами для костра. Я чувствовала приближение Леви, даже когда он подходил ко мне сзади на цыпочках, и его руки, просунутые под моими локтями, нежно скользили по ребрам под тонкой тканью летнего платья вверх, все выше и выше. Наша детская привязанность переросла в нечто, что мы в силу своего возраста толком не понимали. Мы нуждались друг в друге. Жадные руки, пот, пузырившийся бисеринками на спине, и былинки, застрявшие в спутанных волосах…

Когда я окончательно потеряла зрение, Леви водил меня по общине, помогал запомнить путь по тропке, расположение дверных проемов, опорных столбов изгороди и валунов, о которые я рисковала споткнуться. Пересчитывал со мной количество шагов от одного строения до другого и число ступеней на крыльце. Он любил меня. И я поняла: моя мечта покинуть когда-либо Пастораль и избавиться от близости всех этих тлетворных деревьев померкла вместе со зрением.

А ведь прежде я воображала себе, как гуляю по улицам Нью-Йорка – под стать Холдену Колфилду из романа «Над пропастью во ржи». Как снимаю комнату под крышей высотного отеля в Сохо, заказываю после полуночи в номер ужин и жду стука в дверь. До чего же просто было заказать еду в своих мечтах! Это были причудливые грезы, потворствующие моим желаниям. А желала я – и не просто желала, а жаждала – тех вещей, что находились за стенами леса. Вещей, что были мне совершенно неведомы. Мне хотелось почувствовать под ногами пушистый ковер, полюбоваться восходом солнца над океаном, пройтись по мощеному тротуару, услышать болтовню незнакомых голосов в подземке. Леви говорил, что подобные желания родились у меня неслучайно. Слишком много книг я прочитала и слишком много вечеров провела наедине со своими мыслями, вместо того чтобы жить настоящим – там, где было мое место. Увы, вместе с утратой зрения исчезли и все эти мечты. Я остаюсь в Пасторали. Там, где мне место, по заверению любимого.

Пластинка замедляет свое вращение и замирает, музыка стихает. Старый механический плеер надо перезапускать. Ветер задувает в комнату оконную занавеску; ее колыхание – как шелест волн о песок. А вслед за этим шелестом в спальне устанавливается вялое, апатичное безмолвие. Но ненадолго. Через пару минут его прорезает неожиданный звук.

Убрав засушенный нарцисс в книгу, я снимаю пластинку с проигрывателя, выхожу в коридор и, держась за перила, спускаюсь по лестнице вниз. Старый деревянный пол холодит ноги и местами изборожден канавками и желобками – отметинами, оставленными теми людьми, что жили здесь прежде, задолго до нас. Я невольно возвращаюсь мыслями в прошлое. Слышу мамины шаги на кухне, когда она ранним утром, перед нашим пробуждением, заваривала для нас чай и готовила овсяную кашу. Несмотря на темноту, застящую мне глаза, я без труда воскрешаю в памяти всполохи ее длинных каштановых волос, лицо, повернутое в профиль, когда она мыла над раковиной посуду, и ее голос, звавший меня с порога. Мама умерла незадолго до того, как я утратила зрение. От пневмонии, как сочла община. Болезнь прибрала ее быстро.

А сейчас, уже стоя на заднем крыльце, я все явственнее слышу его: тихое, затрудненное дыхание. И биение сердца – слабое, еле уловимое на расстоянии. Как была босая, я схожу с крыльца и, выйдя в поле, прислушиваюсь. В уши врывается крик. Вопль женщины.

* * *

Я стою возле хижины для рожениц и, подставив руки под струйку, вытекающую из носика белого рукомойника, смываю с них грязь. Между пальцами пенится кусочек мыла, изготовленного вручную из масла чайного дерева. Запах мыла напоминает мне обо всех родах, свидетельницей которых мне довелось побывать за эти годы: о пересчитанных пальцах на ручках и ножках (там десять и там десять), о пронзительных криках, вырывавшихся у новорожденных, и их первых жадных вдохах, за которыми следовали выдохи облегчения измученных матерей. Вот и сейчас в Пасторали появляется на свет ребенок.

Я вхожу в круглую родильную, и лицо мне согревает утреннее солнце, уже пробивающееся сквозь заслон пограничных деревьев и заглядывающее в окно комнаты. Световые люки над головой тоже открыты, и внутрь проникают звуки леса: щебет птиц, шуршание листьев. Округлая хижина для рожениц построена за основным рядом жилых домов и хозяйственных строений, подальше от суеты общинной жизни Пасторали. Она стоит у ручья, среди деревьев – в тихом, навевающем умиротворение месте, где звуки леса могут успокоить женщину, становящуюся матерью.

– Она почти полностью раскрылась, – тихо сообщает мне Нетта, и ее шаги тут же устремляются от меня прочь, к дальней стене; я слышу, как ее левая пятка волочится по деревянному полу.

Я никогда не видела Нетту. Она приехала в общину позже остальных, уже после того как я ослепла. Но я легко опознаю ее по походке: шаги Нетты неровные, вымученные, словно одна нога выворачивается при ходьбе наружу, мешая другой. Нетта – низкорослая, тоненькая, худосочная женщина, и от нее всегда веет базиликом, к запаху которого примешивается едва уловимый сладковатый аромат (как у дикой толокнянки).

На постели в центре комнаты лежит Колетт Лау. Я слышу ее гортанные стоны. А на деревянном табурете в ногах кровати сидит Фея – наша повитуха. С губ Нетты, ее помощницы, слетает невнятное бормотание. Похоже, она что-то уронила в дальней части комнаты и клянет себя за неуклюжесть.

– Ребенок на подходе, – говорит мне Фея.

Я уже подошла к кровати, пальцы нащупывают белую хлопчатобумажную простыню, а затем и руку Колетт, сжатый кулак. «Слишком рано, – хочется сказать мне в ответ. – Дитя рождается на свет преждевременно». Но это понимают в родильной все: Колетт должна была вынашивать ребенка еще целых восемь недель. «Слишком рано».

Над маленькой раковиной поворачивается кран. Нетта рвет хлопчатобумажную материю на лоскуты, кипятит воду. Словом, не сидит сложа руки. Праздность, как известно, добра не деет… Я кладу ладонь на плечо роженицы. И слышу ее надтреснутый голос.

– Би, – едва переводя дыхание, спрашивает меня Колетт, – с ребенком все в порядке?

Я пришла на роды не за тем, чтобы помогать Фее. И желанием приладиться к повитушному делу я тоже не горю. Моя задача иная: уловить стук сердца младенца, почувствовать какие-нибудь изменения в утробе матери, понять, все ли протекает благополучно или что-то пошло не так.

Я провожу своими маленькими руками по животу Колетт – взбухшему и бурлящему, как океанская волна. Малышка внутри тоже волнуется, готовая вынырнуть из лона.

– Она звучит хорошо, – говорю я Колетт. – Здоровая, крепкая девочка. Желает появиться на свет.

Это обман. Маленькая ложь, чтобы подбодрить Колетт, придать ей духу. «Как легко дается мне ложь в последние дни».

Три месяца назад я сидела рядом с Колетт на собрании, когда вдруг ощутила в ушах ритмичное биение маленького сердечка. Уловила едва слышную пульсацию крови, его стук о еще не полностью сформировавшиеся ребра. Это была девочка, с крошечными – как маленькие шишечки – пальчиками на руках и ногах. Я тогда сказала Колетт: «Ты родишь девочку». И Колетт, схватившись за живот, расплакалась. Она появилась в Пасторали двадцать лет назад – аккурат перед тем, как все переменилось, лес стал небезопасным и нам запретили выходить за пределы общины. Но Колетт никогда не рассказывала о своей прежней жизни во внешнем мире. Мне известно только то, что жила она в Южной Калифорнии жизнью, которую не воспринимала своей, и поэтому сбежала на север, в Пастораль.

«Интересно, – мелькает у меня в голове, – а ее муж, Эш, один из основателей общины, знает, что Колетт сейчас рожает?» Два года назад, в жаркую пору срединного лета, Колетт и Эш полюбили друг друга и вскоре уже стояли под деревом Мабон на нашем Кругу, и Леви связывал их запястья желтой нитью – символом скрепленного союза. А потом он сказал: «Отныне вашу любовь не разорвать, и ничто и никто разлучить вас не сможет!» Я при этих словах испытала зависть – колючую, царапающую пустоту внутри.

Мы с Леви так и не встали бок о бок, не связали свои запястья желтой нитью и не поклялись перед всей общиной любить только друг друга. Леви настаивает, чтобы мы держали в тайне нашу любовь. «Тихую любовь», как он однажды ее назвал. Но я всегда чувствовала в нем нерешительность. Леви колебался, однако причинами своих сомнений со мной не делился. По правде говоря, одной из моих половинок это даже нравилось – тайная любовь, предначертанная лишь нам двоим… Только временами мне истово хотелось иной любви – громкой, кричащей, явной, обжигающей нутро, сияющей, как полная луна…

Колетт хлопает меня ладонью по руке и тут же сильно сдавливает ее; лицо женщины морщится от боли. Схватки вот-вот начнутся. Ребенок уже совсем близко.

– Замедли дыхание, – встав с табурета, наставляет роженицу Фея.

Она никогда не принимала роды во внешнем мире. До переселения в Пастораль Фея работала терапевтом, консультировала семьи и детей в маленьком городке в штате Вашингтон. Но после кончины первой общинной повитухи Фея взяла эту обязанность на себя и перечитала все книги о беременности, родах и материнстве, что у нас были.

– Твое тело знает, что делать, – заверяет она Колетт, – нужно лишь прислушаться к нему.

Я не озвучиваю вслух всего, что почувствовала в утробе Колетт: странный шум, беспокойное ерзанье. Малышка тревожится, она просится наружу, но что-то ей препятствует увидеть свет.

Колетт хватает мою руку: роды начинаются по-настоящему. Фея уговаривает Колетт тужиться во время каждой схватки. Нетта приносит смоченные водой полотенца и, положив одно из них на лоб Колетт, убирает с ее глаз пряди волос, что-то ласково приговаривая при этом. Она уже набралась опыта, и однажды – когда силы Феи иссякнут, выносливость изменит, руки станут трястись слишком сильно, угрожая ненароком навредить новорожденным, а глаза не смогут фокусироваться, – Нетта ее заменит.

Небо в окне светлеет. Долину омывает солнечный свет. Распахнув окна, Нетта впускает в комнату утренний ветерок. Стоны Колетт обращаются в шипение, а затем она, сдув щеки, медленно выдыхает. И так много-много раз. Утро сменяется днем, часы адской боли – мгновениями странного спокойствия. Уже после полудня я кладу руки на живот Колетт и слышу запинающийся стук крохотного сердца. Пульс малышки, изнуренной борьбой за выход из материнской утробы, замедляется все очевиднее.

– Ей нужно рождаться сейчас, – заявляю я громко и, пожалуй, излишне поспешно: сердцебиение Колетт ускоряется.

Мне никто не отвечает, но я знаю: Фея меня понимает. Сердце ребенка не такое крепкое и выносливое, как нам бы хотелось. Оно слишком маленькое, слишком слабое.

Фея дает Колетт выпить теплую настойку из толченых трав – листьев малины, клопогона и примулы из сада Каллы. Этот тонизирующий напиток призван ускорить роды, подтолкнуть малышку в этот мир, и Колетт с трудом, не в силах даже приоткрыть глаза, проглатывает его. А Нетта аккуратно промокает салфеткой капельки, стекающие по ее подбородку.

Теперь минуты пролетают стремительно; мышцы роженицы сокращаются волнами; схватки становятся все чаще. Нетта суетится у ее постели, подбадривая Колетт советами и периодически поднося воду. Одну только воду – чтобы остудить жар роженицы и смыть с ее лица пот, смешанный со слезами. Колетт задерживает дыхание и тужится. Сила всех женщин, дававших прежде нее жизнь другим детям, сотрясает все ее тело. А оно знает, помнит ритм, который подчинен той задаче, которую Колетт должна выполнить. И наконец, когда солнце уже клонится к западу, а остывающий воздух пощипывает мне кожу, Колетт выталкивает младенца из лона.

Крошечная девочка оглашает резким криком мягкий сумеречный свет, пугая сову, дремавшую неподалеку от родильной хижины. Я слышу, как она взмахивает крыльями, уносясь в темноту, уже овладевшую лесом. А затем… в воздухе появляется солоноватый привкус; по комнате разливается странная тишина.

– С ней все в порядке? – спрашивает Колетт дрожащим, захлебывающимся от сбитого дыхания голосом.

А малышка молчит. Она больше не кричит и не плачет. Фея оборачивает вокруг новорожденной чистую пеленку и кладет ее на грудь матери. Но я чувствую, как изменился воздух: к нашим глоткам подступает страх. Я кладу руку на спинку девочки – совсем крошечную, величиной с крупную картофелину, еще незрелую, но все же выкопанную из почвы – и ощущаю ее тепло, гладкую, словно вощеную кожицу и нежную сердцевину. Младенцы всегда ассоциируются у меня с плодами, выросшими в саду, а их матери – с мягкой, истощившейся землей, нуждающейся в долгой холодной зиме для отдыха и восстановления.

«Чересчур преждевременно», – снова думается мне. Под маленькой, размером с птичью, грудной клеткой я ощущаю неровное трепетание. Сердечко бьется, но ему что-то мешает.

Сбоку от меня останавливается Фея; Нетта снова вытирает лоб Колетт и, пытаясь отвлечь ее внимание, воркует над малышкой.

– Она просто красавица, – улыбается Нетта.

Ее голос полон теплоты, тон успокаивающий, как и положено помощнице повитухи. А мы с Феей направляемся к двери и выходим из родильной хижины в полумрак. Внезапно я ощущаю неподдельную усталость, отяжелевшие веки придавливают глаза, в нос ударяют все запахи леса: сосновой хвои и росы на мшанике.

– Что ты почувствовала? – справляется у меня Фея.

– Ее сердце бьется неправильно, – отвечаю я. – Она родилась слишком рано.

– Похоже, у нее порок сердца, открытый артериальный проток. Такое случается при преждевременных родах, но я никогда не сталкивалась с подобной патологией, только читала о ней, – скрещивает руки Фея. – Если я права, то девочке необходимо в больницу, под наблюдение врачей. Одной нашей помощи мало.

Фея вздыхает, переминается с ноги на ногу. Она так же, как и я, осознает участь малышки. Потому что в Пасторали нет ни больниц, ни врачей, ни способа с ними связаться. Фея медлит, притрагивается к моему плечу. Я киваю. Мы обе все понимаем и знаем, чем все, вероятно, закончится. А потом Фея снова заходит в хижину, но я за ней не следую. Не могу. Я выхожу на лесную тропинку.

Лес погружен в тишину, ночные существа еще не пробудились. И, шагая по тропке, я держу руку на собственном животе. И шепчу имена, которые пока не имеют значения и которых, возможно, даже не существует. Но под моей ладонью находится то, что имеет реальную ценность и значимость. То, что развивается и растет, то, что все разом изменит.

Калла

Я стою в задней части сада. Прикрыв рукой глаза, озираю луг: выискиваю взглядом Би, возвращающуюся из родильной хижины. Сестра отсутствует уже целые сутки. Правда, иногда она любит прогуляться в одиночестве после родов, чтобы развеяться и привести мысли в порядок. Но я все равно с беспокойством ожидаю новостей о ребенке.

Мне отчего-то не по себе, на душе до странности тревожно. И я брожу по саду, выдергивая сорняки, высасывающие из почвы влагу. Сад для меня – как старый добрый друг. Это место, где я чувствую себя в безопасности. Отщипнув от шалфея листик, я растираю его большим и указательным пальцами – до тех пор, пока он не начинает источать свой характерный землистый запах. Обрываю несколько мертвых листочков со зверобоя, лечащего синяки и всякие воспаления, его желтые цветочки уже практически готовы к сбору. Пройдет совсем немного времени, и я измельчу их и разотру в пасту. Это мой вклад в жизнь общины. Травы, которые я выращиваю, настойки, которые делаю из календулы, маковые экстракты и тонизирующие напитки из арники – все они используются как целебные средства. Фея, наша повитуха, наведывается в мой сад каждые две недели, и мы вместе наполняем карманы фартуков зелеными душистыми травами, затем выпариваем их и настаиваем на подсолнечном масле, чтобы сохранить для последующего применения.

Я не всегда знала, как ухаживать за садом. Свой опыт я почерпнула из книг и накопила за те сезоны, что провела здесь, копаясь в земле. На четвереньках я проползаю по междурядью среди кустов диких роз; их налившиеся бутоны клонят вниз побеги, на лепестках нежнейшего персикового оттенка поблескивают бусинки утренней росы. После ливня, прошедшего две ночи назад, все в саду стало пышным и сочным. Дождь, которого мы боимся, сохраняет сад в зелени и цвету. Странная дихотомия…

Мои руки замирают на земле, до мозга костей пронимает странное чувство – навязчивое ощущение дежавю. Водя ладонью по земле, я сгребаю в сторону опавшие листья; от усердия по спине стекают капельки пота, глаза слезятся. Я выдергиваю кустик василька. Но вместе с ним из почвы выдирается еще какой-то предмет, застрявший в жилистых корнях сорняка.

Сидя на корточках и держа свою находку на ладони, я очищаю ее от земли. Это маленькая серебряная вещица – не порожденная плодородной землей, а сотворенная руками человека. Я осторожно дую на нее; крупинки суглинка разлетаются в стороны, обнажая выгравированную цифру 3. Я подношу ее ближе к глазам, контуры находки становятся четче. Я уже могу различить ее форму: это крошечная серебряная книжечка, величиной не больше моего указательного пальца, с малюсенькой сломанной застежкой.

Возможно, это детская игрушка, оброненная в саду когда-то давно одним из первых поселенцев. Хотя… она не выглядит настолько старой, серебро не потускнело и блестит. Я провожу по книжечке большим пальцем, пытаюсь установить, не осталось ли на ней еще каких-либо отметин, которые подсказали бы ее предназначение. Но, кроме цифры 3, на книжечке нет ничего. Такое впечатление, что подобных вещиц было несколько, по меньшей мере две. И моя находка – часть коллекции. Но как она оказалась в саду? Как попала под шиповник? Отерев пот со лба и скользнув взглядом по изгороди, я наконец ее вижу: блики длинных золотисто-каштановых волос с красноватым отливом в утреннем свете.

Би движется по полю, проходит мимо пруда и устремляется к дому. Ее походка упругая и скользящая, все движения плавные. И мир расступается перед ней, открывает ей путь, расчищает тропинку. Опустив книжечку в карман фартука, я встаю на ноги. Косые солнечные лучи вынуждают меня прищуриться.

– Как малышка? – спрашиваю я сестру, когда она подходит к садовой калитке. Несколько кур бросаются от Би врассыпную, стараясь убежать как можно глубже в сад, чтобы там спокойно, без помех, поохотиться на земляных червей во влажной почве.

– Плохо, – качает головой сестра.

– Она выживет?

Кажется, что Би смотрит мимо меня – на дом, на стены с облупившейся синей краской и окна на втором этаже. Но я знаю: так блуждают ее незрячие глаза, лишенные возможности сфокусироваться на чем-то конкретном. На переносице Би появляется складка.

– Без лекарств или доктора – вряд ли.

Прошмыгнув мимо меня, сестра поднимается по ступеням крыльца и скрывается в доме. Она больше не желает обсуждать эту тему. Но я следую за ней.

– А ты не можешь что-нибудь сделать? – спрашиваю я, мягко прикрывая за собой сетчатую дверь.

Рожать в общине – дело рискованное; лишь тонкая грань отделяет жизнь от смерти, возможность уцелеть от медленной, зачастую тяжелой кончины. Смерть здесь редко бывает достойной, гораздо чаще она сопряжена с кровью, долгими, душераздирающими стонами, мольбами об облегчении мук, чего мы сделать, увы, не в силах.

Остановившись у мойки, Би моет руки. Она тщательно выскребает из-под ногтей грязь, а потом с таким ожесточением трет кисти, словно хочет содрать с них всю кожу.

– Нет, – отрывисто цедит сквозь зубы сестра и, завернув кран, вздыхает.

Она выглядит изнуренной и даже не пытается взять со стола полотенце; Би позволяет воде с пальцев стекать прямо на пол, а сама замирает на месте.

Стоит, как кукла, из грудной полости которой выпал часовой механизм и которая теперь позабыла, как двигаться, как шагать и взмахивать руками.

– Колетт нужно в больницу, – наконец выдавливает сестра.

Я качаю головой, хотя Би не может меня видеть; сердце в груди покалывает.

– Фея поговорит с Леви, – продолжает Би. – Возможно, сегодня вечером состоится внеочередное собрание, чтобы все это обсудить.

Мне надо ощутить под рукой что-то твердое. Я опираюсь о стол.

– Это ничего не изменит, – слетают с моих губ тихие, лишенные всякой надежды слова. Мне хорошо известно, чем все закончится. Из опыта других таких собраний, на которых люди просили разрешить им покинуть общину – чтобы посетить зубного врача или навестить состарившегося и рискующего умереть в любой момент родственника. Такие просьбы никогда не удовлетворялись. Это было слишком опасно.

При мысли о том, что Колетт может потерять своего ребенка, а малышка, едва народившись на свет, может скоро покинуть его, сердце сжимается. Но грудь простреливает страх: нам нельзя выходить за ворота, нам нельзя передвигаться по дороге. Мы не можем пойти за помощью…

Би молчит, но я вижу, как ее лицо искажает страдальческая гримаса; она стягивает гладкую кожу на лбу в некрасивые морщины и резко старит сестру. Би выходит из кухни и направляется к лестнице.

– Твоей вины в этом нет, – бормочу я ей вслед.

Но, похоже, Би меня не слышит. Или ей мои слова не важны. Медленно поднявшись по лестнице, она продолжает путь по коридору к своей комнате. Еще несколько секунд – и я слышу, как она падает на кровать; придавленные пружины пискляво поскуливают. Би проспит до вечера, до собрания. Она нуждается в отдыхе.

Какое решение ни принять, с ним согласятся не все. Ребенок болен. Кто-то вызовется пойти за помощью, за врачом или лекарствами, которые мы не можем изготовить сами. А кто-то… кто-то попросту захочет выйти из Пасторали. Навсегда…

* * *

Члены общины сидят полукругом, лицом к сцене. Дующий с севера ветер колышет дубовые листья дерева Мабон, дождевые тучи грозят затянуть все небо. Но собравшиеся не хранят молчание и не переговариваются вполголоса, как обычно, – они пылко обсуждают вставший на повестку вопрос. Некоторые даже кипятятся, спорят с раскрасневшимися лицами, возбужденно жестикулируя.

Мы с Тео сидим позади. Я не могу найти место рукам. Мне до ужаса дискомфортно. Беспокойство и нервозность не позволяют расслабиться. Это собрание пройдет иначе, чем все предыдущие. И у меня такое ощущение – слабый, почти незаметный зуд, – что с сегодняшнего вечера уже ничто не будет как прежде.

Я ищу глазами Би, пристроившуюся у какого-нибудь дерева неподалеку – сестра не любит сидеть вместе со всеми, предпочитает держаться в сторонке, куда не долетают общий гул и стуки множества сердец и где ей легче различать голоса. «Когда звуков слишком много, – призналась она мне однажды, – я не могу выделить отдельный голос. Помехи, как грязь, забивают его». Но сестры нет ни у дерева, ни на углу нашей кухни, где я привыкла ее видеть. Должно быть, она в другом месте.

Со стороны изгороди, ограничивающей кукурузные поля, появляется Леви. «Он что, бродил там, размышляя?» Поднявшись по короткой лесенке, он проходит к центру сцены: руки в карманах джинсов, голова слегка наклонена. Такое впечатление, что, почувствовав встревоженность и возбуждение людей, Леви тщательно взвешивает слова, которые собирается произнести.

Нашему вождю сейчас не позавидуешь: ему предстоит решить судьбу новорожденного ребенка, дочки Колетт. Люди смолкают, их лица поднимаются, тела выгибаются вперед. Всем хочется услышать о младенце с крохотным, но уже тяжело больным сердцем. Прошло уже много лет с того момента, как смертельно заболел один из членов нашей общины (если не считать нескольких стариков, чье время и так вышло).

Я тоже склоняюсь вперед, руки наконец-то замирают на коленях.

– Я знаю, у каждого из вас свое мнение о том, как следует поступить, – начинает Леви, потупив взгляд в пол сцены.

Это признак его человечности, свидетельство того, насколько он уважает своих людей. Брови Леви сведены к переносице, и выглядит он как человек, отягощенный таким бременем, какое никому из нас даже не снилось.

– Однако мы должны принимать во внимание не одну жизнь, а многие жизни. У нас здесь целая община.

Леви обводит глазами толпу, и даже те, кто еще продолжал перешептываться, разом затихают. Задувший над площадкой ветер теребит волосы, обдает холодком кожу. Я ловлю на себе блуждающий взгляд нашего предводителя, а потом он быстро отводит его за Круг. Леви ищет мою сестру; он нуждается в ее поддержке, в том спокойствии, которое она в него вселяет. Би нужна, необходима Леви, но сестра куда-то запропастилась. Ее нигде не видно ни мне, ни ему.

– Большинству из вас известно, – продолжает Леви, сосредоточив взгляд на переднем ряду собравшихся, – что в нашем полку прибыло: прошлой ночью в Пасторали родилась девочка. К сожалению, родилась она преждевременно, слишком рано, и она нездорова.

Кто-то покашливает, кто-то начинает ерзать, деревянные скамьи противно поскрипывают под ними. А кто-то еще – сидящий у сцены – заговаривает. Резкий женский голос буквально рассекает воздух:

– Мы не можем допустить, чтобы этот ребенок умер.

Судя по всему, это Бирди. Да, это она! На затылке подруги гнездится сколотый булавками пучок из кудрявых седых волос. И ее выступление ожидаемо. По крайней мере для меня. На прошлом собрании Бирди спрашивала про тысячелистник, ее нервы взвинчены – она боится, как бы ее сын Арвен не заболел. Но она так и не пришла в наш дом за свежим имбирем. Возможно, испугалась, что ее увидят другие члены общины, а они бы наверняка полюбопытствовали, что случилось. А может быть, подруга осознала, что от ветрянки это средство не спасет и предложила я его ей только для успокоения.

Несколько человек кивают, другие неодобрительно бурчат. Они не согласны с мнением Бирди. Поза Леви меняется. Но он не напрягается. Наоборот, он явно расслабляется:

– Я знаю, некоторые из вас считают, что нужно пойти в городок за лекарствами или врачебной помощью. Но я заверяю вас: Фея делает все возможное, чтобы спасти малышку.

Люди начинают переговариваться. Воздух от повисших в нем вопросов становится удушливым. Я верчу на пальце обручальное кольцо, не в силах стряхнуть с себя нервозность. А потом – под стать Леви – обвожу толпу взглядом в поисках Би.

Еще миг – и общий гам заглушает девичий голос:

– Ребенку нужен доктор.

Я знаю этот голос. Я могла бы опознать его среди тысяч других голосов. Это сестра! И на этот раз, оборотившись, я нахожу ее глазами. Би стоит, прислонившись к тонкой осинке у самого края площадки. Ее руки скрещены на груди, Би не делает ни шага к нашей группе. А ее серые глаза фокусируются только на Леви, хотя она не может его видеть.

Леви поднимает руку. Хочет успокоить забурлившие в нас эмоции:

– Мы пока не знаем, насколько тяжелое состояние девочки.

– Я знаю, – отвечает сестра, на удивление дерзко и вызывающе.

Лоб Леви морщится в замешательстве: Би никогда с ним так не разговаривала, тем более на глазах у всех членов общины. Эти роды и новорожденная малышка расстроили ее сильнее обычного. Но почему именно – мне непонятно. Сестра опускает руки.

– Ребенок нуждается в лечении, возможно, даже в хирургическом вмешательстве, – добавляет она. – Без этого малышка умрет.

– Нам надо отвезти ребенка в город, – встревает Бирди, поворачиваясь к Леви лицом.

Кивков уже больше – быстрых и требовательных.

– Тут и думать не о чем, – раздается теперь мужской голос. – Мы отправимся за помощью.

Над площадкой повисает тишина, но уже совсем другого свойства, потому что слова эти произнес Эш, муж Колетт и отец новорожденной. Он долго молчал, только слушал, а теперь поднялся с места, и все люди повернулись к нему. Эш – высокий, крупный мужчина, но говорит тихо, тщательно подбирая слова.

– По этой дороге никто не путешествовал годами. – Голос Эша звучит так, словно вот-вот надтреснет, а то и вовсе пропадет. – Может, кому-нибудь удастся пройти по ней без последствий… Не заразившись и не заболев….

Гул односложных «да» и жесты согласия нарастают как весенний ветер – поначалу тихий, но в любой момент грозящий сделаться порывистым, мощным и надуть сильнейшую грозу.

– Нам следует попытаться, – говорит Руна, общинная повариха.

– Бедная Колетт, – присоединяется к ней Оливия, одна из «пионерок» Пасторали, преподающая деткам уроки.

Решения по подобным вопросам община часто принимает голосованием, либо сразу приступает к реализации какого-то плана (например, по строительству нового сарая или выкорчевке мертвого дерева). Мы всегда действуем сообща. Но когда решение принять трудно, мы полагаемся на Леви. Его мнение окончательное и не ставится под вопрос.

Проходит несколько секунд. Леви поднимает руки ладонями к нам – призывая всех к тишине, чтобы он смог высказаться. Это не принудительный жест, Леви снова демонстрирует внимание и уважение к нам. И я опять думаю: «Как же ему, должно быть, трудно – видеть отчаянное желание своих людей спасти новую жизнь и в то же время нести на себе бремя ответственности за их защиту от внешних угроз…» А главная из них – смертоносная гниль, вязовая ветрянка.

– Нам не следует обманываться и уповать на то, что дорога открыта и безопасна для передвижения. Многие из вас уже заметили: деревья вдоль границы снова растрескиваются. Мы не можем рисковать несколькими жизнями ради одной. Безопасность общины важнее!

Я нащупываю в кармане маленькую серебряную подвеску, найденную в саду. Сжимаю миниатюрную книжечку в ладони, ощущаю пальцами крупинки грязи, которые мне так и не удалось соскрести с ее краев. Это особенная вещица. В чем ее особенность, я пока не пойму. Но продолжаю хранить ее в кармане и не показываю Тео. Мне не хочется, чтобы муж увидел эту вещь. Она предназначена лишь для меня.

Мои глаза находят Генри. Он сидит в передней части Круга: выбеленные сединой волосы коротко пострижены на затылке, плечи неестественно выгнуты вперед. Старые кости не позволяют ему занять такое положение на твердой деревянной скамье, при котором тело не испытывало бы боли. Генри – один из старейших обитателей Пасторали. Он прибыл сюда на желтом школьном автобусе вместе с остальными основателями. Он пережил здесь самые суровые зимы и в курсе всех решений, которые когда-либо принимала община. Генри чинил, латал и конструировал многие вещи в Пасторали: стулья, ветряные колокольчики, ложки, садовые калитки, дверные ручки. По просьбе Тео он даже сделал обручальное кольцо, которое я ношу теперь на безымянном пальце. Генри смастерил его из кусочка старого металла. Я доверяю этому человеку. И сейчас с нетерпением жду, когда же он возьмет слово и поделится с нами тем опытом, что накопил за все годы в общине. Подскажет, как нам лучше поступить. Но Генри слова не берет. Слегка наклонив голову, он молча оглядывает деревья, как будто вспоминает что-то – время, ускользнувшее от него.

– Мы благодарны Колетт за ту новую жизнь, что она принесла в этот мир, – заговаривает Леви, начав ходить по сцене из стороны в сторону и приковав к себе наше внимание. – Но нам не стоит соблазняться идеями, ставящими под угрозу и всю общину, и жизни отдельных людей. Ведь гарантия нашего выживания здесь – изолированность. – Все не отрывают глаз от Леви; справа от меня фыркает, брызжа слюной, малыш; мать начинает суетливо убаюкивать сына. – Мы не имеем права на ошибку. И не должны испытывать судьбу. Выход за ворота, на дорогу, – огромный риск. Мы не должны рисковать жизнями многих людей.

По рядам проносится нестройный гомон голосов – и мужских, и женских. Члены общины решают, соглашаться ли им с Леви или все-таки стоит рискнуть, выйти за пределы Пасторали.

– Мы могли бы воспользоваться одной из машин, – тихо, почти кротко предлагает кто-то. – Может быть, какой-нибудь автомобиль еще на ходу.

Брошенные машины, прозябающие в грязи на окраине общины, ни разу не заводились за многие годы. Большинство из них разобраны на части; колеса сняты, моторы нашли себе иное применение, топливо слито. И шансы, что движок хотя бы одной из них заведется, минимальны.

– Люди, пожалуйста! – качает головой Леви. – Я понимаю, почему вы все так сильно переживаете. Речь идет о жизни, которую нам очень хочется сберечь, – о новой жизни! И мы ценим ее больше всего остального. Она ценна и, безусловно, крайне важна для нашего существования, для сохранения нашего поселения. Но мы приняли решение жить здесь, в изоляции от внешнего мира. И мы не можем рисковать всей общиной ради всего одной жизни, – Леви проходит к боковому краю сцены, и все люди поворачивают головы, следя за его перемещением. – Да! Возможно, мы могли бы обеспечить дочери Колетт лекарства и больничный уход под надзором врачей. Но разве этого хотим мы с вами на самом деле? Разве мы желаем принести в жертву свой образ жизни и не позволить природе самой решить за нас – жить этой девочке или нет? Разве не этому мы посвятили себя? Разве не сами доверились земле? Чтобы она кормила нас, обеспечивала нас всем, чем может, но иногда и забирала что-то взамен? – Вздохнув, Леви скрещивает на груди руки; он понимает, что люди будут молчать, сконцентрировав внимание только на нем и внимая каждому его слову. – Разве не мы сами судили себе жить по законам природы и в полном согласии с ней? И с нашей стороны было бы эгоистично и опрометчиво полагать, будто мы способны изменить ход вещей и событий, нам уже предопределенный и заданный. Эта девочка была даром, но не все дары суждено сохранить.

Несколько человек снова начинают ерзать, кто-то справа от меня закашливается, но никто не пытается возразить. Леви опускает голову; он вдруг выглядит страшно уставшим, как будто каждое озвученное слово раздирает ему сердце:

– Увы, это жизнь… Но мы и прежде сталкивались со смертью и горечью утраты. Мы и прежде теряли наших близких, даже таких маленьких, как ребенок Колетт. Это не первая потеря для нас.

Площадку обволакивает полная, зловещая тишина. Словно каждый из нас вспоминает умерших членов общины – тех, кого мы погребли на окраине поселения.

– Я знаю, заманчиво предполагать, что дорога окажется безопасной после стольких лет. Но мы видим и слышим: пограничные деревья снова плачут. Болезнь все еще живет за чертой Пасторали, – Леви указывает на лес к западу, границу, неподалеку от которой мы все сидим.

Тишина становится звенящей. Не слышно даже шепота. Я чувствую, как напряжена спина Тео, сидящего рядом. Он держит руки на коленях и за все время, пока Леви говорил, даже не шелохнулся. Муж ничем не выдает, что уже не раз делал то, чего нас умоляет не делать Леви. Да, он нарушал границы Пасторали. И все же… в нем ощущаются тепло и жизнь. А вовсе не гниль, растлевающая организм изнутри.

– Не судите о прожитом дне по урожаю, который вы пожинаете. А судите по семенам, которые сажаете, – продолжает Леви.

Он подходит к переднему краю сцены; глаза широко распахнуты и ярко сверкают. Я понимаю, почему его любит Би, почему ее так к нему влечет. Слова Леви – как брызги холодной родниковой воды, окропляющие обожженную солнцем кожу. Целебное снадобье, в котором мы все нуждаемся.

– Разве мы не ради другой жизни сеяли здесь семена и взращивали плоды? И неужели мы желаем обратить все вспять? Вырвать растения с корнями из земли и уничтожить все, что мы здесь возделываем?

Я невольно подаюсь вперед. «Да, – проносится у меня в голове. – Созданное нами здесь прекрасно, и не следует его предавать. Мы не должны рисковать многими жизнями ради одной».

За словами Леви следует долгая, тяжелая пауза. И мне кажется, что я слышу движение наших век и дыхание, задержанное в легких.

– Мы не можем рисковать, посылая кого-то в путь через лес, – опустив на миг глаза, Леви опять переводит взгляд на нас. – Я ваш предводитель, моя обязанность – вас защитить. И потому мое решение таково: мы не повезем и не понесем ребенка Колетт через лес. Все бремя этого решения я возлагаю на себя. Я несу ответственность за эту бесценную маленькую жизнь, и я делаю тяжелый выбор: хочу сберечь вас, защитить наши жизни в общине. Я иду на жертву, я беру эту крошечную жизнь в свои руки. И эту жертву я делаю ради вас, – глубоко вздохнув, Леви подносит руку к сердцу, в темных, немигающих глазах отражается искренняя печаль. – Завтра ночью мы подожжем шалфей по периметру Пасторали, и дым прогонит болезнь обратно в лес. Мы будем в безопасности. И мы выдержим очередное испытание, как было всегда. Мы выживем! Община уцелеет!

Несколько человек тихо перешептываются, но они очень аккуратны в своих словах, а те быстро растворяются в ночном воздухе. Ни у кого больше не осталось аргументов в поддержку своего несогласия. Мы понимаем, почему Леви принял такое решение. Мы сознаем, какое бремя он несет.

– Если у вас есть вопросы о безопасности нашей общины и вы бы хотели их обсудить, – медленно кивает Леви, пристально вглядываясь в наши лица, словно пытается определить, кто разделяет его мнение, а кто еще сомневается, – вы можете поговорить со мной лично. Не стоит волновать всю общину. – Леви снимает руку с сердца. – А пока, – добавляет он, – давайте думать и молиться за дочку Колетт! И надеяться на то, что уже в ближайшие дни она оправится и окрепнет.

Я чувствую, что Тео поворачивается. Он хочет заглянуть в мои глаза, но я смотрю прямо перед собой.

– А теперь поговорим о зерновых и летнем урожае, – продолжает Леви, устало ссутулив плечи. – У Генри появились кое-какие идеи насчет строительства новой сушильни, он хотел бы обсудить их со всеми.

Как легко Леви сменил тему: мы уже разговариваем о совершенно иных вещах, о наших повседневных общинных делах, о смене времен года, урожае и насущных заботах, нацеленных на одно – выживание. Но мое сердце готово пробить в грудной клетке брешь, его бешеный стук отдается в барабанных перепонках. К горлу желчью подступает осознание: у Тео, возможно, иммунитет. А если так, он может спасти дочь Колетт.

Но сначала он должен будет признаться в том, что сделал. И пройти обряд.

Тео

Небо чернеет, плотная пелена туч, поглотив все звезды, низко нависает над деревьями. Мы все еще сидим на Кругу, когда горизонт рассекает первая вспышка молнии и все окрест окрашивается в мертвенно-бледный голубоватый цвет. Кто-то вздрагивает; чей-то ребенок разражается плачем.

– Быстрее! – поторапливает нас Леви; его голос перекрикивает громовой раскат. – По домам!

Наше собрание еще не закончилось, нам осталось обсудить урожай и новую сушильню, но погода решила загодя предостеречь нас о грозе. Наэлектризованный воздух дрожит, порывистый ветер треплет кукурузные початки на полях, и члены общины спешат разойтись. Ливень неминуем. Схватив Каллу за руку, я тащу ее к деревьям.

– Нет, Тео! – кричит на меня жена. – До дома слишком далеко. Нам надо найти укрытие здесь, поближе.

Я не слушаю и продолжаю тащить ее дальше, к тропинке, петляющей вдоль ручья к дому.

– Тео! – взвывает жена, выдергивая руку; ее глаза устремляются в небо. – Дождь вот-вот пойдет!

Но я опять не отвечаю Калле, мой взгляд приковывает путь сквозь темноту. Я слышу, как трещит и раскалывается небо – над нами летняя гроза. Я понимаю: жена сильно напугана. Но вместе с тем я испытываю почти механическую потребность сбежать из сердца Пасторали и ото всех остальных, добраться до нашего дома и спрятать Каллу под его безопасной крышей.

Мы почти добегаем до заднего крыльца, когда с неба падают первые капли. И это не легковесные, нерешительные капельки. Это сильнейший ливень. Потоп, обрушивающийся с неба на землю. Капли дождя разбиваются о нашу кожу, вмиг увлажняют волосы, стекают по скулам, пропитывают слишком тонкую одежду. С губ Каллы слетает тихий вскрик ужаса. Я затаскиваю ее на крыльцо, а с него – в дом. И лишь тогда выпускаю руку жены. Она замирает в дверном проеме: руки повисают как намокшие мешки с кукурузной мукой; ручейки, струящиеся с мокрых волос по лицу, собираются у ног в лужу.

Калла поднимает на меня глаза; они широко раскрыты, мне кажется, еще немного, и они выскочат из орбит.

– Тео, – ее голос дрожит, – дождь… Я… – Жена снова опускает глаза, она смотрит на свои руки, на кисти так, словно боится стряхнуть с себя воду, втереть болезнь в кожу. Теперь и подбородок Каллы начинает трястись.

Я тотчас устремляюсь к ней:

– Давай помогу тебе снять одежду.

Безмолвно кивнув, Калла стягивает через голову рубашку, затем снимает джинсовые шорты. Положив их в кучу у задней двери, мы поднимаемся по лестнице наверх. Обнаженная Калла забирается в ванну, и я поворачиваю кран, подставляю сложенные чашечкой руки под струю холодной колодезной воды, а затем быстро выливаю ее на плечи жены, на ее волосы и бледное лицо. Вижу, у Каллы нарастает паника. Она трет себя руками с таким остервенением, словно хочет добраться до плоти; кожа быстро краснеет.

Когда она становится такого же цвета, как крылья кардинала, я не выдерживаю и хватаю жену за левую руку:

– С тобой все в порядке? На твоей коже нет гнили. Ты не заразилась.

– Разве можно быть в этом уверенным? Нам не следовало бегать наперегонки с дождем, – качает головой Калла.

Ее глаза наполняются слезами, дыхание перехватывает – похоже, она впадает в шок.

– Зачем ты это сделал? – накидывается на меня жена. – Зачем потащил меня под этот дождь?

– Все хорошо, – снова уверяю я Каллу. Но у меня нет причин в это верить, есть только странная, безосновательная и бездоказательная убежденность. – Ты не заболеешь.

– Откуда тебе знать? – выпаливает жена. – Ты не раз пересекал границу, ты ходил по дороге. Но я-то этого не делала. И то, что ты не заражаешься ветрянкой, не значит, что и я ей не заражусь. Нам надо было спрятаться у Круга.

Пораженный, я отпускаю руку жены. Капли дождевой воды с моей собственной одежды падают на зеленовато-голубую плитку, которой выложен пол в ванной.

– Ты поволок меня под дождь, – повторяет Калла, уже сотрясаясь всем телом. – Гниль, возможно, уже въелась в меня…

Ее слова мне как обухом по голове.

– Калла, – пытаюсь прикоснуться я к жене, но она так сильно вздрагивает, что я отдергиваю руку.

– Уйди, пожалуйста, – шепчут ее дрожащие губы.

– Я вовсе не хотел, чтобы…

– Тео, – мотает головой жена, обливая водой плечи, – пожалуйста, оставь меня одну.

Ноги уносят меня к двери, но на пороге я останавливаюсь и хочу уже извиниться перед женой, сказать, как сильно я сожалею, но ее крепко сжатые губы и холодный блеск глаз убеждают меня без слов: говорить что-либо бесполезно.

Выйдя из ванной, я спускаюсь вниз. Но в гостиной не задерживаюсь, а выхожу из дома – прямо под дождь, которого так сильно страшится Калла. И бреду под ливнем к тропинке, в центр Пасторали.

В общине тихо – дождь загнал всех в укрытия. Я прокрадываюсь мимо Круга для общинных собраний, кухни и ряда домов, освещенных свечами, с задвинутыми занавесками на окнах. Ночь выдалась мрачная, все вокруг затаилось, а меня мучит мысль, что мы согласились дать ребенку умереть, не пытаясь что-либо предпринять.

Я подхожу к дому Леви, поднимаюсь на крыльцо, поворачиваю дверную ручку и захожу внутрь. В доме довольно тепло, свечи отбрасывают на деревянные стены мягкий, успокаивающий свет.

– Виски? – раздается из полумрака справа от меня голос Леви.

Я резко оборачиваюсь на голос. Леви стоит неподалеку, в проеме двери, что ведет в кабинет. Должно быть, он увидел, как я – незваный – вошел в его дом. Но Леви не попрекает меня за внезапное вторжение. И ни слова не говорит о том, что вся одежда на мне мокрая от дождя. Вместо этого он проходит по гостиной к узкому столу под лестницей.

В поселении осталось всего несколько бутылок с настоящим спиртным – бутылок, принесенных из внешнего мира новыми поселенцами. В основном мы пьем крепкий самогон, который перегоняет в дистилляторе Агнес в своем сарае. «Лунный свет» – так мы его зовем. И еще используем его для промывания ран и полировки столового серебра. Но сейчас Леви достает из шкафчика под столешницей наполовину полную бутылку виски; на золотистой этикетке чернеют витиеватые буквы. Эту бутылку Леви, похоже, припрятал для себя.

– Осталась от Купера, – сообщает он мне.

Леви наливает темную жидкость в два бокала, тщательно отмеряя и стараясь не пролить ни капли. Если эта бутылка действительно принадлежала Куперу, тогда ей не меньше десяти лет. Наследие с того времени, когда наш основатель был жив.

Протянув мне бокал, Леви быстро пригубил свой.

– Ты шел сюда под дождем? – приподняв бровь, кивает он на мою одежду.

– Он уже кончается, – отвечаю я.

Мы оба знаем, что это ложь. Ливень громко барабанит по крыше. Но выражение лица Леви, как ни удивительно, не меняется. Оно не выражает ни беспокойства, ни страха, ни гнева за мое безрассудство.

– Тебе нужно быть более осторожным, – говорит он, поднося к губам бокал и делая новый глоток.

Я смотрю на темно-янтарную жидкость в своем бокале. Все слова, что я хотел сказать, комом застревают в горле. В последние годы мы с Леви сблизились. Нас связала легкая, нетребовательная дружба. По вечерам мы частенько играем в шахматы на его переднем крыльце, редко доводя партию до конца. А иногда засиживаемся в его доме до глубокой ночи, попивая «Лунный свет» и обсуждая очередной посевной сезон и культуры, которые надо посадить. Леви всегда держался наедине со мной расслабленно – не так, как с остальными. Но я также сознавал: есть вещи, которыми он не намерен со мной делиться. Это бремя, которое Леви несет на себе как предводитель общины. Ответственность, которая гораздо тяжелее, чем кто-либо из нас может представить. И я подозреваю, что такими вещами Леви делится только с Би.

– Ты не согласен с моим решением по поводу ребенка Колетт? – спрашивает он, разгадав истинную причину моего прихода.

– Я хотел предложить… – одергиваю себя я, подыскивая в голове верное объяснение. – Я мог бы пройти по дороге до городка. И привести оттуда врача.

Леви опять отпивает виски, прикрыв веки и явно смакуя. А когда его глаза открываются, я понимаю: они уже осоловели, взгляд стал рассеянным.

– Это небезопасно, – отвечает Леви, глотая гласные.

Не такую беседу ему хотелось бы сейчас вести, но разговор необходим. И Леви это тоже понимает.

– А если я пойду очень быстро? – продолжаю я. – Я могу пройти без… – но вовремя осекаюсь, чуть было не сказав «без риска заболеть и принести с собой обратно то, чего мы все так страшимся». – Никто не узнает, – поправляюсь я. – Я мог бы отправиться в путь сегодня ночью, пока люди спят.

«Может, следует признаться Леви в том, что я уже множество раз выходил за периметр? – раздумываю я. – Выходил и не заболел. Быть может, я – единственный, кто способен это сделать, не рискуя заразиться».

Но я молчу, не признаюсь, потому что тогда пришлось бы рассказать Леви и о брошенном пикапе, о фотографии, которую я все еще храню в кармане. Леви ставит бокал с виски на стол. Выражение его лица наконец меняется, становится напряженным. Неужели он заметил в моем лице то, что я старался всячески скрыть?

– А если ты не вернешься? Что я тогда скажу остальным? – спрашивает Леви. – Что я скажу твоей жене? Или хуже того – что будет, когда ты вернешься?

Я понимаю, что его беспокоит. Если я покину Пастораль и вернусь обратно, люди будут думать, что я принес с собой из леса болезнь. Они решат, что я болен. И начнут опасаться, как бы я не заразил других.

– Ты можешь изолировать меня, – говорю я. – И понаблюдать за симптомами, – я не предлагаю другой способ избавления тела от гнили. Старый и очень жестокий. – Кто-то же должен хотя бы попытаться.

Выдохнув через нос, Леви пересекает комнату и останавливается у старого камина, в глубине которого видны черные, полуобгоревшие поленья. Они пролежали в очаге долго – с того раза, когда камин разжигался для обогрева дома. А было это несколько месяцев назад.

– Ты готов рискнуть своей жизнью ради этого ребенка? – положив руку на каминную полку, спрашивает Леви.

– Да.

Леви отпивает еще глоток. И замирает, вперив взгляд в темное чрево камина. Свет свечей отбрасывает на его затылок причудливые пляшущие блики.

– Почему-то я сомневаюсь в том, что ты хочешь сделать это ради ребенка. Что-то мне подсказывает, что ты хочешь это сделать для себя, – не поднимая глаз, кивает Леви. – Тебе хочется узнать, что находится в конце дороги, так? Это все твое любопытство. Это ведь оно тебя толкает добровольно рискнуть своей жизнью?

– Нет, – отвечаю я, но мой голос звучит напряженно, потому что мной, по правде говоря, движут оба желания.

Если бы Леви мне разрешил, я смог бы пройти по дороге гораздо дальше, чем когда-либо проходил. И найти еще какие-нибудь следы Тревиса Рена. Я смог бы добраться до ближайшего населенного пункта и раздобыть там лекарства для спасения малышки. И вдобавок ко всему я бы смог убедиться, действительно ли у меня иммунитет к этой чертовой гнили.

Леви поднимает глаза; брови сведены к переносице, но гнева во взгляде нет. В нем заметна тревога.

– Я понимаю, почему тебе этого хочется, – продолжает Леви, как будто не слыша мой ответ. – Смотреть каждую ночь на дорогу… Терзаться вопросами… Я тоже время от времени задаюсь ими, – поднимает Леви бровь. – Эти вопросы возникают у всех. Каждому хочется узнать, что там есть.

Я до боли сжимаю зубы. Меня так и подмывает ответить: «Пикап».

– Мы друзья, Тео, и я хочу, чтобы ты был со мной откровенен, – очередным глотком Леви допивает свой виски. – Скажи, ты когда-либо выходил за ворота?

Он все ближе подбирается к правде, буравит меня пристальным взглядом прищуренных глаз. Но я вижу в них страх – не только за себя, но и за всю общину. Леви волнуется за нас больше, чем мы думаем. Он переживает, как бы мы не оказались на грани вымирания. Всю нашу общину может уничтожить одна спора, прилетевшая из леса. Спора болезни, способной за пару недель убить всех обитателей Пасторали. Или всех, кроме одного, – меня.

– Нет, – хриплю я в ответ и поспешно выпиваю виски; янтарная жидкость согревает мне горло.

Я мог бы сказать Леви правду. Признаться в том, что делал. И, возможно, мое признание убедило бы его в том, что я ничем не рискую и смог бы отправиться за помощью. Но дикий блеск его глаз, этот неподдельный ужас человека, на котором лежит чрезмерная ответственность и который страшится узнать, что его предал – перейдя границу – близкий друг, заставляет меня молчать.

Леви постукивает пальцем по кромке бокала, и я, как завороженный, наблюдаю за ним, не в силах отвести взгляд в сторону.

– Мое дело – охранять границу, а не выходить за нее, – добавляю я как можно более спокойным тоном.

Леви одобрительно кивает, его лицо смягчается.

– Сейчас трудное время, – говорит он, возвращаясь к столу.

Подлив себе виски, Леви вертит бокал в руке; темная жидкость поднимается по его стенкам вверх, как нарождающийся тайфун.

– Но мы и прежде сталкивались с трудностями, с суровыми зимами и смертями, которых не ждали. Это наша жертва во имя проживания здесь. Ты понимаешь это лучше большинства других, – Леви подносит бокал к губам, но не отпивает; его занимает одна мысль: – А ты знал, что, когда Купер купил эту землю и все эти строения, он частенько выходил по ночам в лес и прислушивался к деревьям? Хотел узнать, правдивы ли слухи.

Глаза Леви медленно моргают, алкоголь уже расслабил его суставы и мышцы; это механические глаза, управляемые рычагом: «На счет “три” веки поднимаются».

– Купер считал, что истории о страхе первых фермеров перед лесом – не более чем легенды. Но он ошибся. – Леви одним глотком опорожняет бокал. – Эта земля всегда была недружелюбной и жестокой. Но только после смерти Купера мы столкнулись с вязовой ветрянкой и узнали, насколько зла и безжалостна эта болезнь.

Я допиваю свой виски, но попросить еще не осмеливаюсь. Легкий звон в ушах действует на меня расслабляюще: мне хочется прилечь на диван, забыться сном, навеянным алкоголем. Мне, конечно же, известна история о фермерской дочке, но Леви никогда не говорил мне о том, что Купер еще до своей смерти подозревал о болезни, обитающей в лесу и способной заблокировать нас в Пасторали, как в ловушке.

– Мы слишком многим рискуем, если разрешим тебе или кому-то другому выйти за пределы общины. Надеюсь, ты это понимаешь, – откашливается Леви. – Твой уход может навредить еще больше.

Я возвращаюсь мыслями к пикапу и к фотографии. Действительно ли Тревис Рен приходил в Пастораль, как сказала мне Би? Или он умер в лесу, разъеденный изнутри гнилью? И его труп навсегда остался здесь, став землей в безымянной могиле?

