Арто Паасилинна

Лес повешенных лисиц

© Воронкова А., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Часть 1

Глава 1

В Стокгольме в старинном каменном доме рядом с парком Хумлегорден жили состоятельные люди. Такие, как, например, уроженец Финляндии Ойва Юнтунен. По профессии он был бандит.

Ойва Юнтунен – стройный тридцатилетний холостяк – родился в Вехмерсалми, в провинции Саво. И хотя лет пятнадцать как уехал оттуда, когда он был в игривом настроении, у него все равно иногда вырывалось слово-другое на родном диалекте:

– Ни фига себе пельмень!

Юнтунен смотрел из окна эркера вниз на освещенный весенним солнцем парк. Там работники коммунальной службы неторопливо сгребали в небольшие кучки прошлогодние кленовые листья. Холодный весенний ветер тут же вновь разносил их по всему парку. Таким образом, остаться без работы ребятам не грозило.

Ойва Юнтунен предположил, что смуглые дворники родом откуда-нибудь из Боснии. А двое вполне могли быть турками или греками.

Когда-то, будучи нищим финским переселенцем, Ойва Юнтунен тоже познакомился с коммунальной службой Стокгольма и ее метлами. Неделю или две он зарабатывал на жизнь, убирая с песчаных дорожек парка сувениры, оставленные шведскими собаками. От этих воспоминаний Ойву бросало в дрожь. До сих пор. Не приведи господь вновь пережить такой рабочий опыт.

Впрочем, теперь ему это уже не грозило.

У Ойвы Юнтунена было тридцать шесть килограммов золота. Три слитка по двенадцать кило. Вообще-то они были не его, однако отказываться от них Ойва не собирался. Он к ним привык, искренне привязался. И немудрено: одна унция этого золота высшей пробы стоила четыреста долларов США. В унции 31,2 грамма, а при курсе доллара один к пяти 36 кило золота стоили порядка четырех миллионов крон. В финских марках это составляло 3,6 миллиона.

Сначала, лет пять назад, слитков было четыре. Теперь их стало на один меньше: Ойва Юнтунен воспользовался им, ведя шикарную жизнь. Ездил он исключительно на огромных новых автомобилях, пил марочные вина и летал бизнес-классом. Мебель у него была кожаная, все полы покрыты мягкими коврами, в ворсе которых ноги утопали по щиколотку. Два раза в неделю пятикомнатную квартиру Юнтунена приходила убирать югославка лет пятидесяти, страдавшая от варикоза. Всегда, если Ойва был дома, он давал ей пару крон на чай. Ойва Юнтунен ценил эту уборщицу, потому что она работала старательно и не слишком воровала. Ойва Юнтунен ценил честность, так как сам был вор.

Золото было украдено пять лет назад из Государственного банка Норвегии. Норвежцы как раз открыли у себя на континентальном шельфе огромные запасы нефти и стали просто страшными транжирами. Госбанк Норвегии должен был закупать за границей золото, чтобы государственные банкноты не превратились в ничего не стоящие бумажки. Обычно золото привозили из Австралии или Южной Африки. По мере усиления нефтяной горячки Норвегия стала покупать его даже в Намибии.

В это время Ойва встретил в родных краях, в Вехмерсалми, своего двоюродного брата, который в пятидесятые эмигрировал в Австралию. Посидели в баньке, попарились, похлестали друг друга веничком.

– Раз уж ты вор, – заговорил двоюродный брат, поддавая пару, – я бы на твоем месте завязал со всякой мелочовкой и урвал сразу столько, чтобы на всю оставшуюся жизнь хватило.

У братца была в Сиднее столярная фирма, услугами которой периодически пользовалось австралийское государство. На ней делали прочные деревянные ящики, куда укладывали привезенное с месторождений золото. В каждый ящик по двести кило двенадцатикилограммовыми слитками.