Протянув руку, Леви забирает у меня бокал. На мгновение я подумал, что он собирается вновь наполнить оба наших бокала, и внимательно наблюдаю за другом. Но тот, не оборачиваясь, заговаривает:

– Купер часто повторял, что люди там, во внешнем мире, страдают от сильной тоски. Они тоскуют по тому, чего не могут даже описать. Не находят слов. Это некий позабытый вкус, щекочущий нёбо, ощущение западного ветра, не загрязненного ни единой песчинкой. Они тоскуют по тому, чего не могут обрести, не знают, как и где найти. Но мы нашли и обрели это здесь, в Пасторали. И, естественно, мы платим за это, должны чем-то жертвовать. Но оно того стоит… Ты согласен? – поставив бокалы на стол, Леви поворачивается ко мне: – Этот образ жизни дает нам больше, нежели отнимает. И мы будем глупцами, если откажемся от него.

Я киваю Леви, ощущая, как меня захлестывает волна вины – за каждый раз, когда я выходил на дорогу.

– Все дело в том, – продолжает Леви, – что мы не знаем, насколько далеко распространилась болезнь, вышла ли она за пределы нашего леса.

Я напряженно сглатываю:

– О чем это ты?

– Эх, Тео, – косится на переднее окно Леви. – Быть может, там уже ничего не осталось.

Мне хочется подойти к другу ближе. Я не ослышался? Но уточнить, что он имеет в виду, я не успеваю.

– Даже если ты сумеешь пройти через лес, – поясняет Леви, – даже если ты выйдешь на главную дорогу, ты можешь не найти там никакой помощи. Ни лекарств, ни врачей. Ничего.

– Ты допускаешь, что болезнь… – осекаюсь я, проглатывая слова, которые застревают у меня в горле, как кости.

Те немногие из нашей общины, кто помнит внешний мир, часто рассказывали о том, что они там оставили: о городах и обширных океанах, а еще об электричестве в таком изобилии, что оно попросту не может иссякнуть. И я всегда полагал, что все это сохраняется там до сих пор и ждет нас. Ждет того дня, когда болезнь отступит, лес станет безопасным и мы сможем вернуться. Я думал, если мне удастся пройти через лес и выбраться в мир, лежащий за ним, мне уже нечего будет бояться. Неужели я ошибался?

– Мы ничего не знаем наверняка, – еле шевелит губами Леви. – И мне не хочется пугать остальных, но мы должны защищать и оберегать все, что построили здесь. На всякий случай.

Мне кажется, что пол уходит из-под ног; комната слегка кренится; всполохи свечей бликуют конвульсивными узорами. Вытянув руку, я хватаюсь за стул.

– Если ты заметишь, что кто-то пытается выскользнуть за ворота, – говорит Леви, резко понизив голос, как будто не хочет, чтобы нас услышали за стенами его дома, – ты должен будешь его задержать.

Снова сглотнув, я ослабляю хватку на стуле.

– Если кто-нибудь попробует покинуть Пастораль, ты должен будешь его остановить. Любым способом, – глаза Леви встречаются с моими. – Ты меня понимаешь?

Если Леви прав и за нашей долиной ничего уже нет, это значит… Это значит, что даже обладая иммунитетом, даже пробравшись через лес, я бы не вернулся назад с помощью.

– Понимаю… – отвечаю я, чувствуя над левым ухом боль, ноющую, как незажившая рана под струпом.

Сделав шаг вперед, Леви кладет мне руку на плечо и легонько сжимает. В его глазах я вижу усталость малоспящего человека, чьи волосы на висках уже серебрит седина. Человека, измученного напряжением из-за бремени проблем в общине, которую он старается защитить. И мне внезапно становится его жалко. Но вместе с тем я ловлю себя на странной мысли: «Лучше бы мне тебя вовсе не знать!»

Отпустив мое плечо, Леви разворачивается к столу и ожидающей его бутылке. А я нетвердыми шагами направляюсь к двери. Почти у самого порога я оглядываюсь – Леви уже тянет руку к виски. Похоже, он выпьет еще пару бокалов, прежде чем ляжет в постель. А, может быть, прикончит всю бутылку и уснет рядом с ней на диване. Леви выглядит как человек, слишком близкий к безумию.

Рывком распахиваю дверь и, выскочив наружу, всей грудью вдыхаю влажный ночной воздух. Я думал, только у меня имелись от Леви секреты. А оказалось, что и он многое скрывал от меня.

Би

Идет дождь. Я прячусь под свесом крыши сарая. Жду, когда он закончится. Все остальные разбежались по домам… Маленькие беззащитные существа, прячущиеся за стенами крохотных крепостей. Как будто им ничто не может навредить, пока они будут спать в своих постелях при свечах, освещающих лишь ограниченные пространства и никогда не обнажающих то, что скрывается в темных углах, под шум дождевых капель, стекающих по крышам и оконным стеклам.

Небо становится скорбно-серым. Сжавшись от холода и обхватив себя руками, я прислушиваюсь к скрипу матрасов и сдавленным стонам подушек, к тяжелому дыханию тех, кто уже забылся глубоким сном, и тех, кто только погружается в дрему, непроизвольно подергиваясь. Но я слышу еще кое-что. Поступь фигуры, движущейся под ливнем: ноги хлюпают по грязи, дыхание неровное, как у сбившегося с ритма метронома.

Это Тео. Мой зять не боится дождя. Он идет в центр Пасторали, не обращая внимания на капли, бьющие по нему и увлажняющие ему волосы. Он доходит до дома Леви и, взойдя по ступеням крыльца, без стука открывает дверь. Я напряженно вслушиваюсь в их голоса, пытаюсь уловить разговор. Но до дома Леви слишком далеко, а в ушах непрерывно барабанит капель. Так что мне не остается ничего другого, как жаться под карнизом сарая и ждать.

Деревья вдоль границы стонут, дождь хлещет по земле, и я пытаюсь уловить звук растрескивающейся коры на осинах, вязах и дубах, разрываемых на части гнилью. И в этом ожидании меня снова начинает мучить старое чувство – это колючее, жалящее ощущение, будто я заперта в Пасторали, как в клетке. Грудь опять гложет тоска, необъяснимая и только нарастающая с годами. Иногда по утрам, когда воздух недвижим и нежен, мне кажется, будто бы я слышу океан за сотни миль к западу. И у меня возникает неодолимое желание протянуть руку за пограничные деревья и прикоснуться ладонями к пенящейся воде. А еще мне хочется тянуться кончиками пальцев сквозь густой лес. Тянуться как можно дальше – до тех пор, пока не нащупаю что-то иное, отличное от колких сосновых иголок и корявых лишайников. Хочется бродить во сне среди деревьев, позволить ногам увести меня отсюда прочь. И это острое желание живет во мне всю жизнь.

Я хочу покинуть это место. Но это чувство исчезает со звуком захлопнутой двери. За ним слышны поспешные шаги сбегающих по крыльцу ног. Тео вышел из дома Леви. И теперь он передвигается под дождем гораздо быстрее. Торопится домой. Я поднимаю ладонь к небу. А вдруг оно соскользнет по скату крыши прямо мне в руку? Грезу обрывают крошечные разрывы дождевых капель на моей коже. Я сжимаю руку в кулак. Страх одолевает меня. У Тео, может быть, и есть иммунитет перед гнилью, но это не значит, что им обладаю и я.

Я жду, когда затихнет дождь. Проходит несколько минут, и грозовые тучи, прокатившись над самыми верхушками деревьев, уносятся на восток. Еще немного – и последние капли стекают с крыши. Воздух замирает, долина погружается в тихую тьму. Выйдя из укрытия, я направляюсь к дому Леви. В ушах пульсирует кровь – слова, которые мне нужно сказать, уже клокочут в горле, желая выплеснуться наружу.

Поднявшись на крыльцо, я прикасаюсь к косяку входной двери. И воображаю, как тянутся к ней крохотные ручки, как бегают по деревянному полу крохотные ножки, а от стен звонким, заливистым колокольчиком отскакивает смех. Этот дом может стать семейным гнездышком. Местом, где будут постоянно играть дети, оставляя следы пальчиков на оконных стеклах, а на ковре – травинки, занесенные из сада. Мы с Леви можем создать в этом доме союз, более прочный, чем наша жизнь порознь. И мы можем обрести наше счастье.

Я представляю себе все это так отчетливо, что, повернув дверную ручку и переступив порог, вдруг ощущаю себя частью этого дома, принадлежащей ему. И эта цель весомее всех слов, что я готова сказать Леви.

Я слышу стук его сердца, едва вхожу в дом, – он резко участился при виде меня, и кровь в его венах горячая. Я это чувствую.

– Би? – окликает меня Леви, его голос звучит слабо, глухо.

Он что-то ставит на комод возле лестницы. Должно быть, бутылку с алкоголем, которую припрятывает у себя.

– Мне надо с тобой поговорить.

Я сознаю: Леви расстроен тем, что я выступила против него на собрании – заявила, что ребенку Колетт нужен врач. Но мне необходимо сказать ему кое-что. Открыть тайну, которую слишком долго держала в себе и которую хранить больше не в силах.

Леви, пошатываясь, приближается ко мне. Похоже, он пил. Я понимаю это по запаху приторно-сладкого пота и солоноватой кожи. Прошло несколько месяцев с той поры, как он почал бутылку виски. С минувшей зимы, утопившей всю общину в глубоком снеге и заставившей нас всех испытать, в меньшей или в большей степени, отчаяние. Леви испугался, что зима затянется надолго, весна придет поздно, мы не успеем с посевной, и тогда общине не хватит съестных запасов, чтобы протянуть еще один зимний сезон. Но снег растаял, и весна сменила зиму очень быстро. Чуть ли не за одну ночь.

Леви пьет, когда о чем-то беспокоится, когда мысли уносят его куда-то вдаль, как река – листок, приводнившийся на ее поверхность.

– Ты думаешь, дочка Колетт не выживет? – спрашивает он.

Холодный, равнодушный тон режет мне слух.

– Ей нужен доктор, – эхом повторяю я то, что озвучила на собрании. – Ее сердце бьется очень слабо. Сомневаюсь, что она долго протянет.

Леви подходит ко мне ближе, а потом внезапно садится. Я слышу, как кряхтят под ним диванные подушки. А еще он проводит рукой по волосам, приглаживая их.

– Нам следует подготовить погребальную церемонию, – произносит Леви. – Я поручу одному из людей сколотить гроб, и мы выберем место на кладбище. Надо все сделать быстро, чтобы община оплакала девочку и жила дальше.

У меня перехватывает дыхание.

– Она же еще не умерла, – с трудом выдавливаю я.

– Ты же знаешь, мы ничего не можем сделать.

– Но мы могли бы попытаться.

Вздох Леви сопровождает характерный звук раздраженной усталости, утомленности, которую я не вполне понимаю.

– Мы не можем просто ждать и ничего не делать, – присев на краешек дивана подле Леви, продолжаю настаивать я.

Леви отодвигается, наклоняется вперед, его дыхание горячее и горькое.

– Что значит «ничего»? – резко возражает Леви.

Его жесткие слова ранят, как острые лезвия.

– Речь идет о выживании. О сохранении нашей общины и всех наших жизней.

– Всех, кроме жизни малышки Колетт.

– Да. – Леви отбрасывает все условности и больше не пытается сгладить неприглядную суть своих слов. – Я жертвую одной жизнью ради многих других. Я делаю это ради тебя. Ради всех остальных.

Я слышу трепет воздуха: Леви взмахивает рукой перед лицом.

– Ты знаешь это лучше кого бы то ни было.

Я прижимаю ладони к коленям; хочу отогнать боль, нарастающую за глазами. Мне нужно кое-что, но я не знаю, как его об этом попросить. Мне надо, чтобы Леви протянул ко мне руку, дотронулся до меня, успокоил мысли, скребущие душу. Но он как будто отделен от меня сотней ярдов. Я слышу дистанцированность в его голосе.

– Она еще там, – продолжает он, – за нашей долиной. Ты ведь слышишь, как трескаются деревья. Они сбрасывают с себя кору. Они пропитаны гнилью. И она убьет любого, кто попытается покинуть Пастораль.

Уверена: Леви видит ответ на моем лице. Я слышала деревья. Посреди глубокой ночи они расщепляются на части, пытаясь выгнать из себя болезнь. И их треск разносится эхом по долине, лишает меня сна, вынуждая бодрствовать и прислушиваться.

– Это небезопасно, Би.

Леви наконец-то, впервые за наш разговор, прикасается к моей руке, так нежно и осторожно, словно боится, что я ее отдерну. Закрыв глаза, я впитываю теплоту его прикосновенья. И мы сидим так несколько минут в тишине собственных мыслей, пока он не прерывает молчание:

– Мне кажется, что я теряю контроль…

Вот в чем дело! Эта идея всегда изводила Леви. Никогда не оставляла в покое. Она гложет его грудь, как короед, грызущий ствол дерева. Леви страшится, что община не будет ему верить, как верила Куперу. Он опасается за свое лидерство. Боится, что оно недолговечно и однажды люди осознают: он не так хорош, как был Купер – человек, за которым они последовали в эти горы и которому вверили свои жизни.

А я опасаюсь, что эта паранойя однажды вскроется и люди увидят гноящуюся рану, с которой Леви жил все это время. Выпустив мою руку, он встает с дивана, и у меня сжимается сердце.

– Ты не утрачиваешь контроль, – спешу заверить я любимого.

Мне хочется подняться вслед за ним, прижаться губами к его губам и успокоить его поцелуем. Но я сдерживаю порыв. «Не сейчас. Чуть позже».

– Люди просто напуганы. И им хочется верить, что ребенка можно спасти.

Леви уже шагает по комнате взад-вперед; я слышу его тяжелую поступь по полу.

– Им и надо бояться, – изрекает Леви.

И я представляю, как он, потупив взгляд, мотает головой, а уголки его рта опускаются. Я представляю темноту в его глазах и неуверенность, наморщившую лоб.

– Они должны бояться того, что снаружи. Должны понимать, что там, в лесу, их ждет смерть. Она прячется в деревьях и поджидает, когда какой-нибудь глупец выйдет за периметр, чтобы вселиться в него, проникнуть с ним вместе в общину и уничтожить всех нас. А они все равно помышляют о том, как бы выйти и отправиться за доктором. Как будто одержимы беспамятством! – Леви останавливается.

Я улавливаю неровное биение его сердца и тяжелое дыхание. Леви переводит взгляд на меня:

– Они готовы нарушить наши правила.

– Это не нарушение, – отвечаю я. – Это надежда. Потому что в следующий раз врач может потребоваться одному из них. И им захочется, чтобы кто-нибудь из нас рискнул всем ради их спасения.

– Это всего лишь ребенок, – холодно заявляет Леви. – Всего лишь одна жизнь.

Я поднимаюсь с дивана – камень, засевший в моей груди, слишком тяжел. Невыносимый груз. Я должна сказать Леви правду. Я надеюсь, что мой взгляд фокусируется на нем, пронзает его насквозь, но пальцы дрожат, и я хватаюсь за ткань платья, чтобы их утихомирить. Мне нужно, мне необходимо выдавить из себя эти слова. Я больше не в силах удерживать их в грудной клетке. Мне слишком больно. Нестерпимо больно. Особенно сейчас, когда Леви так говорит о ребенке. О всего одной жизни. Сердце бешено стучит в ушах.

– Леви, я беременна.

В комнате все будто замирает. Я пытаюсь уловить шаги Леви, подходящего и тянущего ко мне руку. Но он стоит там, где стоял.

– Ты уверена? – слышу я лишь два слова.

По голосу ничего не понять, но Леви выдает его сердце. Оно колотится так, будто вот-вот вырвется наружу. А у меня подкашиваются ноги. Ну почему? Почему Леви замер на месте? Почему не кинется ко мне, не обнимет? Не скажет, что любит меня? По-настоящему. А не только тогда, когда мы прижимаемся друг к другу нагими телами. Мне так хочется, чтобы Леви воскликнул: «Я люблю тебя так сильно, что мне плохо, когда тебя нет со мной рядом. Я готов ради тебя на все!» Но он молчит. И, сглотнув, говорю уже я:

– Я слышу, как бьется во мне его сердце, – в груди теплеет, я пытаюсь улыбнуться.

Я столько раз улавливала стук маленьких сердечек в животах других женщин, и все же… Я не думала, что это настолько волнительно – слышать в своем теле биение второго сердца. Оно как крохотная, трепещущая рыбка – я нежно прикасаюсь рукой к животу, чтобы снова ощутить под тканью платья такое чудо. Живот пока не округлился так, чтобы стало заметно. Но я прижимаю к нему ладонь в надежде почувствовать новую жизнь.

– Это наш с тобой ребенок, – выговариваю я наконец.

Но Леви остается недвижим. Он даже не шелохнулся! Не так я представляла себе этот момент. Я думала, что он упадет на колени и прижмет ладонь к моей руке, чтобы тоже почувствовать жизнь, развивающуюся в моем чреве. Я хотела услышать от Леви слова поддержки, заверения в том, что он будет оберегать меня, сделает все, чтобы со мной и нашим ребенком не случилось ничего плохого. Но Леви ведет себя иначе. И это разрывает мне сердце.

– Леви? – окликаю я любимого.

Но он не отвечает. Как будто в доме никого больше нет. Есть только я и наш ребенок. Я чувствую слова, повисшие в воздухе. Слова, которые Леви хотел бы сказать, но не говорит. Я чувствую, как ему хочется, чтобы все побыстрее закончилось. Ему хочется исчезнуть, стать пустотой. Испариться, как испаряется на луговой траве роса с восходом солнца. А еще ему хочется, чтобы и я растворилась, сгинула с его глаз долой.

И теперь я тоже этого хочу.

– У нас будет ребенок, – моргаю я, пытаясь сдержать слезы. – Ты всегда говорил, как важна для общины новая жизнь – это залог ее сохранности.

А этот ребенок наш, он… – я сглатываю боль, комом вставшую в горле. – Я думала, что ты тоже хочешь этого… Иметь своего ребенка…

– Хочу, – наконец отвечает Леви голосом внезапно протрезвевшего человека.

Но тут же снова замолкает, как будто что-то мешает ему говорить. И в тишине, вновь воцарившейся в комнате, сверкает яркой искрой осознание: он просто не хочет ребенка со мной.

Я вытираю глаза, пытаюсь помешать слезам пролиться. Глупые, чертовы слезы!

– Я хочу иметь детей, посвятить свою жизнь кому-то, – бормочет Леви, потирая рукою лицо и, похоже, не понимая собственных слов.

Мое тело словно наливается свинцом. В груди невыносимая тяжесть, в голове одна мысль: «Бросься я сейчас в пруд, я пошла бы ко дну камнем». И не стала бы сопротивляться, чтобы выплыть.

– Но не со мной, – произношу я за Леви слова, которые хотел, но так и не осмелился сказать он.

– Я люблю тебя, Би, – говорит Леви столь хорошо знакомым мне тоном.

Тем тоном, который он придает своему голосу на общинных собраниях. Которым завлекает, обольщает и способен убедить тебя буквально во всем.

– Я всегда тебя любил. Ты очень важна для меня и нашей общины.

– Плевать мне на общину, – сжимаются в кулаки мои руки. – Я ношу твоего ребенка, ты слышишь?

– Би, – мягко говорит Леви, подходя на шаг ближе.

Похоже, он хочет до меня дотронуться, но теперь уже я не желаю ощущать прикосновений его рук; они причиняют мне боль.

– Мы всегда понимали друг друга. Мы создали это место таким, как оно есть, вместе. Я не смог бы сделать этого без тебя.

– Но ты не любишь меня настолько, чтобы заводить со мной ребенка.

– Нет, – рука Леви царапает мне локоть.

Я вздрагиваю и отстраняюсь.

– Не в этом дело.

Я закрываю ладонью глаза; предательское тело выдает боль, которую я так стараюсь скрыть. Я не позволю Леви себя надломить. «Я сильнее всего, что он может мне сделать».

Он откашливается:

– Ты не единственная, кого я люблю.

Спазмы сводят мне горло. Слезы наконец прорываются наружу, струятся по щекам, увлажняют подбородок, капелью сочатся на пол. Ноги вдруг слабеют, мне нужно ухватиться за что-то. Леви стоит совсем близко, но мне противно к нему прикасаться.

– Кто она?

– Алиса Уивер. Я близок с ней уже какое-то время.

Алиса. Алиса. Алиса Уивер… Которая работает на кухне и от которой всегда пахнет мукой и свежим медом. Она на несколько лет моложе меня, и ее смех – как нежный колокольчик. Мне она всегда нравилась. Сладкая, ласковая Алиса. Но сейчас во мне разгорается ненависть к ней. Алиса Уивер… Та, которую Леви любит больше меня. Подходящая жена. Достойная предводителя Пасторали.

Ну да, конечно! Ты никогда не женишься на слепой девушке. На той, за чьей спиной шепчутся. На той, кто слишком многое слышит. Кто всегда стоит в сторонке на собраниях и украдкой проскальзывает в твой дом, когда никто не видит. Зачем тебе эта странная девушка? Ты женишься на девушке, которая печет по средам и воскресеньям вкусные булочки и звонко смеется, когда ты гладишь ее волосы. Хорошая, предсказуемая жена.

Какой же дурой я была! Дурой!!! Не понимала очевидного, того, что в действительности было между мной и Леви и как он это воспринимал. Я для него – девушка, которую он знает с детства, которой он всецело доверяет и с которой спит тайком от всех. А Алиса… Она проста и предсказуема – идеальная жена. И она будет стоять рядом с Леви на сцене во время еженедельных собраний, улыбаться и рассуждать о кукурузе и сохранении нашего образа жизни. Она будет послушной. И никогда не бросит ему вызов, как сделала я. Алиса будет его. А я…

– Би? – заговаривает Леви.

И я склоняю набок голову: уж не высказала ли я свои мысли вслух? Да плевать мне, даже если и так. Алиса Уивер. Алиса Уивер. Отныне ее имя будет свербеть в моем мозгу постоянно, прочно засев, отпечатавшись в нем навсегда. Навсегда… Навсегда, черт возьми!

– Я никогда не был уверен в том, что ты меня любишь. Что ты хочешь стать моей женой, – доносится до меня голос Леви.

– Что??? – Я слышу свой ответ, хотя убеждена, что больше не владею голосовыми связками.

– Ты всегда говорила о внешнем мире. Об уходе из Пасторали. Я не думал, что ты хочешь здесь остаться вместе со мной.

Да он полное дерьмо! Он прекрасно знает, что это не так. Я всегда любила его, с самого детства. И все для него делала. Я выстроила всю свою жизнь вокруг Леви. И ждала его, все время ждала… Но… Возможно, я никогда ему об этом не говорила. И, возможно, Леви прав. Я тщательно скрывала в себе эту безрассудную преданность, а нужно было ее демонстрировать. Быть может, он и не сознавал до конца, что я на самом деле чувствовала, как сильно в нем нуждалась, как сходила с ума от любви к нему. Наверное, это моя ошибка. Колени начинают трястись, глазные яблоки подрагивают, темнота перед глазами закручивается в причудливые спирали.

– Ты должна сохранить этого ребенка, – возвращает меня в гадкую реальность голос Леви. – Ты слышишь меня, Би? Тебе надо сохранить ребенка.

Как будто я нуждаюсь в его разрешении! Да меня вообще теперь не волнует, что он думает!

– Но его отцом должен стать кто-то другой…

Я мотаю головой. Это рефлекс. Должно быть, я заболела. Прямо здесь, на полу его гостиной, по которому будут бегать, скакать и выписывать кренделя маленькие ножки. В этой гостиной, где ребенок будет обдирать, падая, свои крохотные колени и в которой он будет проводить вечера, свернувшись калачиком на ковре у камина. Будет… Только это будет не мой ребенок.

Как же я не поняла этого раньше? Как не расслышала ложь в его голосе? Недомолвки о правде? А все остальные в общине, наверное, знали. Леви, должно быть, не скрывал от них отношений с Алисой. Только одна я ничего не видела. Потому что любовь – это сумасшествие, слепота и обман.

Я вытягиваю вперед руку; кончиками пальцев нахожу его грудь. Она медленно вздымается и опадает. Я прикасаюсь к нему в последний раз. Последнее «прощай»… Но мне это нужно. Я провожу пальцем по шее Леви, веду его выше – к подбородку. Нащупываю в его плоти маленький вертикальный шрам. Большинству наших людей о нем неизвестно. А я о нем знаю. Когда нам было одиннадцать, мы залезли на орешник, растущий за прудом. Ветка под Леви сломалась, и при падении на землю он рассек подбородок о коленку. До сих пор помню, как я тогда испугалась – мой детский разум почему-то решил, что он умер. Я сползла с дерева и зажала ранку большим пальцем, не давая крови из нее вытекать. А Леви вдруг улыбнулся мне. И я сообразила, что он жив. Именно тогда я поняла, что он значит для меня больше всего остального на свете, что я не могу его потерять.

Я опускаю руку, потому что сейчас я теряю Леви.

– Ты на ней женишься? – спрашиваю я.

Короткий миг безмолвия, а затем:

– Да…

Как же мне хотелось, чтобы он солгал, оставил бы меня в безвестности на какое-то время! А теперь сердце в моей груди затвердевает в камень, отказываясь качать кровь. Леви будет жить в этом доме с ней. Он будет поглаживать и целовать ее растущий живот и отекшие пальцы. И о ней он будет заботиться, пока я буду вынашивать ребенка одна в нашем фермерском доме. Помогать мне будет только сестра. И родится мой ребенок без отца, имени которого я не открою.

Леви снова пытается дотронуться до меня. Но стоит его пальцам прикоснуться к моей ладони, в моей груди вскипает жар.

– Не прикасайся ко мне! – взрываюсь я.

Мне уже невмоготу оставаться в этом доме, где я надеялась однажды поселиться. А еще тяжелее стоять рядом с мужчиной… мужчиной, любить которого я больше не могу себе позволить. Ноги уносят меня к входной двери, я едва успеваю водить рукой по воздуху, чтобы не наткнуться на стул, стоящий у порога.

– Я не хотел, чтобы наш разговор получился таким, – догоняет меня чужой, еле слышный, полный сожаления голос. Но мне не нужна его жалость. Она не изменит того, что он сделал. Того, что он делает.

Я распахиваю дверь.

– Пожалуйста, не уходи, – тихо просит Леви.

Но я выхожу в ночь, воображая, как серебрит мою кожу лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев. Леви тоже переступает порог. Следом за мной. Но жар его тела невыносим. Я вспоминаю маленький засушенный нарцисс, который столько лет хранила в своей комнате между страницами словаря. Глупый детский самообман. Я думала, этот цветок означал, что Леви меня любит, что я его, а он мой и ничего никогда не изменится.

А теперь я тороплюсь сойти с крыльца, чтобы Леви не успел ни прикоснуться ко мне опять, ни сказать еще хоть слово. И едва сойдя с последней ступеньки, пускаюсь в бег. Ногам нужно ощутить ее – землю, откликающуюся стуком на каждый мой шаг. Щеки жадно ловят холодящий ветер. А уши ощущают только тьму: все звуки заглохли, все чувства иссякли. И даже деревья не могут меня вырвать из этой тишины.

Я ничего больше не хочу слышать.

Калла

Мы обвязываем веревками пуки сушеного шалфея, вешаем их на нижние ветви пограничных деревьев и затем поджигаем горящими золотисто-желтыми свечами из пчелиного воска. Пуки воспламеняются моментально. Солнце давно село, и в полночной темноте пучки пылающего шалфея походят на огненные сферы, рассеянные вдоль периметра: зловещие колдовские атрибуты, заклинающие лес. Но это не колдовство, это наша надежда на выживание.

Тео проходит вдоль границы дальше, поджигает очередную вязанку. А я стою и наблюдаю, как дым, покружившись в кронах ближайших деревьев, уносится глубже в лес. Шалфей избавит деревья от их болезни, сгустит и заставит свернуться сок, что сочится по их стволам, умертвит гниль и предотвратит ее распространение. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, когда мы точно так же поджигали шалфей, заметив признаки болезни, пытающейся пробраться в нашу долину.

Отойдя от меня на несколько шагов, Тео поднимает глаза, и я вижу в них холодную темноту. На мгновение меня охватывает ужас: неужели это болезнь, неужели гниль уже разъедает белки его глаз? Но через мгновение Тео наклоняет голову, и свеча в его руке озаряет совершенно чистые, неповрежденные зрачки. Из них не вытекает черная кровь. Некоторое время мы смотрим друг на друга. «Не разлучат ли нас секреты, которые мы друг от друга храним? – задумываюсь я. – Не хуже ли эти секреты той лжи, на которую мы идем ради них? Не разъедают ли они нас изнутри, подобно болезни?»

– Прости, – обращается ко мне Тео через несколько шагов, разделяющих нас.

Левой ладонью он беспокойно водит по боку, а правой рукой зажимает свечу, с которой ему под ноги капает воск, собираясь в маленькую вязкую лужицу между травинками.

– Я не должен был тащить тебя под дождем вчера вечером. Я повел себя глупо.

Густой дым, поднимаясь к верхушкам деревьев, постепенно заволакивает звезды серой пеленой.

– С тех пор как ты нашел тот пикап…

Леденящий страх покалывает кожу рук. До чего же мне претит стоять так близко от границы! Мрачные, длинные тени слишком далеко расползаются по земле; недвижность и молчание деревьев заставляют меня цепенеть. Этот лес может убить всех нас, если мы ему позволим.

– Ты не в себе. Ты ведешь себя не просто беспечно, а безответственно, – выговариваю я мужу.

Тео потирает шею. Сегодня он поменялся сменами с Паркером, чтобы помочь мне поджечь шалфей вдоль нашей южной границы, пока другие члены общины развешивают его вдоль остальных границ. Я вижу вдалеке блики огней, волны дыма оттуда долетают и к нам.

– Знаю, – соглашается Тео, но обходится без объяснений и не обещает, что перестанет выходить на дорогу и разглядывать фотографию украдкой от меня.

Я подхожу к мужу ближе.

– Куда ты ходил вчера вечером? После того как ушел из дома.

Дождь все шел, а Тео и не подумал дождаться окончания грозы.

– К Леви.

Безотчетная, неясная тревога смущает мой разум.

– Что ты ему сказал?

– Ничего.

В паре футов от Тео поблескивают искры, разлетевшиеся от ближайшей вязанки. Сделав шаг вперед, муж мыском сапога гасит крошечные огоньки, не давая траве заняться пламенем.

– Я предложил сходить за помощью для ребенка.

У меня внутри все обмирает:

– Ты опять перешел бы границу?

– Леви не разрешил. Я никуда не пойду.

– Но если бы Леви сказал «да», ты бы пошел?

Тео молча смотрит на меня, и я вздыхаю. В груди бурлит. Но не гнев, а страх. Я в ужасе от того, что мой муж может сделать, от мыслей, роящихся в его голове.

– Помнишь Линдена и Розу? – спрашиваю я Тео.

Но ответа не жду. Он мне не нужен. Я знаю – муж помнит.

– Они ушли и погибли. Болезнь убила их обоих.

Линден и Роза были в числе основателей Пасторали. Они жили здесь с самого начала. Линден дежурил в сторожке, как Тео и Паркер. Роза обстирывала нескольких членов общины, включая Леви. Мы вчетвером частенько проводили вечера на нашем заднем крыльце за разговорами на разные темы, а Линден с Розой делились с нами воспоминаниями о жизни во внешнем мире. Моя память тоже до сих пор хранит образ Розы: ее приятное румяное лицо, широкую улыбку во весь рот и шелковистые, свитые в локоны седеющие волосы. Она много рассказывала о своем брате, об оставшейся в Колорадо семье, которую она не видела многие годы. И Линден, и Роза сознавали опасность. И тем не менее они покинули Пастораль – где-то год назад. Роза не сказала мне ни слова. Они выскользнули из своего дома перед самым рассветом, пересекли дубовую рощицу за их жилищем и… переступили границу. Но вместо того чтобы пойти по дороге, направились по берегу ручья, бегущего вдоль нашей границы. Как будто еще сомневались, как будто могли передумать и вернуться в безопасную Пастораль. Но, пройдя милю, они так и не передумали, а продолжили идти дальше. И навсегда остались в лесу.

Их тела нашли, точнее, заметили с края границы. В неглубокой лощинке рядом с ручьем. И община много дней предавалась жарким спорам: стоит ли выходить за черту Пасторали, чтобы забрать их тела и похоронить, как подобает, на общинном кладбище. В итоге решили не рисковать. А еще через пару дней их тела исчезли из поля видимости. Должно быть, их уволокли вглубь леса дикие звери. Кое-кто счел это за милость – нам не пришлось наблюдать за медленным разложением трупов.

Погребальную церемонию мы все-таки провели, положив в могилу вместо тел камни. «С этого дня мы не должны произносить их имена, – сказал тогда Леви. – Они поставили под угрозу нашу безопасность. Они покинули нас. И мы предадим их забвению». И сейчас они для нас безымянны. Те, кто предпочел неизвестность жизни в общине, обеспечивавшей им кров и защиту. Произносить их имена вслух теперь чревато. И наша скорбь по ним беззвучна. Незалеченная и незатянувшаяся рана.

– Они лишились жизни, перейдя границу. – Мой голос дрожит от волнения. – Они сознавали все риски, но все равно пошли на это.

Я хочу, чтобы Тео понял: там, за чертой Пасторали, его ждет только смерть. Он может думать что угодно. Тешить себя тем, что устойчив к болезни. Но мы не можем быть в этом уверены. Возможно, ему просто повезло не заразиться. Но где гарантия, что в следующий раз он не вернется назад с гнилью в легких, под ногтями и в глазах?

– Я знаю, что ты думаешь, – цежу я сквозь зубы. – Ты хочешь выйти за ворота и пойти по дороге, невзирая ни на что, несмотря на запрет Леви. Ты хочешь найти способ помочь дочке Колетт.

Кровь в висках Тео пульсирует.

– А ты разве этого не хочешь?

– Я не хочу еще кого-то терять. – К глазам подступают жгучие слезы. – Я не хочу терять тебя!

Я готова на все, лишь бы удержать мужа здесь, рядом с собой, по эту сторону темноты. Плечи Тео расправляются, он всей грудью вдыхает густой серый воздух.

– Пожалуйста, – молю я, – забудь об этой дороге, о пикапе. Пообещай мне, что не уйдешь. Там ничего нет.

Тео кивает, как будто тоже это понимает. Но его взгляд устремляется на лес, а лицо на миг становится застывшим и бледным в лунном свете, почти нечеловеческим. Сколько же секретов хранит в себе, утаивая от меня, этот мужчина? Мне впервые приходит в голову мысль: похоже, я его совсем не знаю. Я не знаю человека, за которого вышла замуж, который лжет мне в глаза, от которого каждую ночь пахнет лесом и который смотрит на меня порой как на чужую, незнакомую женщину, ходячую куклу с болтающимися руками и ногами, бормочущую деревянным ртом бессмысленные для него слова. Жена-марионетка…

Тео медленно поднимает глаза, красные и слезящиеся от дыма.

– Я не могу тебе этого пообещать.

Тео

Белый фермерский дом с его серыми, как грудка пересмешника, ставнями и высокой, потихоньку крошащейся дымовой трубой походит на корабль-призрак, дрейфующий в море зеленой травы. Место, где люди пережидают бурный шторм, защищенные от болезни, которую не до конца понимают. Эти люди – мы. Но Калла не испытывает той болезненной потребности, что ощущаю я. Потребности, которая уже въелась глубоко в мою плоть. Если я уже пересекал границу и уцелел, то почему бы мне не сделать это еще раз? Может быть, я справлюсь и в одиночку?

Сетчатая дверь, скрипнув, захлопывается за моей спиной. Я слышу, как жена поднимается по лестнице наверх и ступает, босая, по полу нашей спальни. Калла проходит от порога к шкафу, сбрасывая с себя одежду прямо на пол. А я, вцепившись в деревянные перила, замираю у подножия лестницы. Может, подойти к жене прямо сейчас? Шепнуть ей на ухо «прости меня, мой маленький крольчонок»? (Это прозвище я дал ей вскоре после нашей свадьбы, потому что Калла напоминает мне крольчонка – постоянно снующего по саду, щиплющего пряные травы и выдергивающего свежую морковку из почвы.) Может, мне подняться по лестнице и застать ее в нашей комнате? Калла наклонит головку, и я смогу дотянуться губами до нежной, бледной кожи за ее ухом и поцеловать жену. И тогда она позволит моим рукам заскользить по ее спине вверх, зарыть пальцы в ее длинные темные волосы, уже начавшие приобретать под летним солнцем красивый красновато-коричневый отлив. Я пообещаю ей все. Все-все! Лишь бы услышать, что она меня прощает.

Я заверю Каллу, что никогда не покину общину. И, если мне повезет, она поверит мне и в этот раз. Но даже несмотря на то, что эти мысли приходят мне в голову, ноги упрямо уносят меня прочь от лестницы, пересекают кухню и доводят по дальнему заднему коридору до самого его конца. И вот я уже стою перед закрытой дверью слева. Эта дверь ведет в комнату, когда-то бывшую террасой, а потом переделанную в гостевую для пришлых чужаков. Только, насколько я помню, она не использовалась по этому назначению уже много лет.

Поворачиваю дверную ручку и захожу внутрь. У одной стены стоит железная кровать, покрытая пылью. Я неспешно обхожу комнату. Половицы проседают под моими ногами, в щелях между ними торчат хилые стебельки пробившейся наружу травы. Почти весь потолок оплетает паутина. Пролезшая в разбитое окно лиана полумертвой глицинии отчаянно карабкается на стену, уже засохшие после ее последнего цветения фиолетовые цветки усеивают безжизненными лепестками пол.

Одна из плотных штор на окне отодвинута в сторону, и лунный свет косым зыбким клином пробивается в брешь. Возможно, штору отодвинула Би, когда приходила сюда последний раз. На густом слое пыли, застилающем половицы, видны отпечатки ее маленьких стоп.

Много лет назад, когда Купер был еще жив и время от времени к нам прибывали новые люди, внезапно возникая из-за дальнего поворота дороги, эта комната служила приютом для изнуренных путешественников. Они жили в ней неделями, а то и месяцами. До тех пор пока община не постановляла, что они могут остаться в Пасторали. И тогда им давали работу и отдельное жилье в поселении.

А эта комната была местом их временного проживания – с момента прихода в общину до принятия решения.

Неспешными, но твердыми шагами я подхожу к кровати, у боковой спинки которой лежат подушка и сложенное одеяло цвета овсяной муки. Они ждут нового постояльца, только вряд ли дождутся. А мне хочется понять: мог ли здесь спать Тревис Рен без нашего ведома? Вытряс ли он пыль из старого одеяла, чтобы улечься на кровать и забыться восстанавливающим сном под пологом из паутины под шелест ночного ветерка, просачивающегося внутрь в разбитое окно?

Моя рука соскальзывает с железного каркаса на матрас. «Он спал здесь», – сказала мне Би с влажными глазами, над которыми, как крылышки маленькой испуганной бабочки, порхали ресницы. Но если этот незнакомец действительно спал в нашем доме, то где же он сейчас? Что с ним случилось?

Поддавшись интуиции, свербящей пальцы, я сую ладонь под край матраса, шарю между пружинами, надеясь что-нибудь нащупать. Хоть что-нибудь! Какую-то забытую мелочь. Вещицу, которую мог спрятать здесь человек, ночевавший на этой кровати, а потом исчезнувший.

Ничего нет. Лишь дохлый жук да клубок скрученных сухих листьев. Как вдруг… Мои пальцы натыкаются на что-то еще. От неожиданности я выдергиваю руку. Там что-то есть! Я опять засовываю руку под матрас, нащупываю твердый уголок книги. Мне стоит некоторых усилий вытащить ее. Такое впечатление, что она слиплась с матрасом, пролежав под ним слишком долго. Наконец извлекаю находку. В лицо летит облачко пыли.

Глаза недоверчиво моргают в тусклом свете луны. Я держу в руке маленький блокнот с незапечатанной, чистой обложкой. На ней нет никаких надписей и знаков. Очень аккуратно открываю блокнот. Похоже, это дневник; его страницы исписаны чьим-то четким, решительным почерком. Дневник незнакомца!

Я резко захлопываю его. Сердце уходит в пятки. Сжимая дневник в руке, отступаю от кровати и почему-то чувствую себя вором. А если призраки, что обитают в этой комнате, увидят, что я забрал, и начнут сотрясать стены нашего дома и надрывно завывать, требуя вернуть находку обратно? Я тихо выскальзываю в коридор, притворяю за собой дверь и быстро прохожу к заднему выходу. Еще миг – и я уже на улице. На дальнем поле стрекочут кузнечики. Маленькие счастливые существа, приманивающие своими бойкими, жизнеутверждающими мелодиями мелких ночных насекомых (им на погибель). А следом за ними заходятся кваканьем лягушки, облепившие берег пруда. Мне прекрасно знакома эта летняя пора. Но эхо в ушах заговорчески предупреждает: вокруг все живет, бодрствует и наблюдает.

Я торопливо схожу с крыльца, прохожу сад Каллы, пахнущий зелеными томатами и ночным жасмином, мирную кущу вязов к югу от дома и ветряную мельницу, медленно вращающую крыльями. И останавливаюсь только тогда, когда дом исчезает из моего поля зрения и остаются лишь деревья да звезды.

Застыв под конусом клейкого лунного света, опускаю глаза на блокнот. Еще один обман. Еще один секрет, который я буду хранить от жены. Предательское сердце… Я быстро пролистываю страницы, как будто мне нужно спешить впитать из этого дневника как можно больше, прежде чем Калла найдет меня здесь с блокнотом, исписанным человеком, чей пикап я обнаружил на дороге.

По мере того как я перелистываю страницы, взгляд все чаще тормозит. И вот я уже читаю все до единого слова, как будто изголодался по ним. На страницах дневника разворачивается целая история – события, автомобильные атласы, заснеженные горные дороги приводят меня в ночь, когда блокнот был спрятан под матрас. Но в нем недостает страниц. Они были вырваны и утеряны либо выброшены.

Дочитав до конца, я закрываю блокнот и устремляю взгляд в сторону дома. Все это время он хранил, держал в плену тайну. Би не ошиблась: Тревис Рен был в нашем доме. Он пришел сюда, разыскивая женщину по имени Мэгги Сент-Джеймс. И теперь они оба пропали.

Би

За прудом, на высокогорном лугу есть место, где земля кажется вогнутой, и в этой земляной каверне звук очень легко и свободно распространяется. Я часто сюда прихожу. Вот и сейчас я ложусь между былинками травы и стебельками клевера и прикладываю ухо к земле. Я слушаю слабое биение в своем животе – энергию маленькой, невероятно хрупкой жизни, развивающейся из дивных, дарованных Небом клеточек. Чудо, которым Леви наслаждаться не захотел.

По щекам стекают слезы, они падают вниз и быстро впитываются в почву. Меня постепенно умиротворяет Земля, к которой я в унынии прильнула, – этот огромный вращающийся шар, чья масса несравнимо больше моего тела. А потом я слышу, как распахивается задняя дверь нашего дома и в ночь врывается быстрый, сбивчивый ритм сердцебиения Тео. И шаги его очень странные – неровные, слишком торопливые. Как будто его что-то гонит вперед. Тео движется от дома к вязовой роще. Там он останавливается и замирает на месте. Напрягши слух, слышу его прерывистое дыхание, ступенчатые вздохи и судорожные, короткие выдохи. Что он делает?

Едва я озадачиваюсь этим вопросом, как мое внимание отвлекает другой звук, в противоположной стороне. Земля подо мной страдает, ей больно. Ветви хрустят, листья осыпаются медленно, лениво. А следом раздается слабое, неестественное шипение деревьев, раскалывающихся на части и выплескивающих из себя тлетворную болезнь.

Я отрываю голову от земли.

Тео

– Что-то собаки разлаялись, – жалуется мне Паркер, едва я захожу в сторожку.

И, допив кофе, ставит кружку на стол. Похоже, его недавно обкорнала одна из женщин нашей общины: с боков волосы пострижены слишком коротко и неровно. Некоторые мужчины в Пасторали обзывают Паркера малышом, и последнее время он всеми способами старался избавиться от обидного прозвища. Даже усы отрастил. Только мужественности ему эти торчащие в разные стороны волосенки не прибавили.

Встав со стула, Паркер протискивается мимо меня к двери – уж в том, как разминуться в тесной комнатушке, мы с ним здорово понаторели.

– Да? – переспрашиваю я.

Солнце уже давно село, и я запихиваю найденный накануне блокнот под мышку, чтобы Паркер его не заметил.

– Это собаки Генри, – говорит он. – Разгавкались и никак не уймутся.

– А что их, по-твоему, могло так взбудоражить?

Паркер пожимает костлявыми плечами, задирая их чуть ли не до ушей.

– Глупые животные, – заявляет он.

Но я не уверен, действительно ли Паркер так думает, или что-то его напугало, и он хочет избавиться от страха.

– Возможно, они слышат, как растрескиваются деревья на границе, – добавляет напарник.

– Мы подожгли шалфей, – опускаюсь я на освободившийся стул. – Дым отгонит болезнь.

Издав какой-то непонятный звук, Паркер разворачивается на пороге и вглядывается в дорогу; лицо выражает несвойственное ему сомнение. Я смотрю на блокнот, прижатый ногой к подлокотнику стула. И в голове снова прокручивается одна мысль, которая начала оформляться в моем мозгу с тех пор, как я нашел пикап и фотографию; а теперь еще добавился блокнот, принадлежавший прежде Тревису Рену.

– А ты никогда не задумывался над смыслом нашей работы? – обращаюсь я к Паркеру. – Ты не находишь ее странной? Зачем охранять ворота, если к нам больше никто не приходит по этой дороге?

Паркер хмурится еще сильнее, даже пепельно-русая щетина топорщится на его подбородке.

– Мы охраняем не ворота, а всю Пастораль. Обеспечиваем безопасность общины, – произносит он так, словно повторяет себе эту фразу каждое утро – в напоминание о том, почему он должен сидеть в маленькой убогой лачуге долгими и холодными январскими ночами и невыносимо жаркими, нагоняющими дремоту летними днями.

– В твои смены к воротам случайно никто не подходил? – спрашиваю я. – Ты не видел мужчину по имени Тревис Рен?

Прислонившись лопатками к дверному косяку, Паркер лыбится:

– Конечно, подходил, – его тон сочится сарказмом. – Я просто позабыл тебе об этом рассказать. Люди ведь разгуливают по дороге круглый год.

– И женщина не приходила? – предпринимаю новую попытку я.

Паркер приподнимает бровь: до него наконец-то доходит, что я не шучу.

– О чем ты?

– Женщина с короткими русыми волосами тут часом не появлялась?

Губы Паркера кривит ухмылка.

– Я не видел тут ни мужчины, ни женщины. Я не видел никого на этой дороге. Ни с русыми, ни с черными волосами. Ты вообще-то поспал днем? Или хочешь, чтобы я отдежурил за тебя ночью? Как-то странно ты говоришь.

Откинувшись на спинку стула, я перевожу взгляд с Паркера на окно.

– Я в порядке. Просто размышляю кое о чем.

– На этой работе не надо думать, – говорит Паркер, – этим она мне и нравится. Лучшая работенка в общине. Начнешь думать слишком много, и Леви решит, что ты метишь на его место.

– Я не мечу на его место, – спокойно отвечаю я.

– Я тоже. Дерьмовое это дело – нести ответственность за все это хозяйство, за всех и каждого. По мне, лучше сидеть здесь, в тишине и спокойствии, попивать кофе и почитывать книжку.

Паркеру по нраву уединение. Он больше ничем не интересуется, ничем за пределами этой маленькой сторожки. И умрет он, скорее всего, прямо здесь, на этом стуле. А следующая мысль, приходящая на ум, заставляет меня нервно моргнуть: «Скорее всего, и я тоже».

– Пошел-ка я домой, – равнодушно взмахивает рукой Паркер. – Матушка вчера приготовила яблочный джем. Такой вкусный! Могу разом съесть всю банку.

Даже в двадцать один год Паркер ведет себя по-ребячески. И спит все еще в той же комнате, в которой вырос, – в доме своей матери. И правда, «малыш». Несколько секунд я пристально изучаю его мягкое веснушчатое лицо. Не скрывает ли он что-то от меня? Если бы он заприметил Тревиса Рена, шагавшего по дороге, умолчал бы он об этом? Или сообщил бы Леви, а от меня утаил? И смог бы он после этого смотреть на меня с таким непроницаемым лицом? Что, если за невозмутимым взглядом его голубых глаз скрывается то, чего я не знаю?

Развернувшись на пороге, Паркер исчезает в темноте, направившись в Пастораль. Некоторое время я смотрю в запыленное окошко. В бликах лунного света, скользящих по дороге, ландшафт кажется сморщенным – как лицо человека, искаженное чувством вины. А я ощущаю над левым ухом знакомое покалывание. Боль, которая в последние дни стала сильнее. Сцеживаю себе в кружку остатки кофе и, убедившись, что уже прошло довольно времени и Паркер, должно быть, добрался до дома, опять сажусь на стул и открываю блокнот. Мне надо его перечитать внимательно, досконально и понять, что случилось.

Первые страницы изобилуют нудными подробностями о мильных указателях на шоссе и гостиницах, в которых ночевал Тревис Рен. На полях некоторых страниц сделаны пометы: «Завтрак в мотеле “Солт Крик”, 14,78 $», «Заправился бензином в Фэйрфоксе, 62,19$». Записи непоследовательные, некоторые перенасыщены деталями, другие, наоборот, слишком лаконичные. Кое-где указаны цены, но не помечено за что. Тревис Рен записывал свои расходы небрежно, но он явно надеялся, что ему их возместят.

Он искал Мэгги Сент-Джеймс. Его наняли ее родители. И после встречи с ними он записал в блокноте всего одно слово: «Пастораль». В конечном итоге он проследил за ней до нашего поселения, ориентируюсь по зарубкам на деревьях и подсказкам маленькой подвески, которую он упомянул несколько раз, подвески-амулета в форме книжечки с цифрой «3», выгравированной на поверхности.

И вот он прибыл в Пастораль. «Они боятся чего-то в лесу, – записал он в своем дневнике. – Пучки трав, развешенные на деревьях, обозначают границу, которую они не переходят. Я уже терзаюсь вопросом: а не сделал ли я ошибку, когда отправился сюда, никого не предупредив?»

Я торопливо пролистываю записи до конца – блокнот исписан лишь наполовину. Но в нем недостает страниц ближе к концу – они вырваны. Зато последняя строка внизу страницы выведена очень аккуратно и разборчиво. Явно не в спешке. «Я ее нашел. Мэгги Сент-Джеймс здесь».

Калла

Я не ощущаю себя больной, не чувствую, что гниль расползается по моему телу, оплетая его ткани и кости причудливыми узорами, как у снежинок на стекле. Каждое утро я провожу пальцами по рукам в поисках мест, где тонкие голубые вены начали чернеть. Я всматриваюсь в свои глаза в зеркале, висящем над раковиной в ванной. Выискиваю крошечные красные пятнышки, как от уколов иглой, но так и не вижу симптомов. Никаких признаков гнили.

Возможно, я вовремя приняла душ после того, как Тео тащил меня под дождем. Успела смыть все с кожи прежде, чем болезнь сумела просочиться в мою плоть. Возможно, я здорова. Но меня все равно изводит нервозность – это гадкое, то утихающее, то нарастающее беспокойство. Что-то, что я не состоянии видеть. Зудящее смятение, которое я не могу определить одним словом.

Выдвинув неглубокий ящик прикроватной тумбочки, я достаю серебряную книжечку, найденную в саду. Мои пальцы нащупывают оттиск цифры «3», выгравированной на лицевой стороне. Случайно или целенаправленно, но эта вещица оказалась погребенной в саду под кустами шиповника. Мне бы очень хотелось показать ее Би. Как знать, возможно, сестренка зажала бы книжечку в своей ладони и «считала» бы ее память. Память о человеке, которому она когда-то принадлежала в Пасторали. Но я не общалась с Би после собрания.

Вчера вечером мне показалось, будто я заметила ее стоящей на коленях у пруда. Но когда я вышла на крыльцо и, прикрыв рукой глаза от рассеянного света заходящего солнца, посмотрела в ту сторону, Би уже ускользнула в лимонную рощу. Тонкая и призрачная, как тень, Би умеет спрятаться так, чтобы ее не нашли; она может различить мои шаги, находясь от меня в миле, а то и в двух, – по вибрации земли.

Я захожу в ее спальню, проверяю постель. Быть может, она так же незаметно проскользнула в нее ночью? Увы, похоже, Би в ней не спала. Простынь аккуратно подоткнута под матрас. Что-то не так! Я начинаю волноваться. Как бы Би не заплутала и не подошла слишком близко к периметру! Дым горящего шалфея, конечно, отогнал гниль поглубже в лес. Мы все на это надеемся, но до конца уверенными быть не можем.

Стоя у окна, я наблюдаю, как лучи утреннего солнца все увереннее заливают луговую траву. Ищу глазами сестру. Но Би так и не появляется. Проходит два дня. Тео, возвращаясь по утрам после ночной смены, долго топчется на крыльце. А переступив наконец порог, рассеянно бродит по комнатам, волоча по полу свои тяжелые сапоги так, словно путь от сторожки до дома – вдоль ручья, мимо кущи орешников – был очень длинным и трудным. А потом муж поднимается наверх и плюхается в кровать, не сказав мне ни слова. Один раз я застала Тео стоящим в конце заднего коридора. Он смотрел на дверь, ведущую на заброшенную террасу, – часть нашего дома, которую мы давно обрекли на ветшание.

Когда смотрю на мужа, я вижу человека, который мысленно уже ушел из Пасторали. Он шагает по дороге, и с каждой милей, отделяющей его от общины, шаги Тео ускоряются. Он уже оставил меня, бросил здесь… И сегодня вечером, после его ухода на дежурство, я не поднимаюсь по лестнице в спальню. К чему? Когда постель такая холодная и пустая, а дом такой безлюдный, словно нежилой?