– Я-то золота и не вижу, но знаю, что в этих ящиках его доставляют на суда, а время их отправления любой может узнать из газет.

– А почему золото не отправляют самолетами? – поинтересовался Ойва Юнтунен.

Двоюродный брат ответил, что это слишком рискованно.

– Да ты представь, например, промежуточную посадку в Калькутте или Тегеране. Местные таможенники сразу доберутся до ящиков. Сколько слитков останется, когда самолет приземлится в Осло?! Кроме того, летать в тех широтах – все равно что сидеть на бочке с порохом. Говорят, каждый пятый самолет захватывают.

В преступном мозгу Ойвы Юнтунена сразу же созрел замечательный план. Он договорился с двоюродным братом, что тот, когда очередное золотое судно пойдет в Норвегию, сразу отправит ему телеграмму. Время отправления и название корабля – этого хватит. Об остальном Ойва Юнтунен позаботится сам.

Так и сделали. Через пару месяцев в Стокгольм пришла воодушевляющая телеграмма, в которой было название корабля, порт назначения (Осло) и время отправления, а также примерная скорость движения. Ойва Юнтунен измерил расстояние от Сиднея до Осло, рассчитал время рейса – если поспешить, то можно было успеть в порт на праздник по случаю прибытия.

Он взял в помощники двух финских бандитов. Один из них был верзила, простак, бывший экскаваторщик Хейкки Сутинен по кличке Сутинен Крутой Удар. Другой – коммерс Хеммо Сиира, мелкий злобный мужичонка, убийца-рецидивист, ему не было равных. Ойва заставил обоих поклясться на крови. В задачу бандитов входило захватить в порту груз с золотом, припрятать его в лесу, после чего для отвода глаз оказывать сопротивление полиции до тех пор, пока их не арестуют. Большую часть похищенного золота предполагалось сдать властям, а килограммов пятьдесят припрятать. Конечно, придется несколько лет отсидеть, но игра стоила свеч.

– Миллион крон за каждый год в тюрьме, – обещал Ойва Юнтунен. – Или, как только вы выйдете из тюрьмы, разделим добычу на троих и разойдемся.

Так они и порешили, после чего стали готовить снаряжение: автоматы, маски, автобус и все такое прочее.

Во время Второй мировой войны в Норвегии произошел довольно позорный инцидент. Когда морские силы Германии захватили Осло, норвежцы не поняли, в чем, собственно, дело. Фашистские корабли спокойно вошли в самую глубь фьордов и высадили десант прямо на причалы. Все это произошло поздно вечером, в Генеральном штабе не было ни души, и потому норвежцы не смогли ничего предпринять. Встревоженный норвежский главнокомандующий сухопутными войсками позвонил премьер-министру и спросил, что делать. Премьер-министр приказал ему прибыть в Генштаб. Но в это время суток в Осло невозможно поймать такси, вот и пришлось героической норвежской армии пришлось сдаться немцам.

Примерно так же все произошло в порту и в этот раз. Когда драгоценный груз переместили на причал, бывший экскаваторщик Сутинен подал фуру задом прямо к ящикам с золотом. Убийца-рецидивист Хеммо Сиира открыл задние дверцы машины и прошелся автоматной очередью вокруг, разогнав всех возможных свидетелей. Груз был переложен в фуру, Сутинен сел за руль, а Сиира забрался в кузов за ящики. Тяжелая машина вырвалась из Осло и двинулась по трассе в сторону Швеции. Выбравшись за город, убийца-рецидивист выбросил золотые слитки на обочину. Довольно удачно в то же время по той же трассе проходил Ойва Юнтунен с рюкзаком, в который он и принялся собирать слитки. Как обычно, мимо с воем пронеслись полицейские машины, вдалеке послышалась автоматная очередь. Все прошло по плану.