Я выхожу в сад. Может, найду там что-нибудь еще? Куры беспокойно спят в маленьком деревянном курятнике в дальнем углу сада; Тео построил его несколько лет назад – с наклонными трапиками к насестам, где пернатым не страшны ночные хищники. Но птицы там не несутся. По какой причине – не знаю, но они откладывают свои маленькие коричневые яйца в саду, вдоль дорожек, где на них можно запросто наступить и раздавить. Часть яиц закатывается в дерн, некоторые я нахожу у забора. Глупые куры. Беспечные. Я всегда так думала о них.

Руки чешутся от любопытства. Присев на корточки возле шиповника, я прикладываю ладонь к земле – в том самом месте, где нашла серебряную книжечку. Как же она сюда попала? Я смахиваю пыль – вспоминаю блеск серебра, подмигнувшего мне, – и начинаю копать новую яму под кустом шиповника, движимая безотчетной потребностью. Под ногти забивается грязь, спина начинает болеть от натуги. Но я упорно продолжаю рыть, как будто могу отыскать ответ на свой вопрос глубже в почве. Я отбрасываю спящих червей, корни, оторвавшиеся от шиповника. Но не нахожу больше серебряных книжечек.

Глаза слезятся от холодного ночного воздуха, но я скребу и ковыряю в отчаянии землю. Как вдруг… что-то нащупываю! Острый, четко очерченный уголок… Тут зарыто что-то еще.

Я отваливаю в сторону еще один ком почвы. Этот предмет больше серебряной книжечки. Намного больше! И явно тяжелее. Сердце колотится, кровь стучит в висках. Наконец я раскапываю новую находку, высвобождаю ее из силков узловатых корней и кладу себе на колени. Это книга. Настоящая книга. Большая, тяжелая, в твердом переплете. Вскочив на ноги, я стряхиваю с нее землю. Черная обложка уже не гладкая, она сморщилась и потрескалась от воды. Но серебристые буквы все еще различимы: «Элоиза и Лисий Хвост. Книга первая».

Что, если та крошечная серебряная книжечка была лишь знаком, подсказкой – в земле лежит еще кое-что, надо рыть дальше! Сжав книгу руками, я из последних сил вскарабкиваюсь на крыльцо, захожу в дом и опускаюсь в кресло возле неразожженного камина. Снова читаю название на обложке, водя указательным пальцем по каждой букве, каждой линии и завитку: «Элоиза и Лисий Хвост. Книга первая». Но имени автора на обложке нет. Никаких указаний на то, кто это написал. Суперобложка не сохранилась. Уцелел лишь твердый переплет.

По пояснице расползается ноющая боль. Будь это общинный сад – место, в котором гуляют и ухаживают за растениями многие люди, – находка не показалась бы мне странной. Найти чужие вещи в общинном саду – оброненные или позабытые – вполне естественно. Но я нашла книгу в своем саду! В который захожу только я и только я ползаю на коленках по междурядьям мелиссы, базилика и туласи. Даже нога Би не ступала на этот участок земли.

Мои пальцы дрожат, переворачивая страницы. Я открываю книгу где-то на середине. Бумага, пролежав в почве, затвердела; многие страницы слиплись. Но я вижу в книге не одни лишь буквы и предложения, а еще и иллюстрации. Почти на каждой странице – рисунок углем, размытый, зернистый. Местами краска расплылась на поля. На этих рисунках изображены деревья с когтистыми суками, девочка в сарафане, блуждающая в темноте, и иногда глаза, выглядывающие из-за черной шеренги деревьев – маленькие, удлиненные, с опущенными вниз уголками. Следящие за девочкой.

Захлопнув книгу, я прижимаю ладони к обложке. Это детская книга. Скорее всего, сказка. Только мрачная, страшная. Такие сказки следует читать поздно ночью, под завывание ветра за дверью. Они призваны вселять страх. Я стараюсь дышать ровно. Даю сердцу успокоиться, восстановить ритм. А потом снова открываю книгу и читаю напечатанные слова, чтобы убедить себя: бояться нечего.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост»

Лис уже обманывал Элоизу прежде. Приводил ее в обычные, ничем не примечательные места в лесу. Но в этот раз Элоиза поняла, что Лис приведет ее в совершенно иное, новое место – в подземный музей, где хранились все забытые вещи. Элоиза последовала за Лисом до каменного колодца на высокогорном лугу рядом с морем. И когда он перемахнул через стенку колодца в его глубокое полое жерло, Элоиза сделала то же самое.

Она вскарабкалась на навершие колодца и шагнула в темную пустоту. Без всякого страха она полетела в каменную бездну, на вид бездонную и бесконечную. Часы и сутки напролет она неслась все глубже в пучину, падала все ниже и ниже. И только лисий хвост мелькал в нескольких футах под ней. Наконец Элоиза плюхнулась в бассейн. Только в нем оказалась не вода, а вязкая грязь – черная и скользкая, как нефть. А когда Элоиза вынырнула из нее и осмотрелась по сторонам, то поняла, что очутилась в музее забытых вещей.

И была она там не одна. Со всех сторон на Элоизу смотрели глаза. Глаза, налитые жаждой… Глаза, которые не желали оставлять ее в живых.

Калла

Закрыв книгу, я вонзаю ногти в подлокотники кресла. Мне не нравится эта история. Мне не нравятся ни эти глаза, ни колодец, ни подземный музей. Мне все это слишком знакомо и слишком напоминает лес, окружающий наш фермерский дом. Но я не отбрасываю книгу в сторону, а прижимаю ее к груди и закрываю глаза. А когда открываю их вновь и опускаю взгляд на титульный лист, на котором издатели обычно помещают информацию об авторских правах и датах публикации, впервые вижу имя писательницы: Мэгги Сент-Джеймс.

Мэгги… Это имя женщины, запечатленной на фотографии, которую мой муж нашел в брошенном пикапе и которую он до сих пор хранит в заднем кармане. Имя женщины, которую Тео не может выбросить из головы. Я это знаю. Но взгляд привлекает еще кое-что на титульном листе. В самом низу я вижу два слова, написанные явно второпях карандашом: «Помните Мэгги».

И колючий холодок, пробегающий по спине, расщепляет меня надвое.

Тео

Я нахожу жену в гостиной. Она сидит в потертом кресле сливового цвета с книгой на коленях. В открытые окна задувает прохладный восточный ветер, солнце только взошло, а Калла, судя по ее виду, не спала – ввалившиеся глаза покраснели.

– Что ты читаешь? – осторожно спрашиваю я.

Калла закрывает книгу и, не разомкнув губ, протягивает ее мне. Страницы книги затвердевшие и покоробленные, как будто ее уронили в пруд, а затем достали и высушили. Даже обложка потеряла форму, верхние углы загнулись внутрь, но на матово-черном фоне я могу различить серебристо-серые буквы: «Элоиза и Лисий Хост. Книга первая». Но есть еще что-то, застрявшее в ее уголках, рассеянное по коленкам жены, забившееся в трещинки по швам кресла и рассыпанное по полу у ее ног. Грязь.

– Где ты ее взяла?

– В саду, – отвечает жена, не в силах оторвать взгляд от книги.

– Ты нашла ее в саду?

– Под кустом шиповника. Она была закопана там.

Слова Каллы звучат странно. Может, ей это приснилось? Книги не находят закопанными в саду.

– Она лежала на полке? – переспрашиваю я, уверенный, что Калла сконфузится.

И перевожу взгляд на полки сбоку от камина: там собраны книги о дикорастущих растениях, устройстве водосборов и ветротурбинах (их привезли с собой основатели Пасторали, полагая, что они им пригодятся). Там стоят также книги по истории Запада, томики поэзии Эмили Дикинсон и Уолта Уитмена, толстенный том «К востоку от рая» в твердом переплете и несколько книг Джека Керуака, Фредерика Дугласа, Тони Моррисона и Джоан Дидион. А еще там есть более современные издания – детективные и любовные романы и несколько книг для детей, призванные отвлечь внимание от насущных тягот в долгие суровые зимы. Фермерский дом всегда служит своего рода общинной библиотекой. Люди брали книги и возвращали. Некоторые затерялись. Какие-то попали под дождь, и их пришлось выбросить. Иные пошли на растопку камина. В общем, книг с каждым годом остается все меньше. А новых взамен утраченным не появляется. Но на полках я не вижу зазора – пустой бреши на месте книги, взятой Каллой.

– Нет. – В голосе жены слышится раздражение. – Я нашла ее там же, где и серебряную книжечку.

Меня подмывает потрогать ее лоб. Проверить, нет ли у Каллы температуры. Вдруг у нее жар? Она явно не в себе.

– Калла, – ласково обращаюсь я к ней, – о чем ты говоришь?

Она рывком встает с кресла, крепко прижимая книгу к груди, как будто не желает с ней расставаться. Ее любимая книга запачкана грязью. Неужели она действительно нашлась в саду? Оторвав одну руку от книги, Калла сует ее в карман запятнанных джинсовых шорт и достает оттуда какой-то предмет. Маленький, умещающийся в ее ладони.

Я подхожу ближе, чтобы его рассмотреть, однако пальцы жены быстро сжимаются в кулак, а взгляд обдает меня холодом, предостерегая: не прикасайся! Но потом Калла медленно разжимает кулак, давая мне возможность изучить его содержимое: маленькие серебряные торцы, сломанная застежка вверху. В микроскопических трещинках тоже заметна пыль, но поверхность вещицы очищена – либо пальцами Каллы, либо тканью кармана. Мне удается разглядеть даже цифру, выгравированную в центре книжечки: 3.

Мои легкие слишком порывисто втягивают воздух – как певец, которому не хватило дыхания на середине песенной строки. Утренний свет солнца вдруг становится ярким-преярким и превращается в один огромный, все заполоняющий глаз, сверкающий и наблюдающий за мной.

– Это подвеска, – громко выговариваю я, едва не поперхнувшись словами.

– Что? – переспрашивает Калла, снова зажимая книжечку в кулак и опуская обратно в карман.

– Подвеска для цепочки. Таких подвесок было пять.

Губы жены силятся задать вопрос, Калла тоже чуть не захлебывается словами:

– Откуда ты знаешь?

Нащупав в заднем кармане блокнот, я вытаскиваю его. Но мне тоже не хочется, чтобы жена прикоснулась к нему, забрала его у меня. Оказывается, у нас обоих имеются вещи, которыми мы не готовы делиться, – наши секреты, наши личные сокровища.

В блокноте лежит фотография Мэгги Сент-Джеймс. Я положил ее между страниц, чтобы она не помялась. И мне не хочется, чтобы жена узнала, что я все еще ее храню, продолжаю рассматривать по ночам, выискивая в лице незнакомой мне женщины – в морщинках в уголках глаз, в прядках волос – подсказки, которые помогли бы мне понять, что с ней случилось и где она сейчас. Я – как и Тревис Рен – пытаюсь ее отыскать.

– Что это? – спрашивает Калла, кивая на блокнот, но не делая и шага ко мне, словно уже осознала нашу молчаливую договоренность: у нас обоих есть личные и ценные для каждого вещи. И мы ими не делимся.

– Я нашел его на террасе.

Калла сглатывает и смотрит на меня, уже не мигая. Ждет, что я скажу в продолжение.

– Он принадлежал Тревису Рену, тому человеку, чей пикап я нашел. – Я перевожу взгляд на блокнот – артефакт из другого времени. – Он приехал в Пастораль, разыскивая одну женщину, Мэгги Сент-Джеймс. Вот почему в его пикапе была ее фотокарточка. Эта Мэгги пропала, а Тревис Рен решил, что она в Пасторали. И он нашел ее здесь.

Жена переводит взгляд на толстую черную книгу в своей руке. Проходит несколько секунд, тишина в старом доме становится осязаемой. Наконец Калла отворачивает обложку и, наклонив книгу так, чтобы я смог прочитать все, что на нем напечатано, показывает мне титульный лист. Но я уже угадал имя автора. Мэгги Сент-Джеймс. А под этим напечатанным именем выведены рукой большие, с характерными завитками буквы: «Помните Мэгги».

Книгу, которую сейчас держит моя жена, написала Мэгги Сент-Джеймс! Тревис ни разу не упомянул в своем дневнике названия ее книг. Но теперь одну из них нашла в саду Калла. Зарытой в землю, спрятанной. Почему? И кто написал эти слова внизу страницы? Кто так хотел, чтобы о Мэгги не позабыли?

Пальцы Каллы начинают дрожать, веки подрагивают. И то ли от усталости, вызванной недосыпом, то ли из-за того, что так много вещей вдруг совпало, выстроившись вмиг в одну очевидную цепочку, но находка выскальзывает из ее рук, словно ее вес стал неподъемным. Книга с шумом падает на пол, страницы расходятся веером, и я замечаю внутри мрачные, зловещие иллюстрации. Выведенные угольным карандашом линии размазаны, их пепельный цвет бликует мертвенной бледностью, и у меня по коже пробегают леденящие, колючие мурашки.

Я встаю на колени, чтобы поднять книгу. То же самое делает Калла. И мы оба замираем – наши лица отделяет всего пара дюймов, а на полу между нами лежит книга. Жена смотрит на меня, в ее глазах ужас. Она словно ждет, протяну ли я к ней руку.

– Мэгги носила на шее цепочку, когда пропала, – тихо говорю я. – На ней было пять подвесок, пять серебряных книжечек. Но книжечка под номером три слетела с цепочки, ее подобрал и принес в Пастораль Тревис Рен.

Калла садится на полу, оставив книгу там, где она лежит.

– Это он зарыл ее в саду? – спрашивает она.

– Не знаю, – мотаю я головой.

– Если он принес сюда книгу, – снова достает из кармана поблескивающую подвеску жена, – похоже, что и эту вещь закопал тоже он. Он спрятал обе книги, – кивает Калла на бумажный том, лежащий на полу между нами.

Ее голос звучит уже звонче и четче, как будто бы она стряхнула с себя всю сонливость.

– И, должно быть, это он написал на титульном листе «Помните Мэгги».

– Нет, – возражаю я. – Это сделал не он.

– Откуда ты знаешь?

– Его почерк в дневнике острый, угловатый и наклонный. Он абсолютно не похож на почерк в книге. Кто-то другой написал «Помните Мэгги».

– Кто?

И я опять качаю головой: у меня нет ответа. Я перевожу взгляд на книгу, все еще лежащую на полу. Вроде бы совершенно безвредная вещь: бумага, клей да типографские чернила. И все-таки она меня страшит: множество страниц, черная, тусклая обложка, на которой, кроме названия, нет ничего. А еще место, где ее нашла Калла. Жена нашла ее закопанной, спрятанной в саду, в котором лишь она могла ее найти.

– Ты читала ее? – интересуюсь я.

Губы Каллы изгибаются, правый уголок ниже левого:

– Отрывками.

– О чем она?

– Это детская история.

Жена отвечает вроде бы просто, но я слышу в ее голосе дрожь. Что-то в этой книге напугало и ее. Мне вдруг хочется взять книгу в руки, пролистать страницы. Но я сдерживаюсь. Знаю, что Калла не хочет, чтобы я это делал.

– Иллюстрации в ней слишком страшные, не для детской книги.

Жена кивает, глаза по-прежнему прикованы к черной обложке:

– Мне она не нравится.

В одно из окон врезается птица, сбитая с толку отражением синего неба в стекле. Окно противно дребезжит в раме. Но жена не оборачивается на звук.

– А там есть фото Мэгги? – спрашиваю я. – Обычно в конце книги помещают фото автора.

Если в книге есть фотография Мэгги Сент-Джеймс и она лучше той, что я нашел в пикапе, мы могли бы опознать ее среди женщин в общине. Но теперь черед Каллы мотать головой:

– Суперобложка не сохранилась. А фото автора обычно бывает на ее заднем отвороте.

У меня сжимается сердце.

– Думаешь, она была здесь? – заглядывает мне в глаза Калла. – Ты думаешь, что тот мужчина, Тревис Рен, нашел ее здесь?

Сердце начинает учащенно биться. Похоже, у Каллы тоже. И такое впечатление, будто в горле у нас обоих ком, мешающий говорить.

– Да… я думаю, Мэгги здесь была. И он ее отыскал. А потом что-то случилось. Возможно, они…

– …ушли, – предполагает Калла. – Возможно, он нашел ее и они вместе покинули Пастораль. Возможно, они…

Жена осекается, но мне понятно, что она хотела сказать: «Возможно, они заболели и умерли в лесу».

– Возможно, – отвечаю я.

Они и вправду могли заболеть. Их переплетенные тела лежат сейчас где-нибудь под деревьями, в их поры продолжает въедаться болезнь, их ногти, роговицы глаз и губы чернеют, а сознание гложет паника…

Но если они были здесь, а потом убежали, то почему мы их ни разу не видели? Почему мы ничего о них не знали? И почему они оставили здесь эти книжки-подсказки?

– А может, с ними еще что-то произошло, – осмеливается озвучить Калла то, что меня так тревожило с того момента, как я обнаружил пикап.

Что, если Мэгги с Тревисом не покидали Пастораль? Подхватив с пола книгу, Калла встает на нетвердые ноги.

– Прости, что не верила тебе раньше, – бормочет она.

Я прикасаюсь к ее руке, и жена не отдергивает свою руку.

– Они здесь были. – Ее глаза наполняются слезами – крошечные, чистые росинки. – Они были в нашем доме и… – Голос Каллы на мгновение срывается, а затем вдруг обретает твердость. – Мы должны их найти.

Би

Я лежу под открытым небом, среди червей, изрывших подо мной узкими тоннелями суглинистую почву, и под мириадами умирающих звезд – такими безбрежными и отвлеченными, что иногда, глядя на них слишком долго, я ощущаю боль в области солнечного сплетения.

Стебельки трав покалывают мне шею, вплетаются в волосы, свиваясь в причудливые узелки с прядями. Я вонзаю пальцы в почву, прижимаюсь к ней всем телом. Мне хочется остаться здесь, в темноте, и позволить земле поглотить жизнь, развивающуюся в моей утробе. Мне хочется исчезнуть. Но вместо этого я лежу тихо, без сна и прислушиваюсь к треску раскалывающихся деревьев, исторгающих из себя болезнь и заражающих ею воздух. Проходят часы, и мои ноздри заполняет запах дыма, разносящегося по окрестностям от тлеющего шалфея.

Мы пассивны, невежественны и глупы в своих попытках защитить общину. Я встаю, ноги сами уводят меня к ручью, к границе. Босая, я перехожу его в том месте, где берега пытаются сомкнуться, а студеная горная вода неглубока. Но пальцы ног все равно немеют, и, невольно ускорив шаг, я то и дело оступаюсь на гладких камнях, что выстилают дно, но остаются для меня невидимыми. Переправившись через ручей, я замираю на илистом берегу, не желая издавать ни единого звука. В футе от меня тянется строй пограничных деревьев.

Я вспоминаю Тео, который бродил по дороге и возвращался назад целым и невредимым, без болезни в своем теле, и делаю шаг вперед, вытягивая руку к ближайшему дереву. Пограничная зона мне знакома гораздо хуже, чем остальная территория Пасторали. Я редко подхожу так близко к самому краю. Мне неизвестно, что за деревья здесь растут, насколько велики и раскидисты их кроны, какие звуки производят их листья в полуночный час.

Кончики пальцев упираются в гладкий ствол – на ощупь мягкий и нежный, как юная кожа. Это осина, узкая в кроне, но рослая; ее крошечные листочки шелестят высоко надо мной. Сместившись вправо, я дотрагиваюсь до следующего дерева, затем еще до одного; поднимаю руку высоко над головой и затем медленно опускаю, пытаясь прочувствовать кору. Я кое-что ищу. Кое-что… И на пятом дереве я это нахожу. Рваную рану в стволе.

Мягкая кора слезла с него, обнажив сердцевину. Я поспешно подхожу к очередному дереву в ряду, от него – к следующему, потом еще к одному. Все деревья растрескались, обнажили свою плоть, подставили ее ночному воздуху, и из каждого сочится на поверхность сок. Он густоватый и клейкий и ловко забивается под ногти. Такое впечатление, будто деревья плачут, кручинясь из-за ран.

Это болезнь. То, чего мы страшимся. Отдернув руку от дерева, я отступаю от него на шаг назад. Легкие внезапно становятся плотными и суховатыми, ноги мчат меня к ручью. Поскользнувшись на подводной гальке, я оцарапываю о камень икру и ощущаю тепло крови, приливающей к поверхности. Вскарабкавшись на берег, я со всех ног бегу от ручья прочь, подальше от границы, подальше от гнили. Беспорядочно вожу перед собой руками в поисках чего-нибудь знакомого. Вот оно – дерево, раскидистый вяз, низко склоняющий ветви. Он стоит у края луга, я знаю. Я опускаюсь на землю, прислоняюсь к его стволу и, подтянув к себе колени, обвиваю их руками. Мои движения скованны, тело пробивает дрожь – слишком уж холодна вода в ручье. Мне надо отдышаться и успокоиться.

По икре струится кровь, собираясь в лужицу возле стопы. От нее пахнет металлом. Но я не притрагиваюсь к ране и не пытаюсь остановить кровь. Пусть она выплескивается из меня. В голове проносится мысль: а вдруг я истеку кровью прямо здесь, у ручья, ослабею и обмякну? И да! Часть меня этого хочет! Простой способ уйти из жизни…

Задержав дыхание, я прислушиваюсь к деревьям по ту сторону границы. Они качаются, плачут и растрескиваются. Больные… На ум приходит мысль, что я могла бы пересечь границу, углубиться в лес и там исчезнуть… И снова часть меня этого жаждет – позволить тьме забрать мою жизнь. Я сплетаю пальцы рук вместе; на коже липкий, как растопленный воск, сок. Может быть, уже слишком поздно? Может быть, болезнь уже во мне? «Гниль! Гниль! Умереть тебе от вязовой ветрянки!»

Какое-то воспоминание пытается вынырнуть из глубин памяти. Оно уже совсем близко, я почти вижу его. Но… оно исчезает, так и не проявившись. От моей бравады не остается и следа. Поспешно, в панике, я тру руки о траву и землю, пытаясь счистить с них сок деревьев. Пальцы находят живот, ладонь прижимается к хлопчатобумажной материи. И мной тут же завладевает другое чувство. Я должна защитить ее, жизнь, что зародилась в моем животе. Такую маленькую, такую хрупкую! Но я слышу ее биение.

И мгновенно вспоминаю о Колетт. Какое отчаяние она, должно быть, испытывает! Какую боль от беспомощности и невозможности что-то исправить… Из глаз на траву текут слезы. Я закрываю глаза, и меня захлестывает теплая волна. Мне грезится озеро из солоноватых, кроваво-красных слез. Мне грезится мир, созданный из акварельных красок – прозрачных, зыбких, тающих под жаркими лучами летнего солнца.

Странно, но мои глаза в этих грезах все еще зрячие, я вижу Леви. Он стоит на лугу возле пруда – с клыкастой пастью, безумными глазами и капающим с кончика языка ядом. В моем видении он – тот, кого я боюсь.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост»

Под землей не было света. Только сумеречный луч луны, тускло мерцающий в шахте колодца. Но у Элоизы был коробок спичек, который она умыкнула из рабочего стола в кабинете отца, и, когда она чиркнула спичкой, та обожгла ей кончики пальцев, а язычок пламени отбросил зловещие блики на стенки колодца.

Глаза, пялящиеся на нее, разом моргнули, а затем так же дружно растворились в темноте. Но кому бы они ни принадлежали, они никуда не делись, а только спрятались, исчезли из виду.

Махнув хвостом, Лис отбежал в сторону – к музейным стеллажам, в которых неизвестный смотритель собирал и хранил артефакты. Элоиза метнулась за Лисом, потому что знала: в этом музее хранились не только старинные, покрытые пылью реликвии. В нем хранилась книга. Книга, в которой описывалась ее судьба. И Элоизе нужно было ее отыскать.

Калла

Книги, найденные мной в саду, и дневник, обнаруженный Тео под матрасом на нашей террасе, были оставлены не случайно, а преднамеренно – чтобы о двух людях, которым эти вещи принадлежали, не позабыли.

Солнце уже клонится к западу, а я стою на крыльце, провожаю взглядом Тео, шагающего к сторожке, чтобы заступить на смену, и в моей груди бурлит беспокойство. Как крик, нарастающий по громкости. Мне бы очень хотелось, чтобы Тео остался со мной. Но мужа будет ждать Паркер. А нам необходимо делать вид, будто ничего не случилось, что мы ничего не нашли в нашем доме, даже хлебных крошек, как в готической сказке.

Едва Тео исчезает из виду, я силком заставляю себе пройти по дому к задней двери, выхожу на улицу и снимаю белье с веревки, натянутой между двумя вязами. Вещи хлопают на ветру. Но ночь выдалась теплой, даже чересчур. А может, меня просто кидает в жар от мыслей, бушующих в голове.

Собрав белье, я ставлю корзину на траву и устремляюсь на луг. Я шагаю все дальше и дальше, мимо пруда, жадно втягивая ноздрями воздух, ловя всей грудью ночное небо, пытаясь привести мысли в порядок. Вот я уже дохожу до деревьев. Но размышления о книге не выходят из головы. Я продолжаю думать о тех главах, которые выборочно прочитала, – о девочке, бегущей за Лисом, о девочке, находящей подземный музей. Вне общего сюжета они мне кажутся странными. Книга пугает меня, размазанные иллюстрации страшат, как темный, жуткий лес, в который девочкам не следует ходить.

На небе начинают собираться тучи, они заслоняют собой звезды, и я чувствую себя Элоизой из найденной сказки. Я тоже что-то ищу – какое-то место под землей, которое бы облекло смыслом боль, что теснится в моей груди. Я бреду по тропке вдоль ручья; догорающие вязанки шалфея свисают с пограничных деревьев, ожидая, когда сильный ветер или любопытные птицы сорвут их с ветвей.

Но мой взгляд привлекает еще кое-что. В стороне от тропинки, в нескольких футах от журчащего ручья. прислонившись к вязу, сидит девушка. Моя сестра! У ее ног – лужа крови. Подбежав к Би, я падаю рядом с ней на колени, стараюсь отыскать рану. Но когда я трогаю ее икру, заляпанную ссохшейся кровью, сестра, вздрогнув, поджимает ноги под себя, вытягивает вперед руки и заводит кверху глаза, пытаясь сообразить, что к ней прикасается.

– Это я, – спешу успокоить Би.

Ее рот приоткрывается, но с губ не слетает ни слова. Обняв ее рукой за талию, я помогаю Би подняться. Но стоит ей встать, как она вырывается из моих рук и опрометью бежит по лугу, мимо пруда, к дому.

– Би! – окликаю я сестру, двигаясь следом.

Но она не оборачивается и не отвечает. У крыльца я предпринимаю новую попытку:

– Би, что с тобой приключилось?

На этот раз она поворачивается, дрожащие пальцы хватают перила.

– Деревья продолжают растрескиваться, – отвечает Би.

Ее голос звучит хрипло, как будто она слишком долго рыдала или дышала полной грудью на холодном ветру.

– Мы сожгли шалфей, но пограничные деревья все еще больны.

Сглотнув, Би моргает и переступает с пораненной ноги на здоровую; из раны на ее икре снова течет кровь.

– Я их чувствую…

Я отшатываюсь от сестры, взгляд устремляется на ее руки, запачканные грязью.

– Ты прикасалась к деревьям?

На миг глаза Би широко распахиваются, но уже в следующую секунду она хлопает ресницами и поджимает губы. Так вот почему она не хотела, чтобы я до нее дотрагивалась! Чтобы помогла ей дойти до дома. Би сознает, что могла заразиться.

– Ты вышла за нашу границу? – снова пристаю я к сестре.

Но страшная догадка уже гложет мое сердце, расползается мурашками страха по коже.

– Ты прикасалась к ранам на деревьях, к их соку? – задаю я очередной вопрос, хотя понимаю: даже не дотрагиваясь до деревьев, только перейдя границу, Би подвергла себя риску.

Сестра обращает на меня свои невидящие глаза. Но они смотрят чуть в сторону, поверх моего плеча. И я немного сдвигаюсь влево, чтобы оказаться на одном уровне с Би. Скорее для себя, чем для нее. Ноздри сестры раздуваются.

– Да, – признается она.

Лаконично и уверенно. Между нами повисает тишина. Ее нарушают только единичные порывы ветра, треплющие лимонные деревья. Моя кожа продолжает покрываться крошечными бугорками, но внутри, как в топке, пылает жар. У меня есть выбор. Я могу побежать в Пастораль, рассказать всем, что моя сестра трогала кору больного дерева. А могу не делать этого.

Я разглядываю Би, ищу признаки болезни, кровь, обрамляющую лепестками диких цветов белки ее глаз. И наконец решаюсь уточнить:

– Ты уверена?

Возможно, Би попросту заплутала в Пасторали, не узнала места, куда забрела, и решила, что переступила границу. Возможно, она думает, что прикасалась к зараженному дереву, а на самом деле это был один из вязов у пруда; у них от старости кора грубая и потрескавшаяся. Легко ошибиться, когда твои глаза застит лишь темнота.

Но Би не отвечает. Отвернувшись от меня, она молча, еле волоча ноги, поднимается по ступеням, дотрагивается рукой до двери и уже готова перешагнуть порог. Как вдруг хватается другой рукой за живот. Как будто хочет защитить что-то в нем. Как будто она… Еще миг, и Би резко открывает дверь и ныряет в дом.

Напуганная, сомневающаяся, я замираю на пару секунд на крыльце, а потом захожу за ней следом. На кухне тепло, только ветер завывает в стрехах крыши. Похоже, собирается дождь… Би медленно бредет к лестнице.

– Что-то еще произошло? – спрашиваю я.

Сестра останавливается у нижней ступеньки, в глазах холод. Она больше не желает разговаривать. Ни о чем. В горле ком горечи: если бы были с ней ближе, если бы сестра мне доверяла, она бы рассказала мне, что случилось. Присела бы на диван и объяснила, почему не пришла прошлой ночью домой и не спала в своей постели. А вместо этого она застывает немой статуей у лестницы, схватившись руками за перила.

– Мне важно знать, что с тобой все в порядке, – поглядываю я на ее живот.

Гладкий лоб сестры прорезает вертикальная складка.

– Со мной все будет хорошо, – сквозь зубы цедит Би и, развернувшись, поднимается по лестнице, оставляя кровавые следы на ступеньках – красный шлейф, протянувшийся от задней двери до ее спальни.

Не заглянув в ванную, чтобы смыть с кожи кровь, Би заходит в свою комнату и падает на кровать. Я слышу скрип пружин прогнувшегося под ее телом матраса. Похоже, Би беременна. Вероятно, она носит в утробе ребенка Леви… Но что-то в тоне ее голоса, в том, как она реагировала, наводит меня на мысль, что в головке Би зреет план и делиться она им не желает. Моя сестра что-то замышляет.

Сунув руку в карман, я в который раз извлекаю из него маленькую серебряную книжечку с цифрой «3», выдавленной в металле. И крепко зажимаю ее в ладони – словно могу выдавить из нее правду, заставить раскрыть свою тайну. Пусть не всю, хоть крупицу правды. Но книжечка молчит. А я, как и сестра, могу быть инфицирована – с той ночи, когда Тео тащил меня до дома под дождем. Мы все можем быть инфицированы – и Тео, и Би, и я. И часовой механизм смерти уже начал внутри каждого из нас обратный отсчет.

Я подхожу к переднему окну. Небо почернело от дождевых туч. Но время еще есть – если я двинусь прямо сейчас, я успею до первых капель. Распахнув парадную дверь, я выбегаю из дома.

* * *

Дорога погрузилась в темень. Воздух насыщен влажностью. «Помните Мэгги». Эти слова снова и снова всплывают в моей голове; они прочно засели в мозгу. Помните, помните, помните… Кто хотел сохранить память о Мэгги? Кто написал эти слова в ее книге? Кто не желал, чтобы о ней забыли?

Я едва различаю в темноте ворота. Я редко прихожу на южную окраину Пасторали, где ворота блокируют выход на дорогу и где несет охрану по ночам, отсчитывая тянущиеся часы, Тео. Заметив меня в окошко, он быстро вскакивает с места и встречает на пороге сторожки.

– Что случилось? – спрашивает он, пропуская меня внутрь. Муж с тревогой смотрит на небо, уже затянутое тучами.

– Би выходила за нашу границу.

– Что?

– Она перешла вброд ручей и дотронулась до коры зараженного дерева. Я нашла ее под вязом у пруда – в грязи, с кровящей раной на ноге; а на ее руках был сок больного дерева. Она прикасалась к нему.

Я даже не чувствую слез на щеках. Но Тео вытирает их пальцами.

– Где она сейчас?

– Дома, в своей спальне.

– Ты прикасалась к ней?

Я начинаю мотать головой, а потом замираю.

– Я…

Напрягаю память, пытаясь воссоздать всю картину – как я увидела сестру, сидевшую в стороне от тропинки. Она намочила ноги в ручье; по икре текла кровь. Я протянула к ней руку. Но прикоснулась ли к ней? Да! И не просто прикоснулась, а помогла Би подняться, а потом она меня оттолкнула. Я подумала тогда, что Би попросту хотела показать, что в состоянии передвигаться сама. Но она сознавала, что сделала. Допускала, что могла заразиться, и хотела держаться от меня как можно дальше.

– Да… я прикасалась к ней…

Тео без страха притягивает меня к себе.

– Нам надо сказать об этом Леви? – спрашиваю я.

Муж смотрит в окно, выражение лица меняется, лоб прорезают морщины.

– Там кто-то есть, – бормочет он.

Тео выпускает меня из объятий, и, потеряв на миг равновесие без его поддержки, я пошатываюсь. А муж бросается за порог в ночь. Я за ним. Небо уже пышет дождем, еще пара минут – и начнется ливень.

Но Тео не обращает на это внимания. Выйдя за ворота, он осторожно движется по дороге. А затем останавливается в нескольких шагах от границы, обозначенной с одной стороны изгородью, а с другой – болиголовом, обвешанным пучками шалфея. В этом месте дорога заворачивает в лес.

Я открываю рот. Хочу спросить у Тео, что он видит, что слышит. Но в этот миг я тоже слышу! Голоса! На дороге две тени, два человека, и один из них хромает. Но они движутся не к нам, не к воротам. А в противоположную сторону. Они пытаются бежать из Пасторали!

Тео

Два человека крадутся в темноте по обочине дороги, полускрытые побегами кошачьего рогоза, разросшегося в кювете. Пытаясь их опознать, я собираюсь подойти ближе, но жена хватает меня за руку – цепко, крепко, не давая сделать ни шагу вперед. Мои ноги подступили вплотную к линии границы, и Калла не хочет, чтобы я двигался дальше. Она мотает головой, но вслух не произносит ни слова. За нее все говорят голубые глаза: «Не вздумай пересекать границу!» Хотя я делал это уже много раз.

Один мужчина волочит левую ногу, и каждый его шаг сопровождает скрипучий звук – нога скребет по гальке, когда он подтягивает ее за собой. Другой мужчина, обхватив хромого, поддерживает его, помогая идти. Это не чужаки, разыскивающие вход в Пастораль. Это люди из нашей общины. И ищут они выход!

– Эй! – кричу я в темноту.

Резко вздрогнув, мужчины останавливаются. Головы их дружно поворачиваются в нашу с Каллой сторону. Похоже, они думали, что отошли от периметра уже достаточно далеко, чтобы их заметили. Скорее всего, они воспользовались тем, что дождевые тучи заслонили лунный свет, пробрались через полосу деревьев у дальней стороны границы, а потом вышли на дорогу, по которой, по их мнению, они могли спуститься с гор.

Если бы беглецы не перешептывались, я бы, возможно, и не заметил их. А теперь они застыли, как два кукурузных стебля, и боятся сдвинуться с места.

– Тео? – наконец откликается один из них.

И я узнаю этот низкий звучный голос. Это Эш, муж Колетт и отец малышки, борющейся за жизнь в родильной хижине.

– Куда это вы направились? – спрашиваю я, как будто еще этого не понял. Как будто они уже не отошли на опасное расстояние от нашей границы, хотя и не добрались еще до того места, куда доходил не раз я.

Словно в ответ, листья на деревьях начинают дрожать. Но почти сразу же замирают. Одиночный порыв ветра стихает так же быстро, как начался.

– Мы идем за помощью для моей жены, – отвечает Эш. – Для моего ребенка.

На собрании Эш высказал свое мнение. Он предположил, что дорога может быть безопасной и кому-то удастся добраться до городка. Леви отклонил его предложение. Но, судя по всему, Эш не собирался сидеть сложа руки и ждать, когда его дочурка умрет. Он решил действовать.

– Кто с тобой? – интересуюсь я.

И ощущаю, как напряглись за моей спиной плечи Каллы. Жене все это не по душе. Ей неприятно видеть на дороге двух мужчин из нашей общины, нарушивших непреложное правило. То самое, которое я сам нарушил всего несколькими днями ранее. Глаза Каллы стреляют по деревьям, словно она способна разглядеть, как болезнь переносится с одной сосны на другую и оседает желтой липкой пыльцой на коже беглецов.

– Со мной Тёрк, – отвечает мне Эш. – Но он повредил ногу. Перелезал через бревно и неудачно упал. Подвернул лодыжку, хорошо хоть не сломал.

– Вы не сможете уйти далеко со сломанной лодыжкой! – кричу я обоим.

Повернувшись друг к другу лицом, мужчины о чем-то переговариваются. Но так тихо, что мне не расслышать.

– Мы не можем вернуться, – наконец подает голос Эш. – Все решат, будто мы заболели.

Эш – здоровяк, высокий и широкоплечий. Он у нас прораб, следит за всеми строительными проектами в общине. Но даже ему не по силам тащить на себе по лесу другого мужчину в поисках ближайшего населенного пункта. Я не знаю, какое расстояние им предстоит преодолеть. Но пройти с раненым даже чуть дальше брошенного пикапа будет непросто. Вряд ли они справятся.

– Все решат, что вы заразились, даже если вы вернетесь с лекарствами или доктором, – возражаю я Эшу. – И они будут вправе так посчитать.

Опершись на Эша, Тёрк пытается передвинуть ногу, но тут же морщится от боли.

– Мы хотя бы найдем помощь для Колетт, – впервые заговаривает он.

Я лишь качаю головой.

– Возможно, там ничего нет, – повторяю я слова, которые сказал мне Леви. – От мира за лесом могло ничего не остаться, и ни лекарств, ни докторов, ни прочей помощи там уже не найти; болезнь могла распространиться и все уничтожить; и мы, возможно, – единственные, кто пока еще уцелел. И даже если есть, – добавляю я, – вы рискуете умереть до того, как куда-либо доберетесь.

Калла прикасается к моей руке. «Наверное, хочет сказать, что нам следует сообщить об их попытке бегства Леви. Или допускает, что гниль уже настигла парней», – думаю я. Но вместо этого жена шепчет:

– Мы должны им помочь.

Я в изумлении кошусь на нее.

– Если мы этого не сделаем, дочка Колетт распрощается с жизнью, – добавляет Калла.

Моя жена всегда боялась леса; ее глаза округлялись от страха всякий раз, когда мы подходили слишком близко к высоким, но чересчур низко склонившим свои ветви пограничным деревьям. Но что-то в Калле изменилось за последние дни, что-то на нее повлияло. Возможно, находка книг в саду, исчезновение Тревиса и Мэгги, а может быть, Би, которая тоже переступила границу. И теперь Калла хочет помочь Эшу и Тёрку.

Я оглядываюсь на беглецов; их лица едва различимы во мраке.

– Приведи назад Тёрка, мы окажем ему помощь, – перевожу я взгляд на жену и обратно на две темные фигуры. – Ты сможешь идти дальше, – говорю я Эшу. – Но с Тёрком тебе не осилить дорогу.

Калла, нервная, растревоженная, прикусывает нижнюю губу. Она понимает, что это решение верное, но сознает: мы подвергаем себя риску.

Беглецы снова переговариваются шепотом, а затем Тёрк кивает Эшу. Они оба разворачиваются и направляются к нам. Я убеждаюсь: каждый шаг стоит Тёрку немалых усилий, значит, вдвоем они бы далеко не ушли. Чем ближе они к нам подходят, тем явственнее я различаю их лица. Вся правая часть лица Тёрка забрызгана грязью и каплями крови. По-видимому, он упал на правый бок. И выглядит он хуже, чем я ожидал.

В ярде от нас беглецы вдруг резко останавливаются. Тёрк теряет равновесии, но Эш не дает ему упасть на колени. Глаза обоих вглядываются в темноту, но смотрят не на нас с Каллой, а мимо, на то, что за нами. У меня перехватывает дыхание. Почему они застыли как вкопанные?

Я оборачиваюсь. Со стороны Пасторали к нам приближаются трое мужчин. Первыми выныривают из темноты Леви и Паркер. Следом появляется Генри – один из основателей общины, молчаливый тихий мужчина, который мне всегда нравился, который меня восхищал и которого я (перед тем как сделать Калле предложение) попросил выковать для нас обручальные кольца.

– Привет, – тепло кивает мне, а потом Калле Леви.

Пристроившись рядом, Паркер толкает меня в локоть:

– Я заметил, как они перешли границу и подались в лес, когда возвращался домой. Я пошел и доложил Леви, – Паркер подмигивает мне, явно довольный своей удавшейся ролью усердной ищейки.

– Господа, – обращается Леви к двум беглецам за периметром.

В его тоне нет ни упрека, ни гнева. Он непринужденный, обычный, как будто Эш с Тёрком вышли на прогулку и нам всем довелось встретиться в одном месте в один час на дороге. Счастливая случайность! Леви потирает затылок – похоже, обдумывает свои следующие слова.

– Я понимаю ваше отчаяние. Нам всем сейчас неимоверно тяжело.

Брови Леви насупливаются; видно, что он сильно переживает из-за событий последних дней:

– Мне бы очень хотелось помочь твоей дочери, Эш, но стоит ли подвергать опасности свои жизни? Тем более что, рискуя двумя своими жизнями, вы ставите под угрозу все наши жизни?

Леви стоит в опасной близости от границы; мыски его сапог почти попирают тень, отбрасываемую болиголовом, он запросто может протянуть руку, схватить Эша за воротник и подтащить к себе.

– Мой ребенок умрет, если мы ничего не предпримем. – Голос Эша походит на рык.

– Мы все можем умереть, если вы отправитесь в эти леса и вернетесь с ветрянкой.

– Кем мы будем, – возражает Эш, – если позволим умереть ребенку только потому, что боимся? Потому что смалодушничаем?

Леви испускает усталый вздох. Он выглядит более изнуренным, чем обычно: веки прикрывают глаза, вокруг рта собрались морщины.

– Это не малодушие, – мягко отвечает он и рефлексивно заносит вперед ногу.

Вот сейчас он сделает шаг и переступит границу! Но Леви вовремя спохватывается, хотя и за линию, которой прорезает дорогу тень дуба, он тоже не отходит. Леви остается на месте, всего в нескольких футах от Эша и Тёрка. Как будто хочет доказать: он не боится! И если придется, он сделает шаг в темноту, чтобы вернуть беглецов. Он рискнет заразиться ветрянкой – лишь бы они убедились, на что он готов.

– Это жертва. Это преданность. Преданность тому месту, где мы выстроили новую жизнь. Преданность, посвящение себя единомышленникам. Я посвящаю себя тебе, – кивает Леви Эшу, твердо глядя ему в глаза. – Я посвящаю себя каждому из вас, – не отрывает он взгляда от Эша. – И эта преданность, это посвящение предполагает также прощение. Вы рисковали собой, пытаясь убежать. И я понимаю, почему вы на это пошли. Я это понимаю, – голос Леви становится тихим и даже немного дрожит, как будто резонирует с эмоциями, которым он пытается не дать воли.

Калла сжимает мою руку. Она дрожит всем телом. Жена напугана. Я крепко стискиваю ее руку в ответ. И с этим пожатием рассеивается вся отчужденность, что разделяла нас в последние дни. Я начинаю сожалеть о мыслях, занимавших мой ум, о своей мечте о бегстве из Пасторали и возвращении во внешний мир, о той легкости, с которой я готов был покинуть Каллу.

– Возвращайтесь назад, – призывает Эша и Тёрка Леви. – Пока не поздно! Мы же все понимаем, что Тёрк с такой раной не пройдет и мили, – добавляет он. – Вы пробыли в лесу совсем недолго. Возможно, вы еще не заразились. Мы жгли шалфей на деревьях и отогнали болезнь от общины. Но если вы пойдете по дороге, вы станете для нее отличной мишенью.

Я слушаю Леви, а сам вспоминаю те ночи, когда я бродил по дороге, продвигаясь с каждым разом на несколько шагов дальше. Я дышал воздухом за нашим периметром и не заболел! Я вспоминаю Би, перешедшую границу и дотронувшуюся до больного, гнилого дерева, и свою жену, попавшую под дождь. У них ведь может и не быть иммунитета, который есть у меня… А теперь перед нами стоят Эш и Тёрк. Они могут быть больны. И, позволив им вернуться, мы впустим вместе с ними в общину болезнь. Это решение ошибочно! Но Леви кивает беглецам.

– Идите сюда, – уговаривает он. – Мы обработаем рану на лодыжке Тёрка. Вы же не хотите умереть в лесу, на холоде. Вы не хотите заживо сгнить.

Оторвавшись от Эша, Тёрк без слов подбредает к Леви. Калла пытается высвободить руку. Она явно хочет протянуть ее Тёрку, поддержать раненого. Но я только крепче стискиваю ее ладонь, не отпуская от себя. Еще миг – и Эш, избегая встречаться взглядом с Леви, тоже переступает границу, возвращаясь в безопасный предел Пасторали. Из моей груди вырывается слабый вздох. Эш снова подхватывает Тёрка, и они устремляются вглубь общины; Генри тихо шагает следом. А сбоку от меня возбужденно переминается Паркер. Его рука упорно ерзает по кобуре, как будто он готов в любой момент вытащить пистолет и только ждет, когда мужчины метнутся к деревьям. Паркеру нужно оправдание, чтобы выстрелить, чтобы применить наконец свое оружие по назначению. Похоже, ему надоело палить по старым консервным банкам за полем.

– Нам нужно отвести Тёрка в дом Феи, пусть она осмотрит его ногу, – прерываю молчание я.

– Мы не поведем его к Фее, – холодно отвечает Леви.

Калла нервно сжимает мою руку.

– Но почему?

«Только не повышай голос!»

Леви бросает взгляд на дорогу, в темноту, в которой пытались скрыться беглецы.

– Они поживут пока в сарае Генри, – с непроницаемым лицом отвечает Леви.

– Почему? – упрямо допытываюсь я.

– На всякий случай, – пронзает меня недвусмысленным взглядом Леви: я должен был сообразить сам. – Мы должны убедиться, что они не больны.

В полном молчании наша маленькая группа направляется в Пастораль. Дойдя до стоянки, загроможденной мертвыми, брошенными автомобилями, мы сворачиваем на тропку, петляющую среди деревьев к жилищу Генри. Едва мы останавливаемся перед старым сараем, его собаки заливаются лаем где-то в задней части дома. Но властный окрик Лили, жены Генри, заставляет их разом умолкнуть.

Генри распахивает створку массивной двери – внутри на соломенных подстилках спит с полдюжины коз. Некоторые вскидывают головы, но не встают. Должно быть, почувствовали, что мы вторглись в их ночное прибежище не ради них. И ни свежего сена, ни зерна им не видать. Слева от входа стоит небольшая металлическая тележка. В ней лежит самодельная кукла в голубом платьице. Наверное, ее спрятал в сарае на ночь кто-то из общинных ребятишек.

Генри раздвигает чердачную лестницу, и она с глухим стуком упирается в пол; облачко пыли взмывает в воздух. Генри кашляет.

– Это только до утра, – утешает доверительным кивком Леви «пленников». Как будто дает им слово.

Эш помогает Тёрку взобраться по лестнице, но тот морщится и постанывает при каждом подъеме ноги. Едва они забираются на чердак, Генри складывает лестницу и запирает ее на замок.

– А надо ли их запирать? – сомневается Калла.

– Осторожность не помешает, – отвечает Генри, но его голос звучит отстраненно.

Притворив дверь сарая, он смахивает со штанин пыль.

– Они пробыли в лесу не слишком долго, но достаточно, – добавляет Леви. – Мы должны себя обезопасить.

И в этот момент я понимаю: все, что он говорил беглецам на границе, имело одну цель – уговорить их вернуться, убедить пойти с нами. И они так и сделали – без принуждения, добровольно, словно у них не было выбора. Но Леви не собирается их так легко отпустить. Ему надо убедиться, что они не больны и не заразят остальных или нас.

– Что ты с ними сделаешь? – спрашиваю я.

Леви приглаживает волосы:

– Мы должны проверить, не инфицированы ли они.

– Мы узнаем это через несколько дней, – бросает на меня быстрый взгляд Калла. – Увидим это по их глазам.

– К тому времени может быть слишком поздно, – бормочет Леви.

Калла хмурится. Похоже, она сомневается в намерениях Леви. Но я-то знаю, как он планирует поступить. И знаю, что он сейчас скажет.

– Если они заразились ветрянкой, нам нужно вылечить их как можно скорее. Нам необходимо изгнать ее из их тел.

– Как? – спрашивает Калла.

Судя по тому, как опустились уголки ее губ, до нее уже начинает доходить. Вот уже несколько лет, как в Пасторали никого не лечили от ветрянки старым способом. Большинство членов общины считают этот ритуал жестоким, даже варварским. Но первые поселенцы полагали этот метод единственно верным, гарантированно и навсегда излечивающим болезнь.

– Мы их погребем, – как ни в чем не бывало заявляет Леви.

Калла

Дождь наконец проливается из туч на наш дом, капли громко барабанят по крыше.

– Мы должны помочь им выбраться из сарая.

В висках бешено пульсирует кровь, и я крепче сжимаю в ладони маленькую серебряную книжечку, которую нашла в саду. Меня эта вещица почему-то успокаивает, я уже воспринимаю ее своей.

Тео закрывает за собой входную дверь.

– Калла, – начинает он, проследовав за мной на кухню, – они перешли границу. Они могут быть больны.

– Как и ты. Как и Би, – парирую я сдавленным голосом. – Би тоже может быть больна, но я не собираюсь зарывать ее в землю, чтобы выяснить это. Как, впрочем, и тебя…

Муж смотрит мимо меня. Куда-то на стену, в пустоту:

– Даже если мы поможем им бежать из сарая, Тёрк не сможет уйти по дороге.

– Тогда мы их спрячем.

– И где?

– В нашем погребе.

Я вспоминаю Би. Как она вела себя в последние дни, как прикасалась рукой к своему животу, как отекала и краснела ее кожа. По-видимому, она беременна. И если это так и если бы ее ребенку понадобилась медицинская помощь, мне бы очень хотелось, чтобы нашелся смельчак, который бы за ней отправился. Мне бы очень хотелось, чтобы в общине нашлись люди, готовые рискнуть своей жизнью ради нее. Как попытались сделать ради Колетт Эш и Тёрк. Но дело не только в этом. Мне не дает покоя книга, «Элоиза и Лисий Хвост», эти белоснежные страницы, заляпанные землей, эта история о бесстрашной девочке, которая ищет в лесу место, пугающее большинство взрослых людей.

Всякий раз при приближении к лесу я ощущала страх; по коже расползались мурашки, дыхание учащалось, сердце заходилось бешеным, тревожным стуком, в груди все сжималось от дурного предчувствия: вдруг то, что скрывается среди густых деревьев, набросится и завладеет мной? Но книга пробудила во мне что-то, и теперь я не доверяю своему страху. Быть может, будучи у страха в плену, я предавала саму себя, прятала голову в песок вместо того, чтобы окинуть взглядом дорогу, как делал муж, и задуматься над тем, что же лежит там, в конце. А теперь я хочу делать то, что считаю правильным, а не то, к чему толкает меня страх.

Внезапно в гостиной становится холодно, от стен веет сыростью – как всегда во время сильного дождя.

– Если Леви узнает, что ты тоже переходил границу, он и тебя посадит под замок, – пытаюсь я сдержать слезы.

Тео пересекает комнату, стремительно и уверенно. Еще секунда – и он заключает меня в объятия. Я прижимаюсь лицом к груди мужа, закрываю глаза.

– Ты же понимаешь, мы не можем спрятать здесь Эша и Тёрка, – обдает мне волосы своим дыханием Тео. – Я хочу им помочь, но мы ничего не можем поделать.

У меня снова пульсирует в висках кровь; так всегда бывает, когда недосплю. А воображение рисует перед глазами сцену: Тревис Рен, чужой человек в нашем доме, проскальзывает на цыпочках на террасу, пока мы все спим. Тревис Рен… Наш собственный призрак…

– Все как-то неправильно, – тихо бормочу я, зажимая глаза ладонями.

Два человека пришли в Пастораль и пропали. Теперь два человека захотели уйти, и их заперли в сарае. Сердце ропщет в груди, в голове роятся мятежные мысли. Они вихрятся, пытаются вытеснить друг друга, мешают мне рассуждать здраво…

Тео

Жена наверху, а мне надо вернуться в сторожку – дежурить до конца смены. Я это понимаю, но ноги несут меня в задний коридор. И вот я снова открываю старую, покоробленную дверь на террасу. И замираю, озираясь по сторонам. Проверяю, все ли на месте. В горле странное клокотание. Из глубины памяти всплывает детская песенка. Может, это колыбельная или стишок, который нашептывают детям перед сном? Но когда захожу на террасу, воспоминания блекнут.

Я провожу рукой по металлической раме кровати, по матрасу. Ищу то, что мог не заметить. Но под матрасом больше ничего нет. Я подхожу к окнам, раздвигаю занавески, впуская в комнату пропитанный дождем лунный свет. Пытаюсь нащупать в оконных рамах трещины, выемки, в которых можно что-то спрятать. Выдвигаю ящик маленькой прикроватной тумбочки. Но он пуст, если не считать пучков травы по углам – следов, оставленных мышами. Я снова обвожу глазами комнату. Но другой мебели в ней нет. Как нет и подходящего места, где незнакомец перед исчезновением мог спрятать какую-то вещь в надежде, что ее потом найдут.