Лишь в горах на шведской территории полицейские догадались установить на пути беглецов заграждения. Две первые линии грабители играючи смяли в лепешку и лишь на третьей, усиленной шипованным покрытием, фура, дымя радиатором, остановилась. После краткого боя Сиира и Сутинен сдались шведским властям. Преступников доставили в Осло в зал суда. Они попросили о помиловании, во всем сознались и получили довольно небольшие сроки. Отсидели они в Норвегии всего по три с половиной года. Затем их перевели в Стокгольм в тюрьму Лонгхольмен отбывать наказание за прочие, менее серьезные преступления, совершенные ими в Швеции.

Сиира так небрежно швырял золотые слитки на обочину, что, отыскивая их, Ойве Юнтунену пришлось изрядно попотеть. В первый день он нашел всего два. На следующий день – еще один. Полиция тоже принялась прочесывать кюветы, и это немного осложнило поиски. Четвертый слиток Ойва нашел лишь два месяца спустя. Потом норвежская полиция еще целых два года упорно рылась в канавах и обнаружила еще два слитка. После этого поиски были прекращены. Но наверняка где-то там еще валяется превосходное австралийское золото!

У Ойвы Юнтунена было впереди несколько приятных лет. Пока убийца-рецидивист Сиира и Сутинен Крутой Удар сидели в тюрьме, Ойва беззаботно поживал в роскошной стокгольмской квартире. Двоюродному брату он отправил в Австралию тысячу фунтов и пригласил в гости в Стокгольм.

Раз в неделю Ойва Юнтунен навещал своих подельников в тюрьме. Он приносил им свежие порножурналы, сигареты, шоколад, имбирное печенье. Иногда, если Сутинен и Сиира уж очень просили, он соглашался принести им транквилизаторы. Чем дальше, тем реже Ойва навещал их в тюрьме. В Лонгхольмене он бывал раз или два в месяц, да и тогда свидания были краткими, минута на каждого. Мрачная атмосфера тюрьмы давила на Ойву Юнтунена.

Время от времени норвежские и шведские органы устраивали в квартире Ойвы обыски, но так и не нашли ничего, что указывало бы на крупную кражу золота. Золотые слитки Ойва Юнтунен спрятал в навозной куче возле своего пустующего дома в Вехмерсалми. Пару раз в год он приезжал к родному очагу, рылся в навозной куче и снова возвращался в Стокгольм к привычной размеренной богатой жизни.

Но однажды солнечным весенним днем из тюрьмы Лонгхольмен пришло печальное известие. Убийца-рецидивист Сиира и Сутинен Крутой Удар были переведены в категорию «надежных». Это означало, что в ближайшее время их освободят. Может, уже летом преступников выпустят на свободу, и они сразу же придут требовать свою долю.

За эти с шиком проведенные годы Ойва Юнтунен успел дистанцироваться от бывших подельников. Ему казалось абсолютно лишним делиться оставшимся золотом. Да, у него было тридцать шесть килограммов, ну и что? Что эти закоренелые преступники станут делать с такой уймой денег?

Ойва Юнтунен считал, что в Швеции вообще проявляют чрезмерное милосердие к преступникам. Будь его воля, он бы таких матерых уголовников, как Сиира и Сутинен, пожизненно упрятал в каменный мешок. А тут их, наоборот, собирались выпустить на свободу.

– Цацкаются с бандитами. В Финляндии бы этот номер не прошел, – печалился Юнтунен.

Глава 2

Бывший экскаваторщик Сутинен Крутой Удар вел себя в тюрьме Лонгхольмен прямо-таки образцово, и шведские власти решили, что он полностью перевоспитался и вполне заслужил право обрести сладкую свободу. Сутинен отсидел в тюрьме за один присест пять лет, можно себе представить, как он радовался, выйдя из Лонгхольмена. Был прекрасный весенний день, и шагалось ему легко. Пели птицы, тихонько напевал и сам Сутинен.