Над левым ухом подрагивает жилка. Боль странная, ноющая, мне незнакомая. Я поднимаю глаза на переднюю спинку кровати, на обои. Запачканные бледно-желтые нарциссы сморщились и искривились. Похоже, солнце и вода не бездействовали за долгие годы запустения. Я провожу рукой по складкам. Бумага местами отслоилась от стены; клей, прежде прочно удерживавший ее у поверхности, начал засыхать и отваливаться. Пальцы нащупывают шов. Я провожу по нему рукой до самого изголовья кровати и натыкаюсь на странную выпуклость. Обои в этом месте плотнее, чем везде. Я осторожно просовываю пальцы под топорщащийся шов. Как бы не разозлить паука или грызуна. Но вместо них пальцы натыкаются на сложенный клочок бумаги.

Я аккуратно извлекаю его, затем сажусь на край кровати. Бумага сморщилась от сырости, но мне удается развернуть и разгладить клочок на ладони. Это страница из дневника Тревиса! Вырванная из блокнота и спрятанная в кармане под отслоившимися обоями над спинкой кровати. От волнения буквы пляшут у меня перед глазами. Я с усилием фокусирую взгляд.

Я слышу, как они ходят наверху. При каждом шаге пыль с потолка падает на кровать, в которой я тщетно пытаюсь заснуть. А еще в доме полным-полно призраков – я улавливаю их послеобразы. Я вижу все жизни, прожитые в фермерском доме. Голова уже раскалывается от этих видений.

Я не ожидал того, с чем столкнулся. Эти люди, живущие в лесу… они словно затерялись во времени, отрезанные, изолированные от внешнего мира. Мне нужно выбраться отсюда. Как жаль, что я не позвонил Бену до того, как пропала мобильная связь. Уже несколько дней держится ясная погода. Может, мне удастся вызволить пикап из снежной ловушки. Надо попытаться.

А еще мне последние четыре ночи снились кошмары. Иногда мне кажется, будто я что-то слышу в лесу, за их границей. Звуки странные, словно деревья и правда расщепляются на части.

Я нашел Мэгги. Осталось только убедить ее уйти отсюда вместе со мной.

Тревис был в этой комнате. Он был здесь! Он слышал, как мы ходили по дому ночью. И он знал о гнили в деревьях. Откуда? Выходит, ему кто-то об этом сказал. Кто-то знал о том, что он был здесь. Кто-то должен его помнить. Но почему он вырвал эту страницу? Почему спрятал ее отдельно? Неужели он предполагал, что с ним что-то случится? Неужели опасался, что их могут обнаружить не те люди?

Калла

Мне не хочется тревожить сестру стуком. Повернув ручку, я молча захожу в ее спальню и притворяю за собой дверь. Би лежит, свернувшись калачиком на боку. Лицом к окну, натянув простынь до самого подбородка.

В ее комнате сохраняется детство: на комоде, прислонившись к маленькому зеркалу, сидят две самодельные игрушки – кролик в сарафане цвета ярко-желтого подсолнечника и кукла в виде девочки с кошачьими ушками в платьице из набивной хлопчатобумажной материи с узорами из побегов и цветков лаванды и с ленточкой-бечевкой, вплетенной в рыжевато-соломенные волосы. Би выросла в этой комнате. Напевая песенки, любуясь лугом и подсчитывая разные оттенки тюльпанов, когда ее глаза еще видели. До того как она всего этого лишилась.

Пройдя на цыпочках по потертому деревянному полу, я присаживаюсь на краешек ее кровати. Возможно, мне не следует садиться к ней так близко – Би может быть заражена. Кто знает, может быть, болезнь уже сочится из ее пор, выплескивается наружу с каждым выдохом. Но я прикасалась к царапине на ее коже, уже дышала одним воздухом с ней. Хуже того, мою собственную кожу оросил летний дождь, я чувствовала, как он впитывался в мою плоть. Болезнь уже проникла в наш дом.

Би водит рукой по подушке. Она проснулась. Сероголубые глаза приоткрываются; взгляд Би упирается в дальнюю стену, на самом деле для нее невидимую.

– Я слышала твой разговор с Тео внизу, – говорит Би.

Но не поворачивается ко мне лицом, а продолжает смотреть в сторону.

– Эш с Тёрком заступили за границу.

– Леви планирует отправить обряд? – спрашивает сестра.

– Да, – тереблю я штопаный-перештопаный шов на подушке, из-под синих ниток проглядывают белые. – Может, ты поговоришь с Леви? Убедишь его этого не делать?

Би на миг прикрывает глаза, ее веки подрагивают, дыхание меняется.

– Я больше не смогу его ни в чем убедить.

– Я догадываюсь, между вами что-то произошло… Но ты единственная, кто способен повлиять на Леви.

– Уже нет.

Би резко выпрямляется, простынь соскальзывает с ее плеч, и я вижу несмытую грязь на ее ступнях и кровь, запекшуюся на икре. Ее постельное белье придется постирать несколько раз, чтобы оно стало чистым.

– Если они больны, обряд их исцелит.

– А может, и нет…

– Значит, слишком поздно.

Сестра глядит на меня с такой пустотой в глазах, какой я никогда раньше не видела; на скулах Би дрожат слезки. Мой взгляд непроизвольно задерживается на ее животе. Но под тонкой тканью ее платья пока ничего не заметно.

– Мы не можем их спасти.

Вытянув руку, Би сжимает мою ладонь. Ее кожа мягкая и нежная, без мозолей. Ногти коротко пострижены.

– А окажись на их месте ты? – упорствую я. – Что, если и тебе потребуется помощь?

Би улыбается уголком рта:

– Я сама себя спасу.

Я ложусь рядом с ней, свиваюсь в раковину; наши колени соприкасаются. Если Би больна, если гниль уже подтачивает ее, значит, и я больна тоже. Мы с ней из одной плоти. И одной крови. Мы не всегда бывали близки и не всегда понимали друг друга, но если Би умрет, я тоже расхочу жить. Жизнь не имеет смысла без нее – без моей маленькой сестрички, которая всегда напоминала мне ночное небо, бескрайнее, прекрасное и бездонное. Би – целая вселенная. Аномалия. Сестра давно слепа, но даже сейчас мне кажется, что ее зрачки увеличены и сфокусированы, словно она может увидеть позу, которую приняло мое тело в кровати рядом с ней.

Капли дождя барабанят по окнам, струи воды заливают всю крышу, словно ищут лазейку внутрь, чтобы заразить тех, кто прячется в доме.

– Что, если я не та, кем мнила себя прежде? – прерывает Би затянувшееся, убаюкивающее молчание.

– О чем ты?

Веки Би снова смыкаются, губы вяло кривятся.

– Я просто устала, – тихо-тихо говорит она.

Пальцы, вцепившись в одеяло, натягивают его на грудь:

– Ты не поставишь пластинку?

Выскользнув из кровати, я беру пластинку, самую верхнюю в стопке. И, вытащив ее из конверта, кладу на диск проигрывателя. Нажимаю «Пуск», пластинка начинает вращаться. Уменьшив громкость, я снова забираюсь в кровать.

Би засыпает, я отвожу с ее скулы прядку. Моя сестра – вселенная. Я трогаю ее лоб. Нет ли жара? Нет, лоб холодный. Утешившись, я тоже стараюсь заснуть. Подле сестры – как в детстве, под скрип иглы по проигрываемой пластинке с медленными грустными песнями. Мы – две крошечные фигурки в детской кроватке. Дыхание Би успокаивает меня. Вот с ее губ слетает тихий, брызжущий слюнками выдох; веки, вздрогнув напоследок, замирают. А я лежу и боюсь. Боюсь завтрашнего дня. Боюсь за Эша и Тёрка. То, что мы здесь выстроили, внезапно меня ужасает.

Тео

Собрание начинается сразу с восходом солнца. В центре площадки, под деревом Мабон, уже выкопаны две ямы. Это не траншеи такой длины и ширины, чтобы вместился гроб. Нет, ширина каждой всего три фута, а глубина – около пяти. Это самые настоящие ямы. Как будто мы решили посадить в них деревья. Увы! Деревья сажать мы не будем. Мы опустим в эти ямы двух мужчин.

Вытащив из кармана сложенную страницу блокнота, найденную за обоями на террасе, я протягиваю ее жене. Калла сидит рядом со мной. Она опоздала на собрание и, скрестив настороженно руки, застыла возле тропинки. Но стоило Калле заметить меня, как она тут же подошла и присела на скамейку. Я, честно говоря, думал, что она вообще не придет, а останется в комнате Би. Сестер успокаивает присутствие друг друга. Но сейчас Калла сидит по левую руку от меня, и я чувствую, как сильно напряжены ее плечи. Жена явилась на собрание, чтобы узнать, что будет с Эшем и Тёрком.

– Что это? – спрашивает она, указывая глазами на сложенный листок.

Но я отвечаю лишь твердым кивком. Калла сразу смекает, что это секрет. И лишь осмотревшись по сторонам и убедившись, что никто не может подглядеть, она разворачивает листок. Низко склонив голову, она быстро прочитывает слова, а затем снова складывает листок и накрывает его ладонью.

– Где ты его нашел?

– Над кроватью на террасе. Заткнутым под обои.

– А еще листки там были?

– Нет. В блокноте недостает нескольких страниц, но в стене был спрятан только этот.

Калла возвращает мне листок.

– Надо найти остальные, – тихо, скороговоркой бормочет она. – Они должны быть где-то в доме.

Внезапно все вокруг смолкают. И те, кто стоял или бродил, устремляются к скамейкам. Обернувшись, я вижу Леви. Он шагает по центральному проходу к сцене; глаза смотрят в землю.

– У нас кое-что произошло, – заговаривает он, едва поднявшись на сцену. Теперь взгляд Леви устремлен в первый ряд, где сидит жена Тёрка, Марисоль, – как будто он обращается только к ней. Но спина Марисоль неподвижна; сплетенная из темных густых волос коса перекинута через плечо. «А знает ли она, что Тёрк пытался бежать? Сказал ли он ей об этом перед тем, как скрыться в темноте? Или Тёрк не посвящал в свои планы жену, чтобы ее не тревожить?»

Несколько человек нервно ерзают – верный признак всеобщей тревоги. Это уже наше второе чрезвычайное собрание за последние несколько дней. И каждый понимает: дело нечисто. Что-то не так.

Откашлявшись, Леви поднимает глаза на всю группу. Теперь он обращается ко всем нам:

– Два члена нашей общины тайком пересекли границу и побывали там, где им находиться не следовало.

Все замирают.

– Нам необходимо убедиться в том, что они не занесли в Пастораль ветрянку. – Тон Леви полон мрачной, торжественной скорби, а глаза косятся влево.

Там, под маленькой сценой, стоят Эш и Тёрк с завязанными впереди руками. За ними, подбоченясь, стоит Паркер. А ведь он должен нести охрану в сторожке! Похоже, Леви посчитал собрание очень важным, требующим поголовного присутствия. Мы все должны стать свидетелями того, что случится дальше.

– Мы совершим обряд. Точно такой же, как отправляли первопоселенцы. Старый метод часто доказывал свою эффективность, и если в теле этих мужчин засела гниль, то для них это лучший шанс излечиться. И это лучшая возможность для всех нас – узнать, проникла ли ветрянка в наши стены.

Леви величаво кивает, и Паркер подводит двух мужчин к дереву Мабон – раскидистому дубу, посаженному первыми поселенцами задолго до того, как прибыли Купер с другими основателями Пасторали.

Тёрк все так же прихрамывает – вряд ли кто-то обработал его рану. Какой смысл ее лечить, рискуя заразиться и распространить болезнь, если ему все равно суждено умереть. Я кошусь на Каллу. Жена сидит, скрестив руки на коленях. И я догадываюсь, что она прячет в руках – серебряную подвеску, найденную в саду. Калла теперь с ней не расстается, даже когда спит. Она хранит ее, как я – фотографию Мэгги Сент-Джеймс.

Паркер предусмотрительно не дотрагивается ни до Эша, ни до Тёрка. Но настойчиво понуждает их идти к дереву Мабон. И вот уже каждый из них стоит возле ямы. Кто-то тихо всхлипывает, явно силясь сдержать слезы. А в следующий миг Паркер подталкивает мужчин вперед дулом ружья. Покорно, не произнося ни слова, как будто они полностью смирились с тем, что должно произойти, Эш и Тёрк залезают в ямы. Их ноги упираются в дно, над землей торчат только головы.

– Поднимите руки! – повелевает им Паркер, и оба мужчины подчиняются его приказу.

«Интересно, – задаюсь я про себя вопросом, – что сказал им обоим Леви утром перед собранием? Неужели он их умолил? Неужели сумел убедить, что это единственный способ спастись?» И теперь они безропотно поднимают над головой связанные руки. Если болезнь уже попала в них, этот обряд действительно может изгнать ее из их плоти. Говорят, что богатая минералами почва вытягивает болезнь из тела, впитывая ее в себя, как губка воду.

Обвив одним концом веревки запястья Эша, Паркер закрепляет другой ее конец на нижней ветке дерева Мабон. То же он проделывает и с Тёрком, чтобы они не смогли самостоятельно выбраться из ямы. После этого Паркер вместе с парнем по имени Орион начинает засыпать ямы, хорошенько утрамбовывая землю. Чтобы мужчины не смогли не только сдвинуться с места, но даже пошевелиться.

– Я знаю, следующие несколько дней дадутся многим из вас тяжело, – голос Леви заглушает глухой стук, с которым комья земли падают в ямы. – Но я вас прошу: не пытайтесь их освободить. Ранние поселенцы были уверены: это единственный способ вытянуть ветрянку из пор кожи. Если Эш и Тёрк заражены, почва высосет болезнь из их тел. Для обоих это единственная надежда на спасение.

Глаза Тёрка закрываются, а с передней скамьи до меня доносится плач Марисоли. Кто-то помогает ей встать, и она уходит с площадки раньше, чем земля закрывает грудь Тёрка. А я думаю о Колетт, жене Эша: «Знает ли она, что он сделал? Сказали ли ей об этом? Последние несколько дней Колетт находилась в родильной хижине, где о ней и новорожденной малышке заботились наши женщины. Но известно ли ей о волнениях в общине, причиной которых стали ее роды? Знает ли Колетт о том, что ее мужа зарывают в яме под деревом Мабон, как велит старинный обряд?»

– Мы выждем трое суток, а потом откопаем их и посмотрим, инфицированы они или нет, – закашлявшись, Леви отворачивается от Эша и Тёрка.

Он нетвердо держится на ногах – наверное, опять пил.

– Мы должны защитить нашу общину. Мы должны быть преданны и этой земле, и друг другу.

Глаза Леви ритмично моргают, дыхание перехватывает, ему становится все труднее говорить:

– Мы должны быть уверены, что Эш и Тёрк вернулись в Пастораль здоровыми, что они не занесли к нам болезнь, способную проникнуть сквозь стены жилищ и уничтожить нас.

Все молчат, наблюдая за последними комьями земли, падающими у плеч Эша и Тёрка.

– Мы не можем впустить тьму в нашу общину!

Леви взмахивает рукой. Он точно пьян! Сейчас он оступится и упадет со сцены в грязь. Поддавшись инстинктивному желанию ему помочь, я вскакиваю со скамьи. Но Калла сжимает мне руку. И я опять сажусь. Не проронив больше ни слова, Леви подходит к краю сцены и с громким топотом сходит с нее вниз по ступенькам. Мы с Каллой молча наблюдаем за тем, как он, пошатываясь, пересекает площадку и удаляется в центр Пасторали. Когда Леви скрывается из виду и я перевожу взгляд на дерево Мабон, Паркер и Орион уже прислоняют лопаты к его стволу.

И Эш, и Тёрк закопаны по шею, руки вытянуты над головой. Глаза Тёрка закрыты, но Эш глаза не закрыл. Он отыскивает меня в толпе, и его зрачки пронзают меня иглами. Я ведь мог им обоим помочь… если бы захотел… Я мог броситься к дереву Мабон, оттолкнуть Паркера, разрезать веревки и вытащить обоих из земли. Я мог бы заявить на всю общину, что это негуманно, не по-человечески, Леви зашел чересчур далеко!

Ведь меня тоже могли закопать в такой яме. Я же сотни раз пересекал границу. Но никем не замеченный оставался безнаказанным. И Би могла оказаться на месте мужчин. Да любой из нас! Но я ничего этого не сделал, потому что испугался. Испугался того, что могло произойти следом. И лишь смотрел на Эша, как последний трус. Не выдержав его взгляд, я поворачиваюсь к жене. Но она уже встала и спешит от честного собрания прочь, к дому.

Калла

Большой палец зацепился за колючку, и та в отместку выдрала из него кусочек плоти; почву под шиповником забрызгали капли крови. Я уже отрыла от корней растения пару футов земли. И теперь «перепахиваю» почву по широкой дуге – от кустов до тропинки, петляющей вглубь сада. Над головой стелется ясное ночное небо – черный ковер с крошечными, хаотично проколотыми дырочками, из которых струится мерцающий свет звезд.

Я не могу помочь Эшу и Тёрку. Они уже закопаны в ямах. Но мне нужно отыскать Тревиса Рена и Мэгги Сент-Джеймс. Мне необходимо выяснить, что с ними случилось. Мне надо исправить то, что еще можно исправить.

Я врываюсь в почву ногтями; в груди клокочет отчаяние, в ушах звенит паника. Я уже откопала две книги в саду. Возможно, их спрятано больше – этих тайных знаков, оставленных Тревисом Реном, вещей, которые он хотел, чтобы мы нашли. Я отваливаю в сторону еще один ком земли. Поблизости суетятся куры; они усердно долбят клювами свежевскопанную землю. Стоит птице вытащить из нее жирного червяка, и она поспешно отскакивает в сторону. Мои пальцы ворошат почву. Надежда пока теплится – а вдруг я все-таки найду в ней предмет, созданный руками человека. Увы. Пальцы нащупывают лишь мелкие камушки да старые корни давно умерших растений, что росли здесь много сезонов назад. Сад больше не поощряет меня новыми находками.

Стоя на коленках и повалившись на бок, я чувствую отчаянную потребность заплакать. Но желанная влага не смачивает глаза; их только больно щиплет от сухости. Не это ли чувство испытывал мой муж, когда ночами покидал свой пост у общинных ворот и медленно бродил по дороге? Не такое ли отчаяние владело его мыслями, толкало уходить все дальше и дальше? Может, и его терзала такая же потребность? Неясная? Безымянная? Смутная жажда чего-то…

Вернувшись домой, я тщательно мою руки и вычищаю грязь, забившуюся под ногти. Но на душе мне почему-то тяжелее, чем было перед тем, как я стала копать в саду землю. Ком в горле стал плотнее и горше. Выйдя с кухни, я прохожу по заднему коридору, поворачиваю металлическую ручку на старой двери и оказываюсь на террасе. В нос ударяет запах гниющей древесины и сырой, прелой земли. Эту заброшенную часть дома наверняка заселили мотыльки, жуки и прочая живность. Хорошо хоть, в тусклом свете их не видно. Я знаю, Тео тщательно обыскал всю террасу. И все равно сую ладони под матрас. Проверяю каждый «карман» под вздувшимися обоями, выдвигаю все ящики прикроватной тумбочки и даже встряхиваю занавески. Так велика надежда отыскать недостающие страницы блокнота! Но в комнате пусто.

Я обхожу ее по кругу, голова раскалывается. Если Тревис Рен тайком ночевал в этой комнате, где еще он мог что-то спрятать? Какие варианты у него были? Пожалуй, глупо было ожидать, что поиск будет легким, что пропавшие страницы сами мне покажутся. Расстроенная, я выхожу в коридор. Под ногами скрипит половица. На террасе пол был положен наспех, прямо по земле, без фундамента, без всякого зазора. Но в коридоре пол сделан основательно – доски настелены на лаги. Опустившись на колени, я поочередно прикладываю ладонь к доскам. Несколько половиц слегка проседают под моим весом, и все же приходится перепробовать еще, прежде чем я обнаруживаю ту, что хлябает больше других. Еще усилие – и я ее отрываю. А там, в темной бреши – стеклянная банка, до которой легко дотянуться рукой. В таких банках я консервирую плоды на зиму.

Поначалу мне кажется, что она пустая, как и затерявшийся кувшин, неведомым образом оказавшийся под полом – неожиданная, но малозначимая для меня находка. Подняв банку на уровень глаз, я убеждаюсь, в ней что-то лежит. Быстро отвернув крышку, я вытаскиваю клочок бумаги. Страница из блокнота, такая же, как остальные… Я нашла ее!

Сегодня вечером у них было собрание. Я наблюдал за ними из-за деревьев. Они полагают, будто здесь, внутри своей границы, они в безопасности. Но я в это больше не верю.

Мой дар ослаб: я прикасаюсь к предметам и вижу лишь размытый блик послеобраза. Я чувствую себя заводной куклой, у которой села батарейка. И я уже потерял счет дням. Сначала я старательно отмечал дни по утрам в дневнике, но теперь я сбился со счета и уже не знаю точно, сколько дней здесь провел. Девять? Двенадцать? Дни стали сливаться в одну беспросветную полосу.

Всё идет не так. Мне надо выбраться отсюда. Мне нужно найти выход… Может быть, та женщина с бензоколонки обратится в полицию? Сообщит им. что с той ночи я больше не появлялся? Хотя вряд ли. Она питает к копам отвращение. Да и с чего бы ей переживать за меня? Откуда ей знать, что со мной случилось?

Мне нужно отсюда бежать. Но Мэгги отказывается уходить с мной. Она не сознает, что ей не стоит здесь оставаться. Мне этого не хочется, но, видимо, придется уйти без нее…

Стоя в коридоре, я снова и снова перечитываю текст, до тех пор пока не перестаю улавливать смысл слов. Хлопает входная дверь. Это Тео вернулся! И я мчусь на кухню. Завидев мужа, я протягиваю ему листок.

– Где он был? – спрашивает Тео, пробежав глазами по тексту.

– Под половицей в заднем коридоре.

Тео снова перечитывает запись – несколько раз, под стать мне. Наконец он складывает листок.

– Они оставляли нам подсказки, – говорю я. – Хотели, чтобы мы нашли их послания.

Наш дом хранил тайны, а сейчас мы их разбередили – как ветер, задувающий в распахнутую дверь, разворашивает сухие листья, забившиеся по углам комнаты.

– Но никто из них не сообщает нам, что с ними случилось, – брови Тео сходятся к переносице. – Быть может, Тревис Рен ушел отсюда без Мэгги, как сказано в записке. Возможно, он оставил ее в Пасторали.

– Тогда где же она?

Тео сжимает в руке листок так, словно хочет выжать из него все ответы на наши вопросы:

– В блокноте не хватало трех страниц. Мы нашли две. Где-то должна быть еще одна. – Взгляд мужа скользит мимо меня. – Надо обыскать весь дом.

И всю ночь мы проводим, отдирая и поднимая половицы, прощупывая пальцами все заломы и вздутия на обоях, заглядывая под старые, запыленные картины на стенах, снимая с полок книги и пролистывая их в поисках заложенного между страницами листка. Но так ничего и не находим. Если Тревис и оставил последнюю страницу в нашем доме, то он спрятал ее так хорошо, что нам ее не найти…

И лишь когда солнце показывается из-за деревьев, мы залезаем в постель – вздремнуть хоть часок. Наши тела истощены, ум забит фактами, которые не получается свести в единую картину. Но я убеждена: если бы мы нашли эту третью страницу, еще одну подсказку, все сразу бы встало на места.

* * *

Прошли сутки с того момента, как Эша и Тёрка закопали по плечи в ямах под деревом Мабон. И когда я прихожу в Пастораль с флягой Мэйсона, заполненной настойкой из свежего имбиря, настроение кругом царит безрадостное. Яркое послеполуденное солнце неприветливо бьет в глаза. Я прохожу мимо Марлы, работающей на общинной кухне вместе с Руной, но она отводит от меня взгляд. И не только она. Никто не хочет встречаться со мной глазами.

У всех головы низко опущены, люди передвигаются как тени – делая вид, будто бы всецело поглощены повседневными делами, и избегая общаться друг с другом. Возможно, это стыд. Ведь никто из нас и не подумал перечить. Мы все, дружно и молча, обрекли Эша и Тёрка на три долгих, мучительных дня. И каждый из нас – включая Леви – повинен в их страданиях.

Приблизившись к Кругу, я вижу Генри. Прислонившись к дереву Мабон, он вырезает что-то ножом из куска дерева. Фигурку оленя или жирафа, которую он потом подарит кому-то из ребятишек.

Кивнув, Генри пристально наблюдает за моими движениями. Эш с Тёрком выглядят намного хуже, чем накануне. Их руки посинели и обмякли; петли веревок вгрызлись в запястья. Глаза у обоих закрыты, головы свешиваются набок, почти касаясь земли.

– Они живы? – тихо спрашиваю я.

– Да, – мрачным тоном отвечает Генри.

Его поставили охранять двух мужчин, следить за тем, чтобы они не выбрались из ям и не сбежали (что мне представляется невозможным). А еще Генри должен следить за тем, чтобы им никто не попытался помочь.

С флягой в руке я опускаюсь перед ними на колени.

– Держись подальше, – предостерегает Генри. – Ты же не хочешь заразиться.

Веки Тёрка подрагивают, как будто ему снится кошмар. Но через пару секунд он открывает глаза.

– Выпей это, – ласково говорю я Тёрку.

Его глаза затуманены, взгляд отстраненный. И я не пойму, он смотрит на меня или сквозь меня.

– Не уверен, что тебе стоит им что-либо предлагать, – напрягается Генри.

– Им необходимо питье, – отвечаю я. – Иначе они не переживут эти три дня.

Генри озирается. Но никого рядом нет. Никто не осмеливается приблизиться к площадке для собраний – людям невыносимо смотреть на мучения Эша и Тёрка и сознавать, на что мы их обрекли. Все стараются держаться в стороне. Генри смотрит на меня и кивает.

Тёрк не произносит ни слова, но его рот приоткрывается, и я подношу флягу к его губам. Тёрк пьет, часть жидкости стекает по его подбородку, а потом он слабо мотает головой – больше не может.

– Что это? – спрашивает Эш.

Его голос как сдавленный стон. Но он тоже приоткрыл глаза и наблюдает за мной.

– Имбирная вода, она вас согреет.

Придвинувшись к Эшу, я помогаю ему напиться. Эш в несколько глотков опорожняет флягу. И взгляд у него более ясный и более осмысленный, чем у Тёрка. Но все равно заметно, что он страдает.

– Ты чувствуешь руки?

Я киваю на запястья, задранные над головой.

– Нет… с ночи… Они поначалу болели, а теперь перестали.

Меня подмывает подмигнуть Эшу, дать понять, как я ему сопереживаю. Даже если они с Тёрком выживут, если почва действительно высосет из них болезнь, они могут лишиться кистей и даже рук.

И тогда окажутся бесполезными для общины. Нарушение кровотока чревато необратимыми повреждениями рук. Вряд ли они сохранят работоспособность.

– Как бы мне хотелось еще что-то сделать для вас, – шепчу я.

– Моя дочка умрет без врача, – с трудом сглатывает Эш. – Ты могла бы ей помочь.

– Не могу, – качаю головой я.

– Пожалуйста, – молит Эш.

И через секунду заходится кашлем. Похоже, земля сдавливает ему грудь, каждое движение отдается в теле болью. Генри подходит к нам ближе.

– Достаточно, – шипит он мне. – Уходи, пока тебя тут не заметили.

– Всего минуту, Генри!

Я оглядываюсь на Эша, но его взгляд уже поплыл; он смотрит в никуда.

– Калла, пожалуйста! Я не должен никого к ним подпускать. Ты сильно рискуешь!

Я опять мотаю головой. А Генри дотрагивается до моего плеча, и в его глазах я читаю страх – страх за меня. Но Генри не знает, что я уже так часто рисковала, что больше не хочу этим морочиться. И все-таки я киваю и поднимаюсь с колен.

– Будем надеяться, что это сработает, – косится на мужчин Генри.

– Да, – едва не задыхаюсь я.

Мне невыносимо находиться в Пасторали, видеть напряженные молчаливые лица людей, скрывающие сожаление и раскаяние. Это сделали с Эшем и Тёрком все мы. Мы все виновны в этом.

Би

Я на карантине. В своей собственной спальне, как в клетке. Проходит три дня, дверь открывается, и на пороге, скрестив руки, замирает Калла.

– Ты не должна отсюда выходить, – говорит она мне.

Сидя на краю кровати, я слышу, как трепещет в груди сердце. Но еще я слышу слабое сердцебиение, доносящееся с улицы.

– Я хочу туда пойти, – настаиваю я.

– Нет, – остается непреклонной сестра.

– Калла, я не больна! – Держась рукой за железное изголовье, я привстаю с кровати. – Царапина на икре почти зажила, лишь немного зудит. Прошло уже несколько дней. Я чувствую себя хорошо!

Опустив руки, Калла переступает с ноги на ногу; половицы скрипят и проседают.

– Нам надо выждать еще день-другой, убедиться в отсутствии симптомов.

Ну да, конечно! Я-то убеждена, что здорова. Я слышу ясный, четкий ритм своих легких, дыхание чистое и глубокое, без единого хрипа. Но сестра пересекает комнату и, приподняв рукой мой подбородок, заглядывает мне в глаза, ища в белках капли крови. Затем осматривает мои руки: не сменился ли у вен цвет с голубого на иссиня-черный? Похоже, Калла удовлетворена.

Если я здорова, значит, и она здорова тоже. Если во мне гниль, значит, и она заразилась. Она прикасалась к моей коже и спала со мной в одной постели, не сподобившись себя обезопасить.

– Мы сразу же вернемся назад, – обещает сестра.

Как она выпрямляется и отводит в сторону глаза; теперь они смотрят в окно.

– Хорошо, – со вздохом отвечаю я сестре.

Через несколько минут Калла с Тео выходят из дома через заднюю дверь. Но я не собираюсь сидеть и ждать их возвращения. Пробираюсь по коридору. Рана, появившаяся на коже, когда я оцарапала о камень икру, все еще жжет, но не настолько, чтобы помешать мне выскользнуть на улицу и устремиться по тропинке к Пасторали. Сегодня вечером окончание обряда. Сегодня вечером Эша и Тёрка откопают, вытащат из ям и мы узнаем, поразила ли их вязовая ветрянка. Исцелились они или нет. И будет им позволено жить или… нет.

Приблизившись к площадке для собраний, я останавливаюсь в сторонке – в куще деревьев. Солнце почти опустилось: я чувствую, как его рассеянные лучи касаются моей кожи и согревают те места, к которым уже никогда не притронется Леви.

Леви... Я не видела его с того дня, как сообщила ему о ребенке, а он сказал, что не любит меня настолько сильно, чтобы жить со мной и воспитывать нашего малыша; с тех пор, как он от нас отказался. И все же я испытываю противоречивые чувства. И причина тому – Леви. Боль отвергнутой любви борется с самоотверженной преданностью. Сердце разрывают две эмоции: слабодушное желание пасть перед ним на колени, терзающее грудь, и яростный гнев, заставляющий скрипеть зубами. Я хочу заставить Леви страдать. И вместе с тем мне хочется незаметно прокрасться к его переднему крыльцу и молить о любви. И мне от этого противно до ненависти к себе.

Над общиной, собравшейся на Кругу возле дерева Мабон, висит тишина. Мне не видно двух мужчин, зарытых в землю, но я слышу их слабое, натужное дыхание, борьбу их легких за воздух. Их сердца бьются медленно, холод почвы высасывает из них жизнь.

Напрягшись, я пытаюсь уловить в них признаки болезни, понять, разрушила ли гниль их организмы. Но дыхание обоих слабое, поверхностное и прерывистое. Я не уверена… Но, инфицированы они или нет, жизнь обоих уже покидает.

Вот появляется Леви. Он шагает к дереву Мабон. Я слышу суетливое беспокойство на деревянных скамейках: босые ступни елозят по земле, пальцы, сгибаясь, похрустывают; одежда шуршит, пока руки сцепляются на груди; пересохшие глотки вынуждают многих покашливать. Мое тело пробирает нервная дрожь, в голове сонмом жужжащих пчел роятся слова, которые мне хочется выкрикнуть Леви. Но я, стиснув зубы, молчу.

– Прошло много лет с той поры, как кто-то выходил за наши границы, – начинает Леви.

«Он даже не представляет, как ошибается!»

– И много лет с тех пор, как вы в последний раз отправили этот обряд.

Мне ненавистно слушать вкрадчивую речь Леви, ниспадающую каденцию каждого гласного. Она делает меня слабой, безвольной. Разум теряет ясность, способность к здравому восприятию. Мне хочется скользнуть в объятия Леви и верить всему, что он говорит. Мне снова хочется его любить. Вот что он со мной делает, этот человек, чей ребенок растет у меня в животе. Этот человек, который любит другую…

Я зажимаю уши руками – пытаюсь заглушить его голос, приносимый ветром. Напоминаю себе о том, как Леви обошелся со мной. И уже знакомая мне обида снова нарастает во мне, превращаясь в ненависть, распирающую грудь. Вот что я хочу чувствовать! Ненависть! И ничто другое! Я хочу питать к нему отвращение – глубокое и безграничное. А главное – стойкое, не поддающееся искоренению.

Я опускаю руки, в уши снова врывается шелест деревьев.

– Сейчас, – продолжает Леви, – мы увидим, исцелились ли эти два человека. Или гниль уже пустила в них корни.

Община отвечает ему мрачным молчанием; коллективный вздох застревает в пересохших глотках. Но тишину прерывают звуки – шум тел, извлекаемых из могил, шлепки отваливающейся от них грязи, трение веревок о запястья и… стоны Эша и Тёрка.

Кто-то – наверное, Паркер и, возможно, Генри – тянут за концы веревок, теперь перекинутых через ветви деревьев и служащих лебедками для подъема тел. Но петли на запястьях мужчин не ослабляют специально – чтобы до них не дотрагиваться. Вдруг они еще больны? Тогда любой контакт может оказаться роковым.

Я наклоняюсь вперед, напрягаю слух, чтобы понять, что происходит. Кто-то плачет. Какая-то женщина. Должно быть, Марисоль, жена Тёрка. Ей не следует здесь находиться, наблюдать все это. Неужели никто не додумается отвести ее отсюда? Похоже, никто. Рыдания не смолкают, и никто ее не останавливает.

Ветви дерева Мабон странно потрескивают. Должно быть, груз на веревках слишком тяжел. От этого треска меня передергивает. Мужчины теперь висят над землей, подвешенные за руки. Эх, если бы я могла их увидеть, заглянуть им в глаза и понять, есть ли в них чернота…

– Их кровь откроет нам правду, – заявляет Леви.

Даже на расстоянии я слышу, как учащенно бьется его сердце. Напряженность в Леви нарастает из-за того, что ему предстоит сделать дальше. Леви встает за спинами мужчин. Я знаю, он держит в руке что-то. Лезвие. Нож. Орудие, которым можно взрезать кожу.

Тёрк стонет, словно раненый зверь, взвывший от жуткой, нестерпимой боли. Его жена испускает истошный вопль. Я не вижу, куда всадил нож Леви. Скорее всего, в предплечье или руку. Где кожа тонкая и бледная и легко рассекается ножом. Леви отходит от Тёрка назад – единственные шаги по земле. А люди охают, мотают головами, всплескивают руками. Мое тело пронимает дрожь, сердце замирает. Если бы из раны вытекла алая кровь, никто бы не охнул и не всплеснул потрясенно руками. Значит, люди увидели что-то другое. Неестественное. Нездоровое.

Я сглатываю. Пытаюсь унять зашедшееся сердце, дышать медленнее и ровнее, чтобы уши уловили каждый звук. Леви подходит к Эшу, подвешенному в нескольких шагах от Тёрка. И повторяет то же действо – вонзает нож в кожу Эша. Но тот не вскрикивает и не стонет от боли, с его губ не слетает ни звука. Хотя я слышу, как учащается у него сердебиение. Реакция общины такая же. Несколько женщин заливаются громким плачем. Кто-то бормочет: «Нет, нет!» Словно не может поверить глазам. Люди ерзают, передергиваются, вертятся – кто от страха, кто от отвращения.

Я не вижу ран в плоти Эша и Тёрка, но могу представить, что течет из их вен – заразный густой и черный экссудат.

– Мы надеялись, что почва высосет болезнь. – Голос Леви разлетается над толпой, достигает места, где я стою. – Но из их плоти вытекает черная, как смерть, кровь. Вязовая ветрянка завладела телами обоих.

Над общиной разносятся всхлипы, к ним примешивается встревоженное бормотание. Беспокойство людей напоминает мне поведение коз в сарае Генри – когда чем-то напуганы, они начинают взрывать копытами землю, готовясь к бегству.

– Именно этого мы опасались, – объявляет Леви. – Это болезнь, которую мы всеми силами пытались не впустить в нашу долину.

– Нет! – внезапно выкрикивает Марисоль.

Я почти слышу, как с ее щек стекают и падают наземь слезы. Кто-то тихо говорит ей что-то на ухо – бесполезное усилие. Потому что уже ясно, что будет дальше и какой конец ждет это собрание. Сердце вот-вот выскочит из моей груди, мне почти невозможно дышать. Слишком много рыданий, всхлипов и стенаний скапливается в воздухе. Люди охают, причитают и беспокойно ерзают на скамьях. Гул усиливается, превращаясь в рев. И его вдруг прорезает мужской возглас. Тихий, неестественный.

– Это неправда! Мы не больны! – впервые подает голос Эш.

И вся община разом смолкает.

– Мы всего лишь хотели помочь моей дочке… Потому что вы отказались что-либо делать. Вы все! Вы предпочитаете прятаться по домам, в безопасности, и никому из вас недостает духа посмотреть, что там, за нашими стенами.

Никто не отвечает, а Леви не прерывает Эша. И меня это удивляет. Почему он позволяет ему говорить? Быть может, понимает, что уже слишком поздно – участь этих двоих решена? Их раны обнажили правду, ее уже не скрыть…

– Эш с Тёрком возвратились в Пастораль с гнилью в теле, – решительно заявляет Леви.

Каждое его слово пышет хладнокровием и невозмутимостью.

– Вот почему мы не пересекаем границу. Вот почему мы не смеем пойти по дороге за помощью и вернуться сюда с докторами или лекарствами. Эти двое уже мертвы; гниль пожрала их тела. Попытка спасти ребенка стоила нам двух жизней. Две жизни загублены напрасно, – Леви осекается, сглатывает, как будто на мгновение потерял ход своих мыслей. Но тут же собирается и продолжает: – Мы не можем позволить болезни поразить еще кого-нибудь из нас. Мы не можем ей позволить уничтожить все, что мы здесь создали.

На это заявление пронзительным воплем откликается Марисоль.

– Пожалуйста! – взвизгивает она. – Он не сделал ничего плохого.

Крик сменяется рыданьем. Я слышу, как она бросается вперед, протягивает к мужу руку. Но кто-то удерживает ее, обнимая за плечи, а потом отводит Марисоль в сторону. Ее стенания разносятся по общине, пока за бедной женщиной не закрывается дверь, заглушающая отчаянные крики.

Я хватаюсь рукой за стоящую рядом сосенку. Внутри все ноет, уши закладывает. Но я все равно по сердцебиению улавливаю ужас, охвативший людей, собравшихся у дерева Мабон. Эх, если бы я могла увидеть, что там происходит… Для Эша и Тёрка уже все кончено: рано или поздно гниль их убьет. Но их слабое дыхание содержит ее споры, а они могут заразить кого-нибудь еще. Эш и Тёрк обречены на мучительную кончину. Так что лучший и единственный выход для них – быстрая смерть. Для них такая смерть – милость. Но я также сознаю: в некотором смысле это и наказание за то, что они сделали. Леви отстоит свою точку зрения. И упрочит наш страх перед лесом.

Прикрыв глаза веками, я отхожу от площадки подальше. Жадно ловлю воздух ртом; сердце готово выскочить из груди. Мне нужно успокоиться, побыть в тишине, среди молчащих деревьев. Мне нет нужды слушать, что произойдет дальше.

Калла

На шеи двух мужчин накидывают петли – метко, но осторожно, чтобы избежать контакта с их кожей. Когда Эша и Тёрка вытаскивали из ям, я заметила среди деревьев Би. Сестра стояла и прислушивалась к происходящему, хотя я сказала ей сюда не приходить. Теперь она исчезла из виду.

Би не желает услышать, как захрустят шеи мужчин, как разойдутся кости в тех местах, где им не положено расходиться. Но ушла не только она. Многие члены общины поступили так же: спрятались в своих домах, задвинув занавесками окна и приложив к ушам подушки, чтобы не слышать ни звука. Работать сегодня уже никто не будет, посевы останутся без ухода, плоды – без сбора, и в общинных печах не выпекут ни одной буханки хлеба. Детей тоже увели, но не на луг – поупражняться в прыжках и кувырках колесом или плетении венков из одуванчиков под лучами утреннего солнца. Всех ребятишек закрыли в их комнатах, чтобы они поразмыслили о наказании, которое их ждет, сделай они хотя бы один шаг за нашу границу. Сегодняшняя казнь – напоминание всем нам: «Оставайтесь в черте Пасторали, и вы будете в безопасности. Стоит вам ее покинуть, и вы неминуемо столкнетесь со смертью. Так и или иначе».

Я жду, что Леви скажет что-то еще, объявит окончательное решение. Заверит общину в точных, недвусмысленных и неоспоримых выражениях, что все это правильно, что у нас не было выбора. Но его открывшийся рот испускает только воздух, скопившийся в легких. Леви впервые не находит верных слов.

Наверное, он ощущает тяжесть множества выжидательных взглядов. Быстро сомкнув челюсти, Леви кивает Генри, стоящему с другой стороны от двоих мужчин с накинутыми на шеях петлями. И одним резким ударом Генри с Паркером выбивают из-под них сапогами деревянные поленья. Те откатываются в сторону, к дереву Мабон, а я моргаю. Мне требуется несколько секунд, чтобы собраться с духом и поднять глаза на ступни, передергивающиеся в воздухе, – ноги сотрясаются в конвульсиях там, где они примыкают к содрогающемуся торсу. Грудная клетка и у Эша, и у Тёрка странно расширяется, как будто их легкие раздулись в отчаянном поиске воздуха. Но воздух к ним не поступает – по тому, как скрючились в последней судороге пальцы обоих мужчин, уже понятно, что их шеи сломаны. Конвульсии их тел остаточные – спазм мышц, и только. Первым перестает содрогаться Тёрк, Эш замирает следом. Еще пара секунд – и их висящие в петлях тела безжизненно обмякают.

Смерть сковывает их, сердца прекратили качать кровь по венам. Да и не кровь это вовсе – из ран безжизненных тел вытекает иссиня-черная, зловещая на вид жидкость, такая же, какая брызнула из их рук, взрезанных Леви. Несомненный симптом вязовой ветрянки. Почва не исцелила несчастных, как мы надеялись. Они все равно бы скончались. И, пожалуй, этот способ – удушение – самый милосердный. Он позволил им умереть быстро, не корчась в агонии медленной, мучительной смерти.

В ушах эхом отдается плач женщин.

Периферийным зрением я вижу, как люди, оставшиеся на казнь, встают и поспешно уходят с площадки. Я даже слышу Тео: он что-то говорит мне, притрагивается к руке. Но мой взгляд прикован к телам двух мужчин, покачивающимся на утреннем ветру. Мне знакома горечь потери, эта ужасная боль, сводящая горло. И подозреваю, что она нахлынет на меня позже. А пока меня гнетет только странность того, что свершилось: как же быстро можно лишить жизни человека! Как легко Леви потребовал смерти для двух людей, и через несколько минут все было кончено… Но не один Леви убил Эша и Тёрка. Мы все их убили…

Тео

У зеркала в ванной две трещины. Да я и не помню его целым. Наклонившись над краем фарфоровой раковины, я приближаю к стеклу лицо. На расстоянии всего в два дюйма всматриваюсь в свое отражение. Свеча на шкафчике мерцает. Мешает мне как следует рассмотреть себя. Раздвигаю веки как можно шире. Из зеркала на меня смотрят темные зрачки.

Будь внутри меня ветрянка, я бы ее увидел – по черноте, заволокшей сетчатку глаз, по сизым венам, разносящим по телу гниль. Я бы почувствовал ее по боли в разъедаемых, крошащихся костях.

Мой взгляд отвлекает ещее одно отражение. Отпрянув от зеркала, я оборачиваюсь.

– Ищешь ветрянку? – на пороге ванной, скрестив руки, стоит Калла.

Всего час назад мы сидели с ней на собрании и наблюдали за тем, как вонзал свой нож в плоть Эша и Тёрка Леви. Из их ран наружу вытекла не кровь, а что-то другое: темное, красноватое, похожее на машинное масло. И сколько я ни моргал в надежде на обман зрения, ничего не изменилось. Факт был налицо: и Эш, и Тёрк заразились. Ветрянка проникла на нашу территорию. А теперь я пытаюсь понять, не сидит ли она во мне.

Пройдя по ванной, жена подносит руки к моим щекам, проводит пальцами по моему подбородку. И пристально вглядывается в мои глаза, изучает их – как если бы искала в них соринку или выпавшую ресничку. Взгляд Каллы нежный, ласковый, не омраченный укором. И мне вспоминаются другие случаи из прошлого – когда она осматривала и обрабатывала мои раны: перелом, когда мне на руку во время колки дров упало толстое тяжелое полено; глубокую царапину на плече, когда в мою плоть, проткнув рубашку, вонзилась колючая проволока. Всякий раз жена приходила на помощь – аккуратно, но тщательно промывала и перевязывала рану.

– Не вижу ничего подозрительного, – и сейчас успокаивает меня Калла.

Жена не отнимает рук от моего лица. Словно хочет показать: «Смотри, я не боюсь, я не считаю, что ты болен; а, если болен, то я тоже заражусь. Я готова разделить с тобой все, что тебе уготовано». Наверное, это и есть любовь! Готовность пережить вместе все тяготы и горести, не побояться заглянуть в лицо даже смерти и отвести ее от любимого своим взглядом.

Наконец Калла опускает руки и тихо вздыхает:

– Мы убиваем своих…

– Они бы все равно умерли, – бормочу я, прекрасно сознавая: это ложь, сказка в утешение напуганным деткам.

Веки Каллы подрагивают. Похоже, она силится сдержать слезы. Мгновение – и жена резко выскакивает в коридор. Меня пошатывает, дом качается вокруг, пол уплывает из-под ног. У двери в нашу спальню Калла разворачивается:

– Я не знаю, почему ты не болен, почему не заболела Би. А Эш и Тёрк… они заразились, отправившись за помощью. Где логика? Не понимаю… – В глазах Каллы что-то сверкает – странная неуверенность, которую я прежде за женой не замечал. Как будто всем ее разумом завладела одна навязчивая мысль, и она давит на нее, лишает покоя. – Почему ты не заразился?

– Не знаю…

Калла руками обхватывает талию.

– Здесь что-то случилось, – бормочет она.

И я понимаю: она говорит уже не об Эше и Тёрке. Она имеет в виду пикап, блокнот, мужчину, спавшего на нашей террасе, и страницы его дневника, спрятанные за обоями и под половицами.

– И, возможно, это продолжается… – Голос Каллы, задрожав, затухает.

Вырвавшись на свободу, слезы скатываются по щекам. Шагнув вперед, я заключаю жену в объятия. Уткнувшись лицом мне в плечо, она беззвучно, беспомощно всхлипывает. Мне хочется сказать ей что-то в утешение, но на ум не приходит ни одного подходящего слова. Потому что Калла, похоже, права. Все не так, как мы думаем…

Би

Домой я после обряда не возвращаюсь.

Я брожу, ища успокоения, по земле, изрезанной лощинами и вырытыми другими существами норами, там, куда приходят отдохнуть стадами олени. Нахожу вспученные кротами валики почвы и примятую лисами траву, клочки шерсти, тушки и обглоданные скелеты птиц. А потом ложусь под дубом, засыпаю и резко пробуждаюсь от странных видений и голосов, манящих меня идти дальше, все глубже и глубже в лес. Я снова перешла границу.

Скрепя сердце, послушавшись своих ног. Скользнув в лес, я ощутила тот же страх, что и всегда, – слегка пощипывающий, словно в предупреждение, но никогда не вгрызающийся клыками в грудь. Он хочет, он жаждет поглотить меня прямо здесь, среди деревьев, но я двигаюсь по подлеску быстро и настороженно. Правда, вздрагиваю каждый раз, когда из гнезд под колючими кустами выпархивают куропатки. Я тоже существо, только более пугливое, чем остальные.

Прислоняясь к старым, крепким на вид дубам, я прислушиваюсь к их приглушенному гулу, к треску и расщеплению ветвей. Я осмелилась позволить ветрянке проникнуть в мое тело – я решилась подпустить к себе смерть.

Я провела в лесу, за чертой Пасторали, уже две ночи и два дня. Я пью воду из ручья, прикладываю ладони к земле, чтобы ощутить ее тепло, и… ищу. Что-то, что не желает быть найденным. Потом снова пересекаю границу, подкрадываюсь к родильной хижине, прижимаюсь спиной к стене и напрягаю слух. Колетт с малышкой спят – я слышу их тихие выдохи. Интересно, рассказали ли Колетт о смерти мужа? О том, как он попытался вырваться из Пасторали, чтобы привести помощь для новорожденной, но вернулся назад зараженным? И долго ли она оплакивала Эша, пока не впала в сонное забытье? Сколь велика была ее скорбь? Ведь Колетт не могла не понимать: потеряв мужа, она, скорее всего, потеряет и ребенка.

Рядом с ней не смыкает глаз ночами Нетта. Она ухаживает и за малюткой, у которой так и нет пока имени, а потом подремывает в кресле у входной двери хижины. Обе теперь считают дни, часы, доли секунды, сознавая, что осталось им, возможно, немного.

А я опять возвращаюсь в лес. Иду на звуки трескающихся ветвей и шипение выплескивающейся болезни. Я ищу ее – вязовую ветрянку! Глажу ладонями стволы больных деревьев, пытаюсь нащупать заразный сок. Но болезнь только дразнит меня, словно не понимает: мне необходимо убедиться в том, что Эша и Тёрка казнили недаром, что они заболели настолько сильно, что их вылечить было уже нельзя. Мне нужно испытать то, что чувствовали они. Возможно, я схожу с ума. Такая мысль тоже меня посещает.

Калла

Би приходит домой только для того, чтобы утащить с кухни тост или набрать в колодце воды. Большую часть времени сестра проводит вне дома. Я не знаю, кого она сторонится. Уж не меня ли? Хотя… быть может, она ищет что-то там, в темноте…

Вчера к нам приходил Генри. Не застав меня в доме, он прошел в сад. Я притворилась, будто собираю яйца. Хотя на самом деле у меня на коленях лежала книга, «Элоиза и Лисий Хвост». С леденящим холодком по спине я пролистывала ее страницы, пробегая глазами текст. В поисках какой-нибудь подсказки о том, что могло произойти с Мэгги, какого-нибудь скрытого послания в истории, которую она написала. Услышав приближающиеся шаги Генри, я быстро захлопнула книгу и запихнула ее в корзину, где лежало с полдюжины яиц. Генри замер на мгновение на месте, суровый взгляд свел вместе его брови. Я даже заподозрила что-то плохое. Уж не пришел ли он за Тео или Би? Вдруг Леви откуда-то узнал, что они выходили из Пасторали? Но вместо этого Генри сказал:

– Завтра будем праздновать.

– Что? – поинтересовалась я, убрав в корзину еще два яйца и выпрямившись.

Разве сейчас время для торжеств? Да и что могла праздновать община? Чей-то день рождения? Вряд ли. После недавних событий его бы точно отменили. Людям нужно время, чтобы оправиться, все позабыть.

– Свадьбу, – ответил мне Генри.

И сунул руки с выпирающими косточками в карманы своего свободного желудево-коричневого кардигана. Следом согнулись и его плечи – как будто Генри стало холодно.

– Чью?

– Леви.

Нахмурившись, я инстинктивно взглянула наверх – на окно в спальне Би, хотя и знала, что ее там нет.

– Он женится на Алисе Уивер, – пояснил, почувствовав мое замешательство, Генри.

Я вытерла руки о фартук: «Интересно, а Би в курсе? Уж не потому ли она нас избегает?»

– Понятно…

– Церемония начнется с приходом сумерек…

Похоже, Генри это тоже пришлось не по душе, как и мне. Только не потому, что Леви решил взять в жены Алису вместо Би, а потому что для веселья время не подошло. И Генри это тоже сознавал. Мы только что похоронили на кладбище двух членов нашей общины. А теперь должны были праздновать союз двух других. Но, может быть, Леви и добивался этого – показать нам путь, как жить и двигаться дальше?

– Возможно, это нам поможет вернуться в нормальное русло, – добавил Генри.

Я кивнула. Мы постояли молча недолго – каждый под гнетом событий минувших нескольких дней. А потом Генри развернулся и ушел.

И вот сегодня вечером, едва солнце село за деревья, мы с Тео бредем в Пастораль. В том же мрачном молчании, в котором коротаем время в последние дни. В неотступном ожидании чего-то, чему не можем подобрать слов. Как будто оба понимаем: грядет нечто ужасное, обратный отсчет времени уже пошел.

Мы почти доходим до места, когда Тео вдруг спрашивает:

– Ав той книжке есть колыбельная?

– Что?

– В книге «Лисий Хвост» есть какая-нибудь колыбельная или детская потешная песенка?

Такое впечатление, будто муж об этом раздумывал уже давно, и вопрос, зревший внутри, наконец выплеснулся наружу.

– Возможно. Я еще не прочитала ее целиком…

Иногда я читаю эту книгу с какой-то панической быстротой, словно мне необходимо дочитать до конца прежде, чем я сделаю очередной вдох. А временами слова на ее страницах вызывают у меня странное ощущение – будто я пытаюсь вылезти из собственной кожи, высвободиться из своей оболочки и попасть в вымышленный мир, к которому не принадлежу. Мне не нравится, что эта книга занимает мои мысли, даже когда я ее не читаю. И порой я терзаюсь вопросом: может, мне не следует знать, чем заканчиваются подобные истории? Что случается с девочкой, убежавшей из дома в лес?

Сегодня вечером, перед тем как выйти из дома, я спрятала книгу в шкаф, за стопку старых, нуждающихся в починке платьев, рядом с давно необитаемой паутиной (там, где Тео ее не найдет).

– У меня в голове постоянно звучит песенка, – признается муж. – Мне кажется, это воспоминание.

– О чем?

Замотав головой, Тео искоса поглядывает на меня. Боится сказать?

– Я не знаю.

А я, по правде говоря, понимаю, о чем пытается меня выспросить муж. Его интересует детская песенка. Она приводится в семнадцатой главе. Песенка, которая выманивает из леса Лиса и превращает Элоизу в проказницу.

Я солгала, сказав, что мне она не встречалась.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост»

Песенка была напечатана в старой книжке, которую Элоиза нашла зарытой под корнями снежного вереска у тыльного фасада подземного музея. К тому моменту, как девочка откопала книжку и перевалилась с колен на корточки, ее ладони были сплошь заляпаны грязью. Счастливая и довольная, Элоиза прижала находку к маленькой груди.

Под ногами у нее извивались червяки, с крыши музея свисали летучие мыши. Но она не обращала никакого внимания на темных, ползучих и вызывающих гадливость существ, что неотступно наблюдали за ней. Ее волновала лишь книга.

Скрестив под собой ноги, Элоиза положила ее на грязные колени и перевернула переднюю обложку. Но первая страница была пуста. Пустой оказалась и вторая. Девочка поспешно пролистала книгу – все страницы чистые! Перед ее глазами маячила только гладкая белая бумага.

Волна отчаяния накатила на девочку, сердце сжалось от досады и растерянности. На глаза навернулись слезы. Как вдруг… в самом конце – на самой последней странице – Элоиза обнаружила письмена. Буквы были жирные и отчетливые; чернила еще не высохли, как будто их нанесли на бумагу всего несколько мгновений назад. Но текст оказался не магическим заклинанием или проклятием, как она надеялась. Это была детская песенка! Из тех, что напевают перед сном детям, чтобы они побыстрее заснули.

Поначалу Элоиза рассердилась. Ей захотелось захлопнуть книжку, бросить ее обратно в ямку и засыпать землей. Но в горле вдруг запершило, засвербело, а потом голосовые связки сами начали артикулировать слова вслух, и достаточно громко. Вскоре Элоиза уже распевала песенку, запрокинув голову – словно повелевала звездами, мерцавшими в выси, над темной палатой музея. Она пела слова ясно и звонко: «Пусть ночной лес похоронит тебя заживо, пусть темнота поглотит тебя всю. Сегодня вечером ты не девочка. Ты чудище, лишенное души».

Когда Элоиза вылезла из старой, осыпающейся шахты колодца, ее руки крепко сжимали книгу. Застыв на месте, она молча наблюдала за тем, как сквозь завесу белоснежных деревьев пробивалась утренняя заря. Ночь превращалась в день. Но Элоиза уже не была прежней. Она уже не была героиней этой истории. Она стала чем-то еще: темнотой между ветвями деревьев, черной сущностью, прячущейся по углам, щелям и низинам.

Элоиза стала тенью. Чудовищем, чье имя лучше не произносить, если только ты не хочешь его призвать заглянуть в лицо смерти и превратиться во что-то, не похожее на тебя и не являющееся тобой.

Тео

Зажженные повсюду свечи озаряют центр Пасторали мягким, фосфоресцирующим сиянием. Странно наблюдать все это – общину, освещенную к торжеству, свадьбе, – всего через несколько дней после того, как мы повесили двоих мужчин на дереве Мабон. Сама церемония – простой обмен клятвами. Отлитые вручную кольца надеваются на пальцы, и Леви с Алисой целуются под тихие, сдержанные аплодисменты. Мы все вялые, инертные, все делаем автоматически, повинуясь необходимости.

После церемонии члены общины рассаживаются за длинным столом, вынесенным на лужайку между деревьями. Стол тоже освещают свечи, расставленные между мисками с летней тыквой, зрелыми помидорами и стручковым горошком. Это пиршество, демонстрация изобилия в нашей общине. Под покачивающимися огоньками Боди играет на своей гитаре, А Сайрус поет – старую песню из внешнего мира, о войне и времени перемен. Кто-то с тарелками, полными еды, сидит на траве, другие медленно танцуют, двигаясь в такт с музыкой.

В такие ночи, как эта, настроение общины должно быть радостным, даже задорным. А застолье – веселым и шумным. На нашей свадьбе люди гуляли долго, распевая песни звездам и хохоча полной грудью. Многие заснули прямо на траве, кое-кто – свернувшись калачиком на скамейках на Кругу. И поутру проснулись с солнцем, обжигающим лица, и вином, булькающим в животе. Мы с Каллой – все еще немного под хмельком и поглупевшие от счастья – побрели домой, где проспали весь остаток дня. Уже как муж и жена. Но сегодня вечером в воздухе витает апатия. Она застит глаза, обдает желчной горечью нёба.

Мы с Каллой стоим под одним из покачивающихся вязов.

– Все это неправильно, – шепчет мне жена, потирая ладонями руки. Ей явно не по себе. Никому из нас не хочется здесь быть.

От стола отделяются Генри и его жена, Лили Май. Держа кружки с сидром, они приближаются к нам.

– Красивая церемония, – комментирует Генри, пристраиваясь рядом со мной и окидывая взглядом унылое торжество.

Я лишь киваю, оцепенелый язык не дает говорить.

– Вот только жены Тёрка я нигде не видел, – добавляет Генри.

Отсутствие Марисоль на свадьбе понятно. Ее горе слишком большое, а скорбь безутешная. Ей не до веселья. Возможно, Леви и сам попросил ее остаться дома – при виде нее у всех у нас разбередились бы тяжелые воспоминания. Я так и представляю, как Леви наказал нашей новой вдове: «Подожди, пока не пройдет достаточно времени».

А вот и сам жених! Он появляется с восточной стороны, под руку с невестой, Алисой Уивер. Они проходят в центр группы, густые волосы Алисы отливают в свете свечей медным блеском. Внешность у нее заурядная; нос неровный, зубы маленькие. Но зато она слывет хохотушкой. И смех у нее заразительный – звонкий и легкий.

Может быть, поэтому Леви предпочел ее Би? Алиса станет ему послушной, уступчивой женой, которая не будет перечить и нарушать заведенный порядок вещей. Хотя об этом и не говорится открыто, но в общине многие знали о «тайных» отношениях Леви и Би. И я надеялся, что он не разобьет ее сердце, что он позаботится о ней. Но, похоже, он в последние дни раскрылся.

Тихий гул голосов затихает, музыка смолкает – всеобщее внимание приковано к нашему предводителю. Первые слова, слетающие с губ Леви, звучат невнятно, неразборчиво, словно язык у него заплетается, а в горле застрял ком. Вынужденно прокашлявшись, он снова пытается заговорить:

– Мы дали обещание. – Голос Леви срывается.

Алиса сбоку от него неловко ухмыляется, ее поза напряжена. Лишь она удерживает его в вертикальном положении.

– Почитать эту… землю. И она будет… нас обеспечивать. Она будет… – взмахивает рукой Леви, указывая на территорию вокруг нас, на деревья и поля справа, – она будет давать нам еду, чтобы прокормить нас, сделать сильными. Сделать нас…

Леви делает глубокий вдох, словно хочет заставить свои легкие дышать, и уже ясно, что он потерял ход мысли.

– Тост за нашу общину. За нашу преданность друг другу.

Леви ничего не говорит о своей женитьбе, о причине, по которой мы все собрались, он даже ни разу не упоминает имени невесты. И тем не менее с лица Алисы не сходит кривая ухмылка.

Стаканы с забродившим яблочным вином взмывают в воздух, и под звон стекла Леви опускается в кресло возле шеренги деревьев. Его замутненный взгляд тщетно пытается сфокусироваться под возобновившуюся музыку и болтовню. Алиса уговаривает его что-нибудь съесть, но он отмахивается от невесты, и она отходит к дереву Мабон, у которого группа женщин готовится к церемонии завязывания ленточек.

Настроение у Леви сегодня явно не радостное. Он пьет, чтобы забыться, а не веселиться.

– Перебрал Агнесиного вина, – кивает на Леви Генри.

– Не грех напиться на своей свадьбе, – отвечаю я, почему-то в защиту Леви, хотя сам уверен, что это бракосочетание преследовало совсем иную цель – отвлечься и отвлечь всех нас от недавних событий.

– Что-нибудь слышно о ребенке Колетт? – глядя на Каллу, осведомляется Генри. Он думает, что нас ежедневно информирует об этом Би. Но мы ее не видели уже несколько дней.

Помотав головой, Калла отводит взгляд в сторону. Ей не хочется заводить разговор о Би – своей сестре, ставшей призраком.

Я отпиваю глоток вина. Оно мутное, почти без градуса, но хорошо согревает мне грудь и немного расслабляет.

– Что-то не видать здесь твоей сестры, – все-таки заводит этот разговор Лили Май. – То я чуть ли не каждое утро видела, как она выскальзывала украдкой из дома Леви. А недавно перестала. А тут раз – и Леви женится на Алисе Уивер. Странно это, не находите?

Я кошусь на Каллу. Ее кожа пышет жаром. Внутри бурлит гнев.

– Мне нет дела до того, что делает сестра, – обдает жена Лили тяжелым взглядом.

– Все, что происходит в Пасторали, касается каждого из нас, – слегка вздергивает подбородок в ответ Лили.

Я понимаю: не стоит связываться. Калле не нужно спорить с Лили. А жена поворачивается так, чтобы пригвоздить ее к месту убийственным взглядом. Но заговорить и бросить ей в лицо обидные слова не успевает – Генри громко хлопает себя по колену.

– Такова цена совместного проживания, – усмехается он, пытаясь разрядить напряжение между нашими женами. – Ты всегда знаешь о своих соседях все: кто куда пришел и кто откуда вышел. Хорошо это или плохо – с какой стороны посмотреть!

Генри поднимает стакан в надежде, что мы чокнемся за это. Но его никто не поддерживает. И он пьет один – прикрыв глаза и слегка морщась, пока кислая жидкость стекает по его глотке.

Калла отворачивается. Музыка становится бодрее, и уже больше людей, разгоряченных вином, пускаются в пляс. Им хочется забыть, что случилось. Напиться и заглушить в себе боль. И я не могу их за это винить – я бы тоже хотел забыться. Только сознаю: забвение не отменит того, что уже сделано.

Я жажду другого, возможно, компенсации. Мне надо изобличить обман, раскрыть правду обо всем, что здесь случилось. С Эшем и Тёрком, с Мэгги и Тревисом. Какой бы кровавой и ужасной она ни была.

Калла резко отстраняется от меня. Наверное, хочет подлить себе вина. А может, попросту избавиться от Лили. Генри снова пытается пошутить: Агнесино вино не успело перебродить, потому что ему изменило терпение. Но я его почти не слушаю. Мой взгляд следит за Леви. Тот поднимается с кресла и нетвердой походкой направляется к кромке опушки. Еще миг – и он скрывается в тени от деревьев.

Генри еще что-то говорит. Спрашивает о плодах, что мы законсервировали про запас. Но я, извинительно улыбнувшись, отхожу. Мне нужно кое-что сделать. И, обойдя группу танцующих людей, я ныряю под полог деревьев, вслед за Леви.

Би

Голова стала ясной. Свежей, как холодное декабрьское утро. Я не замечала этого раньше, но мой разум застил серый вихрящийся туман. Как долго это продолжалось? Годами? А теперь он начал улетучиваться и рассеиваться перед глазами.

Я уже несколько дней не видела Леви. Похоже, время вернуло мне здравомыслие. Не в том смысле, что любовь слепа, и ты обретаешь способность трезво рассуждать, лишь избавившись от ее оков. А через реальные, тактильные ощущения. Как будто до этого я блуждала в камышовых зарослях, ноги утопали в болотине, а руки пытались уцепиться за опору, которой не было. А сейчас тело начало менять свою старую кожу, высвобождаться из пут, которые сковывали мои запястья, – «щупалец», которыми Леви обвил всю меня.

Теперь его со мной рядом нет. И за те ночи, что я провела под открытым небом, засыпая под звездами, что-то во мне поменялось, словно очистилось. И порой, пробуждаясь – еще до рассвета, – я вижу сквозь завесу деревьев крошечные точки света. Мне будто подмигивают мириады звезд. И кажется, что я вот-вот проснусь по-настоящему и чернота рассеется. А ее место займет что-то другое…

Тео

Я подхожу к Леви. Он покачивается, глаза стеклянные. И все же в том, как его плечи клонятся на сторону, а губы то плотно сжимаются, то порывисто размыкаются, проглядывает раздраженная нервозность.

– Я пошел на это ради них, – рычит он так, словно я прервал его на полуслове, хотя до моего прихода он стоял в полном одиночестве.

– На что ты пошел?

Верхняя губа Леви недовольно подергивается, глаза косятся на людей, подремывающих под гирляндами огней.

– Они не знают, что там… А я знаю… – Леви осекается, икает и слегка притоптывает левой ногой, а потом пытается выпрямиться.

И мне становится его жалко. Он сейчас ничем не напоминает того человека, каким был неделю назад – до родов Колетт и бегства Эша и Тёрка за помощью. Такое впечатление, будто Леви потерял часть себя.

Вздернув подбородок, он поднимает глаза, словно хочет разглядеть над деревьями звезды. Но я подозреваю, что Леви не в состоянии что-либо рассмотреть. Мир для него затмила пелена.

– Они все спят, – бормочет он, снова обращая на меня взгляд, полуприкрытый веками. – А ты вот не спишь, – делает Леви еще глоток. – Ты умнее их…

Я жду, когда Леви скажет, что я – единственный, кому он доверяет, единственный, на кого он может положиться. Но его губы снова плотно сжимаются, а сам он замирает, стараясь устоять на ногах и дышать ровно. А может, ему пришла на ум мысль, которой он не желает делиться.

Достав из кармана фотографию и положив на ладонь, я протягиваю руку к Леви. Так, чтобы он смог рассмотреть снимок. Челюсть Леви отвисает, взгляд скользит по фотокарточке.

– Что это? – спрашивает он, словно не понимает, на что глядит.

Отрыгнув вино на траву, Леви склоняется вперед и буравит глазами снимок. Но не прикасается к нему и не пытается отнять у меня. На долю секунды в его глазах что-то проблескивает, ресницы подрагивают, губы кривятся. Может, он узнал женщину на фото? Или все проще? И этими странными, мелкими конвульсиями лицевых мышц он обязан выпитому вину?

– Где ты это взял? – Голос Леви звучит неожиданно ровно, даже невозмутимо, не выдавая никаких эмоций.

Я отвожу назад руку, чтобы фото было видно только мне.

– Нашел.

– Где? – этот вопрос как будто рассекает воздух.

«По ту сторону границы, – думаю я. – На участке дороги, с которого уже не видно Пастораль. Гораздо дальше того места, до которого добрались Эш и Тёрк. Глубоко, глубоко в лесу». Но Леви смотрит на меня так, словно уже знает ответ. Или подозревает. Мы смотрим друг на друга, выискивая ложь, чужую слабину, знаки, способные изобличить.

– Ты знаешь, кто она? – спрашиваю я.

Прищурив правый глаз, Леви подбирает отвисшую челюсть:

– А я должен?

– Ее зовут Мэгги Сент-Джеймс.

Леви выдыхает. В облегчении? Или это все алкоголь, вкладывающий в его жесты смысл, которого они не несут?

– В Пасторали нет женщины с таким именем, – отворачивается от меня Леви. – Тебе это известно.

Возле дерева Мабон несколько женщин, включая Алису, уже закончили привязывать ленточки из окрашенной ткани к нижним ветвям и теперь, встав кольцом вокруг его ствола и держась за концы матерчатых полос, тихо напевают. А потом начинают меняться местами, обвивая ствол дерева крестообразным узором из лент. Так они скрепляют брак Леви и Алисы, «заверяют» его у дерева. У того самого дерева, под которым всего пару дней назад были свернуты шеи двоих мужчин.

– Может быть, она пришла сюда давно, – предполагаю я.

– Последние десять лет в Пастораль никто не приходил, – напоминает мне Леви.

К нам никто не приходил с той поры, как умер Купер и лес стал опасным. Кивнув, я опускаю взгляд на фото в руке – полуразмытый образ женщины, которая взывает ко мне своим видимым глазом. Молит о чем-то. Просит ее разыскать?

– А вдруг эта женщина все-таки добралась до нас? – упорствую я. – Проникла как-то в общину, а потом с ней что-то случилось…

– А что с ней могло здесь случиться?

– Не знаю. – Перевернув фотокарточку, я читаю на ее обороте имя, написанное черными чернилами от руки. – Я думаю, сюда дошла не только эта женщина. Но и мужчина, ее искавший. Мужчина по имени Тревис Рен.

Нижняя челюсть Леви выпячивается вперед, но быстро возвращается на место.

– С чего ты это решил?

– Я нашел в нашем доме, на террасе, блокнот. Точнее, дневник. Его вел мужчина по имени Тревис Рен.

Я не планировал рассказывать Леви о блокноте, мне казалось, лучше сохранить это в тайне. Но сейчас мне вдруг захотелось убедить Леви в исчезновении двух человек. Да и лучше – менее рискованно – рассказать ему о блокноте, чем о пикапе, найденном мной на дороге, и, значит, сознаться в том, что я выходил за периметр.

– И ты думаешь, что этот человек был в вашем доме?

– Да.

– И эта Мэгги Сент-Джеймс тоже?

– Возможно…

Леви подносит к губам кружку, но та пуста. И он мотает головой:

– Если бы эти люди находились в Пасторали, если бы наведывались в ваш дом, мы бы об этом знали, – скривив губы в странную дугу, Леви, не моргая, смотрит мне прямо в глаза. По их едва заметному прищуру я понимаю: он пытается сохранить контроль – надо мной, над своими эмоциями.

Пение женщин у дерева Мабон смолкает. Теперь они держат руки над Алисой, как бы оберегая и защищая ее – в знак того, что всегда будут рядом, даже после вступления в брак и новую роль жены. А затем, смеясь и отпуская шутки, женщины расходятся.

– Тревис мог пробраться в дом ночью и заночевать на террасе без нашего ведома.

– А женщина?

Убрав фотографию в карман, я пожимаю плечами.

– Не знаю… Мне невдомек, где она ночевала… Но я уверен, что они здесь были. Оба. И нам необходимо их найти. Мы не можем просто… – осекаюсь я, захлебнувшись словами.

«Что подумает Леви? Я говорю как одержимый…»

– Ты должен успокоиться. Выброси все это из головы, – говорит Леви ласково, как отец сыну, которому привиделся кошмарный сон: «Постарайся заснуть, утром все будет хорошо!» Прокашлявшись, Леви добавляет: – Мои глаза болят от плача, легкие – от кашля, колени – от долгого стояния на них, а сердце – от веры. Если ты устал и тобой завладела боль, ступай в этот лес, ляг там и спи…

Это цитата Купера, нашего основателя. Похоже, Леви проговаривает ее сейчас мне в напоминание. Он думает, что я забыл, почему и для чего мы здесь. А может быть, решил, что я забыл, кто он – наш лидер, предводитель. Я слишком сильно напирал на него, я зашел чересчур далеко. И теперь вижу вены, вздувшиеся на его лбу от напряжения.

Поставив на траву у ног пустую кружку, Леви с трудом распрямляется.

– Уже поздно, – бормочет он.

Хлопнув меня по плечу и кивнув, Леви делает несколько шагов вперед, потом сворачивает в сторону и исчезает в темноте. Я вглядываюсь в место, где он исчез, и смутное подозрение начинает оформляться в осознание, вмиг озаряющее разум. И дело вовсе не в том, что именно сказал Леви. Загвоздка в том, как его глаза уклонялись от моего вопрошавшего взгляда, как сбивалось его хриплое дыхание, как проседал его голос. Конечно, он был пьян, но суть в другом. Леви лжет!

Я стою на крыльце его дома, спрятавшись в тени, упершись плечом в выпуклое бревно. В переднее окно мне хорошо видно, как Леви подходит к застекленному шкафчику-горке и достает оттуда новую бутылку виски. Темная, рыжевато-коричневая жидкость расплескивается на деревянный стол, но Леви удается наполнить бокал. Поднеся его ко рту, он залпом выпивает виски, ставит бокал на стол, но больше не подливает.

Камин в гостиной разожжен; повсюду в доме горят свечи – должно быть, кто-то из общины зажег их раньше, чтобы нашему предводителю по возвращении с невестой домой не пришлось бы на ощупь копошиться в темноте. Леви подходит к камину и что-то бросает в огонь. Похоже на маленькое поленце. И почти тотчас же сквозь преграду из оконных стекол, приглушающих звук, я слышу слабый хлопок. Похоже, закрылась задняя дверь. Повернув голову, Леви прислушивается. Несколько секунд стоит тишина, а потом раздаются шаги.

– Леви? – окликает хозяина дома женский голос.

Мне хорошо знакома его восходящая интонация. Это не Алиса Уивер, бродящая по дому в поисках новоиспеченного мужа. Это Би.

Леви проходит в заднюю часть дома – на кухню, что смотрит на лес позади. Голос Би звучит очень тихо, мне не удается разобрать слов. Но вскоре они оба снова появляются в тусклом свете гостиной. Держа Би за руку, Леви ведет ее по лестнице наверх. Когда они исчезают из виду, я осторожно захожу в дом. Дверь оставляю приоткрытой – чтобы в случае чего выскочить на улицу. Поначалу я не понимаю, что я делаю, зачем проник в дом и что надеюсь найти. Может, какое-нибудь доказательство того, что Леви знает больше, чем говорит? Ступая как можно тише, я пробираюсь в его кабинет.

Он обставлен мебелью из темных пород дерева; тяжелые шторы плотно задвинуты. Раньше я никогда не задерживался тут надолго – не было причин. Но сейчас я внимательно осматриваю громоздкий рабочий стол. Он стоял здесь задолго до основания Пасторали – старинный крепкий стол из массива дерева, способный послужить еще сотню лет, на прочных деревянных ножках и с гладкой, лакированной столешницей.

Обойдя отодвинутый деревянный стул, я начинаю выдвигать ящики. Нахожу еще одну бутылку виски, несколько книг о местных растениях, коробочку с ключами от автомобилей, ржавеющих теперь на стоянке у южной границы. Ничего примечательного. Ничего, что помогло бы мне найти ответы на вопросы, звенящие в голове. На самом деле я даже не уверен, насколько они верные, что именно мне следует искать.

Выскользнув из кабинета, я возвращаюсь в гостиную. Пламя в камине уже затухает, но свечи на каминной полке по-прежнему горят. Внезапно в мои мысли вторгается образ Алисы. Пока она празднует свадьбу с Леви, ее муженек в этом доме, в спальне на втором этаже, встречается с другой женщиной. Мне становится не по себе. Мне больше не хочется здесь оставаться.

Пора уходить, пока меня не застукали. Но стоит мне двинуться к выходу, как взгляд падает на очаг. И выхватывает то, на что я поначалу не обратил внимания. На тлеющих поленьях лежит какой-то предмет, квадратный и явно сделанный руками человека. Отступив от уже открытой двери назад, я встаю перед камином на колени. В левом виске возникает странная пульсирующая боль. Вооружившись тяжелой железной кочергой, я подгребаю находку к себе. Секунда – и она выкатывается из очага на пол.

Это деревянная шкатулка. Ее края еще тлеют. Загасив звездочки пламени, я сдуваю со шкатулки сажу. Жду, когда она остынет, и только тогда беру в руки. Шкатулка маленькая, величиной с мою ладонь. И все еще теплая, но руку уже не обжигает. Вот что Леви бросил в огонь, когда я наблюдал за ним с крыльца! А я-то подумал, что это просто поленце или толстая щепка для розжига. Я ошибся, но вовремя смог все исправить.

Я спас шкатулку от огня. Петли слегка оплавились, но мне удается вскрыть крышку. Внутри клубочек металла. Блестящий, серебристый. На миг перед глазами все мельтешит. Проморгавшись, я достаю и расправляю на ладони находку. Это длинная серебряная цепочка! И на ней четыре подвески: четыре крошечные книжечки с цифрами, выгравированными на «обложках». Леви бросил шкатулку в камин, он пытался ее сжечь. Наверное, он думал, что цепочка расплавится в деревянной шкатулке и превратится в лужицу дрожащего металла. Но она не сгорела.

В шкатулке есть что-то еще. Сложенное и придавленное к дну. Это листок бумаги. Записка. Несгоревшая! Даже не опаленная! Трясущимися пальцами я разворачиваю листок; пробегаю глазами текст. Я уже знаю, что это. Третья страница из блокнота Тревиса Рена. Последняя недостающая страница…

Би

Было ошибкой прийти сюда. Я открываю заднюю дверь, переступаю порог. Нога попадает в знакомую ямку в деревянной половице. На кухне пахнет свечным воском. Слух улавливает слабые щелчки: это потрескивают угольки в камине, находящемся в другом конце дома.

Леви один, Алисы Уивер с ним нет. Я слышала, как она заливалась на вечеринке веселым смехом, когда другие кружили вокруг невесты, прикасаясь завистливыми пальцами к ткани ее платья – наряда, в который облачались многие женщины общины в день своей свадьбы. Это платье, по их словам, уже давно потеряло былую белизну, приобрело желтоватый оттенок яичной сокрлупы, а его подол – в пятнах, не желающих отстирываться.

Алиса Уивер наслаждалась всеобщим восхищением, вдыхала его полной грудью, словно оно изначально предназначалось только ей. А ведь это не так! Это мной должны были восхищаться!

Я проскальзываю в дом Леви холодной осенней тенью; в горле клокочут слова, готовые выплеснуться наружу и обжечь язвительным ядом. Но стоит двери захлопнуться, и до меня доносятся неверные шаги по деревянному полу. А еще – затрудненное, неровное дыхание. Он слишком много выпил на свадьбе.

– Леви? – выговариваю я в темноту его имя.

Миг – и он оказывается передо мной, обдавая алкогольными парами. Рука Леви хватает мой локоть; ногти впиваются в кожу. Он ведет себя грубее, чем обычно.

– Пошли со мной, – бормочет мне на ухо его заплетающийся язык.

И я чувствую, как обмякает мое тело; странная уступчивость делает его покорным, неспособным сопротивляться прикосновениям Леви. Хотя разум активно бунтует, требует оттолкнуть его и урезонить. Но вместо этого я позволяю увести себя по лестнице наверх. А до ушей долетает отдаленное эхо – кто-то еще стоит на переднем крыльце, прислонившись плечом к стене дома.

Я ошиблась, решив, что Леви здесь один. Кто-то наблюдает за нами в окно. Но на верхней площадке лестницы я сдаюсь. Я уже не только не могу, но и не желаю сопротивляться. Чувствую лишь покалывание в пальцах и мочках ушей, в голове буря мыслей, но они не в состоянии оформиться в слова. Я нема, девушка, забывшая, зачем она сюда пришла.

Леви выпускает мою руку только в спальне. Я сажусь в ногах его кровати. В комнате пахнет корицей и кардамоном. Это запах Алисы. Это комната, в которой она спала. Но гнев, что направлял мои ноги к дому Леви и опалял щеки, уже испарился. Я не могу сказать ему ни слова из того, что хотела сказать. Я неспособна противостоять тем словам, что Леви нашепчет мне на ухо.

Как легко вернулась боль в мое сердце! Как быстро вспыхнула желанием моя плоть, еще недавно холодная и аморфная. И пресытить это желание могут только руки Леви! До чего же я слаба… Как этому мужчине удается – одним лишь мановением руки – обращать меня в сговорчивую, кроткую овечку? Непостижимо…

Леви подходит к комоду, выдвигает верхний ящик; в нем хранится его белье, тщательно постиранное, сложенное и убранное женщинами из нашей общины. Он всегда тяготел к порядку: предметы первой необходимости должны быть под рукой, а потребности повседневной жизни – удовлетворяться мгновенно. Интересно, – мелькает у меня в голове, – а с приходом в этот дом Алисы что-то изменится? Будут ли ее руки латать его одежду, нуждающуюся в починке, разглаживать ткань, соприкасающуюся с его кожей, развешивать на уличной веревке простыни для сушки? Сможет ли она влиться в его жизнь незаметно и идеально, полностью вычеркнув из нее меня?

– Прости меня за все, – произносит Леви, доставая из ящика припрятанную фляжку. Я слышу звук металла; отвернув крышку, Леви делает глоток и с усилием сглатывает.

Я не отвечаю, впитываю стук его сердца, глухо, но быстро колотящегося в груди. От его тела, разогретого алкоголем, исходит жар. Леви подходит ко мне, медленно и осторожно, и мое сердце выдает меня, желая вырваться наружу и соприкоснуться с его плотью, понуждая меня встать и поцеловать его. Но я не позволяю себе эту глупость.

Сегодня вечером Леви женился на другой женщине. Теперь он связан с ней, не со мной…

– Я понимаю, что обидел тебя, – говорит он скороговоркой.

И я сознаю: он привел меня наверх, чтобы нас никто не увидел вместе. Чтобы никто не подсмотрел за нами в окно в его первую брачную ночь – в ночь, в которую он должен быть с женой. Леви садится на кровать рядом со мной. Очень близко.

– Я понимаю, что сделал только хуже.

Рука Леви поднимается, и мне кажется, что он касается прядки моих волос, но я не уверена. А потом Леви испускает тяжелый вздох, словно получил удар под дых, и отворачивается; его голос уносится к двери:

– Мне так тяжело…

И мне уже хочется ощутить губами его губы, забыть все, что он наговорил мне раньше, забыть, что этой же ночью, только чуть позже, когда закончится вечеринка, Алиса Уивер заснет с ним рядом в этой постели. В той же комнате, где засыпала и встречала рассвет прежде я. С губ Леви слетает еле слышный дрожащий звук. Уж не слезы ли ему на глаза навернулись? Но уже через секунду он говорит:

– У меня здесь, в Пасторали, обязательства.

Леви отпивает из фляги еще глоток, словно набираясь сил, подавляя все чувства, которым страшится дать волю.

– Алиса это понимает. Она сознает, что значит быть моей женой.

Эти слова мне как обухом по голове. А разве я не понимаю? Мне хочется закричать. Нет, завыть! Я знаю Леви лучше всех. Лучше него самого. Лучше, чем эта замечательная, понятливая Алиса Уивер! Но гнев мгновенно замирает, утихомиренный теплотой его голоса.

– Ты всегда была бесстрашной, более самостоятельной и более необузданной в сравнении с другими девушками. Особенно в юности, – продолжает Леви.

От него пахнет потом и терпким виски. А еще летней травой, зеленой и сладкой под жарким солнцем. Он пахнет привычно, но его слова кусают меня, как слова чужого, незнакомого человека.

– Мне в тебе всегда это нравилось. Но этим ты и опасна. С тобой рискованно связывать жизнь.

– Почему? – Я не узнаю собственный голос, он словно застревает где-то внутри.

– Потому что я уверен: однажды ты меня покинешь. Ты решишь покинуть Пастораль.

Я мотаю головой. Но от этого она кружится, глаза моргают, в них то и дело мелькают какие-то вспышки. Мне кажется, я вижу всполохи свечей. Но стоит мне крепко зажмуриться, и их сменяет темнота. Леви встает, я больше не чувствую его тело рядом с собой; от этого меня бросает в дрожь.

– Эти двое мужчин попытались сбежать. И мне кажется, это только начало. Вскоре попытаются и другие.

– Они не планировали сбежать, – объясняю я Леви. – Они отправились за помощью.

– Между бегством и жертвенностью очень тонкая грань…

Мне непонятен смысл этих слов, но я слышу, как Леви подходит к окну, и представляю, как он выглядывает из него на освещенный звездами лес и луну, висящую низко на небе.

– Я чувствую в них перемену, во всех. – Леви тщательно подбирает слова прежде, чем они слетают с языка. – Они больше мне не доверяют. Они думают о внешнем мире. О том, чего они лишены, а не о том, что имеют здесь.

Я провожу пальцами по стеганому одеялу, на котором сижу. Нащупываю знакомые швы – узор из маленьких треугольников. В нем нет ни дырок, ни рваных кромок, в отличие от большинства вещей в Пасторали. Его берегли и вовремя чинили.

– Они все еще тебе доверяют, – завожу я снова старую пластинку.

Я всегда поддерживала, успокаивала Леви. И даже сейчас я пытаюсь подбодрить его. Так уж повелось. Я – ориентир, опора для человека, который так легко поддается сомнениям и начинает комплексовать.

– Им просто нужно дать понять, что ты тоже им доверяешь и принимаешь решения ради них, а не себе во благо.

– Все, что я делаю, я делаю для них, – фыркает Леви.

Он опять развернулся, голос устремился не к окну, а ко мне.

– Эти два человека перечеркнули бы все, что я делал для общины, подорвали бы весь мой авторитет, если бы смогли уйти по этой чертовой дороге дальше. Если бы добрались до поселка.

– Но почему?

Леви направляется к кровати.

– Мы не знаем, что там есть, – отвечает он скорее самому себе. – Мы не знаем, что там осталось.

– О чем ты говоришь?

Вздохнув, Леви прикладывается к фляге. Комната уже насквозь пропахла алкоголем, он пропитал стены, постельное белье, его кожу. Словно не один Леви, но и сам дом накачался виски.

– Они повели себя как предатели, – наконец категорически заявляет Леви.

– Они не были предателями, – возражаю я. – Они просто хотели спасти дочку Эша.

Дыхание Леви становится более глубоким, вдохи и выдохи – тяжелыми.

– Не важно, почему они это сделали. Важно, что они на это пошли. Их надо было наказать.

– Их повесили, потому что они были больны, а не потому, что они совершили предательство, – поправляю я Леви.

Из его глотки вырывается странный звук.

– Каждый видит то, что хочет видеть.

Он опять садится рядом со мной на кровать. Его тело слишком отяжелело, чтобы держаться на ногах.

– Кого ты имеешь в виду? – недопоняв Леви, уточняю я. – Эша и Тёрка?

Леви мотает головой, я слышу легкое движение воздуха.

– Нет, Би, – в его голосе такая усталость, словно он из последних сил борется со сном, обволакивающим его разум.

– Поясни, кого ты имеешь в виду, – не успокаиваюсь я.

Леви наклоняется ко мне ближе.

– Всех остальных, – отвечает он.

А когда я хмурюсь, все еще не понимая до конца его слов, Леви добавляет:

– Ты задаешь слишком много вопросов. Не забивай голову вещами, которые не должны тебя волновать.

Я снова открываю рот и в этот миг чувствую на горле руку Леви. Он сдавливает его несильно, слегка. Проводит пальцами по коже до мочек ушей, навивает на них пряди моих волос. Он любил так делать, когда мы были детьми и он подкрадывался ко мне сзади и дергал за волосы в напоминание, что он со мной. Всегда рядом. Мой спутник, мой лучший друг, а временами – моя тень.

– Я любил тебя, – говорит мне Леви таким тоном, словно к его глазам снова подступили слезы.

Как будто это я его обидела, вышла замуж за другого.

– Ты всегда была лучше меня, умнее. И я всегда это сознавал, – глубоко выдыхает Леви. – Даже в детстве. Вот что вынудило меня…

Его голос прерывается на полуслове. Я отстраняюсь от него, хочу встать, но Леви быстро выбрасывает вперед руку и хватает меня за запястье.

– Би, – притягивает он меня к себе. – После нынешней ночи я буду принадлежать Алисе.

– Ты уже ей принадлежишь.

«Ты уже на ней женился!» – хочется выкрикнуть мне.

Леви вздыхает:

– Но мы всегда были вместе… ты и я. Даже когда были моложе. Я всегда полагал, что женюсь на тебе, что ничто нас никогда не разлучит.

– И выбрал ее, – с горечью замечаю я. – Ты сам нас разлучил.

– Нет, – возражает Леви. – Не я нас разлучил, а это место, эта община.

Я лишь качаю головой, и теперь уже мне заливают глаза слезы. Мне не хочется слышать от Леви таких слов. От них только хуже. Боль из-за его предательства, из-за его женитьбы на другой женщине, раздирает мне сердце. Леви обидел меня так, как никто другой не смог бы обидеть. И я его ненавижу, ненавижу, ненавижу!

– Я больше не твоя, – удается мне выдавить через силу.

– Это неправда, – протестует Леви.

Его голос дребезжит хрипотцой, боль изнутри выплескивается наружу:

– Я все еще твой.

– Нет!

Я вскакиваю с кровати. Но Леви нагоняет меня у двери, хватает за локоть. Я разворачиваюсь, хочу крикнуть, чтобы он меня отпустил, оставил в покое. Мне хочется бросить ему в лицо: «Я тебя ненавижу! И никогда не прощу тебе того, что ты сделал! Любя меня, женился на другой, отказался от нашего ребенка – крошечной искорки света внутри меня…» Но руки Леви находят мои кулачки, мое лицо и снова притягивают к себе.

Я не хочу, чтобы он так прикасался ко мне. Я не желаю ощущать так близко его пыл, напоминающий о тех ночах, когда мы с ним сливались в объятиях под этим стеганым одеялом. Я не хочу больше этого… Но его губы уже у моего уха, нашептывают то, о чем мне будет тошно вспоминать утром. Его пальцы уже треплют мне волосы, а слова спутывают разум. И я чувствую, что проваливаюсь, тону в его руках, а мой рот ищет его губы. Я ненавижу этого человека. Я бы выдавила из него жизнь, если бы руки нашли его горло.

Но он снова шепчет мое имя, а его руки уже нашли подол платья. Я ненавижу его и… прижимаюсь губами к его губам. Я ненавижу Леви и растворяюсь в его поцелуях. Его сердце бьется в моих ушах, кожа млеет под его дыханием, а тело дрожит от его прикосновений.

Я ненавижу его! Я его ненавижу! Спина упирается в закрытую дверь, я притягиваю к себе Леви.

Я его ненавижу…

Его губы блуждают по моему горлу, мои руки – по его позвоночнику. Впадинки, ямочки… Ненавистные. Любимые… Я забываю, что Леви меня не хочет. Забываю, что теперь он женат, связан узами с другой. Я забываю – на мельчайшую долю секунды, – что я ненавижу его всем своим существом. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Но… я позволяю этой ненависти превратиться в огонь. И он сжигает все мои сомнения. Я больше не думаю о завтрашнем дне. И меня больше не волнует, что я буду чувствовать утром. Я уступаю своей неизбывной любви у этой двери в его спальню. На этих белоснежных простынях. И на мгновение мне кажется, будто я вижу потолок… И мелкий цветочный орнамент на голубых обоях… А еще – окно, смотрящее на высокие сосны.

Мне кажется, что я вижу лицо Леви: морщинки вокруг его зеленых-презеленых глаз, безукоризненные контуры носа и подбородка, губы, скользящие по моей ключице. На кратчайший миг я снова вижу! И меня это приводит в ужас.

Калла

Ложь есть ложь, и это ложь. И таковой остается, слетев у тебя с языка. Независимо от твоих намерений.

Живя в Пасторали, ты постоянно ищешь способы, как сберегать в тайне хотя бы частичку себя, сохранять свою индивидуальность, неповторимость, отличающую тебя от общей массы. Но ложь, что я сказала мужу, – совсем другое. Я обманула его, потому что боюсь. Потому что мысли, витающие в голове, смущают и пугают меня. Они лишены логики, того смысла, который я пытаюсь найти.

Я сказала Тео, что не читала детской песенки в книге про Лисий Хвост… Но я ее прочла. И теперь декламирую ее вслух каждый день. Ее слова звучат в моих ушах, когда я пытаюсь заснуть. Я бормочу их, стараясь дышать ровно. Я столько раз перечитала ее текст, водя по буквам кончиком пальца, что теперь мне мнится, что эти буквы въелись мне под кожу.

Но я храню это в секрете и не рассказываю Тео. Хотя муж тоже мне солгал. И Би солгала – ложь растет в утробе сестры. Пока крошечная, но скоро она станет слишком большой и заметной, чтобы ее можно было утаить.

Стоя в нашей спальне, я держу книгу об Элоизе и Лисьем Хвосте, которую достала из шкафа. Мои пальцы беспокойно теребят края обложки. Может, я подсознательно хочу ее отодрать, а саму книжку разорвать на клочки и бросить их на пол? В окне я замечаю мужа, возвращающегося из Пасторали. После свадебной церемонии он пошел поговорить с Леви, я вернулась домой одна. Но чем дольше Тео отсутствовал, тем сильнее крепла во мне уверенность, что что-то случилось.

Наконец он показался на дальнем поле. Идет быстро, с опущенной головой. Запихнув книгу под подушку, я прислушиваюсь к шагам мужа. Вот Тео входит в дом, поднимается по лестнице, перемахивая через две ступеньки сразу. Еще секунда – и он возникает в дверном проеме нашей спальни.

– Би не вернулась? – быстро спрашивает Тео.

Я мотаю головой.

– Она оставалась в доме Леви, когда я ушел.

– Зачем она к нему пошла?

Проигнорировав вопрос, Тео пересекает комнату и протягивает руку:

– Посмотри, что я нашел.

В темноте спальни мне трудно рассмотреть, что муж держит в руке. Но когда он подносит ее к окну, я вижу на его пальцах серебряную цепочку, поблескивающую как вода в лунном свете. Тео кладет мне ее на ладонь, давая подержать и разглядеть получше. Как будто она теперь моя, как будто он передает ее мне на хранение.

С блокнотом было иначе. Он не позволял мне даже прикоснуться к нему.

На цепочке несколько подвесок – крошечных книжечек.

– Их четыре, – говорит Тео.

Я притрагиваюсь кончиком пальца к каждой из них, нахожу цифры, оттиснутые на серебряной поверхности: первая, вторая… четвертая, пятая. Цифры «3» нет. Взволнованно выдохнув, я сую руку в карман. Вытаскиваю крошечную подвеску, которую нашла в саду закопанной под розовым кустом, и надеваю на цепочку, рядом с остальными. Застежка у цепочки сломана, но мне удается согнуть мягкий металл и зажать кольцо. Теперь все пять подвесок на месте. Там, где им полагалось быть.

– Где ты ее нашел? – интересуюсь я у мужа.

Выражение его лица напряженное. И понять, куда он смотрит, – на меня или на цепочку в моей руке – я не могу.

– В доме Леви.

– А где именно в его доме? – допытываюсь я.

– В камине. Он пытался ее сжечь.

Я сжимаю цепочку в кулаке.

– Зачем?

Взгляд мужа устремляется к окну, словно ему что-то почудилось. Но почти сразу возвращается ко мне.

– Не знаю. Но Мэгги Сент-Джеймс была здесь, однако Леви умолчал. Они оба здесь были – и Тревис, и Мэгги. Леви знал об этом.

– Леви знал о Тревисе?

Опустив руку в карман, Тео достает из него что-то еще. Клочок бумаги.

– Я нашел его вместе с цепочкой. Он пытался все это сжечь.

Я беру у Тео сложенный листок.

Ситуация изменилась. Леви хочет, чтобы я остался в Пасторали. Он спросил меня, не хочу ли я пожить в общине. Он думает, что моя способность видеть прошлое, прикасаясь к вещам, поможет ему руководить людьми. Но я отверг его предложение. Я сказал, что уйду, едва стает снег.

Леви стал объяснять, что это невозможно. Что выходить за границу Пасторали опасно. Он пытался меня удержать… и я толкнул его. Мы подрались, налетели на окно, стекло разбилось, и один из осколков порезал мне голову чуть выше уха.

Мэгги зашила рану, но отчаяние внутри меня нарастает. Мне надо выбраться из этого проклятого леса. Я решил спрятать блокнот и эти страницы – доказательство того, что я здесь был. Возможно, Бен начнет меня искать и доберется сюда. Или родители Мэгги. Хотя они, скорее всего, подумают, будто я плюнул на это дело и поехал дальше на север. Мной никто не дорожил настолько, чтобы волноваться из-за моего исчезновения.

И вот еще что. С Мэгги все намного усложнилось. Теперь я не могу уйти без нее… Я переживаю за нее так, как ни за кого никогда не переживал. И мы либо вместе уйдем, либо вообще не уйдем.

Приблизившись к окну, Тео выглядывает в ночь.

– Леви знал, что они были здесь? – чуть не задыхаюсь от волнения я.

Муж кивает:

– Он знает гораздо больше, чем говорит.

Внезапная головная боль отдает мне в глаза. Я подхожу к мужу, встаю рядом с ним у окна и вглядываюсь в луг. Каждый из нас ищет ответы в его густой траве, ставшей блеклой и печальной в нагоняющем дремоту лунном свете.

– Что Леви говорил об окне на террасе? – спрашиваю я.

– Его якобы разбила ветка дерева во время грозы две зимы тому назад. О драке не было ни слова.

Лицо Тео сделалось холодным и хмурым, словно он уже ни в чем не уверен.

– Мы решили, что виной всему гроза, когда поутру увидели разбитое окно. Похоже, мы ошибались.

– Но неужели мы всё проспали? Двое мужчин дрались, разбили стекло, а мы ничего не услышали? Как такое могло быть?

– Была гроза, гремел гром…

В сомнении я качаю головой, но перевожу взгляд на пограничные деревья.

– Какая-то бессмыслица… Если в Пастораль пришли два новых человека, зачем Леви понадобилось это скрывать? Почему он держал это в тайне от нас? Даже если они были больны, он должен был провести с ними такой же обряд, как с Эшем и Тёрком, – такое впечатление, будто стоит нам приблизиться к разгадке, как она тут же ускользает от нас. Как же выяснить правду?

– Не знаю, – глухо отвечает Тео. – Но Леви нас обманывал.

– Надо на него надавить – расспросить о Тревисе, о разбитом окне. Узнать, был ли он в нашем доме той ночью.

Тео чешет затылок.

– Нет, – решительно возражает он. – Леви пытался уничтожить цепочку и листок; он не хочет, чтобы мы узнали о том, что Тревис с Мэгги здесь были. Он пытался утаить все, что с ними случилось…

На какой-то миг лицо Тео сковывает страх. Таким напуганным я никогда его не видела.

– Возможно, все не так, как мы думаем.

– А как? – спрашиваю я, прекрасно сознавая, что ответа у Тео нет.

Но мне хочется сказать ему что-нибудь. Все равно что. Лишь бы замедлить отчаянное биение собственного сердца. Быть может, мы – под стать Элоизе из книжки – страшились совсем не того. А бояться нам следовало того, что находится здесь, в Пасторали, в пределах наших стен и границ. Чудище уже в замке, оно уже раздирает людей на части, а мы продолжаем вглядываться в лес и ждать, что оно явится нам оттуда.

Здесь уже произошло что-то плохое. Что-то, что кричит внутри меня и взывает ко мне, молит выяснить правду.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост»

Обретенная сила пришлась Элоизе по нраву. Она пронзила ее тело, как электрический разряд – ствол дерева во время грозы. Разлилась по венам, по всему телу. Элоиза приняла ее быстро, как будто была создана для темноты, для черных мыслей, забродивших в голове.

И Лис, за которым она побежала в лес, теперь испугался ее – он понял, чем она стала, во что превратилась. И все же у него не было иного выбора, кроме как повиноваться ей, слушаться ее повелений, сопровождать ее в лесу, охотиться на кроликов, когда она бывала голодна, спать рядом с ней и согревать ее, когда она замерзала и уставала. Потому что Элоиза уже не помышляла о возвращении в свою клубнично-розовую комнату в родительском доме на опушке леса.

Отныне она станет пропавшим ребенком, исчезнувшим прямо из своей постели, в которой заснула одной холодной осенней ночью. И родители никогда не узнают, украли ее или она убежала сама и где-то потерялась. На уличных фонарях расклеят объявления о ее пропаже, поисковые собаки будут рыскать по лесу, но так и не найдут исчезнувшую девочку.

Теперь Элоиза всецело принадлежала лесу. Она стала тенью. Свирепой, воющей сущностью, услышать которую можно было в полнолуние. Она превратилась в чудовище, являющееся детям в ночных кошмарах. Ведь именно так сотворяются монстры – из самых невинных и добрых существ.

Би

Я просыпаюсь. Запах гнили ощущается повсюду. И в ноздрях, и вокруг. Я лежу скрючившись, подтянув к подбородку колени, уткнувшись лицом в холодную грязь. Подол платья порван – нитки зацепились за камень в нескольких футах от меня. Но я не знаю, как я здесь очутилась. Я лежала в постели Леви, его руки гладили мои волосы, пальцы лениво блуждали по веснушчатому лицу. А теперь я лежу на твердой почве… И в моей левой руке поблескивает нож.

Гладкая деревянная рукоятка зажата стиснутыми пальцами. И едва я распрямляю ладонь, как мышцы руки простреливает боль, на которую откликается судорогой большой палец. Отбросив нож в грязь, я с усилием приподнимаюсь. В ушах звенит, звуки вокруг то сливаются в дикую какофонию, то становятся пронзительно-ясными.

Где-то в отдалении течет ручей; среди деревьев за моей спиной гуляет ветер. И я сознаю: я не в общине, а по другую сторону границы. И ничего не помню. Я не помню, как покинула дом Леви, как прокралась по коридору от его спальни до возвращения жены. Я не помню, как бродила по лесу с ножом в руке. Откуда у меня этот нож?

Я не могу собраться с мыслями, в голове туман, и я не в состоянии выудить из него хоть какие-то воспоминания. Еще усилие – и я сажусь, подобрав под себя ноги. Стряхиваю мертвые листья, прилипшие к коже. Должно быть, я долго бродила по лесу, цепляясь подолом за колючки и зазубренные камни. А потом рухнула в грязь и забылась странным сном, больше походящим на небытие.

Я дотрагиваюсь пальцами до щек, до глазниц. До чего необычное ощущение! Как будто я провалилась в бездну и теперь выкарабкиваюсь наверх… Я не в первый раз заснула за пределами долины, за граничной чертой Пасторали. Но я впервые не помню, как сюда попала. Последние несколько ночей я часто переходила ручей и вступала в неприкосновенный лес – я позволяла себе быть неосмотрительной, безрассудной. Я прикасалась к раненым вязам и призывала в свое тело болезнь. Но она так и не поселилась в нем.

Справа от меня что-то проносится. Но это всего лишь какое-то ночное существо – полевка или летучая мышь, что ищет объедки, оставленные более разборчивыми дневными животными. Пошарив рукой по земле, я нахожу нож; его лезвие острое, но заляпано грязью. Крепко зажав его рукоятку в кулаке и держа лезвие сбоку, я поднимаюсь на ноги.

Откуда у меня нож? Для чего он мне? Я прикладываю к левому глазу ладонь – чтобы он не дергался. Неужели я кого-то ударила этим ножом? Но кого? Леви? Но на лезвии нет запаха крови – этого жуткого металлического душка, от которого противно щиплет в носу. Нож пахнет лишь землей и деревом, пряной сладостью свежего сока. При пробуждении я крепко сжимала его в руке. Похоже, я вооружилась им для защиты по какой-то неизвестной причине.

Ноги дрожат, и, чтобы устоять, я хватаюсь за дерево. В ладонь впивается грубая, чешуйчатая кора ели; сочный и душистый аромат ее хвои витает в воздухе. А потом мои пальцы нащупывают его – сок, струящийся вниз по стволу и похожий текстурой на мед, липкий как клей. Рука прослеживает его путь до трещины в мягкой древесине. Я чую ее запах – этот характерный аромат свежеколотого дерева нежно-зеленого цвета.

Ель больна. Кора отшелушивается от ствола, пытаясь отмежеваться от гнили. Мои пальцы скользят по краю раны, нащупывают ее форму – зазубренную, кривую, длиной примерно в три фута. Эта трещина появилась совсем недавно – древесина внутри еще свежая и нежная.

Весь лес инфицирован. Отступив от больной ели, я поспешно ухожу из леса – в безопасный предел Пасторали. Грудь гложет страх. Страх не только перед ветрянкой, но и перед чем-то другим. Только мне пока непонятно, перед чем. Этот страх уравновешивает нож в моей руке; он успокаивает меня. Выйдя на знакомую тропку, я устремляюсь к фермерскому дому. Шум в ушах становится все громче.

Тео

Жена заснула, сжимая в руке цепочку, которую я нашел в камине Леви, а мне не спится. Я сижу на краю нашей кровати, встревоженный разум снова и снова прокручивает мысли, как храповик. Но они только множатся, и его постоянно заклинивает. Как бы не сойти от этого с ума!

Вопросов масса. Откуда у Леви цепочка Мэгги? И как к нему попала последняя страница из блокнота Тревиса? Почему Леи пытался их сжечь, расплавить в бесформенное ничто? Почему он солгал мне, когда я показал ему фотографию Мэгги? Почему сказал, что не знает ее? Почему он так себя повел? Почему? Почему? Почему?

Легкий выдох Каллы колышет прядку ее волос. И в этот миг я кое-что замечаю. Под ее головой, под подушкой. На мягких складках белой льняной простыни явственно проступает острый уголок. Тихо, осторожно я достаю из-под подушки жены неожиданную находку.

Калла шевелится, двигает ногами, сбрасывая на пол зеленое лоскутное одеяло, но не пробуждается. А у меня в руке книга «Элоиза и Лисий Хвост», написанная Мэгги Сент-Джеймс. Жена прятала ее от меня, как будто боялась, что я ее прочитаю. Эта книга принадлежит ей, а найденный мной на террасе блокнот – мне. У каждого из нас свои секреты, которые мы ревностно храним и прячем, чтобы их не увидели другие. Но чего мы страшимся? Что они могут раскрыть? Какие незнакомые слова и неизвестные мне факты таит эта книга?

Не выпуская ее из руки, я поднимаюсь с кровати. Книга тяжелая. Не из тех, что можно просто открыть и почитать перед сном – любую главу на выбор. Эта книга выдвигает своему читателю определенные требования. Им нужно подчиниться. Ты должен в нее погрузиться. Интересно, что в ней обнаружила Калла?