Удивительное счастье свободы усиливалось от мысли, что его, Сутинена, в этом свободном мире ждали еще двенадцать килограммов золота, которые ему услужливо вручит Ойва Юнтунен и которые он, Сутинен, сможет истратить на что угодно.

У Сутинена было целых пять лет на то, чтобы придумать, как он распорядится огромным богатством. За пять лет рассудительный человек способен точно распланировать свое будущее и решить, как использовать денежки.

Во-первых, он ударится в пьянку. Будет бухать до беспамятства несколько месяцев без передышки.

Во-вторых, будет трахаться. Он знал кучу стокгольмских проституток, которые с превеликой радостью помогут ему в этом деле.

В-третьих, Сутинен собирался купить новую машину. Она должна быть большой и красной. Продольные полосы по бокам, а в салоне стереоколонки. Полноприводная и с турбонаддувом.

Так, строя далеко идущие и амбициозные планы на будущее, Сутинен позвонил в домофон богатого каменного дома рядом с парком Хумлегорден. Микрофон на двери затрещал. Сутинен вздрогнул, осмотрелся вокруг: нет ли где полицейских?

– Кто там? – послышался знакомый голос Ойвы Юнтунена.

– Это я, Сутинен. Открой дверь, Ойва!

– Какого черта ты приперся? Ты разве не в Лонгхольмене?

– Меня выпустили, открывай.

– Да ты, наверное, сбежал! Мы же, как люди, пять лет назад договорились, что вы отсидите, как положено, и не кинетесь в бега. Помнишь?

– Да нет, я свой срок до последнего денечка отмотал. Давай уж, жми на эту чертову кнопку.

Микрофон неприветливо замолчал. Мгновение ничего не происходило. Наконец дверь запищала, и Сутинен проскользнул внутрь.

Ойва Юнтунен провел Сутинена в гостиную. Она была обставлена серо-синими кожаными диванами и мягкими креслами. На стенах висели огромные картины, стоял многометровый книжный стеллаж из дуба. У другой стены находился стереоцентр. Напротив располагался небольшой бар, а рядом огромной пастью зиял камин из природного камня.

– Сними обувь, – приказал Ойва своему давнему подельнику, и тот быстро скинул бывшие лет пять назад модными сапоги с острыми мысками. Одуряющий запах потных ног отравил воздух.

– Надень лучше снова, – буркнул Ойва и включил вентиляцию на полную мощность. Тихий гул мгновенно высосал запах пота.

Совершенно сбитый с толку Сутинен сел на диван. Да, шикарную хату оторвал себе кореш! Вот как нынче устраиваются на воле. Стоило, значит, снова пожить как свободный человек.

Ойва Юнтунен оценивающе смотрел на подельника. Какой неприятный тип! И выражается так глупо, по-простецки. Что с него взять! Да и не одежда на нем, а непонятное тряпье, которое сразу говорит о своем владельце: кожаная куртка, джинсы. Руку с размазанной татуировкой украшали водолазные часы, хотя сам Сутинен Крутой Удар даже плавать не умел.

Ойва Юнтунен вздохнул. Со всякими головорезами приходится иметь дело. И вот этому отморозку он должен вручить двенадцатикилограммовый слиток золота? Ни за что!

– И что ты думаешь делать? – спросил Ойва Юнтунен, хотя заранее знал, какие пристрастия имеет бывший экскаваторщик.

Сутинен с горящими глазами принялся рассказывать о своих планах. И чем дольше он говорил, тем больше крепло убеждение Ойвы Юнтунена в том, что таким товарищам золото отдавать не стоит. Это приведет к росту преступности и падению нравов. Была опасность, что Сутинен, чего доброго, с радости напьется и разболтает кому-нибудь про золото, тогда у Ойвы точно будут проблемы.

Сутинена явно следовало как-то… убрать.

– Давай-ка мне мой слиточек, и я смоюсь отсюда, – потребовал Сутинен.