Опасаясь, как бы жена не проснулась и не застукала меня со своей бесценной книгой, я крадусь к открытой двери, как вдруг в коридоре мелькает фигура. Сначала я принимаю ее за Би. Наверное, проскользнула тайком в дом и пробирается на цыпочках в свою комнату, чтобы переодеться и прихватить что-нибудь из еды. А потом снова вернется лес, где она ночует последнее время. Но, выйдя в коридор, я успеваю заметить блеск волос. Чужих. Это не Би. По лестнице торопливо спускается незнакомая мне женщина. Хотя… незнакомы мы с ней только очно.

Я не окликаю женщину. А тихо спускаюсь и следую за ней, зажав книгу под мышкой. Открыв сетчатую дверь, женщина переступает порог и быстро убегает по лугу под ясным ночным небом. Застыв на заднем крыльце, я лишь наблюдаю за ней. Она движется с легкостью оленя, знающего путь. Светлые волосы ниспадают волнами на лопатки, бледные руки ловко раздвигают высокую траву. А еще она что-то напевает; слова тихо слетают с губ. Моргнув пару раз, я снова всматриваюсь, крепче прижав к себе книгу.

Женщина – не призрак, не привидение, вырвавшееся на волю из фермерского дома; нечто другое – послеобраз. Очень верное слово, всплывающее в моем сознании. Это миг из прошлого. Светло-русые волосы отливают серебром в лунном свете, а на фото они были другими. Ее волосы стали длиннее на несколько дюймов, но отросшие корни темно-коричневые – ее натурального цвета.

Мэгги Сент-Джеймс. Мэгги. Она подбегает к пруду, лимонные деревья подрагивают при ее приближении. А там ее поджидает мужчина. Она не одна! Он привлекает ее к себе, и, обнявшись, они целуются. А потом сбрасывают с себя одежду и, обвив друг друга руками, заходят в пруд. Тревис Рен добрался до Пасторали, он нашел Мэгги Сент-Джеймс. И не только нашел, но еще и влюбился в нее.

Не справившись с дрожью, я роняю книгу. Она падает на крыльцо, у самых ног. Глаза заволакивает пелена. Я наклоняюсь, чтобы поднять книгу. Голова кружится, наливается свинцом. Уж не болен ли я? А когда выпрямляюсь, Тревиса и Мэгги уже нет. Они исчезли. И даже ряби на поверхности воды не осталось. В левом виске, над ухом, нарастает боль – старая, давнишняя боль. Но воспоминание о ней остается вне досягаемости, как и о многих других вещах.

Я силюсь сделать вдох, ловлю воздух ртом. Здесь что-то произошло. Мэгги и Тревис жили в стенах этого старого дома. Не призраки. Не фантомы бродили по коридору. Мэгги и Тревис пока еще живы! И они не покинули Пастораль.

Калла

В доме подозрительно тихо. Муж вылез из кровати и куда-то ушел. У меня из-под подушки исчезла книга. Дом под конец ночи пропитан тем странным беззвучием, какое наступает, когда даже ночные существа перестают бегать под половицами, а совы, налопавшись полевок, возвращаются в свои гнезда встречать рассвет.

Я подхожу к зеркалу над туалетным столиком. В руке цепочка со всеми пятью подвесками. Я понимаю, что этого не следует делать, и все же расстегиваю замок. Повесив цепочку себе на шею, проверяю сцепление застежки. Мое отражение в зеркале мгновенно меняется: на меня смотрят мертвые глаза, женщина в чужой оболочке. Пальцы суетливо скользят по цепочке, пытаются расположить ее на шее удобнее. Я решилась надеть цепочку принадлежавшую пропавшей женщине.

Я выхожу из спальни; ноги несут меня вниз по ступенькам. И у меня странное ощущение – будто цепочка теперь моя, и ей самое место на моей шее. В доме царит абсолютное безмолвие. Даже стены не потрескивают. Бревна словно затаили дыхание. Но я иду по заднему коридору все дальше, увлекаемая тем же любопытством, что подначивало меня и в тот последний раз, когда я заходила на террасу. Только на этот раз я нахожу дверь приоткрытой, а за ней – мужа, сидящего на голом матрасе. Тео держит в руках книгу.

– Калла?

Он смотрит на меня, словно пытается прогнать плохой сон, хочет убедиться, что это мое имя. Что я – это я.

– Да, – отвечаю я сдержанно, даже сухо.

Тео

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Калла, опершись о дверной косяк, но не заходя в комнату.

Я разглядываю ее длинные темные волосы, каштановые пряди, иногда отливающие разными оттенками корицы в лучах полуденного солнца. Калла всегда была для меня загадкой, пазлом, собранным из разрозненных частей, не шибко подходящих друг другу. Я не понимал этого вплоть до сегодняшней ночи. Эти части не имели к ней отношения. Они принадлежали какой-то другой женщине.

Не дождавшись от меня ответа, Калла отрывает руку от косяка.

– Ты не должен был это брать, – кивает она на книгу в моих руках. Ее книгу.

Ее. Как ей объяснить – этой женщине, которую я также люблю и которую не желаю обидеть? Как ей объяснить, что я сейчас сознаю, что вспоминаю?

Калла пересекает террасу, вырывает книгу у меня из рук и прижимает к груди так крепко, словно та хранит все ее тайны. А может, так оно и есть? Взгляд жены упирается в меня, изучает. В сапфировой синеве глаз вспыхивает разочарование. Что она сейчас вспоминает? И помнит ли что-нибудь?

Резко развернувшись, Калла заступает за порог и исчезает в коридоре. Мой мозг закипает, вспышки света заволакивает тьма. Мне требуется мгновение, чтобы среагировать, последовать за женой. И когда я нахожу ее на кухне, книга безобидно лежит на рабочем столе. Калла стоит возле мойки, из отвернутого крана струится вода. Вымыв руки, жена прикладывает ладони к тыльной части шеи – охладить кожу.

В доме тепло. Но летом так всегда, и нам остается лишь надеяться на то, что в распахнутые окна задует ветерок и успокоит нашу перегретую плоть. Я наблюдаю за Каллой и думаю: сколько раз она, стоя у мойки, намыливая губку и ополаскивая тарелки и стаканы, бросала взгляды в окно, на луг, тоскуя по тому, о чем не признавалась никогда вслух, даже себе? Возможно, не так часто, как она думает. И как когда-то думал я.

Я силюсь выдавить слова, но тщетно борюсь с комком в горле; грудь все сильнее сжимает боль. Калле надо узнать правду – правду, которая перевернет все, что она знала, – вернее, думала, что знала, – до этого. Тот человек, что сейчас стоит на кухне, – не настоящий я. И она — не настоящая Калла. Не та, кем себя считает.

– Калла? – окликаю я жену.

Она не отвечает мне взглядом, а, повернувшись к ящику, достает оттуда две ложки.

– Что ты делаешь?

– Мы проснулись, надо приготовить завтрак.

Приподнявшись на мысочки, она снимает с буфета банку с овсяной крупой. И, высыпая ее в миску, начинает что-то напевать – тихонько, себе под нос. Теперь я узнаю эту мелодию. Это песенка, которую напевала ночью Мэгги, пока бежала к пруду. Та самая, которую Калла якобы не знала. Так она сказала мне по дороге на общинное собрание. Она солгала.

– Ты знаешь эту песенку, – говорю я жене.

Калла прекращает напевать, но не отводит глаз от двух мисок, стоящих перед ней на рабочем столе.

– Я просто вспомнила ее… Это мелодия из детства…

Я подхожу к жене ближе:

– Ты говоришь мне неправду…

Калла все еще не смотрит на меня, но ее руки упираются в поверхность стола. Ладони почти вдавливаются в дерево, словно она собирается с духом.

– Эта песенка не из твоего детства…

Ее глаза медленно, миллиметр за миллиметром, поднимаются вверх. И наконец встречаются с моими.

– Что? – спрашивает Калла.

Почти механически, процедив слово сквозь стиснутые зубы. И тут я замечаю ее.

– Ты надела цепочку?

Она лежит на груди Каллы, крошечные книжечки собраны вместе. Рука жены тянется ее схватить, но губы остаются неподвижны, с них не слетает ни слова. Медленно я поднимаю со стола книгу. Жена следит за мной взглядом, ресницы ее подрагивают. Я жду, когда она пересечет пространство между нами и вырвет книгу из моих рук, но Калла только наблюдает – как марионетка, чьи руки и ноги безвольно висят и лишь стеклянные глаза продолжают по инерции вращаться с опаской под веками.

– Она здесь, – говорю я, пролистывая страницы. Я ищу колыбельную песенку, но ее поиск занимает у меня больше времени, чем я думал, – я ведь давно не заглядывал в эту книгу, с прошлой жизни. Но все-таки, найдя нужную страницу, я хлопаю по ней ладонью и, подойдя к жене сбоку, показываю ей. – Ты напевала эту песенку, потому что сама ее сочинила.

Калла переводит взгляд на страницу. Ее глаза больше не моргают, они начинают увлажняться. И я не пойму, то ли она вот-вот заплачет, то ли настолько сильно сфокусировалась на книге, что наконец сумела заглянуть в прошлое. Я снова пролистываю книгу – к началу, где на титульном листе напечатано имя автора, Мэгги Сент-Джеймс.

– Ты знаешь эту песенку, – повторяю я, – потому что ты сама ее сочинила. Ты написала эту книгу, Калла!

Она вздыхает, сглатывает, но глаза все так же не моргают. Положив книгу на стол, я достаю из заднего кармана поврежденную фотокарточку Мэгги Сент-Джеймс. Даже сейчас, глядя на нее, мне трудно соотнести наполовину различимую на искаженном снимке женщину, смотрящую в камеру, с той женщиной, что стоит передо мной на кухне. Мой разум отказывается в это поверить, совместить два образа вместе.

Калла проводит по фотокарточке пальцами – медленно, словно пытается осязать все линии, все черточки женского лица. И когда она поднимает глаза, я вижу в них страх. Губы Каллы начинают дрожать. Я хочу броситься к жене, привлечь ее к себе, обнять, когда она вдруг открывает рот.

– Я знаю, – произносит она, блуждая взглядом по сторонам. – Я помню это. Я… я вспомнила историю об Элоизе еще до того, как стала читать книгу. Я вспомнила каждое слово в ней.

Я не киваю и не двигаюсь с места, просто смотрю на жену, хочу к ней прикоснуться, заглушить все слова, чтобы они не уничтожили нас правдой, – отринуть прошлое, погребенное внутри каждого из нас, стереть его, заставить нас обоих его позабыть. Но не могу. Я не знаю, как это сделать. Правда настигла нас и теперь гложет души обоих, не желая быть проигнорированной.

– Я не твоя жена, – бормочет Калла, и влага из-под век выплескивается на щеки. – Ненастоящая…

Я вижу по ее лицу: воспоминания вихрятся в ее памяти, смущают ее разум, раздирают Каллу на части. Ей больно говорить это вслух.

– Я напугана…

Слезы уже ручьями льются по щекам, капают с подбородка. И я наконец притягиваю ее к себе, глажу ее по маленькой головке, ерошу пальцами темные волосы. Темные волосы, которые она красила, чтобы скрыть их русый оттенок.

Калла поднимает голову, ее сердце бешено колотится, так что отдается у меня в груди. Перед тем как заговорить, она нервно вздрагивает, словно опасается услышать, как сама – вслух и громко – произносит эти слова:

– Я Мэгги Сент-Джеймс.

Калла

Я тереблю пальцами крошечные книжечки, подвешенные на цепочке. Пересчитываю их по привычке. Привычка – это то, что я делала прежде. То, как обычно поступала Мэгги Сент-Джеймс, пока не пришла в этот лес и… все позабыла.

Пальцы отрываются от цепочки, я прикрываю рукой глаза. Утреннее солнце поднимается над соснами и елями; полумрак напоминает мне о долгих зимах, когда солнце не пробивается полностью из-за облаков и небо постоянно остается затянутым холодным серым покровом.

– Может быть, виной всему ветрянка? – предполагаю я, глядя на Тео – моего мужа, человека, некогда носившего иное имя: Тревис Рен.

С нами обоими что-то случилось. Мы лишились воспоминаний, нашу память словно вычистили и заполнили другими воспоминаниями, не совсем нашими. И сейчас мы стоим на заднем крыльце. Два сонных, анемичных, отрешенных существа под бледным небом. Мне нужно было вырваться из равнодушных стен чужого фермерского дома, ощутить кожей прохладный воздух, услышать тихий шорох травы, радующейся рассвету.

– Возможно, мы из-за ветрянки все забыли, – продолжаю я. – Возможно, мы ею переболели. Возможно, мы все это время были ей больны, несколько лет.

Тео выходил за границы общины, бродил по дороге. Не мог ли он подцепить ветрянку и заразить меня? Гниль проникла нам в мозг, повредила его, вытравила нашу память.

– Я не считаю, что мы больны, тем более столько лет. Мы бы уже умерли.

Челюсть Тео ходит ходуном, пытается озвучить какую-то мысль, но та все время ускользает от него.

– Наверное, это я зарыла в саду книгу. И подвеску, – признаюсь я мужу.

Мне снова хочется прикоснуться к цепочке, провести по ней пальцами, почувствовать ее форму, но я воздерживаюсь. Это так странно – проводить параллели между той, какой я когда-то была, и той, какая я сейчас. Границы слишком размыты, чтобы это осмыслить.

Покачав головой, Тео отводит взгляд от восходящего солнца.

– Зачем? – спрашивает он. – Зачем тебе было их зарывать?

– Должно быть, я боялась.

Я почесываю пальцем внутреннюю сторону запястья. Лишь бы занять чем-то руки! Не позволять им дотрагиваться до цепочки!

– Я спрятала эти вещи… чтобы их никто, кроме меня, не нашел.

«Помни Мэгги», – гласила надпись, выведенная рукой. Я мысленно отматываю все назад. Воспоминания двоятся, зеркалят, и все они не цельные, зыбкие… Да, это я написала ту строчку в книге. Но послание не предназначалось для того, чтобы напомнить другим людям, что Мэгги была в Пасторали. Послание предназначалось для меня. Я спрятала книгу в саду, потому что знала, что лишь я смогу ее найти. Она была закопана довольно глубоко и в то же время близко к поверхности. И рано или поздно, выдергивая из земли сорняки, я должна была ее обнаружить.

Я хотела, чтобы книга с подвеской были найдены мной. «Помни Мэгги!» – написала я. Я завещала самой себе: не забывай, кто ты, кем ты была.

– Почему это с нами случилось? – поворачиваюсь я лицом к мужу; подбородок Тео поднимается к небу: горизонт затуманен дымкой, багряная заря еще не расцвечивает его.

Но глаза мужу не спрятать. И в них я вижу такую же неуверенность, какую ощущаю в своей груди.

В моей памяти два прошлых: детство, проведенное в Пасторали, переплетается с воспоминаниями извне. Стоит мне закрыть глаза и попытаться сфокусироваться на них, и я ощущаю море, пенящееся вокруг моих ног. А еще – соленый воздух в горле. Я чувствую вкус океана. А ведь он не должен быть мне знаком. Откуда у меня это воспоминание? Внутри нарастает тревожность.

– Ты Тревис Рен, – говорю я мужу прямо и громко; я хочу услышать себя, услышать это имя, от которого внутри все сжимается.

– Да, – спокойно и невозмутимо отвечает он.

– Что ты помнишь из прошлого?

– Немногое.

– Ты пришел в Пастораль, чтобы найти меня? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Почему?

Его лицо меняется: он хмурит в напряжении лоб, силится выудить из памяти какой-то момент. Но воспоминания сталкиваются и распадаются на бессвязные и разрозненные картины, как только мы пытаемся на них сосредоточиться. И улетают, как мухи, которых не удается поймать.

– Ты пропала на пять лет, – качает головой муж, словно сомневается в своих словах.

Пять лет… Прошло пять лет… Я пытаюсь осознать эту цифру, этот факт, включить его в пазл своих собственных воспоминаний, но он никак не вписывается в цепочку всех других моих воспоминаний, не коррелирует с ними.

– Меня наняли твои родители, – добавляет муж.

– Мои родители?

Я пытаюсь воскресить их образы в памяти. Тщетно…

– Я встречался с ними в их доме. В доме твоего детства.

Теперь отворачиваюсь я.

– Где это было?

Рассвет уже пробивается сквозь деревья, птицы начинают щебетать. Тео хмурится еще сильнее:

– Я не уверен… Извини, мне бы очень хотелось вспомнить.

Я понимающе киваю и стараюсь думать о том, другом доме за пределами Пасторали. О спальне, в которой я выросла. О месте, отличном от этого. Я вижу куклу с идеальными стеклянными глазами, сидящую у голубой музыкальной шкатулки для украшений, которая издавала красивую мелодию при открывании крышки, а потом сломалась. Но эта вспышка-картина исчезает так же быстро, как появилась.

Я вглядываюсь в глаза мужа, в их холодную голубизну.

– Почему тебя? – задаю я новый вопрос. – Почему они наняли тебя? Ты работал детективом?

Лоб мужа внезапно разглаживается, и на секунду я его не узнаю. Он становится тем, кем был прежде. Тревисом Реном.

– Нет, – отвечает мне он. – Но я мог разыскать пропавшего человека.

– Как?

Небо над нами просветляется, солнце поднимается над деревьями, но вереница дождевых туч, наползающих с севера, уже вытесняет со свода синеву.

– Я не знаю… Я видел людей… Я мог увидеть, что с ними случилось.

– Каким образом?

– Не помню. Возможно, я ошибаюсь.

Даже сейчас, когда он пытается углубиться в воспоминание, проработать его, оно распадается на отдельные элементы.

– У меня была твоя подвеска. С цифрой три. Ты обронила ее на дороге.

– На какой дороге?

Я сознаю, что подталкиваю его, заставляю напрягаться, заглядывать в самые отдаленные и потаенные уголки памяти. Но что-то внутри меня боится, что он очень скоротечен – этот проблеск правды, воспоминаний, которых у нас не должно больше быть. Если мы заразились ветрянкой, если мы больны и болезнь лишила нас отчасти рассудка, то этот момент просветления не может затянуться надолго. К полудню все вернется на круги своя: я снова буду Каллой, а он Тео, а цепочка и книга о Лисьем Хвосте останутся лишь ключами к загадке, которую мы никогда не разгадаем.

– На главной… на асфальтированной дороге. Там еще был старый полуобвалившийся сарай. И какой-то паренек сломал руку, спрыгнув с крыши дома, но тот дом давным-давно сгорел.

– Откуда тебе это известно? О мальчике, сломавшем руку? – бросаю искоса я взгляд на мужа.

Он смотрит на меня, но ничего не отвечает. Потому что не знает, не способен осмыслить собственные воспоминания. И теперь уже мой разум смущают коварные вопросы: насколько реально все то, что он помнит? Можем ли мы доверять своим воспоминаниям?

– Я не собиралась теряться, – признаюсь в конце концов я, страшась слез, уже начавших давить мне на веки.

Я помню, как шла по лесу, как заснула на кровати в фермерском доме, который не был моим, но слишком быстро стал знакомым и привычным. Для чего я сюда пришла? Почему отказалась от прежней жизни? Зачем отправилась на поиск Пасторали? Это темное пятно в моей памяти, но мне до сих пор не удается его прояснить.

Тео смотрит на юг, в сторону ворот и сторожки.

– Мы оба забыли, кем были.

Его голос теперь звучит твердо. Похоже, он уверен: правда в том, что мы оба оказались в чужой шкуре. Но сохранили ключи к своим настоящим ипостасям – зарыв в саду или запихнув под матрас на террасе. Какие бы вещи мы ни спрятали, они были призваны помочь нам вспомнить себя!

Я внезапно осязаю грязь, забившуюся мне под ногти, когда я выкапывала яму под кустом шиповника – не на днях, а давно! Мой взгляд рассеянно блуждает по лугу, к горлу подкатывает паника. Я положила на дно ямы сначала книгу. Я помню, как тревожилась о том, что насекомые обгрызут ее страницы, а дождевые осадки, впитавшись в почву, повредят бумагу. И все-таки не стала зарывать ее слишком глубоко, рискуя потом не найти. А поверх книги, почти у самой поверхности земли, я положила крошечную подвеску – своеобразный «надгробный памятник», намек на то, что под ним спрятано еще кое-что.

Притоптав почву, я закрыла глаза и прошептала свое имя, свое настоящее имя: Мэгги Сент-Джеймс. Я произнесла его еще трижды, стараясь запечатлеть в мозгу, в костях и плоти. Я понимала, что начинаю его забывать. А затем вернулась в дом, вошла в ванную, включила кран и, подставив голову под душ, стала смывать с себя грязь, распутывая пальцами мокрые волосы. Они были русыми тогда, но уже отросли, стали падать на плечи. И я силилась что-то вспомнить – ломала голову над тем, как выбраться из этого леса. Я пыталась сохранить память о том, кем была, и громко бормотала: не забывай!

Это одна из последних картин, что я помню из прошлого, которое было до того, как черная пелена – подобно грозовой туче – затмила мне разум и заместила старые воспоминания новыми. Воспоминаниями о детстве в Пасторали, о холодных осенних сезонах, неизменно сменявших лето, о Би – тогда еще маленькой девочке, – с задорным смехом выбрасывавшей камушки из ручья на зыбучий песчаный берег. Она искала плоские, гладкие камушки, чтобы мы принесли их на пруд и она бы показала мне, как далеко научилась их запускать блинчиками по водной поверхности. Но сейчас я тщетно пытаюсь отыскать эту сцену в памяти. Помню лишь, что мне Би рассказывала о камушках – о своих детских забавах. В одиночестве! Меня не было с ней рядом там, на берегу ручья. Я лишь воображала себе детство, проведенное с Би. И теперь я не могу вспомнить ни одной сцены из своей жизни в Пасторали в малолетнем возрасте. Выходит, у меня не было детства в общине! Я провела его в другом месте…

В моем сознании правду исказила кривда. Поврежденный разум вымыслил путаную, бессвязную сказку, и распутать этот клубок очень трудно.

– А что ты думаешь об остальных? – спрашиваю я Тео. – Неужели в Пасторали все позабыли, кем были прежде?

Некоторое время муж молчит, а потом произносит:

– Нет, не все.

– Почему ты в этом уверен?

– Я не уверен. Просто внутреннее ощущение.

Я все-таки притрагиваюсь к цепочке, ощупываю по очереди все пять книжечек. Их металлические уголки слегка умеряют мое беспокойство. Я не желала потерять себя в Пасторали. И никогда не планировала здесь остаться.

– Тогда почему позабыли мы?

Тео прикасается к моей руке, сплетает свои пальцы с моими. Но ничего не отвечает.

– Скажи что-нибудь, – взмаливаюсь я. – Что ты об этом думаешь?

Его рука дергается, ослабляет свою хватку, но тотчас сжимает мою ладонь снова.

– По-моему, мы поверили в ложь… и верили в нее слишком долго.

Тео обвивает меня руками, я прижимаюсь щекой к его плечу, стекающие с подбородка слезы увлажняют его рубашку.

Солнце уже поднялось над деревьями, засияло в полную мощь. И мне хочется верить, что Тео – на самом деле мой муж, что мы выросли в этой общине посреди леса. И мне хочется верить в то, что я действительно его люблю, сильно, по-настоящему. Что мое чувство к нему – не самообман заблудшей женщины, страдающей амнезией.

Но он не спешит сказать мне, что думает. А я, пожалуй, не горю желанием это услышать. Мне хочется и дальше притворяться. Оставить все как есть и делать вид, что так было всегда. Жить спокойной, простой, пусть и невыразительной жизнью. Мой муж мне муж. Моя жизнь – это моя жизнь. Но чем дольше мы стоим на крыльце, тем больший клин вбивает между нами страх. И я сознаю: он становится другим. Он вовсе не Тео, он – Тревис Рен. Мужчина, пришедший в общину за мной и разделивший ту же участь, что и я.

Слыша, как колотится у уха его сердце, я также понимаю: он думает о том же, что и я. Мы не можем здесь оставаться. Эта жизнь – ложь.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост»

Элоиза провела в лесу несчетное число дней и ночей. Проходили недели, годы. Деревья оплетали ее ветвями, прорастали корнями в ее сердце, и вскоре она стала такой же твердой и жесткой, как их кора. Довольно скоро она стала забывать свою старую жизнь, отчий дом на окраине леса, мягкость простынь с «огуречным» узором и мамин поцелуй в щеку перед сном.

Элоиза стала лесным существом. И даже имя свое не могла теперь вспомнить. Оно стерлось в ее памяти, стало темным пятнышком, разобрать которое оно не могла.

Но когда привыкаешь к темноте, сживаешься с гадкими, скользкими, насквозь прогнившими сущностями, ты забываешь, что такое солнечный свет. Ты забываешь, по чему должна скучать и тосковать. И тогда возврата назад уже нет.

Калла

Би возвращается. Я стою на заднем крыльце – пытаюсь упорядочить хаотичные мысли, не укладывающиеся в голове. Стараюсь понять, как мне (точнее, нам!) жить в Пасторали дальше, но звон в ушах слишком сильный, а тело сковано неуверенностью. И в этот момент я замечаю Би. Она идет по лугу; распущенные волосы рассыпаются по плечам, прядки падают на лицо, и мне почему-то вспоминается песня с пластинки, снова и снова воспроизводимая заевшей иглой проигрывателя.

Когда Би приближается, я понимаю: что-то не так. Черты ее лица искажает холодная, страшная ненависть, помноженная на ярость.

– Би?

Едва это слово слетает с моих губ, болезненное сомнение сдавливает мне горло и грудь. Моя сестра – вовсе мне не сестра… Би останавливается у нижней ступеньки крыльца, она молчит и что-то прячет в руке.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Глаза Би красные, воспаленные; нос распухший, лицо и шея покрыты пятнами, как от волнения. Ей явно не по себе. Уж не больна ли она? Сестра молча качает головой, ее босые ступни облеплены толстенной коркой грязи. А когда она наконец поднимает голову, мне кажется, что она меня видит! Ее зрачки расширены! Могу поклясться, она смотрит прямо на меня!

– Это делала я, – бормочет Би, раскрывая зажатый кулак. На ее ладони – нож с затупленным и заляпанным лезвием.

– Что ты делала, Би?

– Я рассекала пограничные деревья.

Мой черед мотать в непонимании головой.

– О чем ты говоришь?

– Я проснулась в лесу… и в моей руке был нож. Я не знаю, откуда он взялся, но я… – голос Би вибрирует, как у птицы, сбившейся с тональности, – я не помню, как делала это. Но руки помнят, я это чувствую. Они помнят, как вонзались в древесину и расщепляли ее.

– Не понимаю тебя. – Мой голос тоже дребезжит. – Деревья больны, это болезнь заставляет их растрескиваться.

– Нет. – Би опускает руку, но все еще не выпускает из дрожащих пальцев нож. – Это я. Это всегда была я.

– Ты устала, – говорю я сестре.

В ее глазах страх. Я пытаюсь протянуть к ней руку, но, уловив мое движение, она вздрагивает и пятится назад, подальше от крыльца.

– Я не устала, – выпаливает Би, ее голос звенит туго натянутой тонкой струной. – Я спала много лет.

Би прикладывает к правому глазу ладонь и морщится:

– Со мной что-то странное. В голове туман.

Я приближаюсь к ней на шаг. А что, если… Может, и у Би – как у меня и Тео – стали проявляться смутные картины воспоминаний? Калейдоскоп совмещенных образов начал расщепляться на части, как старая деревяшка – на щепки?

– Ты в порядке, – говорю я сестре, под веками которой уже собираются слезы. – Отдай мне нож, Би!

У меня самой голова раскалывается. Слишком много параллелей сходится сразу: Би – не моя сестра. Все не так, как нам представлялось. Подбородок Би клонится набок, как будто она обдумывает мое требование. Но затем я слышу:

– Нет, не могу. Он мне нужен.

– Пожалуйста! – Я осторожно, стараясь не спугнуть ее шумом, придвигаюсь к Би. – Ты права, наша память нас обманывала.

В глазах Би неуверенность, челюсти скрежещут.

– Я не могу здесь оставаться, – бормочет она, поворачивая голову к лугу и лесу за ним, словно они ждут ее возвращения, беззвучно призывают к себе.

Би отходит от меня еще на шаг, в траву.

– Я тебя понимаю, – зеркально повторяю я ее движения.

Я могла бы сказать ей всю правду. Что я ей не сестра, как и она мне. Но меня удерживает безумный взгляд Би. И вместо этого я, быстро метнувшись вперед, хватаю ее за руку и пытаюсь вырвать нож. Но Би, отпрянув с пронзительным вскриком в сторону, пытается от меня увернуться, взмахивает рукой, и лезвие ножа вспарывает мое предплечье. Капли теплой крови орошают траву.

Отпустив руку Би, я ладонью зажимаю порез. Он глубокий, края рваной раны мгновенно расходятся, и к моим ногам уже не каплет, а стекает из-под пальцев ярко-алая струйка. Би отшатывается, в ужасе раскрыв рот. Она понимает, что сделала. Я вижу, как она дотрагивается до кончика лезвия пальцами и вздрагивает, ощутив на них липкую кровь. Глаза Би округляются от шока, по щекам льются слезы.

– Все нормально, – шепчу я. – Ты этого не хотела.

Би мотает головой, быстро и безостановочно, всматриваясь сквозь темноту своих незрячих глаз. Их зрачки снова замутнели, потеряли фокус. Одно непреднамеренное насильственное действие – и она впала в ступор.

– Би! – Я протягиваю к ней здоровую руку.

На этот раз она не отстраняется от меня; ее тело расслабляется. Но Би продолжает прижимать нож к бедру, отказываясь отдавать.

– Я должна тебе кое-что рассказать, – говорю я. – Я должна сказать тебе правду.

Тео

Мы думали, что на нашей террасе жил незнакомый мужчина. Чужак, прокравшийся тайком в дом, а потом также незаметно его покинувший. Но этим чужаком оказался я. И я не прятался на террасе.

В памяти всплывают обрывки воспоминаний: поездка в горы, ночлег на продуваемой ветром террасе, когда небо сыпало снегом. А затем, когда я узнал, что Калла – Мэгги Сент-Джеймс, я понял, что нам обоим надо уходить. Грозовой ливень хлестал по стенам фермерского дома, и Леви на террасе заявил, что не позволит мне уйти. Помню, как мы подрались, как легким стало недоставать воздуха, а потом окно разбилось, и стеклянный осколок вонзился мне в голову над левым ухом. Я до сих пор вижу шок в глазах Леви – он не хотел, чтобы все зашло так далеко. Я прикасаюсь к шраму над ухом. Как же долго эта рана мучила меня, изводила по ночам болью! А я не мог вспомнить, как получил ее.

В ту самую ночь Калла зашила мне рваные края раны за кухонным столом. За месяц, что я провел на террасе в деревенском доме, в наших отношениях произошли перемены. Я влюбился в Каллу. И в ту ночь я впервые поцеловал ее. А на следующее утро, проснувшись в ее постели под лучами солнца, пробивавшимися в комнату сквозь шторы, я предложил ей покинуть Пастораль, едва растает снег. И она согласилась.

Должно быть, я предполагал, что что-то произойдет. Возможно, чувствовал, что память о прошлом стирается. Потому-то я и спрятал в доме страницы из блокнота – последнее напоминание о том, кем я был до того, как мой рассудок помрачился. Но последнюю – третью – страницу я хранил в кармане несколько дней, не зная, куда ее положить, чтобы никто не смог найти. Никто, кроме меня…

Это последнее воспоминание из той поры. Но теперь мужчина, которым я был прежде, начинает брать верх над тем Тео, которым я стал. Разум проясняется, как после долгого и крепкого сна. Словно живительная приливная волна накатывает и омывает, очищает мой рассудок. Я стою на кухне. Держу фотографию Мэгги и пытаюсь разглядеть жену в размытом, поврежденном образе, в нежном взгляде голубых глаз, устремленных прямо на меня. И в этот момент сетчатая дверь с шумом распахивается.

Вбегает Калла – лицо бледное, рука прижата к предплечью.

– Она этого не хотела, – бормочет жена.

На пол течет кровь. А за Каллой, как напуганный зверек, переминается с ноги на ногу Би, прижимающая к бедру нож. Усадив жену за обеденный стол, я отвожу ее руку от раны – глубокого неровного пореза. А Би тем временем проходит к лестнице и поднимается на второй этаж. Через пару секунд до нас доносится шум хлопнувшей двери в ванную.

– Это вышло случайно, – прикрыв глаза, поясняет Калла.

Нож прошел сквозь кожу и слой плоти. Схватив кухонное полотенце, я прижимаю его к ране:

– Пойду за Феей, рану необходимо зашить.

Но Калла мотает головой:

– Не надо.

И я понимаю: она хочет, чтобы все происшедшее осталось между нами. Если Фея узнает, узнают и другие члены общины. Они захотят выяснить, что случилось, почему Би порезала свою же сестру. Начнутся расспросы, перешептывания, пересуды. Но именно сейчас нам этого не нужно.

Вот почему, стерев кровь, я беру несколько узких лоскутов ткани и начинаю сам бинтовать рану Каллы.

– Откуда у нее нож? – спрашиваю я, понизив голос, чтобы Би не услышала.

Покосившись на предплечье, на котором я завязываю бантиком концы бинтов, Калла съеживается и отворачивается:

– Со слов Би, это она рассекала деревья. Якобы регулярно. Би утверждает, что это не ветрянка расщепляла их ветви и стволы, а она.

Я невольно оглядываюсь на дверь, за которой лес.

– Для чего она это делала?

– Я не знаю. Это какая-то чушь.

А я думаю о болезни, затаившейся внутри деревьев у нашей границы в выжидании, когда они сбросят кору и испустят последний вздох. О болезни, отравляющей лесной воздух. Зачем Би резала деревья ножом? Что заставляло ее делать это?

Мои мысли возвращаются к Леви, к цепочке и странице из блокнота, которые он пытался сжечь в камине. Он хотел, чтобы они исчезли, как Мэгги. Он пытался предать все забвению… Но безвинные люди не уничтожают свидетельства.

– Похоже, нас здесь быть не должно, – прокашлявшись, говорит Калла. – Мы оставили свою жизнь за чертой Пасторали.

Я стараюсь вспомнить, что меня может ждать во внешнем мире. Но вижу лишь пикап и бесконечную дорогу. Наверняка их больше: семья, друзья… Но только мне не удается их вспомнить.

– Я считаю, что нам следует уйти из Пасторали, – заявляет Калла. – До того как мы снова все позабудем.

В мои мысли закрадывается сомнение. Но я киваю жене, потому что понимаю: она права. Речь о наших жизнях. И нас, настоящих, кто-то ждет за стенами леса. Наше прошлое, наши воспоминания ждут нас.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Би

Я сижу в ванной. От тепловатой воды кожу покалывает так, словно ее покусывают маленькие пчелки. Мне необходимо омыться водой: в складки кожи набились грязь, травинки и крошечные лепестки расплющенных полевых цветов. Они изменили ландшафт моего тела. Внутри зыблется беспокойство. Смущающая, озадачивающая потребность в чем-то, от которой я хотела бы избавиться. Но боль, которая меня сейчас терзает, смыть невозможно. Мне нужно что-то более действенное. Гвозди и проволока. Мне нужен нож – такой, как лежит на туалетном столике подле раковины.

Задержав дыхание, я погружаюсь под воду. И мне вспоминаются ощущения, которые я испытывала, когда купалась в мелководье студеного ручья, а проплывавшие мимо листики щекотали мои плечи и локти под стать нежным игривым пальцам. Я выныриваю, прислушиваюсь к стрекоту саранчи, доносящемуся сквозь открытое окно в ванной и встревающему в мои мысли. И чувствую, как мое сознание раздваивается.

Мне кажется, будто я состою из двух человек. Один спит, а другой бродит во сне, как лунатик. И похоже, я способна на чудовищные поступки. Я вырезала ножом отметины на пограничных деревьях. Как долго? Годами? Но для чего я это делала? Я думаю о клеточках, растущих внутри меня, дублирующих себя, множащихся, развивающихся в нечто большее. В моем теле формируется новое тело. Малышка, желающая родиться на этот свет и стать сильной и жизнестойкой, как ее отец. Ребенок, не знающий, кем я в действительности являюсь. Я прикасаюсь к голому животу, к коже, усеянной мурашками, как вдруг слышу тихий стук в дверь и голос Каллы, застывшей у порога ванной.

– Би, можно войти?

Я поджимаю колени к груди, с волос капает вода, шея вжалась в стенку ванной.

– Можно… – отвечаю я.

И сразу слышу скрип приоткрывающейся двери. А за ним – осторожную поступь сестры, заходящей в ванную и притворяющей за собой дверь.

– Прости за то, что я порезала тебя, – мой голос прерывается, звучит нервно, как будто я им долго не пользовалась.

– Это вышло случайно, – покашливает Калла, и я представляю, как она косится на узкое оконце с едва колышущейся на ветру занавеской. А может, она смотрит на нож, лежащий у раковины. Калла не прерывает затянувшуюся паузу. Уж не позабыла ли она, что хотела сказать? Но вот ее руки сплетаются.

– Я не та, кем ты меня считаешь, – наконец выговаривает она.

Не эти слова я ожидала от нее услышать!

– Ни я, ни Тео… мы не те, за кого ты нас принимаешь.

Приподняв голову над краем ванной, я сажусь прямее.

– Тео приехал в Пастораль две зимы назад. Это свой пикап он нашел на дороге. А я… – Калла осекается, а мне уже не хочется, чтоб она продолжала.

Я не желаю услышать то, что она собирается сказать дальше. У меня предчувствие, что это меня сразит, сломает, раздвоит окончательно.

– Я раньше жила в том, другом мире, что существует за пределами Пасторали, – Калла тщательно подбирает слова, подбираясь к правде, до которой докопалась. – Меня зовут Мэгги Сент-Джеймс. Я была писательницей, а потом переселилась сюда. Это было много лет назад. Пять… нет, уже семь лет назад. Я точно не помню, но я знаю…

Вода в ванной становится невыносимо холодной. Мне больше не хочется оставаться в этой комнате и дослушивать до конца признание Каллы.

– Би, я не…

Я предвижу, что она сейчас скажет, потому что подсознательно понимаю: я всегда это знала. Я чувствую, как моя кожа немеет от холодной воды. Резкая грань между правдой и ложью грозит расчленить меня на две части – я слишком часто терла этот рубец, пытаясь содрать с раны грубую корку, увидеть, что под ней, и одновременно страшась, что рана откроется и еще пуще разболится. Меня никогда не покидало ощущение, что в нашем доме что-то не так. И Калла, и Тео казались мне порой чужими.

И все-таки… без этих двух людей я не смогла бы жить. Калла мне не сестра. Как и я ей. Но мне претит слышать от нее это признание, потому что помню те летние сезоны, что мы провели с ней в детстве. Я помню день, когда умерли наши родители и Калла побежала к пруду, а я осталась сидеть в одиночестве в доме, тихо плача в уголке.

А может быть, я горевала по родителям одна? А Калла не грустила на берегу пруда, потому что ее вообще там не было? Потому что мать с отцом не доводились ей родителями и у меня не было сестры. Я всегда была одна? Я прижимаю ладони к глазам – шум в ушах настолько сильный, что голова идет кругом. Опережая Каллу, я спрашиваю:

– Почему мы помним то, чего с нами не было?

У Каллы перехватывает дыхание.

– Не знаю. Я знаю только одно: Леви нас обманывал, он лгал нам и мы не можем здесь дольше оставаться.

Я отворачиваю голову к окну, прислушиваюсь к пению птиц, к ударам о стекло глупых мошек, ищу хоть какое-то напоминание. Мне нужно понять, как это место стало моим домом. Но сердце колотится и звенит в ушах, кровь клокочет, словно ищет выход наружу.

– Я беременна…

– Я знаю, – помолчав немного, произносит Калла.

И я сознаю: моя сестра права. Мы не можем здесь оставаться. Леви сломал меня, и я не желаю растить нашу малышку, наблюдая за тем, с каким безучастием он на нее смотрит – как будто она ничего для него не значит. Я не желаю видеть, как он будет воспитывать своих детей и чувствовать, как разрывается мое сердце и гибнет моя душа, пока он меня забывает. Я вспоминаю Колетт, думаю об Эше. Он рискнул переступить границу ради спасения их дочки. Он любил жену так сильно, что поставил на кон жизнь. А Леви не любит меня даже настолько, чтобы поставить на ноги ребенка, растущего во мне.

Мысль, зародившаяся на задворках сознания, наконец обретает форму и всплывает на поверхность.

– Я не уйду без Колетт и ее малышки.

Она заслуживает большего, чем это место. Лучшего, чем то, что с нею здесь случилось. Колетт уже потеряла мужа. Я не хочу, чтобы она тут осталась и стала свидетельницей смерти собственного ребенка.

Калла нервно перебирает что-то пальцами. Я слышу слабый звук металла. Динь-динь. Похоже, у нее браслет или цепочка на шее, которую я увидеть не могу.

– Мы уйдем сегодня ночью, – отвечает она.

Калла

Какие вещи берет с собой человек, собирающийся покинуть дом и не рассчитывающий вернуться?

Я стою у задней двери. В небольшой холщовый мешок отправляются буханка хлеба, банка ежевичного варенья, две свечи на всякий случай (я понятия не имею, сколько продлится наш поход по лесу) и мой лучший свитер – без дырок в вороте или по швам. Но почему-то мне кажется, что это все не то.

По спине пробегает нервная дрожь, я опять прикасаюсь к цепочке на шее. Она принадлежала в прошлом мне – мне прежней, позабытой, размытой на фото, растворившейся и стекшей каплями на пол, в щели между половицами. Теперь я прежняя – лишь серое пятно. Вспоминаю, как открыла черную коробочку с золотой лентой, а внутри лежала цепочка с одной подвеской. Поднесла ее к свету, струившемуся в окно, выходившее в город с видом на набережную. Я написала пять книг, составивших цикл о Лисьем Хвосте, и получила за них пять подвесок. Их присылала мне редактор – женщина, чье имя я не помню, – по одной после выхода в свет каждой книги.

– Ты готова? – спрашивает Тео.

Его голос сбивает меня с мыслей, возвращает из воспоминаний в настоящее. Муж придерживает мне дверь. Би уже покинула дом. Она пошла за Колетт и ее дочкой. А мы с Тео пойдем к Леви и заберем ключи от пикапа. Муж уверен, что они лежат в ящике рабочего стола в его кабинете. А потом мы встретимся с Би и Колетт на дороге у ворот и все вместе сбежим.

Выпустив из пальцев цепочку, я киваю Тео. Порез на предплечье зудит, в висках пульсирует кровь. Когда муж закрывает за нами дверь, я оборачиваюсь через плечо. Жизнь, которой мы жили в этом доме, казалась настоящей, стоящей отпущенного Господом срока. Но она никогда не была нашей по сути.

– Ты в порядке? – спрашивает Тео.

– Мы, наверное… больше сюда… не вернемся. Никогда, – почти давлюсь словами я.

Взяв мою руку, Тео крепко стискивает ее пальцами, и мы уходим прочь от фермерского дома. Но я больше не оглядываюсь из боязни передумать.

Часть четвертая

Дорога

Би

Нож заткнут за пояс юбки. Я не хотела ранить Каллу. Но откуда мне знакомо ощущение разрываемой плоти под давлением лезвия? И оно мне не противно. Я могла бы это повторить. Если понадобится…

Я иду по тропинке к родильной хижине. Моя кожа еще влажная, но тело бурлит энергией. Я не до конца понимаю, почему моя сестра мне не сестра, почему моя память была словно забита пылью и мхом, но просвет уже забрезжил. В голове проясняется, мышление приобретает остроту, которой не было годами. Как будто неожиданный порыв осеннего ветра всколыхнул и уносит все ложные воспоминания, и я наконец начинаю отделять вымысел от реальности, фантазии от правды.

Приблизившись к родильной хижине, я слышу внутри голоса Колетт и Феи и тихое хныканье малышки, у которой пока нет имени. Колетт боится давать имя дочке, сознавая, что той может не хватить отмеренного срока, чтобы оправдать его своей жизнью.

Перед закрытой дверью маленького строения с купольным сводом я в нерешительности замираю. Что я скажу, войдя внутрь? Как мне убедить Колетт уйти со мной? Как ей все объяснить? Взявшись за ручку, я уже собираюсь толкнуть внутрь дверь, как вдруг она сама отворяется передо мной. И из родильной выходит Фея – я улавливаю ее лимонный запах.

– Би! – испуганно восклицает она. – Где ты была?

«Спала в лесу, за периметром, куда нам всем запрещено выходить…»

– Ты в порядке? – спрашивает Фея.

Я потираю ладони, стараюсь сфокусировать на ней глаза в надежде на то, что увижу хоть какие-то очертания стоящей передо мной фигуры. Но вижу одну темноту.

– Мне нужно переговорить с Колетт.

Пару секунд повитуха молчит, а потом я ощущаю слабое движение ее подбородка. Фея кивает и распахивает дверь шире. Переступив порог, я сразу направляюсь к койке Колетт. Малышка у нее на руках тихонько воркует, как всякий нормальный младенец.

– Би, – еле слышно роняет Колетт, когда я касаюсь ее руки.

Ее голос тонкий, слабый, натужный, словно Колетт все это время не спала. Словно смерть мужа подточила ее силы, и теперь ей приходится напрягать легкие, чтобы сделать новый вдох, понудить сердце биться, а не замереть беззвучно под ребрами. Похоже, ребенок – единственное, что удерживает ее в этой жизни.

– Нам надо уйти из общины, – шепотом говорю я Колетт. – Малышка здесь не выживет.

Но Колетт не успевает ответить, как ко мне с порога подлетает Фея.

– О чем вы тут шепчетесь?

Ее дыхание медленное, ровное – так дышит женщина, научившаяся собой владеть и успокаивать свое сердцебиение.

– Вы же знаете, из Пасторали нельзя выходить, – добавляет Фея. – Это слишком опасно.

Мы заучили эти слова наизусть, мы все время живем с этой мантрой. Но из-за нее же мы и умираем – мучительной, ужасной смертью с петлей на шее.

– Я могу безопасно вывести нас на дорогу, – говорю я.

– Как? – спрашивает Колетт

Ее голос такой тихий и ломкий, что едва колеблет воздух.

– Я была в лесу. Я знаю, как пройти по нему, не подцепив ветрянку.

Я слышу, как Фея отступает от меня на шаг.

– Я выходила за нашу границу множество раз, – поднимаю я к ней руки, чтобы Фея убедилась, что я не больна. – Я ни разу не заразилась гнилью.

– Как? – удивляется Фея.

Как же мне донести до них мысль, звенящую в голове? Похоже, придется солгать, чтобы их убедить. Ведь скажи я им, что ветрянка – совсем не то, чем мы ее считаем, и бегство через лес не грозит нам заражением, они решат, что я сошла с ума… И я лукавлю:

– Я брала с собой пучок шалфея. И я слышу, как трескаются деревья. Я знаю, какие из них болеют. И знаю, как держаться от них подальше.

Ступни Феи неуверенно шаркают по деревянному полу.

– Ребенок не перенесет такое путешествие. Время для нее упущено. Она не выживет в дороге.

Я перевожу глаза на Фею. В надежде, что смотрю именно на нее, что она поймет: другого выхода у нас нет.

– Мы не пойдем пешком, – объясняю я. – Мы поедем.

– На чем?

– Тео нашел на дороге, у самой границы, пикап. Он простоял там недолго. И должен быть на ходу.

Я сознательно умалчиваю о том, кому этот пикап принадлежал раньше и как он здесь оказался, а также о том, что Калла – не настоящая сестра мне.

– Би… – вполголоса бормочет Фея, как будто я лишь этими словами предаю нашу общину.

Похоже, ей не по нраву эта идея. Но я перебиваю ее, не позволив поспорить:

– А если нам удастся спасти дочь Колетт и привезти в общину лекарства? Что, если мы найдем там то, что нам поможет?

– Но мы ведь можем найти там и смерть, – голос Феи улетает в сторону.

Ее лицо обращено к двери. И я улавливаю в нем напряжение, словно Фея опасается, как бы нас не подслушали.

– Ты же не знаешь, что находится за этим лесом. Ты никогда не видела этого.

– Фея, – мотаю я головой, – мне кажется, что и ты подсознательно понимаешь: здесь не все ладно и гладко. Община пропиталась ложью. Только она незрима.

Мне вдруг становится душно, грудь щемит одноединственное желание: как можно быстрее выбежать из этой хижины на воздух.

– Я думаю, в душе ты соглашаешься со мной: мы обязаны попытаться спасти девочку.

Каково бы было мне, если бы заболел мой ребенок, но никто бы не рискнул ему помочь? Мы должны это сделать! Нам надо попробовать!

– Ладно, – произносит голос, но не Феи, а Колетт.

Ее маленькая рука обвивает мою талию:

– Когда мы уходим?

– Прямо сейчас, – сглатываю я, сознавая всю серьезность того, на что мы собираемся пойти. – Мы встретимся с Каллой и Тео на дороге. Но сначала мне нужно кое-что сделать. Собирайте вещи, я скоро за вами приду.

Это не входит в план. Мы с Каллой и Тео этого не обсуждали. Но я должна это сделать перед тем, как мы покинем Пастораль. Бросить ему вызов, открыто выразить свое неповиновение. Доказать, что не люблю его больше! Я хочу, чтобы Леви узнал: я ухожу и назад никогда не вернусь!

Выскользнув из хижины, я ныряю под полог деревьев.

Своим уходом из общины мы предаем основы всего, что создавали здесь. Мы порываем с принципами общежития, которым нас учил Леви. Он хотел, чтобы мы слепо верили: любой, кто переступит границу, заболеет ветрянкой. Но если это я вонзала нож в стволы и вырезала в них раны, значит, они совершенно здоровы! Сок, вытекающий из светлой древесины, безвреден, а воздух не разносит между деревьями поры болезни, поджидающей новые жертвы – забредших в лес людей.

Я теперь вообще не уверена в том, что этот лес опасен. Может быть, опасность живет лишь в сердцах порочных людей? Я торопливо двигаюсь в темноте. Возврата нет. Это единственный способ спасти Колетт, ее ребенка и себя.

Солнце уже скрылось за соснами, небо затянуто сумеречной дымкой. Я ее не вижу, но ощущаю кожей. Я прячусь за деревьями, чтобы меня не заметили, но все равно нервничаю. Чем ближе я подхожу к дому Леви, тем сильнее мое напряжение. Мне даже кажется, что я состою из одних узлов и крученых волокон, извившихся как листики шалфея в обугленных вязанках на ветках деревьев.

Ранний вечер. Леви с Алисой наверняка еще где-то в общине. Но я осторожничаю. Подкравшись к задней двери, поворачиваю ручку и проскальзываю в дом. Если Леви меня схватит, вряд ли он мне поверит. Теперь – после всего, что случилось. Что бы я ему ни наплела, он едва ли примет мои отмазки за чистую монету. Но я также знаю: одна из половинок Леви меня сильно побаивается. Всегда боялась. Леви понимал: однажды я его предам, он потеряет надо мной контроль. И он не ошибся. Внутри меня клокочет ярость; угольки, тлевшие слишком долго, теперь заполыхали во всю мощь.

В доме тихо и пусто. Я в этом уверена. Но даже если бы хозяева спали – что маловероятно в столь ранний вечерний час, – я бы услышала их дыхание сквозь стены, почувствовала бы тяжесть их тел, лежащих на кровати, их гнет сквозь половицы. Дом подсказал бы мне, что они здесь.

Я быстро пересекаю кухню, вхожу в гостиную. Всего пару раз притрагиваюсь к стенам, чтобы убедиться, где нахожусь, хотя могла бы передвигаться без ориентиров. Я знаю этот дом как свой собственный.

Из кармана в юбке я достаю засушенный нарцисс. Я хранила его между страницами своего дневника в спальне и вынула оттуда перед тем, как покинуть фермерский дом. Поначалу я думала забрать его с собой – единственную ценную для меня вещь, которую мне не хотелось оставлять в Пасторали. Но, шагая по тропинке к родильной хижине, я поняла: этот засохший цветок перестал быть для меня ценностью. И испытала потребность его вернуть. Да, было время, когда он многое для меня значил – первый цветок, который подарил мне Леви, когда мы были юными, когда наши взоры пылали страстью, сплетенные пальцы рук никогда не размыкались, а губы часто сливались в поцелуе.

Но теперь тонюсенькие белые лепестки напоминают мне лишь о том, как обошелся со мной Леви. Он разбил мне сердце, надломил меня. Я решила оставить нарцисс в его доме – в знак того, что ухожу от Леви и никогда к нему не вернусь, что я больше его не люблю.

Пальцы нащупывают край дивана. «Куда бы положить этот гадкий цветок?» Может быть, подняться на второй этаж и оставить его на подушке Леви? Тогда его увидит Алиса, когда они будут ложиться в постель. И начнет задавать Леви вопросы, выяснять, кто его мог оставить. Но в глубине души я понимаю: мне не важно, что подумает Алиса, бросит ли она Леви или нет, потому что я его бросаю. Я ухожу и не собирюсь возвращаться.

Приблизившись к камину, я нащупываю деревянную полочку. Чем не место для цветка? Леви, может, и не заметит его сегодня ночью, а увидит через день или два. Ну так это к лучшему. У нас будет время отъехать от Пасторали подальше, прежде чем он узнает правду. Я уже готова положить нарцисс на полочку, как вдруг слышу скрип открывшейся двери на кухню. Леви вернулся! И он не один. Рядом женский голос. Его жена! Я чую ее сладко-сахарный, пряный запах и прирастаю ногами к полу. В горле застревает ком. Но мне нельзя стоять! Мне нужно выбраться отсюда, прежде чем они меня увидят! Упав на коленки, я заползаю за стул.

Алиса что-то шепчет. Что именно, я разобрать не могу. А потом заливается смехом. Ей невдомек, как мерзко поступил со мной Леви. Она не знает, что он предал мою любовь и однажды может так же отказаться и от нее. Но слышать их вместе невыносимо! К горлу с новой силой подступает гнев. Мне хочется закричать, завопить, завыть. Дать волю первобытной сущности, обнаружившейся внутри. Но больше всего мне хочется причинить Леви боль.

Их шаги пересекают кухню. И снова шепот. Наверное, клянутся друг другу в любви и верности… Я жду, когда они поднимутся по лестнице и направятся по коридору к спальне. А потом я услышу шорох сбрасываемой одежды и тяжелое дыхание обоих.

Но ничего такого не происходит. Зато хлопает снова задняя дверь, а затем – тишина. Возможно, они забежали в дом всего на пару минут – чтобы не целоваться на глазах у всех. И теперь занялись обычными вечерними делами. Алиса на общинной кухне приготавливает закваску для завтрашней выпечки хлеба, а Леви инспектирует общину…

Похоже, они действительно ушли. Но я не тороплюсь встать с колен. Я прислушиваюсь, хочу убедиться в этом наверняка, прежде чем встать и выбежать из дома. Сделав новый вдох, я старюсь подольше задержать дыхание, чтобы лучше слышать. Но сердце бьется слишком громко, так громко, что рискуют лопнуть барабанные перепонки. Этот стук заглушает мне прочие звуки.

И вдруг… чья-то рука, больно стиснув мой локоть, рывком ставит меня на ноги. Я вскрикиваю. Весь воздух вырывается из легких с одним дрожащим выдохом.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Леви сжимает мои плечи так сильно, что, взвизгнув от боли, я роняю на пол засохший нарцисс. А он его даже не замечает. Не замечает! И оттаскивает меня от стула, подальше от маленького расплющенного цветочка.

– Что тебе нужно в моем доме? – рявкает Леви почти у самого моего уха.

Его резкий голос обжигает мне кожу. И от него несет алкоголем. Леви снова напился.

– Я ухожу из Пасторали, – выпаливаю я.

Мне не следовало произносить этих слов. Но я испытала такое неподдельное удовольствие, когда они слетели с моих губ! Каждое из них звенело непокорностью. И под каждым скрывалась измена. Дыхание Леви учащается, руки еще крепче сжимают меня, притягивают к себе мое лицо.

– Ты никуда не уйдешь!

Эта злоба всегда в нем жила – затаенная, тщательно скрываемая. Я это знала. А теперь она прорывается. Даже не желая меня больше как женщину, Леви не хочет отпустить меня из Пасторали. Он не хочет, чтобы я его покинула. И не потому, что он переживает, как бы я не заразилась ветрянкой в лесу, а потому, что ему нужен контроль. Всегда и над всеми. Особенно надо мной.

– Ты решила, что можешь сбежать, а я об этом не узнаю? – скрежещет зубами Леви. – Думала меня перехитрить? – Скривив в ухмылке губы, Леви волочет меня к лестнице.

Алисы в доме уже нет, задняя дверь захлопнулась пару минут назад. Она ушла, теперь на самом деле, по-видимому, заканчивать свою работу.

– Я всегда знал, что ты попробуешь сбежать, – бормочет Леви. – Я даже удивлен, что ты так долго тянула.

Он тащит меня по ступеням наверх, я спотыкаюсь и падаю на колени, но он не замедляет темп, а продолжает тянуть меня за собой. Я ударяюсь икрами о каждую ступеньку, каждый шаг добавляет мне ссадин.

– Ты, похоже, решила увести еще и Колетт с ее ребенком. – Когти Леви впиваются в мою плоть. – Ты с самого начала хотела ей помочь. Ты усомнилась в правильности моего решения!

– Леви! – взмаливаюсь я. – Остановись…

– Я все для тебя делал, – не останавливается он.

Мы наконец наверху, и он тащит меня вперед.

– Я с детства заботился о тебе. А теперь ты удумала меня бросить? – Каждое его слово – как удар плети.

Леви сейчас совершенно другой, и голос его как чужой. Слышу щелчок отпираемого замка, распахивающуюся дверь и сразу понимаю, где я. В коридоре, чуть дальше от спальни. Возле чулана, который Леви по непонятным мне причинам всегда запирал. Он ослабляет хватку на моей руке, и пальцы больно покалывает от приливающей крови. А затем… Леви заталкивает меня в чулан. Я спотыкаюсь, вытягиваю вперед руку, чтобы схватиться хоть за что-нибудь. Но ударяюсь лбом об острый деревянный угол. Глаза заливает кровь.

И мне впервые приходит мысль: а вдруг он собирается меня убить? Я трогаю лоб, ощущаю на пальцах липкую теплую жидкость, у нее металлический привкус.

– Я не позволю тебе уйти, – заявляет Леви.

Его голос немного смягчается, как будто ждет от меня понимания:

– Я не позволю увести своего ребенка.

Мой подбородок трясется; теплая кровь из ссадин и ран стекает по ногам и виску. Голова кружится.

– Леви, пожалуйста, – бормочу я.

Дверь захлопывается, и замок запирается. Я в чулане. Как птица в клетке. Шаги Леви удаляются по коридору. Через миг его тяжелые сапоги громыхают по лестнице.

Мои ладони скользят по стенам узкого и тесного чулана, нащупывают полки, ряд курток, пиджаков и пальто, свисающих с металлических крючков вешалки. Я нахожу дверь, но ручки на ее внутренней стороне нет. Одна сплошная деревянная поверхность. Я изо всей силы пытаюсь надавить на нее плечом, но дверь не поддается ни на дюйм. А потом до меня доносится стук задней двери, и я понимаю: Леви покинул дом.

Ободранные на лестнице колени жжет, голова болит, виски пульсируют. Я опять надавливаю руками на дверь, пытаясь ее открыть. Но уже начинаю сознавать: мне не удастся выбраться из чулана, пока Леви не отопрет его снаружи.

Сев на пол, я подпираю коленями грудь. Сердце колотится слишком быстро, от запаха свежей крови меня начинает подташнивать. Я вспоминаю времена, когда засыпала в объятиях Леви, когда он целовал меня в лоб, а комнату заволакивали теплотой лучи закатного солнца, просачивавшиеся сквозь занавески на окне. Как же я ему верила! Как доверяла! Воображала, как мы вместе прогуливаемся по общине на старости лет – уже поседевшие, но по-прежнему держащиеся за руки.

А сейчас я понимаю: это были фантазии девочки-подростка, девочки, влюбившейся в Леви на лугу под жужжание толстых откормленных пчел и аромат полевых цветов, разносимый ленивым теплым ветерком. Та девочка с былинками травы, застрявшими между пальцами ног, легко попала в тенёта любви. А теперь я позволила Леви ее предать. Какая же я глупая женщина! Поверила в невозможное…

Я зажимаю ладонями глаза, темнота становится черной. Настолько черной, что мне кажется, будто я уткнулась лицом в пол. Я провожу рукой по волосам, нахожу в них узелки и распутываю. Голова раскалывается, разум в прострации, не желающей отступать. Но вот кровь на виске и голенях останавливается, начинает свертываться и запекаться. Тело – этот эффективный механизм – стремится восстановиться, однако сердце ему неподвластно. Оно продолжает мучительно ныть, даже когда боль во всем теле слегка утихает.

Опустив руки, я открываю глаза. Чулан погружен в кромешную тьму. Но она потихоньку рассеивается. Тени обретают форму. Ощущение, будто я пробуждаюсь от сна и пытаюсь сориентироваться по знакомым предметам в комнате. Надо мной висит шерстяной жакет. Вот синий комбинезон с пятнами на коленках. А вон деревянная полка. Эти вещи проступают из темноты, как камушки на дне пруда сквозь слой воды над ними.

Моргнув несколько раз, я пытаюсь всмотреться в комбинезон, но картинка становится размытой, зернистой всякий раз, когда я слишком долго задерживаюсь взглядом на какой-то его части: на кромках штанин, двух серебристых пуговицах на грудке, металлическом крючке, на котором висит комбинезон. И все-таки я все это вижу! Нечетко, но вижу.

Не обращая внимания на гул в голове, я встаю с пола на ноги и прикасаюсь к плотной джинсовой ткани. Зажимаю ее между большим и указательным пальцами – чтобы убедиться: она настоящая, реальная, а не жестокий обман темноты.

Выпустив из руки штанину я осматриваю маленькую квадратную комнату. И чем чаще я моргаю, тем явственней вижу предметы. Как будто пелена, застилавшая сетчатку, растворяется. А вот и полка, о которую я ударилась головой, когда Леви затолкнул меня в чулан. Протянув к ней руки, я ощупываю острый угол. Удар, вспышка… в памяти, как в калейдоскопе, кружатся воспоминания. Всё тело в синяках, ранах и ссадинах, но мне не до них. К моим глазам возвращается зрение!

На полке расставлены книги. Кончиками пальцев я провожу по их корешкам. Некоторые из них очень тонкие, другие, наоборот, широкие, с оттиснутыми буквами. Я не читала книг с юности. С той поры, как потеряла зрение. Я подношу лицо ближе к книгам, пытаюсь разобрать буквы. Буквы, которые образуют слова, составляющие названия. Мозг медленно вспоминает, как формируются эти символы, как они превращаются в повествовательные предложения, излагающие целую историю. Я слишком долго черпала информацию по звукам, исходившим от деревьев, шелесту ветра, менявшего направление, и характерным выдохам, испускаемым чьими-то легкими.

А теперь мой разум пытается воспринять эти печатные буквы и понять их значение. Авторы и названия книг: Э. С. Уоррен «Как править народом», Эллисон Кармайкл «Возвращение к простому образу жизни и натуральному хозяйству», Сунь Цзы «Искусство войны», Берт Ферни «Овладение магией и старинными карточными фокусами».

Последний заголовок застревает у меня в голове, прокручивается в мозгу, оживляя воспоминания, которые лежали мертвым грузом в отдаленном уголке памяти, а теперь начали проявляться. Сняв книгу с полки, я рассматриваю обложку: на каменной поверхности разложена веером колода игральных карт. Из них лишь джокер смотрит лицом вверх. Верхнюю треть обложки украшают звезды, рассеянные по черному фону. Я помню эту книгу. Я видела ее на коленях Леви, когда мы были детьми.

Я лежала на спине, на лугу за фермерским домом, солнце грело мне лицо, а Леви упражнялся в карточных фокусах. Он давал мне выбрать карту, потом перетасовывал колоду и через пару секунд вытаскивал из нее загаданную мной карту с широкой, довольной ухмылкой. Я кивала, и мы начинали все заново. Леви отлично справлялся с фокусами, но предпочитал отрабатывать их сначала со мной и только потом показывать другим членам общины. Он хотел отточить свое умение до мастерства, а я лишь улыбалась, наблюдая за его предельной сосредоточенностью: от напряжения у него даже веснушки на носу собирались в кучку. Мы были тогда юными, по тринадцать-четырнадцать лет. И целовались еще робко, с оглядкой, прячась под сенью орешников. А потом бежали по тропинке в Пастораль, чтобы выпросить у Руны остатки теста, из которого она выпекала сладкий хлеб с лавандой.

Я поспешно возвращаю книгу на полку. Не хочу, чтобы воспоминания спровоцировали у меня слезы. Если Леви прятал в запертом чулане лишь эти книги, тогда, может, ему нечего больше скрывать? У него нет других тайн и секретов. Он более открытый и искренний, чем я думала. Просто человек, боящийся потерять власть и контроль над людьми. И ничего дурного.

Я тру глаза, зрение на миг затуманивается, но быстро восстанавливается. Взгляд падает на полку ниже. Там тоже книги: Хельга Боар «Как перехитрить мозг», Реджинальд Картерсмит «Разум и мышление после рождения». А потом мой взгляд перескакивает на другую книгу, и перед глазами, словно искра, вспыхивает воспоминание: эту книгу Леви начал читать, когда у него пропал интерес к фокусам и плетению венков из одуванчиков и лент. Эту книгу он читал просто с яростным рвением. Жадно ловил каждое слово и цитировал мне целые абзацы, словно хотел, чтобы и я прониклась ее содержанием. Леви захотелось проверить, сможет ли он сам делать то, чему учила книга: заставлять других людей видеть, слышать и обонять вещи, которых в реальности не было. И… забывать все остальное!

Я снимаю книгу с полки. Она тяжелая, объемная по содержанию, в ней много страниц. И эта книга не для забавы детей на праздновании дня рождения. Это медицинское пособие для практического использования. Леви потребовались годы, чтобы изучить и осмыслить ее досконально. Я вожу пальцами по буквам, заставляю нетренированные глаза фокусироваться на словах. И внезапно в голове всплывают воспоминания, четкие и ясные.

Я вспоминаю практически все. Всё! Эту книгу написал доктор Артур Трембли. А называется она «Гипноз и его применение на практике для изменения мозговых функций».

Калла

Ночное небо усеяно звездами, но в воздухе пахнет приближением грозы. Добравшись до окраины общины, мы ныряем в шеренгу деревьев. Ни к чему, чтобы нас заметили. За оконными стеклами уже мерцает свет свечей; родители загнали ребятишек домой и укладывают их спать. Пастораль погрузилась в вечернюю тишину.

Мы проходим мимо общинной кухни. И в окне я вижу две фигуры: Алиса и Руна, как повелось, трудятся допоздна. И значит, Алисы дома не будет, когда мы туда придем. На восточной оконечности общины мы пересекаем главную тропу и, крадучись, пробираемся к парадной двери дома Леви. Внутри темно, ни одна свеча не горит.

Очень надеемся, что Леви не изменил своему вечернему ритуалу последних дней и сильно напился. А теперь валяется в отключке на постели – неподвижное человеческое тело, которое не проснется, даже если ударить его по башке. Но мы не уверены, и поэтому Тео очень осторожно приоткрывает входную дверь, прислушиваясь ко всем звукам в доме. Оглянувшись на меня, муж поднимает вверх ладонь – велит мне обождать на крыльце. Но я мотаю головой – не собираюсь томиться одна в тревожном ожидании.

– Нет, я тоже пойду, – шепчут губы.

Опустив руку, Тео кивает. У нас нет времени на споры. Муж снова поворачивается к двери, и мы вместе проскальзываем внутрь. В доме холод и сквозняк. Мы пробираемся через гостиную к кабинету. Задев голенью стул и потеряв на миг равновесие, я чуть не падаю. С губ непроизвольно срывается вскрик. Тео бросает на меня косой взгляд, и я поспешно зажимаю рот рукой. И опять напряженно прислушиваюсь – не идет ли кто по лестнице, не проснулся ли Леви. Но все тихо. И на втором этаже никакого движения.

Либо Леви действительно вырубился, либо его вообще нет в доме. Возможно, бродит по общине. Приблизившись к широкому рабочему столу, Тео склоняется и выдвигает один из ящиков. Полки на дальней стене заставлены книгами; я улавливаю их характерный запах – запах типографской краски и клея. Занавески на окне плотно задвинуты. Тео вытаскивает из ящика стола связку ключей (от всех машин, что когда-либо приезжали в Пастораль). Положив их на стол, он пытается отыскать нужный ключ.

– Ты помнишь, как он выглядел? – шепчу я.

Тео не отвечает, его руки методично перебирают ключи, прицепленные на металлических кольцах или шерстяных шнурках. В связке есть ключи, связанные вместе. Наконец муж подносит к глазам один ключ. На нем болтается квадратная металлическая пластинка с надписью «Озеро Лоун-Пайн». Это сувенир на память, вроде тех брелоков, что продаются в маленьких магазинчиках при заправках у площадок для кемпинга.

При взгляде на него у меня всплывают воспоминания. О подобных местах – кемпингах, петляющих дорогах, автомобильных радиоприемниках и запахе палатки, только что поставленной после длительного сиденья в гаражах и на чердаках.

– Думаю, вот этот, – говорит Тео, показывая мне ключ.

И, уставившись на него, замолкает на пару секунд. «Может, и ему вспоминаются похожие сцены?»

– Это ключ от моего пикапа, – заявляет муж так, словно хочет себя убедить.

Убрав ключ в карман джинсов, Тео переводит взгляд на меня и многозначительно кивает. Пора уходить. И тут я слышу это – странный стук за стеной! Его разносит эхо из внутренней части дома. Со второго этажа. Сначала я думаю: «Это Леви!» Проснулся, услышал нас и бредет к лестнице, натыкаясь и опрокидывая предметы мебели, все еще полусонный и пьяный. Но за стуком я слышу голос; кто-то призывает на помощь, барабаня кулаками по двери. Осторожно захожу в гостиную, подкрадываюсь к лестнице, напрягаю слух.

И узнаю этот голос. Би!

Тео

Ее голос уже осип за деревянной дверью:

– Выпустите меня!

Би заперта в чулане. Калла дергает за ручку, но замок не дает двери открыться. Подняв руку, обшариваю в поисках ключа верхний косяк, но нахожу там только пыль.

– Отойди в сторону, – велю я Калле.

Скосив на меня взгляд, жена быстро отступает назад. Я пробую дверь на прочность плечом, но она не поддается – дверная коробка сделана надежно. Развернувшись, я ищу глазами какой-нибудь подручный предмет, которым можно было бы поддеть дверь, но в коридоре ничего подходящего нет.

– Калла! – молит по другую сторону Би. – Пожалуйста! Открой дверь.

– Мы пытаемся, – шепчет жена, явно опасаясь, что Леви может вернуться и застать нас в доме.

Я стрелой слетаю по лестнице вниз и в гостиной нахожу железную кочергу, висящую на крюке около камина. Я хватаю ее, и на долю секунды перед моими глазами возникает картина: Леви помешивает кочергой поленья в очаге, чтобы они разгорелись. Потом оборачивается, смотрит на кого-то, стоящего за спиной. «Ты можешь быть тут полезен, – говорит он. – Стать частью общины. Жизнь здесь лучше той, что ты оставил за плечами». А потом вдруг проявляется лицо человека, стоящего позади Леви в гостиной. Это я!

Бросив кочергу на пол, я прижимаю к глазам руку. Это послеобраз сцены из прошлого, когда я прибыл в Пастораль и Леви пытался убедить меня остаться. Сглотнув и сделав глубокий вдох, я избавляюсь от видения. В другой жизни, будучи Тревисом Реном, я обладал уникальной способностью – прикасаясь к предметам и личным вещам, заглядывать в прошлое тех, кому они принадлежали. Потом этот дар пропал. А теперь, похоже, он пробуждается – как существо, моргающее после долгой спячки и бездействия.

В первый раз я увидел Мэгги, побежавшую из дома к пруду, когда держал книгу о Лисьем Хвосте. А сейчас в моей руке была кочерга. Неспешно наклонившись, я подбираю ее с пола. Но едва перед глазами начинает вспыхивать образ Леви, я зажмуриваюсь в попытке его стереть. И как только чувствую, что он блекнет, как тени в пасмурный день, я открываю глаза и взбегаю на второй этаж по лестнице, перескакивая через две ступеньки сразу.

Я не описываю Калле свое видение. На это нет времени. Просунув острый конец кочерги в щель между коробкой и дверным полотном, изо всей силы надавливаю на нее. Удивительно, но дерево начинает трескаться и расщепляться. Еще один рывок – замок ломается, дверь открывается, и на меня падает Би. Похоже, она стояла, прислонившись к двери. Би часто моргает, кровь стекает по ее щеке и сочится из ссадин на голенях. Калла подхватывает сестру, помогает удержаться ей на ногах.

– Я услышала вас, – глубоко, но прерывисто дышит Би.

Ее глаза широко открыты – как у напуганного до ужаса животного, чье сердце вот-вот разорвется.

– Я услышала вас внизу. Я поняла, что это вы.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает Калла. – Ты же должна была привести Колетт с ребенком.

Убрав с лица пряди волос, запачканные алой кровью, Би выпрямляется.

– Я все знаю, – моргает она и, на мгновение запнувшись, выдавливает: – Он лгал… Он лгал во всем.

– Кто?

– Леви, – обводит глазами коридор Би.

Она смотрит так, словно действительно видит и коридор, и лестничный колодец. Узкие зрачки перескакивают с лица сестры на меня:

– Я уверена, что никакой болезни нет. И никогда не было. Мы могли в любой момент уехать из Пасторали.

Калла подходит к Би ближе:

– Но Эш и Тёрк заболели, их кровь почернела.

Би мотает головой:

– Это он заставил нас видеть то, что ему хотелось. Он все время обманывал нас, гипнотизировал. Ветрянка, пограничные деревья – ничего этого в реальности нет!

Калла переводит взгляд на меня, и я понимаю: она думает о том же, что и я. Неужели это Леви заставил нас позабыть, кто мы такие? Стер в нашей памяти прежнюю жизнь и заменил ее другой. Ложь, вплетенная в паутину из сплошного обмана…

– Нам пора уходить. – Подхватив Би под руку, Калла тянет ее к лестнице. – Надо выбраться из Пасторали.

Сойдя с лестницы, мы выскальзываем через заднюю дверь в темноту. Три фигуры движутся среди высоких затененных сосен. Три человека, начавших вспоминать, кто они на самом деле. Мужчина и две женщины. И одна из них прозрела, хотя еще вчера ничего не видела.

Калла

Мы добыли ключ от пикапа! Тео идет впереди меня, его темная рубаха мелькает в тусклом лунном свете, то исчезая из видимости, то снова появляясь. Сестра следует за мной. Мы обходим общину вдоль задней границы, садовой изгороди, у которой светло-желтые побеги кукурузы, выросшие уже выше наших голов, тянутся к ночному небу. Только мы пришли сюда не собирать урожай и не собираемся обдирать початки и пробовать на вкус их сладковатые зерна. При мысли об этом сердце щемит. У нас больше никогда не будет таких моментов. Но мы движемся дальше. В горле тоже жжет. Как странно! Ночной воздух, словно острое стекло, колет мне легкие; нёбо разъедает дым, на языке привкус пепла.

Что-то горит! Огонь страшным, багровым заревом опаляет деревья. И мы сразу понимаем, где пожар. Горит родильная хижина.

– Черт! – полухрипло, полувизгливо восклицает Би и пускается к ней бегом.

Сестра бежит на удивление уверенно, как будто видит ямки и бугры перед собой. У двери в родильную она останавливается и вытягивает вперед руку. Но Тео уже там; он отталкивает Би в сторону прежде, чем она прикасается к дверной ручке.

– Они внутри, – выдыхает сестра, метнув на него полный паники взгляд. – Они ждали меня!

Вой огня заглушает вопль ребенка – пронзительный и жуткий. Над нашими головами кружатся искры, пожираемые темнотой. Воздух сотрясает громкий треск, и я не отвожу взгляд от хижины. Тео пытается выбить плечом дверь, но она не открывается. Набрав полную грудь воздуха, он бросается всем телом на дверь, и на этот раз ему удается ее выломать и кубарем нырнуть внутрь.

Ветер меняет направление, воздух становится тяжелым, золистым. А мне приходит мысль: этот пожар – не случайность! Кто-то поджег хижину.

Кто-то, кто хотел избавиться от проблемы… Тео исчез в горящей хижине. Я замираю, затаив дыхание, – ребенок больше не подает голоса!

Из дверного проема вырывается серый дым; к верхушкам деревьев взмывают головешки, алча запалить еще что-нибудь. То, что утолит голод огня. Би, в волнении заламывая руки, топчеся в нескольких шагах от двери. Слишком много времени проходит. Слишком много минут…

Я оглядываюсь. Может, броситься обратно в Пастораль? Позвать кого-нибудь на помощь? Разбудить людей? Забинтованную руку пронзает пульсирующая боль; охваченное паникой сердце готово вырваться из груди. Но едва я делаю шаг в сторону Пасторали, в дверном проеме возникает Фея. Ее кожа одного цвета с седыми волосами – вся припорошена пеплом. Повитуха кашляет, ее ноги подгибаются, и она опускается на колени в траву. Би мгновенно подлетает к ней, обнимает, велит дышать глубже. Следом появляется Колетт – с широко распахнутыми глазами. Кажется, она не понимает ни где находится, ни как сюда попала. Словно потерялась во времени.

Колетт спотыкается и тут же резко оборачивается, впиваясь глазами в дверной проем. Из сплошной завесы дыма вырастает Тео. К груди муж прижимает ребенка. Колетт чуть не падает, пытаясь дотянуться до крошечной малышки, завернутой в одеяло. Тео передает ее в руки Колетт, и девочка издает слабый писк. Она жива!

Но родильная хижина за их спинами продолжает гореть.

– Мы должны увести их отсюда, – говорит муж.

Я лишь киваю: от шока подбородок ходит ходуном, язык онемел. Тео поворачивается к Би – та, положив руки на малышку, прислушивается к перебоям в ее сердцебиении.

– Нам надо уходить, – повторяет ей Тео. – Сейчас же!

Би отвечает быстрым и твердым кивком – более уверенно, чем я. А потом сестра переводит взгляд на меня, и ее губы сжимаются в тонкую, выдающую решимость линию. Неужели Би почувствовала растерянность в моих глазах? И тут, по ее взгляду, я понимаю: она теперь видит! Ее глаза моргают, их серый цвет уже не серый, а насыщенный, трагически голубой. Возможно, он всегда таким был – того же оттенка, что и небо, – а я воспринимала его размытым, голубовато-серым, печальным.

Отвернувшись от меня, Би берет Колетт за руку и направляется с ней вместе к тропинке, что вернет нас к фермерскому дому, а оттуда выведет на дорогу. Но не успеваю я сделать за ними и шага, как воздух за нашими спинами прорезает окрик:

– Что тут, черт возьми, произошло?

Обернувшись, я вижу Паркера. Вытянув голову, как журавль, он стоит среди деревьев и, прикрыв рукой глаза, наблюдает за вихревыми клубами дыма и пламени, вздымающимися к ночному небу. Ему никто не отвечает. Все только дружно моргают.

Нам надо выбраться отсюда. Но не на глазах у Паркера, стоящего в нескольких футах от нас.

– Кто-то поджег хижину, – отвечает наконец Би.

В тоне сестры звучит обвинение, и она смотрит на Паркера так, словно допускает, что это – дело его рук и он поджег родильную.

– Вижу, – опустив руку, отвечает тонким, мягким голоском Паркер.

Ну сущий ребенок! И вид у него чересчур озадаченный для поджигателя. Он единственный, кто в этот час не спит. Наверное, заметил дым или языки огня из сторожки и пришел поглядеть, что случилось. Все остальные насельники Пасторали спят.

– Вы в порядке? – сделав шаг вперед, справляется Паркер у Колетт, баюкающей на руках малышку.

– Да, – едва кивает ему Тео.

Похоже, хочет дать ему понять: «Не лезь! У нас все под контролем. Можешь вернуться на пост».

– Вот незадача! – почесывает затылок Паркер.

Он словно раздумывает, сможет ли потушить пожар или как объяснить все Леви. Словно теперь это его проблема. Но уже в следующий миг его глаза снова вонзаются в нас, лицо становится суровым, брови сходятся к переносице:

– А почему вы направляетесь к деревьям, а не в Пастораль?

Тео выступает вперед, ближе к Паркеру:

– Мы решили никого не будить, вернуться домой и дождаться утра, когда уже будет виден ущерб.

Но выражение лица Паркера не смягчается. Возможно, он знает Тео достаточно хорошо, чтобы понять, когда тот врет. А может, внутреннее чутье подсказывает ему, что мы неспроста поспешили к фермерскому дому и не стали никому сообщать о пожаре. Или не попытались его потушить и помешать огню перекинуться на близстоящие деревья и строения. Похоже, Паркер смекнул, что мы лукавим.

– Вы хотите унести отсюда ребенка, так? – говорит он. – Вы решили покинуть периметр?

На кратчайший миг его челюсть отвисает. Может, ему понятны наши намерения и он не попытается нам воспрепятствовать?

– Не говори никому, что нас видел, – произносит Тео спокойным тоном, холодным, как зимний воздух. – Считай, что, поспешив на пожар, ты здесь никого не застал. Мы уже ушли.

Муж предлагает Паркеру выход – как объяснить наше исчезновение. Он надеется, что Паркер осознает правильность нашего решения и поможет нам. Тот прикусывает губу. Похоже, оценивает нашу историю, пытается понять, поверит ли ему община. Они дружат с мужем давно. Хотя… ведь в действительности прошло лишь два года с той поры, как Тео прибыл в Пастораль. Человек с другим именем…

Внезапно западная стена хижины обрушивается внутрь. Грохот невообразимый: доски разлетаются, искры с шипением взметаются в небо, как торнадо из разозленных пчел. Если люди в Пасторали и спали до этого, то этот громовой шум непременно кого-то разбудит. Паркер делает резкое движение. Я не сразу понимаю, что происходит. Но его рука взлетает к поясу, и когда я опять фокусируюсь, то вижу: он выхватывает из кобуры пистолет.

– Эй, полегче! – Тео поднимает вверх руки, ладонями к Паркеру. – Что ты делаешь, приятель?

– Я не могу позволить вам уйти вместе с этим ребенком, – заявляет Паркер.

Но в его голосе не слышно ни уверенности, ни силы – он дрожит, вибрирует на каждом гласном звуке.

– Вы подхватите ветрянку, станете заразными. И потом занесете заразу сюда, подвергнете риску других.

– Мы не вернемся, – мотает головой Тео.

Я подмечаю, как переглядываются Фея с Колетт. Они не подозревали, что мы больше не вернемся в общину, что покидаем ее навсегда.

– Мы всего лишь желаем помочь Колетт, – говорит муж. – Дай нам выбраться в поселок за помощью.

– Не могу, – отвечает Паркер, наводя пистолет на Тео, ближайшую к нему мишень. – Это слишком опасно. Вы не сможете уйти далеко. Вы заболеете. Я не могу вас отпустить.

– Но ведь никто не узнает, что мы здесь были, – подступает к Паркеру Тео.

Но тот продолжает целиться ему в грудь, слегка постукивая пальцем по спусковому крючку.

– Ты можешь вернуться к воротам, сесть в кресло и притвориться, будто не увидел пожар.

Ступни Паркера елозят по земле, поднимая облачка пыли.

– Паркер, пожалуйста, – Тео уже от него в паре футов. Он может выбросить вперед руку и выхватить у Паркера пистолет. Но он также рискует получить пулю. В грудь или живот. И здесь, в общине, за отсутствием врача-хирурга, ему тогда не выжить.

Внезапно до нас долетает шорох. Под чьей-то ногой хрустит прутик. Паркер поворачивает голову, напрягает зрение и слух. Очередной порыв ветра поднимает новое облако золы и искр к уже крупитчатому небу. И мне видны лишь контуры фигуры, полускрытой во мраке деревьев. Фигуры человека, стоящего в нескольких футах от нас и… наблюдающего за нами. Я стараюсь разглядеть его лучше, понять, кто это. Но дыма и теней слишком много, а стоит мне моргнуть, и фигура исчезает. Может быть, я приняла за руки человека ветки дерева?

Я перевожу взгляд на Паркера в тот самый миг, когда к нему бросается Тео. Слышится глухой удар – одно тело врезается в другое. Мужчины борются за пистолет, а за моей спиной корчатся блики огня. Еще полсекунды – и пистолет выстреливает. Тео и Паркер падают наземь.

Из моих легких вырывается звук – пронзительный вскрик, борьба за воздух. Я уверена, что выстрел поразил мужа, и пытаюсь сделать шаг вперед, побежать к нему, но в этот миг ощущаю резкую боль. Подбородок утыкается в грудь, глаза устремляются вниз, пальцы нащупывают рану. Мою рубашку заливает кровь, липкая, как мед.

– Калла! – восклицает кто-то.

Это Би. Секунды проносятся в странном стаккато. Я лежу на земле, а сестра наклоняется надо мной, зажимая рану ладонью.

– Я в порядке, – выдыхаю я с булькающим присвистом. Но Би словно не слышит меня. Ее глаза полны слез, она вертит головой по сторонам, готовая позвать на помощь.

Уголком глаза я вижу Тео. Тяжело дыша, с заляпанным грязью и сажей лицом, он поднимается на ноги. Муж прижимает к ноге пистолет, отобранный у Паркера. Тот тоже встает, но его лицо начисто лишено прежней суровости. Паркер выглядит испуганным. Он снова маленький мальчик, в глазах которого одно сожаление. Он не хотел меня ранить. И я пытаюсь поднять руку, показать ему: «Всё в порядке». Но Би держит меня, не дает шевелиться. А Тео уже рядом, я чувствую нежное прикосновение его пальцев, поглаживающих мое лицо:

– Калла, ты как?

Я вижу, как Паркер разворачивается, отходит от нас в сторону на несколько шагов. Его тело сотрясает дрожь. Или это я так дрожу, что все перед глазами прыгает? Паркер исчезает за деревьями, и я сознаю: он пошел будить остальных, сообщить им, что случилось. А может быть, он побежит к себе домой, зароется в постель и заплачет в подушку? Слишком перепуганный тем, что наделал…

Резкая боль становится жгучей, прореха рваной раны пылает адским огнем. Я старюсь дышать. Моргая, обвожу взглядом деревья.

– Я смогу встать, – шепчу я, стараясь опереться о землю руками.

Я понимаю: времени у нас в обрез. Нам надо поскорее выбираться на волю!

– Нет, – запрещает мне Тео.

Его ладонь прижата к моим ребрам – к тому месту, где пуля пронзила плоть. Внутри меня засел кусочек металла, и кажется, что он впивается все глубже, как жук-короед в древесину ольхи. «Ничего страшного», – твержу я себе. Это только плоть и мышцы. Ну, быть может, раздробленные кости. Рану можно зашить, а кости срастутся. Но деревья надо мной начинают кружиться и менять форму. «Неужели я теряю сознание?» Би встает, но тут же надо мной склоняется Фея. Она что-то говорит Тео, но я не разбираю их слов – они не предназначены для меня.

Мой взгляд сосредоточен лишь на Би. Она идет к деревьям – туда, где скрылся Паркер, – и всматривается в темноту. В кущу вечнозеленых деревьев юркает еще одна фигура. Кто-то еще наблюдал все это время за нами, а теперь пытается ускользнуть незамеченным. Но Би его видит.

– Уходите, – оборачивается на секунду сестра. – Я вас догоню.

– Нет! – пытаюсь удержать я Би, но она больше не оглядывается.

Би подбегает к лесу, ныряет в темноту, куда не долетают всполохи огня, и исчезает из виду.

– Нам нельзя здесь оставаться, – говорит Тео.

Его лицо всего в нескольких дюймах от моего. Времени совсем не осталось. Вскоре сюда сбежится община. Люди наверняка услышали выстрел – его звук мог нарушить самый крепкий сон.

Фея разрывает что-то – лоскут материи. Обматывает им мои нижние ребра и туго фиксирует. От нажима тело пронзает кинжальная боль, и у меня вырывается стон.

– Я могу идти, – бормочу я.

Тео с Феей игнорируют мои слова. Поддев руки под мое тело, муж притягивает меня к груди и поднимает на руки. От малейшего движения мутит, но я утыкаюсь лицом в плечо Тео – глазами в ткань его рубашки. В голове проносится мысль: «Это все, что у меня есть: мои ресницы у мягкой, потертой материи его рукавов. Мое дыхание, обдающее его ключицу. Тела нет, и боли нет. Я – только легкие и ресницы, ощущающие тепло мужа. Кроме этого, ничего больше нет…»

– Ты должен уйти как можно дальше от границы, – говорит Фея, прикасаясь к моей спине между лопатками. – Я постараюсь их задержать.

– Спасибо тебе, – отзывается муж.

А затем пауза, обмен взглядами – молчаливое прощание Феи и Тео. Возможно, мы больше с ней не увидимся. Тео заходит в лес. И боль меня находит; она гложет мои ребра, устремляется по позвоночнику вверх, пытается вгрызться в сознание: «Я здесь! Я – пламя, выжигающее брешь в твоем теле. Я вспорю твою плоть, заставлю ее истечь кровью!»

Еще крепче прижимаюсь лицом к груди Тео, сжимаю зубы, прикусываю нижнюю губу. «Ты не сможешь донести меня до пикапа», – мысленно обращаюсь я к мужу. Или вслух?

– У нас нет выбора, – отвечает Тео.

Мы идем по тропинке вперед; первой движется Колетт, прижав к груди свою малышку. Я пробую снова открыть глаза, посмотреть из-за плеча Тео, не гонится ли кто за нами. Но не могу поднять веки.

Мы покидаем Пастораль. Мы оставляем в ней сестру. Да, я понимаю, почему она вернулась за ним. За ним.

В бессвязном потоке мыслей кристаллизуется одна: это он повинен во всем, что случилось. Во всем, чего мы не можем вспомнить. Человек, которого любила Би. И теперь она решила все исправить.

Би

Он чудовище! Это он поджег родильную хижину и наблюдал за тем, как она горела, зная, что внутри находились Фея и Колетт с ребенком. Он полагал, что если они погибнут, то никто больше не попытается уйти из Пасторали за помощью для малышки. И он видел, как Паркер нацелил пистолет на Тео. Вероятно, надеялся, что тот застрелит всех нас, не позволив нам покинуть общину. Мы для него – изменники, проблема, которую надо решить.

Для него лучше, чтобы мы стали мертвыми. Потому что, живые, мы можем раскрыть все его секреты. Но я теперь вижу! И впервые так долго всматриваясь в темноту, я следую за Леви по пятам. Его шаги эхом разносятся по затвердевшей летней почве; тень Леви блуждает среди высоких сосен.

С неба падают тяжелые капли; над долиной начинается гроза. Но я больше не страшусь дождя. Леви заходит в Пастораль с тыла, перед моими глазами появляются общинный сад. Дождь орошает ровные стройные ряды кукурузы и овощей, ярко-зеленые листья, и мой взгляд ненадолго задерживается на них, зачарованный зрелищем. Я уже позабыла, как мерцают дождевые капли; их блеск порождает во мне такой взрыв эмоций, что мне хочется и плакать, и кричать одновременно. Но Леви остановился на углу огорода, всего в нескольких ярдах от меня; его длинная косая тень замерла недвижно в лунном свете. Он наблюдает за мной! Похоже, он просек, что я пошла за ним, и завел сюда, в сад, подальше от других глаз. Где он может со всем покончить…

– Ты сумела сбежать из чулана, – говорит он тихо, с той вкрадчивой нежностью в голосе, от которой я раньше млела, а теперь меня только воротит.

Леви подходит ближе, но я не отступаю ни на шаг.

– Ты всегда отличалась волевым характером.

Мои челюсти сжимаются, зрение на миг мутнеет, но быстро фокусируется. Как бы мне не потерять его вновь! Меня страшит даже мысль о том, что это была лишь временная отсрочка от темноты.

– Ты позволил бы им заживо сгореть? – спрашиваю я Леви.

– Для сплочения и укрепления общины порой требуются жертвы.

– Меня ты тоже запланировал принести в жертву?

– Я еще не решил.

Тяжелая нижняя челюсть Леви ходит из стороны в сторону.

– Ты видишь, – констатирует он без тени удивления. – Ты смотришь прямо на меня.

– Что бы ты со мной ни сделал, морок выветрился.

– Мне и самому было любопытно, как долго он продлится, если я перестану внушать тебе, что ты слепа, – усмехается Леви.

Я чувствую пульсацию в висках, внутри закипает гнев.

– Я понимал, что ты меня однажды покинешь… Если я тебе не помешаю. Если не лишу тебя этой возможности… Ты всегда была бесстрашной; ты даже в юности готова была всем рискнуть, чтобы покинуть Пастораль. Мне пришлось тебя остановить, заставить тебя поверить в свою слабость.

Леви склоняет голову набок, словно так ему меня лучше видно. Капли дождя струйками воды стекают по нашим телам.

– Ты внушил мне, будто я слепа.

Лицо Леви слегка мрачнеет.

– Я сделал это, потому что любил тебя, – поясняет он.

Я непроизвольно морщусь от этих слов:

– Это не любовь!

В памяти всплывают все те летние дни, что мы с ним проводили на лугу. Леви зачитывал мне отрывки из своих книг, а я слушала, сплетая былинки, сорванные у ног. Мы были подростками, когда он стал произносить надо мной фразы, почерпнутые в одной из книг, прося при этом замедлить дыхание. Леви называл эту практику гипнозом, уподобляя ее игре. Глупости, над которой мы вместе смеялись. Он говорил мне: «Идет снег», когда небо было голубым и ясным, а солнышко приятно пригревало. Мне становилось зябко, и я подбирала под себя колени. Леви понуждал меня убегать посреди ночи из дома и встречаться с ним возле пруда. Он отлично понаторел в этом – в одурачивании моего сознания настолько, что я делала все, как он велел. А в то лето я стала подумывать об уходе из Пасторали и склонять его к побегу. Но Леви хотел остаться. Всегда хотел. Он знал, что рано или поздно – после смерти Купера – возглавит общину. Это уже было решено. Купер растил и воспитывал Леви, как собственного сына, учил его руководить людьми и управлять общиной. После кончины Купера Леви должен был переселиться в его дом и сменить его на посту предводителя Пасторали.

А мне очень хотелось вырваться из этого леса. И узнать, что находится за его рубежами. Но в один прохладный летний день, когда уже повеяло осенью, Леви начал отрабатывать новый трюк. Он прикасался кончиками пальцев к моим закрытым векам – аккуратно и нежно – и побуждал меня вообразить темноту. Полную, окутывавшую все тело, застилавшую мне зрение так, что я видела лишь тени. И я послушно представляла. Пока небо не стало серым пятном и все вокруг меня не поблекло до такого же оттенка.

Леви отнимал у меня краски жизни. День за днем. Неуклонно, неумолимо. Знай я, чем все закончится, я бы воспротивилась. Но я даже не догадывалась, что он задумал. И безропотно подчинялась плавной, мягкой модуляции его голоса, наслаждаясь запахом его кожи – ароматом сосен и земли, забивающим мои ноздри.

А Леви все нашептывал мне о темноте и о тенях. И однажды, на исходе дня, чернота заволокла мои глаза и больше не рассеялась. Ландшафт исчез, и последним, что я видела, был Леви. Потом я забыла, что это он был повинен в моей слепоте. Я позабыла, какие слова он мне шептал на ухо. Леви лишил меня не только зрения, но и воспоминаний. Он посчитал, они мне больше не понадобятся. И стер их посредством того же гипноза. А теперь я терзаюсь вопросом: как быстро ему пришла новая идея? Раз Леви смог убедить меня в слепоте, он и других насельников Пасторали мог убедить в чем угодно. Через год умер Купер, и Леви стал предводителем нашей общины.

– Ты лгал мне… каждому из нас!

– Я защищал вас.

– От чего? От ветрянки? – Мои брови выгибаются дугой.

Я бросаю вызов Леви. Он должен сказать правду! Хватит лжи! Я больше не поддамся чарам его голоса.

– Реальный мир опасен, – отвечает Леви. – Он разрушен и болен.

– Откуда тебе это знать? Ты же никогда не покидал Пасторали.

– Купер много мне рассказывал о нем. Он говорил, что я должен защищать общину от внешнего мира. Делать все возможное.

– Он не этого хотел. – На секунду зажмурившись, я снова смотрю на Леви. – Это правда или нет? – требую я от него ответа. – Деревья больны?

– Я выдумал историю, в которую вы все поверили, – вздыхает Леви.

И я вдруг вижу перед собой того подростка, которого запомнила из детства. Изящный изгиб рта и мягкость, прежде теплившаяся в его темно-зеленых глазах, – вот такого юношу я полюбила всем сердцем! Настолько глубоко, что верила всему, что он мне говорил.

– Купер рассказал мне историю о первых поселенцах, которые здесь осели. И об исчезнувшей девушке, которую они потом увидели в лесу; она выглядела одичавшей, обезумевшей, нездоровой, как будто подхватила какую-то болезнь, будто ее чем-то заразили деревья.

– И на основе той истории ты выдумал новую?

– Кто знает? Быть может, первопоселенцы были правы и деревья на самом деле чем-то болели.

Леви отводит взгляд на сад; капли дождя разбиваются о длинные листья кукурузы, содрогающиеся от каждого удара.

– Поначалу я сказал общине только, что дорога небезопасна, нам надо держаться в пределах периметра и защищать себя от внешнего мира. Но никто не желал меня слушать. Все продолжали мечтать о сношениях с внешним миром и даже о торговле.

Виски Леви подергиваются, словно признание в том, о чем он никогда не говорил, больно щиплет его глаза.

– Мне нужно было всех запугать, чтобы люди по-настоящему страшились этого леса, дороги. Мне надо было, чтобы они боялись за свою жизнь.

Леви сглатывает, и его лицо искажает печальная мина. «Уж не мнит ли он себя страдальцем?»

– Каждую неделю на собрании я рассказывал людям одну и ту же историю: о болезни, живущей в лесу. И очень быстро они позабыли то время, когда не боялись ветрянки. Все уверовали в нее! Даже ты…

– Это ты заставлял меня вырезать метки на деревьях! Ты использовал меня!

Леви кивает, уже не скрывая того, что творил:

– Мне нужно было сделать ветрянку реальной, заставить людей безоговорочно поверить в опасность, подстерегающую их за нашим периметром.

Я лишь качаю головой:

– И ради этого ты закопал Эша и Тёрка в землю, нанес им порезы и убедил всех в том, что они заразились…

В глазах Леви проблескивает холод.

– Община увидела то, что я повелел ей увидеть.

– Ты убил их, хотя в том не было нужды!

Леви подступает ко мне на шаг. Его лоб разглаживается:

– Я был вынужден так поступить. Мне надо было доказать свою правоту. Если ты решишь покинуть Пастораль, я накажу и тебя.

Под взглядом Леви мои ноги прирастают к земле.

– Я делал это, чтобы защитить все, что мы здесь построили.

Я думаю о нашей общине. О людях, все же выходивших за периметр, чьи тела мы порой замечали в лесу. Замечали… только никто из нас не отваживался пересечь границу и занести их в Пастораль. Мы верили, что в их смерти повинна ветрянка. А в действительности виноват был Леви! Леви, навязывавший нам правила общежития, придуманные им самим. Леви, добивавшийся нашего повиновения. Он убивал членов общины, чтобы отстоять свою ложь, сделать обман правдой.

Но на самом деле Леви достиг одного: он сделался убийцей. И вот теперь он стоит в футе от меня с каменным, равнодушным лицом, но я вижу, как тяготит его этот груз. Тяжкое бремя вины. Алкоголь лишь заглушает то, что Леви хочется, но не удается забыть.

– Ты убивал нас, – холодно говорю я.

Не болезнь, а Леви – монстр, которого нам следовало бояться.

– Ты превратил всех нас в пленников.

– Нет, – возражает Леви, – я создал место, где вам ничто не могло навредить.

– Кроме тебя!

Леви на миг опускает глаза, но тут же снова возвращает взгляд на меня; из его глаз сочится леденящий холод, как будто он что-то просчитывает в уме – время, которое ему потребуется, чтобы вытянуть вперед руки и сжать мое горло.

– Мне нужна была жена, которая не бросила бы меня и не решилась бы пойти против, – цедит сквозь зубы Леви.

Я отступаю на шаг назад. К горлу подкатывает комок.

– Я всегда хотел только тебя. Ты – единственная, без кого я не смог бы жить.

Быть может, некогда так и было. Да только теперь все иначе. Он любил ту девушку, которой я была, когда ему подчинялась и не задавала вопросов на глазах у людей, которая была слепой, покорной и кивала всякий раз, когда он просил делать насечки на пограничных деревьях. А сейчас… сейчас мне нельзя доверять. Сейчас я опасна!

– Я дал тебе все, что ты желала. Я дал тебе сестру, я дал тебе то, что не хочется потерять, – причины для того, чтобы остаться.

Мыслям в голове становится тесно. «Он дал мне сестру». Покопавшись в глубинах памяти, я внезапно сознаю, что выжигает в моем сердце брешь: у нас с Каллой не было общего детства! Она появилась в общине позже, гораздо позже. И поселилась в фермерском доме – пришлая, чужая мне по крови. Но как же быстро я поверила в наше родство! А теперь она – с пулей в теле – пытается сбежать из Пасторали. И мы, возможно, никогда уже не увидимся.

Мне надо отвернуться от Леви, помчаться к фермерскому дому, оттуда – к дороге. Я еще могу догнать их с Тео. Но Леви, словно считав мои мысли, резко устремляется вперед и хватает меня за руки. От его прикосновения мое тело содрогается от омерзения. Хотя всего лишь пару дней назад я таяла в объятиях Леви, стремилась прижаться к нему, слиться, стать с ним одним целым. Раньше, но не сейчас.

Леви припирает меня к стене садового сарая. Спина врезается в горизонтальные бревна. Рана на виске саднит, кровь затвердела скорлупой на коже. Я сознаю, что Леви тяжелее меня, а он нависает надо мной, обдает дыханием мои волосы. И все-таки я не могу понять, чего он хочет: зажать меня в объятиях и поцеловать или обхватить руками мое горло и задушить.

– Я мог бы убить ее, когда она пожаловала в общину, эту Мэгги Сент-Джеймс… И Тревиса я тоже мог убить. Я сделал бы это, и никто бы не узнал, – захлебывается бормотанием Леви. – Но я не мог допустить, чтобы люди в общине увидели, что чужаки способны пробраться к нам по лесу и не заразиться ветрянкой. Поэтому я предал их забвению.

Леви рассказывает это так, словно он сделал благое дело, проявил милосердие, как человек с высокими моральными принципами.

– Я позволил им сблизиться – Тревису и Мэгги. Затем внушил им кое-какие воспоминания, и вскоре оба во все поверили. Вы все поверили. Вы хотели верить в мир, который я для вас создал.

Глаза Леви расширяются, руки все крепче сжимают мне горло.

– Разум человека податлив и пластичен. Им так легко манипулировать. Ты хотела верить в то, что Калла с Тео жили здесь всегда, с основания общины. И ты в это верила. – Замолчав, Леви убирает с моих глаз прядь волос. – Иногда я даже задаюсь вопросом: как далеко возможно зайти? Во что еще я мог бы вас заставить поверить?

Я с отвращением от него отворачиваюсь:

– Любовь к себе ты тоже мне внушил?

– Ну, ты же этого хотела…

Мы все верили Леви благодаря его гипнозу! Он нашел способ, как нас убеждать, уговаривать лживыми словами, – он рассказывал нам байки, в которые нам хотелось верить. Мы, как самые глупые овцы, следовали за пастухом-монстром на заклание.

Я пытаюсь вывернуться из его рук, но Леви лишь сильнее прижимает меня к стене. Его рот всего в паре дюймов от моих губ.

– Я использую тебя, Би, чтобы укрепить веру всех остальных. Я скажу им, что ты заболела, заразилась ветрянкой под стать Эшу и Тёрку. Я им скажу, что ты пыталась сбежать из общины вместе с Колетт и ее ребенком. Но лишь вступила в лес, как гниль мгновенно проникла в тебя. Я скажу им, что ты умерла очень быстро, до отправления обряда. И я похоронил тебя на нашем кладбище. Из доброты и гуманности. И все насельники Пасторали еще раз удостоверятся, что покидать ее пределы нельзя, что в нашем лесу таится опасность. Твоя смерть их окончательно убедит.

Рука Леви скользит по моему животу, замирает на нем, словно он способен почувствовать жизнь, развивающуюся во мне. Но уже через секунду эта же рука возвращается по моей груди снова к горлу. За ней неотрывно следят его глаза. Как будто Леви наслаждается каждым мгновением, моими последними нервными вдохами.

– Ты всегда была моей любимицей. Ты нравилась мне еще в детстве, – пальцы Леви снова смыкаются на моей шее, нащупывают пульсирующую в ней кровь, поддерживающую жизнь в нашем ребенке.

– Не делай этого, Леви, – пытаюсь обрести голос я. – Ты убьешь не только меня. Ты убьешь и нашего ребенка!

На секунду его пальцы замирают, губы сморщиваются.

– Я сделаю вас обоих мучениками, – ухмыляется он. – Пожертвую вашими жизнями во спасение остальных!

Часть Леви всегда меня опасалась. Он боялся, что однажды я все вспомню, что зрение вернется ко мне и я расскажу всей общине, что он творил, что он в реальности представляет собой. Леви боялся утратить контроль. И теперь он пытается его удержать.

Не мигая, вонзив пальцы в мои голосовые связки, Леви сдавливает мне горло. Всего несколько секунд – и я начну задыхаться, а мое тело – корчиться в конвульсиях, из последних сил борясь с Леви за глоток воздуха. Всего один глоток…

– Ты не почувствуешь боли, Би, – вкрадчиво произносит он.

Я сразу вспоминаю этот тон! Именно таким мягким, убаюкивающим голосом он нашептывал мне на ухо слова лжи, становившейся правдой. Именно такой голос Леви использовал для гипноза, чтобы добиться желаемого. Но я не хочу впускать его слова в свое сознание! Мои пальцы расцарапывают Леви грудь и шею, я стараюсь оттолкнуть его от себя, но голова уже кружится, а в глазах искрит.

Внутри полыхает страх, сжигая боль в душе и теле. Еще миг – и остается только ужас. Но я вспоминаю! И руки тут же опускаются вниз. Пальцы ищут то, что заткнуто под пояс юбки. Есть! Вот она – гладкая деревянная рукоятка, я сжимаю ее в руке. Собравшись с последними силами, делаю выпад ножом.

Лезвие прорезает ткань, плоть, утапливается в туловище Леви, и мою руку заливает теплая жидкость. Время замедляется, растягивается. Глаза Леви округляются, зрачки на миг расширяются и тут же сужаются до точек размером с булавочный укол.

Его руки отпускают мое горло, тело осаживается и заваливается назад; рот разверзается в немом крике, а пальцы скрючиваются в конвульсии. Я захожусь кашлем, судорожно втягиваю воздух, ноги не держат меня, но я не позволяю себе упасть. Сделав шаг вперед, я снова хватаюсь за нож, не давая Леви вытащить его. Взгляд падает на маленький шрам на его подбородке. Тот самый шрам, к которому я так любила прикасаться и который так любила целовать в юности. Секундное воспоминание стирает решимость: «Я нанесу тебе еще один шрам. И ты уже не сможешь его залечить!» Я вдавливаю нож глубже. И наблюдаю, как при этом корчится Леви.

Сердце бьется, стучит, колотится сильно, до боли. Я всегда знала слабость Леви. Его слабостью была я. И даже сейчас он недооценил, на что я готова была пойти, чтобы исправить то, что он наделал. Леви падает на колени, в его глазах мелькает недоумение, рот брызжет слюной, горло душит подступающая кровь. Я тоже опускаюсь наземь рядом с ним, не отводя от Леви взгляда. Пусть мое лицо станет последним, что он увидит! И запомнит – уже навсегда.

Я вытаскиваю из его тела нож, рука пахнет кровью – с тем самым характерным, металлическим привкусом.

– Я хочу, чтобы ты это ощутил, – говорю я Леви слова с трудом прорываются сквозь преграду из клацающих зубов. – Знай, это я забрала у тебя жизнь. Я лишила тебя всего!

Кровь стекает с губ Леви. Зрелище жуткое, но я не отворачиваюсь:

– Я всегда была сильнее тебя!

Мои губы невольно кривятся в улыбке, а Леви ритмично моргает. Он пытается что-то сказать, но не может. Ложь больше не осквернит его рот. И никто не услышит его лукавых, обманчивых слов.

– Ты всегда был слабым!

Веки Леви подрагивают, он явно силится не закрывать глаза. И я снова всаживаю в него лезвие – на этот раз еще сильнее, еще глубже, по самую рукоятку, только ниже, туда, где почки. Чтобы положить конец его лживой жизни. И сразу подмечаю перемену в лице Леви; краски сбегают с него, кожа приобретает оттенок козьего молока.

– Сдохни, лжец! – шиплю я, наблюдая за Леви.

Истекая кровью, он заваливается на бок, руки повисают, как листья кукурузного початка. Грустное и отвратительное зрелище… Вытащив нож, я встаю на ноги, тело сотрясает дрожь, хотя внутри все пышет жаром. Я убила его! Человека, которого любила… Он это заслужил.

С неба хлещет во всю силу дождь, вода ручьями течет по лицу Леви, разжижает кровь, впитывающуюся в сырую землю. В нескольких ярдах от нас аккуратные ряды кукурузы источают сладковатый аромат с легкой примесью пепла; местами оголившиеся початки ощетинились желтыми зубчиками. И я почему-то думаю о летнем урожае, о вкусе отварной кукурузы, которой мы лакомились на закате, сидя у костра, рассказывая старые байки и посмеиваясь над набившими оскомину шутками.

Меня трясет от холода – от того, что я сделала. Но я старюсь дышать ровно. И прикладываю руку к животу. В нем трепещет пульс ребенка. Моего ребенка. Я прожила уже часть жизни. И половину ее – во тьме. Но теперь я ощущаю нечто новое: странное тепло, легкость, которой не ведала с детства. То, чего мне так недоставало!

Небо становится серым с оттенком олова. А внутри меня нарастает уверенность: я выращу в этом лесу свою дочь – с незамутненным сознанием, не-затемненным зрением и не скованным страхом сердцем. Она будет безбоязненно выходить за периметр, гулять по лесу, лазать по скалам и бродить по диким дебрям. Я научу ее плавать в пруду за фермерским домом, собирать лимоны и лесные орехи. А еще – спать под звездами в теплые, тихие ночи. И, прикасаясь к ее веснушчатой переносице и маленьким миндалевидным глазкам, я не буду думать о нем… Потому что она будет моей дочкой. Только моей.

Часть пятая

Чужие

Teo

Когда-то я разыскивал исчезнувших людей. Это было до того, как две зимы назад, углубившись в горы Северной Калифорнии, я сам стал одним из пропавших. Я открываю дверь в минимаркет на заправке «Тимбер-Крик». Маленький колокольчик над ней заливается перезвоном, и на меня накатывает холодная волна воспоминаний, как будто я переношусь в ускользнувшее прошлое. Та же женщина с посеревшей кожей сидит за кассой под докучливое жужжание светильников с люминесцентными лампами и лениво глазеет в окно, постукивая пальцем по пачке сигарет той же марки.

– У вас есть телефон? – спрашиваю я с порога.

Тонкая бровь кассирши приподнимается. В глазах – та же настороженность, что сквозила в них в мой прежний визит в магазинчик.

– Телефон есть, но не бесплатный. Вам придется раскошелиться.

– Вызовите скорую помощь.

При этих словах лицо кассирши меняется, словно все морщинки на нем подтягивают вверх невидимые нити.

– А я вас помню, – кивает женщина. – Вы проезжали здесь пару лет назад, искали какую-то женщину. – Кассирша убирает руку с пачки сигарет. – Нашли?

– Да, – поспешно отвечаю я. – Пожалуйста, вызовите скорую! Она ранена.

Желтые белки кассирши мгновенно устремляются на мои руки; запятнавшая их кровь Каллы каплет на пол, застланный линолеумом. Кассирша на миг замирает, даже не моргает. А потом поворачивается и суетливо тянет руки к телефонному аппарату.

Мне безразлично, что она наговорит полицейским. Выскочив на улицу, я подбегаю к пикапу и зажимаю руками огнестрельную рану в животе Каллы; рядом с ней на переднем сиденье-диване притихла Колетт с малышкой на руках. Мы не перекинулись ни словом, и никто из нас не знает, что произойдет дальше.

Дождь ослабевает, небо после грозы становится бледным, почти бесцветным. Полиция прибывает под вой сирены и вихрящиеся отблески мигалок. Каллу переносят в санитарный автомобиль и увозят. Колетт с ребенком тоже забирают. Минуты теперь летят молниеносно. Гул голосов прорезают вопросы – о пуле в теле Каллы; о том, где мы были и как нас зовут.

– Вы только что выехали из леса? – спрашивает молодой офицер с одутловатым лицом. Такое впечатление, будто он сомневается, что это не розыгрыш. – Спустя столько времени?

Я рассказываю ему нашу историю. Но не все. Потому что внутри щемит странная боль – потребность защитить место, бывшее нашим домом. Сохранить его в тайне, даже сейчас.

– Там остались еще люди? – требуют конкретики полицейские.

Мне делается муторно. Другие люди… Может быть, они хотят, чтобы их всех нашли. А может быть, желают остаться ненайденными, изолированными в лесу, ставшем их домом. Могу ли я решать за них?

Солнце уже клонится к западу, когда полицейские наконец-то решают, что мне нечего им больше сказать, и отвозят меня в отель в часе езды от заправки. В отеле есть открытый бассейн, континентальный завтрак и включенный на полную громкость телевизор в холле. В ушах и звенит, и стучит. У меня одно желание – поехать в больницу, навестить Каллу. Но полицейские охлаждают мой пыл: я смогу увидеть жену или Колетт только утром.

– Почему бы вам не отдохнуть? – говорит один из них.

Почему бы и нет… Можно ничего не предпринимать. Можно тупо сидеть в убогом затхлом номере без солнечного света, свежего воздуха и достаточного пространства для передвижения… А у меня сердце разрывается и душа ноет, пока я пытаюсь осмыслить все произошедшее.

Я прикасаюсь к телевизионному пульту, к гладильной доске в узеньком стенном шкафу, к куску мыла рядом с раковиной. И каждый раз перед глазами возникают образы людей, проживавших в этом номере до меня, горничных и плачущих детей, любовников на одну ночь. Мой дар возвращается ко мне в виде вспышек, мелькающих в ритме стаккато картин, видеть которые мне совершенно не хочется.

Мой дар так долго «спал», что всплывающие в памяти воспоминания – которые и не мои вовсе, а чужие – мое сознание воспринимает как нежелательное и пугающее вторжение. Мы только что сбежали из Пасторали, и мой разум пока не полностью восстановился. Он еще замутнен, еще не избавился от диссоциативного расстройства – взаимодействия между памятью, идентичностью, восприятием и эмоциями до конца не отлажены. Я все еще не уверен, кем являюсь в действительности.

Сон нейдет. Я лежу один, в кровати, пахнущей тем, чему название я позабыл: каким-то ненатуральным отбеливающим веществом. Вперив взгляд в низкий потолок, я думаю о Калле. О чужих людях, обступивших ее, об иглах, исколовших ее тело, и волнительно пощелкивающих приборах. А утром в холле меня не поджидает ни один полицейский. Хотя они пообещали, что первым делом заедут за мной и отвезут в больницу. Стоя за креслами, обитыми материей с шахматным узором, я разглядываю бассейн. Еще довольно рано, и из всех шезлонгов возле него занят лишь один: какая-то женщина читает книгу под сенью большого зонтика, и трепещущий синий прямоугольник перед ней подмигивает ясному небу.

В холле, в нескольких футах от меня, все так же работает телевизор. В ушах звенит навязчивая реклама – сначала чистящего средства для ванной, потом гигиенических прокладок для женщин, а затем хранилища с бесплатным пользованием в первый месяц. Чистота и правильная организация пространства. Чистота и избавление от ненужных вещей. Эти лозунги, как назойливые насекомые, раздражают барабанные перепонки. И я в попытке защититься от них уже шагаю к раздвижным дверям холла, когда из телевизора слышится имя: Колетт.

Тормознув, я поворачиваюсь и вытягиваю шею. Вслушиваюсь в слова, что произносит голос, разносящийся из динамиков. Ну почему нельзя убавить чертову громкость? Так же можно оглохнуть! Это вещает местная новостная станция. С экрана телевизора на меня смотрят седовласый диктор и ведущая с неестественно голубыми глазами:

«…Вчера в больницу была доставлена женщина с ребенком, убежавшая из отдаленного лесного поселения примерно в часе езды к югу отсюда. Но установить ее личность удалось лишь сегодня утром. Полиция и власти убедились, что это действительно Эллен Баллистер, молодая актриса, исчезнувшая из своего дома в Малибу одиннадцать лет назад. До сих пор ее считали погибшей».

Пол едва не уплывает из-под моих ног. В этот момент в холл заходит мужчина. Поравнявшись со мной, он смотрит на экран, потом качает головой и скашивает взгляд на меня:

– Охрененная история, правда? По словам ее мужа, она оставила записку перед исчезновением. Написала, что едет на побережье, хочет провести выходные одна. Но домой так и не вернулась. Каким-то образом ее занесло в этот лес. Возможно, амнезия, предполагают врачи. Она не может вспомнить, что с ней случилось. – Незнакомец снова качает головой, но по его глазам я понимаю: он потрясен и заинтригован этой историей. – Она даже родила ребенка в лесу, от другого мужика. Вот оно как в жизни бывает. Такой сюжетец ни один писака не выдумает. Невероятно!

Мужчина смотрит на меня в ожидании отклика, кивка в знак согласия. Но я даже бровью не повожу. Каким-то образом Эллен Баллистер оказалась в Пасторали. Возможно, она отправилась на ее поиски под стать Мэгги. А может, наткнулась на нее случайно (что, впрочем, маловероятно). А потом она забыла, кем являлась. Забыла, как и все мы. Эллен забыла, что была другой за пределами общины. Но теперь она вернулась назад. С новорожденной дочкой.

Отвернувшись от телеэкрана и общительного мужчины, я выхожу из отеля. Слух пошел, и я подозреваю, что очень скоро и меня замучают расспросами о Калле и обо мне самом.

У патрульной машины возле входа в отель стоит молодой офицер – руки в карманах, глаза буравят бассейн. Похоже, он предпочел бы намазаться солнцезащитным кремом и поплескаться в воде, а не возиться со мной.

– Сэр, – обращается он, не называя меня по имени, которым я назвался вчера полицейским: Тео. Возможно, они заподозрили, что это был обман или, на худой счет, не полная правда, и ждут развития истории. А лично от меня – признаний.

Офицер распахивает передо мной пассажирскую дверцу, не вынуждая садиться назад. И мы выезжаем с гостиничной парковки. Я стараюсь ни к чему не притрагиваться в салоне. У меня нет ни малейшего желания видеть лица тех, кого когда-то арестовали и, надев наручники, затолкали в эту машину.

Хотя денек выдался погожим, облака висят низко, а воздух душный, насыщенный влагой и смрадом автомобильных выхлопов. Слава богу, мой полицейский эскортник – тип неразговорчивый. И мы в полном молчании проезжаем мимо нескольких ресторанчиков, кофейни, двух магазинов бытовой техники и церкви. Городок маленький, но с плотной застройкой. Здания стоят тесно, чуть не прижимаются друг к другу, а участки с индивидуальными домами разграничены заборами.

Мне не по себе. Я чувствую себя не в своей тарелке, наблюдая в окне быстро меняющийся городской ландшафт. Наконец, проехав еще около мили, мы останавливаемся у больницы, угнездившейся на вершине пологого холма. Я торопливо открываю дверь.

– Я подожду вас здесь, – кивает мне молодой коротко стриженный офицерик с остекленевшими от скуки глазами.

Палата Каллы на втором этаже. Ох уж эти отбеленные поверхности и тикающие аппараты… Когда я захожу в палату, Калла поднимает веки и протягивает мне руку; ее глаза мгновенно увлажняются.

– Прости меня, – поцеловав жену, выдавливаю я.

Калла мотает головой, по щекам уже струятся слезы:

– Ты ни в чем не виноват.

– Я должен был отобрать у него пистолет быстрее. А тебе велеть бежать.

Снова покачав головой, Калла улыбается:

– Я бы все равно не оставила тебя одного. Ты же знаешь, какой я бываю упрямой.

Я киваю, и она притягивает меня к себе, чтобы я снова ее поцеловал.

– Я хотел навестить тебя вчера вечером, но мне не разрешили.

– Врач говорит, что меня могут выписать уже завтра. Или послезавтра.

Губы Каллы едва шевелятся, жена выглядит слабой и бледной, но она жива!

– Ранение неглубокое, пуля застряла между ребрами. Я быстро поправлюсь.

Я сжимаю ее руку в ладонях. Мне следовало находиться здесь, когда она пришла в сознание, и самому переговорить с докторами. Я вообще не должен был оставлять жену одну.

– Я сказала им, что это был несчастный случай на охоте, – говорит Калла, – и что никто не виноват в происшедшем.

С того момента, как выбрались из леса, мы наплели столько лжи, словно боимся правды. Словно защищаем то место, из которого сбежали.

– Здесь холодно, – прерывает молчание Калла.

Выпустив ее руку, я натягиваю на нее больничное одеяло по самый подбородок, но жена добавляет:

– Не в этом смысле.

И я впервые ухмыляюсь:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Калла чертит пальцем на моей ладони круги:

– Ты сказал им, откуда мы приехали?

– Нет. Я сказал, что мы жили в лесу. И больше ничего. Я не рассказывал полицейским об общине.

– А может, стоит рассказать?

– Это все изменит. Как знать, возможно, остальным в лесу лучше, чем было бы здесь.

– Лучше жить во лжи? – спрашивает жена. – Жить в страхе перед Леви?

Моргнув, Калла прикасается к левому боку, к тому месту, где из ее плоти извлекли пулю.

А я дотрагиваюсь до ее плеча, всем сердцем желая забрать у нее всю боль, засадить ее в свою грудную клетку.

– Не знаю…

Я действительно не знаю, что теперь происходит в общине. Но переживаю за людей, оставшихся там, и за то, что с ними будет, если мы ничего не предпримем. Но какая-то часть меня также беспокоится о том, что я не смогу стать тем мужчиной, каким прежде был – когда жил не в лесу, а в этом мире. А еще я опасаюсь, что не смогу вытравить из себя того человека, которым стал в Пасторали. Я боюсь, что не смогу понять различия между этими двумя мужчинами.

Лицо Каллы разглаживается, она немного успокаивается.

– Как там Колетт со своей малышкой?

– Ее настоящее имя – Эллен. До приезда в Пастораль она была актрисой. Об этом рассказали в новостном репортаже, по телевизору в отеле.

– Ты остановился в отеле? – смеется глазами жена.

– Ну да.

– И как тебе там?

– Пахнет прачечной.

Калла усмехается и тут же съеживается, снова хватаясь за ребра. Ее глаза начинают закрываться. Похоже, от лекарственных препаратов в капельнице жену клонит в сон.

– Тебе надо отдохнуть, – говорю я.

Сглотнув, Калла силится открыть глаза.

– А если ты не прав? – произносит она сонным голосом. – Что, если ее настоящее имя вовсе не Эллен? А то, которым она называла себя в Пасторали? – с еле заметной улыбкой прикасается к моей руке Калла. – Возможно, лишь это имеет значение.

– Возможно, – отвечаю я.

Но Калла уже спит, тихо посапывая; ее волосы разметались по подушке.

Калла

Мое имя не Калла. Я Мэгги Сент-Джеймс. Семь лет назад я зашла в густой лес и позабыла обратную дорогу. А теперь я лежу на больничной койке, и меня раздражает тошнотворный душок гигиенической чистоты. По-моему, нет ничего хуже запаха стерильно чистой палаты. Мне по нраву другие запахи – земли и пыльцы, старых книг и старого дерева.

Я провела в больнице три дня. И сейчас врачи готовы отпустить меня домой. Домой? Но где он, мой дом? Медсестра сказала мне, что Колетт – Эллен Баллистер – уже выписалась из больницы. Мужу и прочим родным, приехавшим за ней, пришлось пробиваться сквозь толпу репортеров, кинооператоров и фотографов, которым не терпелось заполучить кадры с некогда подававшей большие надежды актрисой, вернувшейся спустя столько лет, да еще и с ребенком на руках. С ребенком, чьим отцом оказался другой мужчина, а не законный муж, которого Эллен оставила. Ребенком, который теперь должен выжить. Это мне тоже сказала медсестра.

Колетт наконец-то дала дочке имя: Кловер Клементина Роуз. Хорошее имя, «пасторальное». Кловер – «клевер»…

Тео приезжает за мной после обеда. Сев в его старенький пикап, я опускаю стекло, откидываю голову на подголовник и с наслаждением подставляю лицо ветерку. Но путь близкий, и уже вскоре Тео помогает мне пройти по холлу гостиницы к лифту. В номере я подхожу к окну и окидываю взглядом незнакомый ландшафт. Мир, обросший коростой бетона, иезуитски подмигивающий тебе уличными фонарями и действующий на нервы пронзительными автомобильными гудками.

– В отель позвонили твои родители, – говорит за моей спиной Тео. – Они знают, что ты здесь.

Я резко оборачиваюсь:

– Откуда?

– Их оповестила полиция. По всей видимости, они нашли тебя в базе пропавших без вести.

Тео стоит всего в нескольких шагах. И, похоже, готов в любой момент броситься и подхватить меня, если мне вдруг станет плохо и от слабости я рухну на пол у окна. На трясущихся ногах, пошатываясь, подбредаю к кровати и, прижав руку к бедру, сажусь на краешек.

– Что я им скажу?

– Правду…

– В чем эта правда? Я даже не знаю… – мотаю головой я.

Я знаю, что должна звать его Тревисом, а он меня – Мэгги. Но, похоже, мы не можем отречься от имен тех, кем стали в Пасторали.

Мы сидим в холле отеля; во мне клокочет странная нервная энергия. В дальнем углу длинного прямоугольного помещения гудит телевизор. Пожилая пара смотрит новости; задрав головы, супруги напряженно внимают голосам дикторов, витиевато вещающим о биржевых котировках, стоимости акций, вспышке самого опасного из всех известных штаммов гриппа и перестрелке где-то на востоке. Число ее жертв неизвестно. Таков «скелет» общества, которое мы когда-то покинули. Я забыла обо всех этих вещах, а сейчас они вернулись, и мне почему-то от них дискомфортно. Мне хочется отмахнуться от них, как от злобных комаров, норовящих вонзить жала в мою кожу и напиться моей кровушки. То, что раньше меня волновало, теперь кажется мелочным и суетным…

– Они приехали, – кивает Тео на стеклянные двери, выходящие на парковку.

Встав со стула, он проводит руками по брючинам, как будто хочет стряхнуть с себя нервозность.

Держась за руки, мои родители шагают по асфальту. Их образы мне кажутся знакомыми и в то же время неблизкими… Знать бы, что я почувствую, когда они приблизятся ко мне с распростертыми объятиями – эти два человека, что семь лет искали свою дочь. Меня. Мне должно быть очень скверно на душе из-за этого. Ведь я виновата перед ними и за те переживания, что изрезали их лица морщинами, и за те ночи, что они провели без сна после моего исчезновения. Но странно! Я не ощущаю ничего. Только стук сердца в груди.

Родители заходят в отель, обводят глазами холл. И как только замечают меня, заходятся плачем. Еще миг – и я в их объятиях. Мама тихо произносит мое имя – неверное имя.

– Мэгги, – бормочет она, – Мэгги, ты в порядке?

А я так и не понимаю, что чувствую. И не знаю, что сказать. Стежки наложенных швов больно стягивают кожу – уж слишком крепки их объятия. Голова гудит, как наковальня, по которой бьют молотом. Я вроде бы должна узнать – и признать – этих людей. Но разум отказывается включить их в общую картину моей жизни, связать с ними какой-то ее период. Образы и сцены из прошлого сумбурны, разрозненны и хаотичны.

Я отстраняюсь от родителей, и они переводят взгляд на Тео – Тревиса.

– Спасибо вам, – говорит ему мама; ее слова с трудом пробиваются сквозь рыданья, но руки уже обнимают его, а губы со всхлипами утыкаются в плечо Тео. Через столько лет он все-таки вернул меня родителям – он выполнил работу, сделать которую они его наняли.

Напряжение в моей груди подступает комом к горлу. Холл кружится перед глазами. Пытаясь сдержать тошноту, я поспешно опускаюсь в кресло. Родители усаживаются на маленьком диванчике напротив; они смотрят на меня так, словно стараются совместить свои воспоминания обо мне – семилетней давности – с образом женщины, которая сидит перед ними сейчас.

– Ты в порядке? – повторяет мама свой вопрос, наклоняясь ко мне так близко, как только возможно. Странное проявление любви и участия от женщины, которая раньше, когда я была маленькой, никогда не выказывала мне таких чувств. Я не то чтобы это помню – скорее чувствую.

И киваю в ответ, но при этом передергиваюсь всем телом. Тео сидит рядом; я чувствую, что он хочет дотронуться до меня, погладить. Но стойко держит руки на коленях – из боязни, что мои родители это заметят и поймут, кем мы стали друг для друга.

– В полиции сказали, что тебя нашли неподалеку от того места, где ты бросила свою машину, – заговаривает отец. – И что ты все эти годы жила в лесу.

Я перевожу взгляд на маму; ее лицо вдруг делается угрюмым, кожа на висках собирается в складки.

– Я… – едва открыв рот, я прикусываю язык. И лишь верчу кольцо на пальце – свое обручальное кольцо! Я не знаю, что сказать, с чего начать. Как объяснить им последние семь лет жизни? Как дать им понять, что я уже не та, кем была прежде. Теперь я многоликим толпам, капучино и шумным кинотеатрам предпочитаю умиротворяющую тишину осенних сумерек и сырость почвы под ногами. И я очень сомневаюсь, что смогу стать прежней. Да я и не знаю толком, какой я теперь должна быть. А видеть родителей снова – для меня и облегчение, и напряжение, стесняющее грудь, давящее на рану, в которой еще пару дней назад сидела пуля. Как объяснить им, что я здесь задыхаюсь? Мне душно и муторно. Настолько, что меня может стошнить прямо здесь, в гостиничном холле с его орущим телевизором, визгливым свистом раздвигающихся дверей, противным гулом чемоданов на колесиках, которые тащат за собой чужие мне люди, несдержанными криками детей и дребезжанием мобильных телефонов.

Тео все-таки берет мою руку и, крепко сжав, притягивает меня к себе. Я слышу слово, пульсирующее в висках: муж, муж, муж. И наконец вспоминаю: это слово повторял мне Леви. Повторял до тех пор, пока я в него не поверила. Леви внушил мне, что Тео – мой муж, лишил возможности воспринимать его иначе. Но не он заставил меня полюбить Тео. Не по воле Леви мое сердце заходится от волнения при одном его прикосновении! Я по собственной воле отдалась любви. И Тео – муж мне, потому что я без него не могу, я слилась с ним душой и телом, а вовсе не потому, что Леви нас поженил.

Я отвечаю мужу улыбкой, от его прикосновения снова бабочки в животе! Но, посмотрев на родителей, вижу их реакцию: мама спала с лица, кровь отхлынула от щек, а отец оцепенел как истукан.

Сглотнув, на этот раз я обретаю голос.

– Это мой муж, Тео. Вы знаете его под именем Тревиса. Мы поженились два года назад… – Мой голос срывается, но тут же восстанавливается: – Хотя мне кажется, что мы женаты с ним намного дольше.

В уши врываются посторонние звуки: шипение телевизора, звонок телефона на стойке регистрации, голос женщины, ответившей на него. Наконец мать отваживается спросить:

– Что с тобой там произошло?

Ее руки сплетаются так крепко, что костяшки на пальцах белеют.

– Я стала другой.

Родители сняли номер на третьем этаже. Лифт увозит их выше. В ответ на приглашение присоединиться к ним за ужином в итальянском ресторанчике «Мартони», чуть дальше по дороге, я ответила, что мы с Тео предпочли бы остаться в отеле; ресторанный гвалт – это уже слишком. Но, по правде говоря, встречаться с ними снова, поддерживать разговор и делать вид, будто мы можем вернуться к той жизни, что когда-то вели, – выше моих сил на данный момент.

Голова так и не перестала кружиться после нашего общения в холле. Эти взгляды, что мать украдкой бросала на нас… это беспокойство и смятение, которые выдавали морщинки в уголках ее рта… Что все это значило? Мама явно была потрясена. И при виде моей руки в руке Тео, и от осознания того, что я изменилась и имею от нее секреты. Только у нее тоже есть свои тайны – я поняла это по напряжению, которое выдавали ее глаза.

Мы с Тео возвращаемся в свой номер. Я сажусь на край кровати, задираю рубашку, и Тео, отодрав пластырь и сняв с моей раны марлевый тампон, внимательно разглядывает шов и хирургический надрез. Он маленький – там, где пуля вклинилась в плоть и застряла под нижними ребрами. Стой Паркер чуть ближе ко мне и не будь его пистолет таким старым и так редко стрелявшим, возможно, пуля проникла бы гораздо глубже в мое тело и повредила жизненно важные органы. Иными словами, убила бы меня. Что ж, мне повезло! Это факт.

Обработав надрез перекисью водорода, Тео накладывает чистую марлю и снова фиксирует ее пластырем.

– Хорошо заживает, – говорит муж.

Я касаюсь его руки, и Тео поднимает глаза.

– Мне страшно, – признаюсь ему я.

– Знаю… Мне тоже.

До ушей доносится тихий стук в дверь. Тео встает, а я, одернув рубашку, делаю глубокий вдох – проверяю, насколько свободна в движениях. Муж распахивает дверь. В коридоре стоит мать: плечи ссутулены, руки сцеплены, а вид такой, словно ей не по себе в этом отеле. Как бывает, когда ты слишком редко уезжаешь из дома.

– Мэгги, – все еще стоя в коридоре, говорит мать, – можно мне с тобой поговорить?

Она не знает моего нового имени, которое я получила в Пасторали. А «Мэгги» из ее уст неприятно режет мне слух. Прошлое, крадучись, пытается пробраться в мое настоящее.

– Я оставлю вас одних, – опережает мой протест Тео.

И, обойдя мать, быстро удаляется по коридору прочь. Я представляю, как он сидит в одиночестве в холле или в пикапе, ожидая, когда станет безопасным возвращение в нашу маленькую комнату. Все, что нам осталось… Переступив через порог, мама притворяет за собой дверь.

– Как же я рада видеть тебя, – говорит она.

И я вижу в ее глазах боль, несвойственное ей сожаление.

– Столько лет прошло!

– Знаю.

Мама пересекает комнату, но не пытается меня обнять. Наверное, чувствует, что мне этого не хочется, что я все еще пытаюсь осмыслить свое новое положение – обстановку, ее приезд, да все вокруг!

– Сигарета мне сейчас не помешала бы, – бормочет мать, скрещивая руки и делано усмехаясь самой себе.

Я не помню мать курящей. Но, возможно, она закурила после моего исчезновения. Пристрастилась на нервной почве. Не мне ее винить. Мать опускает руки, суетливо теребит ими ткань платья. Наконец, собравшись с духом, заглядывает мне в глаза:

– Я не знаю, что произошло между тобой и Тревисом в том лесу. И почему вы поженились, но… – осекается мать; быть может, решила не говорить того, что думала. Через пару секунд она продолжает: – В полиции нам сказали, что ты плохо помнишь свою жизнь до отъезда.

Я поднимаюсь с кровати. С небольшим усилием, но у матери хватает сообразительности не пытаться мне помочь, за что я ей реально благодарна. Она только наблюдает за тем, как я подхожу к окну и обвожу взглядом парковку. Чуть дальше под лучами вечернего солнца сверкает неестественными бликами бассейн.

– Память возвращается, только медленно.

– А ты помнишь мои рассказы о том месте, в котором я когда-то жила?

Обернувшись лицом к маме, я прислоняюсь бедром к оконной раме. Для устойчивости.

– То место звалось Пасторалью.

У меня пересыхает во рту.

– Я знаю, ты была там, – продолжает мама. – Ты вернулась туда, где родилась.

Я хватаюсь за край окна. Как бы колени подо мной не подогнулись!

– Я родилась в Пасторали?

Брови матери сходятся к переносице.

– Я не хотела говорить тебе правду. Но ты так сильно разозлилась на меня в тот день… Тебе нужно было понять…

– В какой день? – перебиваю я мать.

– На пароме, – еще больше хмурится она.

Как будто только сейчас понимает, как мало я помню из прошлого. И, возможно, решает, а не пойти ли ей на попятную, не рассказывать мне больше ничего. Но теперь слишком поздно!

– Что произошло на пароме?

Мать трет колени. Похоже, ей дико хочется закурить.

– Это случилось примерно за неделю до твоего исчезновения. Ты пришла домой на ужин, помнишь? – Мама вопрошающе смотрит на меня.

Но в моих глазах она может прочесть лишь одно: «Продолжай! Не останавливайся! Я хочу знать все!

– Ты рассердилась на меня, сказала… – Голос мамы срывается; взгляд на долю секунды устремляется к двери, к отступному пути в коридор, но потом опять обращается на меня. – Ты сказала, что я была плохой матерью, что любила брата больше тебя. Но это неправда. Это не так…. – Теперь мать борется со слезами, но тщетно: они испещряют ее щеки тонкими мокрыми бороздками. – Ты сказала, что отец единственный по-настоящему заботился о тебе.

Я отрываюсь от подоконника: вспомнила! Да, я помню тот день на причале. Мы ожидали парома.

– И ты сказала, что он мне не настоящий отец, – освобождаю я маму от необходимости повторить эти слова.

Ее подбородок трясется.

– Я не хотела тебе этого говорить. У меня просто вырвалось. – Мама проводит рукой по лицу, смахивает слезы и размазывает тушь; в уголках глаз скапливаются пепельные комочки.

В тот день шел сильный дождь, небо почти слилось с морем, и я помню, как почувствовала гнев, забурливший в груди. Но я злилась не только на мать. Я злилась на многие вещи. Годом ранее моя писательская карьера пошла на спад. Пропало несколько детей; они убежали из дома в поисках подземной обители – вымышленного места, которое я описывала в своих книгах. По мнению многих людей, мои истории были чересчур мрачными. И побуждали ребят блуждать по лесам и захолустьям в поисках того места, где Элоиза, последовав за Лисом, превратилась в чудовище. Но самое ужасное произошло за месяц до моей ссоры с матерью на пароме: погиб мальчик. Маркусу Соренсену было всего четырнадцать лет, когда он, положив в рюкзак первую книжку из цикла про Элоизу и Лисий Хвост, термос с горячим яблочным сидром, фонарик, маленькую лопатку и пару носков, отправился в дикий аляскинский лес неподалеку от дома. Его тело обнаружили только через неделю. Маркус умер от переохлаждения через пару дней после исчезновения. И вины, разъедавшей меня изнутри, оказалось довольно, чтобы я запила. Запила сильно – лишь бы ее заглушить!

И на остров Уидби я приехала, чтобы повидаться с родителями, не в лучшей форме. У меня ни дня не проходило без выпивки. И признание матери в том, что мой отец мне не родной, стало для меня последней каплей. Она словно обухом меня огрела. И я возненавидела ее за это, за ту ложь, которой она потчевала меня всю жизнь. Я возненавидела мать за то, что она наконец-то открыла мне правду.

Как оказалось, мать выскочила замуж слишком рано. Она рассказала мне, как у нее закрутился роман с мужчиной, приехавшим на Уидби к друзьям, жившим всего в нескольких домах от дома моих родителей. А потом мама узнала, что забеременела, а тот человек посоветовал ей уехать в общину, где ей и ребенку могли обеспечить и уход, и заботу после родов. Мать собрала свои вещи, бросила мужа и отправилась в Пастораль. Но когда я родилась, она начала понимать, что не сможет остаться в общине – не такой жизни она желала себе и дочери. Мать сбежала из Пасторали и вернулась к законному мужу. Она обманула его, убедила, что ребенок его. А тот ей поверил. Или притворился, что поверил. В итоге меня воспитал человек, который приходился мне по крови неродным, но которого я считала своим отцом.

Всё это мать рассказала мне в тот самый день, пока мы ждали паром. И я тогда поняла, почему она всегда была так холодна со мной – держала на расстоянии, не подпускала близко. Я воплощала собой ее самую сокровенную тайну! И всякий раз, когда она смотрела на меня, она видела моего настоящего отца, сознавала ту ошибку, что совершила. И, конечно же, боялась, что однажды ее муж поглядит на меня и тоже это поймет. Я была «бомбой», способной взорваться в любой момент и уничтожить весь ее мир. Я могла разрушить все!

Когда на нас полился дождь, я спросила у матери имя отца. Отца звали Купер. Я стала расспрашивать о месте, в котором родилась. «Мне нужно там побывать», – убеждала я мать. Просила. Умоляла.

Она поначалу отмалчивалась. Но, должно быть, тоже понимала: пути назад уже нет. Она открыла мне свои секреты, а я заслуживала увидеть то место, где сделала первый вдох, удостовериться, что отец еще жив. И мама рассказала мне, как добраться до Пасторали, описала мне маршрут в горах, старый красный амбар и путь в лесу. А теперь мы сидим в гостиничном номере, лицом друг к другу, и я начинаю сознавать еще одно мамино предательство.

– Ты все это время знала, где я?

Она медленно кивает.

– Ты бы хоть как-то ему намекнула…

Я имею в виду отца. Того, кто меня вырастил и воспитал. Того, кто на протяжении последних семи лет просыпался каждое утро, не зная, где я находилась. Его единственная дочь!

– Я не могла, – отвечает мать.

Я прижала руку к занывшему рубцу – действие обезболивающих кончается. Мне нужно сесть, но я продолжаю стоять. Присяду чуть позже.

– Ты желала защитить себя, мама! Тебе не хотелось, чтобы отец узнал о той тайне, которую ты столько лет скрывала от него.

Мать предпочла, чтобы он страдал. И продолжала его обманывать. Ей было легче лишний раз ему солгать, нежели признаться в прелюбодеянии, сказать ему, что родила меня от другого мужчины. Я прикусываю язык. Только бы смолчать! Не выплеснуть ей все злые и гадкие мысли, что вертятся в голове!

– Он жив? – интересуется мать.

– Купер умер, – отвечаю я прямо. – Он умер до моего появления. Мне так и не удалось пообщаться с родным отцом.

– Но ты пробыла там столько лет. Почему ты не вернулась сразу?

– У меня не было выбора…

Пастораль уже не то место, каким было раньше, когда там жила моя мать и общину возглавлял Купер. Когда люди свободно приезжали туда и могли в любой момент уехать. Когда границы еще были открыты и насельникам нечего было бояться.

– Я объяснила Тревису, как тебя найти, – говорит мать, как будто это ее оправдывает.

– Не Тревису, а Тео, – поправляю ее я.

– Что?

– Теперь его зовут Тео.

Мать вытирает щеки, но слезы на них уже высохли.

– Тео… – поправляется она.

– А мое имя – Калла.

Мать прекращает моргать, уголки рта опускаются.

– Прости меня… – бормочет она. – Мне очень жаль, что так вышло…

А я не знаю, что ей сказать, как позабыть о тех семи годах, что я фактически провела в заточении, не помня, кем была на самом деле, тогда как мать точно знала, где я находилась. Я испытываю к ней и гнев, и жалость. Мне хочется обвинить ее, но я понимаю, что не смогу. Мне тоже есть в чем раскаиваться. И я тоже ответственна за то, что произошло.

Мама опускает голову. Похоже, собирается с мыслями и подыскивает слова.

– Мне нравилось там жить какое-то время. Я думала, возможно, и тебе там тоже понравилось.

Я подношу руку к цепочке на шее, пересчитываю крошечные серебряные книжечки, пытаюсь отыскать в хаосе, захлестнувшем сознание, положительные моменты, стоящие жизни в Пасторали.

– Она стала мне домом, – признаю я.

Это правда. Несмотря на то что изначально я не планировала остаться в общине, несмотря на то что обманом Леви удержал меня там на семь лет, Пастораль стала моим домом. В метафорическом смысле она оказалась бальзамом для моей надломленной души. Я забыла все, что оставила во внешнем мире: мать, мальчика, погибшего во время поисков обители, существовавшей лишь в моей голове, и даже причину, по которой я приехала в Пастораль, – желание найти родного отца, Купера. Человека, умершего задолго до моего прибытия.

– Когда ты была маленькой, я часто рассказывала тебе разные истории, – заговаривает снова мать. – Это были сказки о лесе и пропавшей в нем девочке. Я их слышала в Пасторали. – Губы матери кривятся в усмешке, почти улыбке. – Возможно, поэтому ты написала свои книги о Лисьем Хвосте. Ты описывала в них лес Пасторали, только не сознавала этого.

– Это ты рассказывала мне эти истории?

Вот теперь пазл складывается. Мамины слова – как связующая нить. Когда я была маленькой девочкой, она рассказывала мне байки о фермерской дочке, жившей в лесу. Когда я выросла, я положила эту историю в основу своих книг. Но ее знала не только я. Ей воспользовался также Леви, чтобы придать своей лжи достоверность, убедить нас, будто лес инфицирован спорами погибельной болезни. А в действительности та девушка, дочка фермера, скорее всего, просто гуляла по лесу и, заблудившись, не вернулась домой.

В чужом пересказе сюжетная линия этой истории изменялась, она обрастала новыми подробностями и в итоге становилась совершенно иной – как частенько бывает с историями. Я не свожу с мамы глаз. Ее лицо потихоньку розовеет, но взгляд отсутствующий; похоже, она тоже вспоминает время, проведенное в том лесу.

– Сейчас Пастораль уже не та, какой ты ее помнишь, – говорю я. – Люди там живут в страхе.

Мать снова бледнеет, она озадачена.

– Чего они боятся?

– Болезни… Мы все эти годы страшились вязовой ветрянки. А как выяснилось, в реальности ее не было.

– Я не понимаю, о чем ты…

Не будь я такой истощенной и настолько поглощенной собственными мыслями, я бы расплакалась. Или закричала. Но я лишь молча взираю на мать, сидящую в гостиничном номере. В номере, который мой мозг воспринимает как промежуточный пункт между прежней, привычной и новой, еще не известной мне толком жизнью.

– Да, верно, ты не понимаешь, – наконец обращаюсь я к матери. – И никогда не понимала. Но я не та дочь, что ты вырастила. Я другая. И мне кажется, что я впервые сознаю сейчас, кто я.

– Мэгги… – прикасается к моей руке мать.

Как же редко она протягивала ко мне руки в детстве. Лишь тогда, когда я болела. И только для того, чтобы отвести упавшую на лицо прядь. Она дистанцировалась от меня. И теперь я знаю почему. Она видела во мне того человека и то место, которые старалась забыть. Прошлое, которое пыталась стереть из памяти. Я была чужой в своем собственном доме.

Я заглядываю в светло-голубые немигающие глаза матери, и мне становится ее искренне жаль: она так долго хранила свою тайну, приоткрыв мне завесу над ней лишь чуть-чуть, когда я была еще ребенком. Не удержавшись, она поведала истории, укоренившиеся в моем сознании так глубоко, как будто лес и Пастораль всю жизнь призывали меня: «Вернись!»

– Поедем домой, – предлагает мама. – Ты сможешь заново начать жизнь.

Я хочу ей улыбнуться, но ухмылка выходит кривая:

– Моя жизнь не остановилась от того, что я туда уехала. У меня сейчас другая жизнь. И теперь у меня есть муж.

Мама выпускает мою руку:

– Ты же в это не веришь? В то, что он действительно твой муж?

В глазах у меня вмиг вспыхивают искорки гнева.

– Я прощаю тебя, мама, – говорю я вместо тех слов, что хотела сказать. – Я прощаю тебя за то, что ты не поняла, как впустить меня в свою жизнь, когда я была маленькой, и за то, что ты до сих пор этого не знаешь. И вместе с тем я тебе благодарна, что ты открыла мне в тот день правду. И что послала Тео на мои поиски. Но я не могу вернуться домой с тобой и отцом. Я не смогу вернуться к своей прежней жизни в Сиэтле.

Впрочем, что-то мне подсказывает, что и дома в Сиэтле у меня уже нет. За те семь лет, что я отсутствовала, родители наверняка сложили мои вещи в коробки и продали тот старый дом, в котором я когда-то жила одна.

Мать испускает долгий, натужный вздох, словно она удерживала его в себе все эти годы. И я позволяю ей себя обнять. Она сжимает меня так, словно не собирается выпускать, словно хочет наверстать все упущенное нами за то время, когда она не привлекала меня к себе и не гладила по головке, заверяя: «Всё будет хорошо, доченька!»

Я полагала, что моя жизнь в Пасторали была иллюзией, коконом, оплетшим личность, которой я до этого была. Но, возможно, здешний мир также обрекает меня на изоляцию. Моя прежняя жизнь в Сиэтле тоже разбита. И не важно, куда ты поедешь, – трещины в сосуде твоей жизни все равно зияют. Надо просто решить, где тебе хочется его склеить., где ты будешь ощущать под ногами твердую почву…

Я прощаю мать за то, что хранила свои секреты. За то, что не поехала за мной, когда я пропала. Хотя я, наверное, понимаю, почему она этого не сделала. Пастораль не ассоциировалась у нее со страхом. Для нее она была тем местом, куда она бежала от страха. Ее убежищем от греха и боязни расплаты. И, быть может, она думала, что я захотела исчезнуть. Так, чтобы меня никто не нашел. Она защищала меня – по-своему. И потом, Пастораль – это место, где я родилась. Я никогда не была чужой, пришлой в этом уединенном поселении посреди леса. Я его уроженка, туземка! Появившаяся на свет на его территории.

Тео

Я сижу на кровати. На лбу капельки пота. Глаза напряженно скользят по сторонам. Я пытаюсь опознать комнату – ищу прикроватную тумбочку, старый комод, высокое окно и занавески, колышущиеся в лунном свете. Но я не в фермерском доме.

Я в номере отеля. В городке, о котором и слыхом не слыхал.

До плеча дотрагивается Калла:

– Что, приснился кошмар?

– Воспоминание.

– О чем?

Я заламываю руки за затылок:

– О моей сестре.

Жена садится рядом, нежно обхватывает ладонями мою руку:

– У тебя есть сестра?

– Была…

Стоит мне закрыть глаза, и я снова вижу Рут. Она пускает мыльные пузыри из своей спальни в узкий коридор, разделявший две наши комнаты, и визжит от восторга: «Ты видел их, Тревис?» А если я сразу не отвечаю, она топает по полу маленькой ножкой. Восьмилетняя девочка, желающая привлечь внимание брата: «Мыльные пузырики, Тревис! Если ты поймаешь хоть один, то загадай желание!» Но это воспоминание быстро сменяется другим, гораздо худшим: как я нахожу Рут в номере дерьмового отеля. Опоздав всего на несколько минут.

Правда, еще большую боль мне причиняет осознание: я ведь совсем о ней забыл! Последние два года я даже не подозревал о том, что у меня имелась сестра. Жила, а потом умерла… Эти воспоминания – как удар под дых.

– Она умерла, – говорю я жене. – Покончила с собой.

– О, Тео, я не знала, – сжимает мою руку Калла.

– Я тоже… Я только сейчас о ней вспомнил.

– Мне очень жаль.

Глаза Каллы блестят, в тусклом свете уличных фонарей ее темная кожа отливает бронзой.

– Это было очень жестоко – лишить нас воспоминаний. Но еще более жестоко, что они теперь к нам возвращаются.

Моя старая жизнь в руинах. Все, кто был мне дорог, ушли. И родители, и сестра. Да и владел я в ней немногим больше, чем сейчас. Гостиничные номера да старый пикап… Я сошел с дистанции и бесследно исчез задолго до того, как нашел Пастораль. Даже дара своего лишился. Теперь он возвращается. Но, если честно, меня это только пугает. Я боюсь увидеть то, что он может явить. И не знаю, справлюсь ли с этим.

– А моя сестра по-прежнему там, – тихо говорит Калла.

Я знаю, она думает о Би. Я вижу, как тревога разъедает ее изнутри. Но там, в лесу, мы оставили не одну Би. Вся община – пленники границ, которые установил Леви, запугавший людей несуществующей болезнью.

Теперь уже я беру руку Каллы, сплетаю с ее пальцами свои. Ладонь к ладони. Даже здесь, в гостиничном номере она выглядит дикаркой – существом, выросшим в лесу и не вписывающимся в городской ландшафт. Калла кладет голову мне на плечо. И мне хочется попросить у нее прощения. За то время, что мы потеряли, за то, какими мы стали теперь. Но эту мысль затмевает другая: а может, те два года, что мы прожили в лесу вместе, и были тем единственным периодом, что действительно имеет значение в жизни обоих?

Быть может, мы с такой готовностью поверили в ложь Леви, потому что нам необходимо было забыть боль, раны и шрамы прошлого? У каждого человека есть то, что он предпочел бы предать забвению. Похоронить в глубинах памяти свои ошибки, неудачи, потери. И Пастораль позволила нам это сделать. Я ведь отчасти исцелился в том фермерском доме – от нестерпимой, изводящей боли, что причиняла мне утрата сестры. И боль, и обида, и злость на себя – все это ушло, развеялось. И сейчас, думая о сестре, я испытываю только печаль – не такую безжалостную и удушливую. Я могу думать о сестре и при этом дышать. Я могу о ней думать и вспоминать не только ту страшную ночь, когда нашел ее в мотеле.

Забвение излечивает старые раны. Не так уж оно и плохо!

– Мы не можем здесь остаться, – высвобождает руку Калла.

– Да, – поворачиваюсь я к ней лицом. – Завтра утром мы уедем из отеля. Если хочешь, отправимся к твоим родителям. Узнаем, как там…

– Нет, – жена дотрагивается пальцами до моего лба, потом проводит ими по моим волосам, следя глазами за своими движениями. – Это не наша жизнь, Тео, – улыбается она. – Мы должны вернуться назад.

– Куда? – беззвучно спрашиваю я.

Как будто страшусь услышать ее ответ, признать то, о чем уже сам думал.

– Ты знаешь куда.

Я глажу жену по плечу, по спине, до кончиков волос. Пытаюсь представить ее сидящей в кафе и болтающей по телефону или в набитом в час пик автобусе. Но я не знаю женщину, которую рисует мне воображение.

– Я не смогу здесь жить. А ты? – спрашивает Калла.

– Я с трудом здесь жил и до отъезда, – признаюсь я.

– Я тоже, – отзывается жена.

Не уверенный в том, что это правда, я слегка качаю головой.

– Мы оставили там остальных, – добавляет Калла, и ее порхающие ресницы напоминают мне снежинки, падающие с грустного зимнего неба.

Мы с таким трудом выбрались из этого темного леса! Мне не верится, что мы сейчас обсуждаем возвращение туда, где нас удерживали насильно, как пленников.

– Тео… – Голос жены снова приковывает мое внимание к ее лицу. – Возможно, нам дается несколько шансов. Чтобы мы поняли, какою жизнью хотим жить, – взгляд Каллы устремляется на дверь, но быстро обращается опять на меня. – И это один из них. Наш. Один на двоих…

Ладонь жены поглаживает мне грудь. Сердце заходится бешеным стуком, лихорадочная дрожь сотрясает все тело:

– Я поеду с тобой куда угодно. Я вернусь с тобою в Пастораль.

Глаза Каллы – как две полные луны. Наклонившись вперед, она целует меня в губы, проводит пальцами по шее к подбородку.

– Я люблю тебя, – шепчет она.

И, соскользнув с кровати, подходит к маленькому стулу у окна и начинает натягивать через голову свитер.

– Что, едем прямо сейчас? – уточняю я.

– Мне надо быстрее домой, – ухмыльнувшись, кивает жена.

– А как же твои родители?

– Я оставлю им записку. Они поймут… или нет. По правде говоря, меня это особо не волнует.

Паковать нам нечего. Только лекарства, что нам дали в больнице. Так что мы выходим из номера налегке. Без груза, тянущего вниз. У нас есть только наши воспоминания. И мы вернемся туда, где их поначалу забыли. Вернемся, чтобы окончательно оправиться и все поправить.

Эпилог

Калла

Весна. Би рожает. За окном фермерского дома льет дождь. Сильный, приветствующий и побуждающий младенца прийти в этот мир. Стоящая в ногах кровати Фея подбадривает Би ласковыми словами.

– Мы рядом, – повторяет она.

Я кипячу воду на дровяной печи, подаю ей чистые салфетки. Лишь бы занять чем-то руки, почувствовать себя полезной, пока по спине бежит нервная дрожь.

– Открой окно, – просит меня Би.

– Но там дождь.

– Слышу. – Губы Би изгибаются в слабой улыбке.

Она всегда любила дождь. Даже когда все мы его страшились, она норовила выбежать на луг, встать под падающие капли воды и ловить их языком. По словам сестры, и в день ее рождения тоже шел дождь.

Доброе предзнаменование.

Я распахиваю створки окна; капли влаги окропляют пол спальни. Би протягивает к открытому окну руку, широко расправив ладонь и растопырив пальцы. И при каждом падении очередной капли на кожу она улыбается. А потом довольно прикрывает глаза:

– Спасибо…

Новая схватка выгибает ее тело; Би крепко стискивает зубы, но стон от боли ей перебороть не удается. Би хватает мою руку. Моя сестра! Пускай нам разные родители дали жизнь, но мы обе родились в этом лесу, в Пасторали. Би – моя сестра. И это правда, отринуть которую невозможно.

Я слышу, как внизу, в гостиной, меряет шагами пол Тео. Генри тоже здесь. Они переговариваются тихо, но в голосах обоих сквозит тревога. Вся община ждала эти роды – появление на свет ребенка у женщины, ставшей нашей предводительницей. Би заняла место человека, который всех нас обманывал. Она рассказала остальным людям правду: и о вязовой ветрянке, и о том, как убила Леви во спасение собственной жизни. Теперь мы все решения принимаем совместно, исходя из общих интересов и ради общего блага, возродив и придерживаясь тех принципов, которые проповедовал Купер при основании общины. И дорога теперь тоже открыта. Мы избавились от страха.

Члены общины могут покинуть ее в любое время, когда им захочется. Но большинство продолжают жить здесь – внешний мир изменился, стал другим, не таким, каким они его помнят или желают помнить. Но живущие в нем люди теперь тоже к нам приезжают. Навещают родных – тех, кого долго считали пропавшими. Даже мои родители приехали. Мать наконец-то открыла отцу правду. И теперь гуляет по саду, вспоминая, как жила когда-то в Пасторали и родила здесь дочь, нашедшую дорогу назад.

Паркер с Тео по-прежнему несут охрану у ворот, охлаждая назойливость репортеров и телевизионщиков, нарушающих нашу спокойную жизнь. Мы строим теперь нечто новое. Такую общину, о которой мечтали ее основатели. Неспешный ритм, возвращение к истокам и единение с природой – мы стараемся создать подлинную идиллию. И порой мне кажется, что не стоит возлагать на Леви всю вину за происшедшее с нами. Возможно, мы сами позволяли себя дурачить, потому что хотели забыть себя прежних и стать другими людьми.

По коридору эхом разносятся шаги, поднимающиеся по лестнице. Через секунду дверь в спальню распахивается: Нетта принесла стеклянную бутыль.

– Это все, что есть у Руны, – вручает она ее Фее.

– Этого хватит, – кивает та и, вылив себе на ладони масло нероли, прикасается руками к животу Би. – Ребенок готов. Пора тужиться.

Я убираю с лица Би непослушные прядки; со лба и щек сестры сошли не все веснушки, украсившие ее летом. Я опишу ее историю в своей новой книге. Расскажу о том, как она потеряла зрение, а потом обрела его вновь. О том, как мужчина по имени Тревис Рен появился в Пасторали и мы вскоре поженились. Останься мы во внешнем мире, мы могли не встретиться и не полюбить друг друга. А здесь, в Пасторали, мы стали теми, кем всегда в душе хотели быть.

Мой новый роман начнется с описания мужчины, едущего по заснеженной дороге в поисках амбара. В поисках женщины, которая станет его другом, женой и любимой.

Истории появляются только тогда, когда мы их создаем, проживая жизнь так, чтобы было что вспомнить. Здесь, в Пасторали, мы сотворили такую историю, местами больше похожую на вымысел, чем на быль. Историю, в которой были мрачные моменты и страх. Но было в ней и хорошее. И это хорошее живет в каждом из нас – история выживания в диком лесу, в сознательной изоляции от внешнего, не менее дикого и суетного мира.

Изо рта Би вырывается крик, ее подбородок взмывает к потолку. Роды будут долгими. Пройдет еще несколько часов, прежде чем малышка огласит ночное небо своим плачем, а капли дождя, залетевшие в открытое окно, ободряюще окропят ее кожу. А мне интересно: полюбит ли она это место так, как люблю его я? Пустит ли здесь корни? Поймет ли по мерцанию загадочных звезд то, что мы с Тео поняли только со временем: жизнь – это попытка найти свой путь домой.

Content

Ши Эрншоу
Мрачные сказки

Часть первая Амбар

Часть вторая Фермерский дом

Часть третья Собрание

Часть четвертая Дорога

Часть пятая Чужие

Эпилог