Ну да, конечно! Вот прямо сейчас тут и начнем делить золото, как будто речь идет о бутылке водки! Ойва Юнтунен принялся официальным тоном объяснять, что глупо сразу приступать к дележке. Нужно выждать время, потому как власти следят за этим домом и наверняка следили за Сутиненом, когда тот подходил к парку.

Ойва дал подельнику на первое время две тысячи крон и сказал, что лучше всего ему уйти.

– Сними где-нибудь хату, и давай встретимся завтра, например, в десять в том кабаке на Слуссене, как там его?

– Ок, в «Бренде». Ну, тогда я пошел. За пять лет ни разу пива не пил. Смотри не забудь, в десять встречаемся. Тогда бывай, Ойва! Рад был увидеться наконец вот так, на воле.

Ойва Юнтунен смотрел, как Сутинен пересек парк и скрылся за зданием библиотеки. Ему стало немного жаль несчастного бандюгу. Пусть хоть сутки на свободе погуляет. Ойва считал, что этого для Сутинена более чем достаточно. Он приготовил себе взбадривающий коктейль и набрал номер Стиккана, который принадлежал к высшей касте стокгольмского преступного мира.

– Здорово, как семейство? Вот и славно. Послушай, можешь организовать мне взлом сегодня ночью? Пусть кто-нибудь из твоих разобьет витрину какого-нибудь часового магазина, что ли. Только предупреди, чтобы никаких отпечатков не оставили, особенно на вещах. И скажи, чтобы он утром к десяти подошел в «Бренду». Там будет сидеть финн, помнишь, Сутинен Крутой Удар? Помнишь, он у тебя угнал фуру в Хельсинки несколько лет назад? Сделай так, чтобы все оказалось у него. Скажи, схорониться тебе надо – словом, придумай что-нибудь. Он на это пойдет, тот еще бандюга. Пусть твой человек угостит его пивом, мужик наверняка утром будет с бодуна.

– Ты чего задумал? – поинтересовался Стиккан.

– Да ничего такого, просто доставь этого Сутинена с часами на место встречи, понимаешь? И сообщи в полицию. Обычная история: мужичка с пылу с жару обратно в тюрягу.

Стиккан прекрасно все понял. Он только поинтересовался, можно ли часть украденного прикарманить – в уплату тому, кто обстряпает дело.

– Часами больше, часами меньше – это уже не мое дело, – ответил Ойва Юнтунен. – А я вам с Евой куплю билеты во Флориду. Говорят, в это время года там не так жарко. По рукам?

На следующее утро Сутинен Крутой Удар сидел в «Бренде» в тяжелом похмелье. К нему подкатил какой-то мелкий вор, угостил пивом и предложил заработать. Нужно было в полдень отнести целлофановый пакет с крадеными вещами в одно надежное место на углу. Обычное дело. Только прежде надо было встретиться с одним корешем.

Пару часов прождал Сутинен в баре Ойву Юнтунена, держа в руке пакет с украденными часами и серебряными подсвечниками. Ему надоело, и он понес часы в условное место.

Но и там никого не было.

А через мгновение к нему подкатил светло-серый «Вольво». Двое молодчиков в штатском вышли из машины, попросили показать, что у него в пакете, а затем защелкнули на татуированных запястьях Сутинена наручники. Посадили в машину и умчались.

Когда Стиккан позвонил Ойве Юнтунену и сообщил, что Сутинен «в порядке», Ойва сочувственно вздохнул. Жизнь – сложная штука. Есть люди, которым свобода не к лицу, и Сутинен Крутой Удар из таких.

А из Лонгхольмена пришли новые слухи, и оптимизма они не вселяли. Убийца-рецидивист и коммерс Сиира отправил королю Швеции уже пятое прошение о помиловании. Поговаривали, что смирившийся со всеми тюремными правилами убийца мог наконец-таки выйти на свободу.

Ойва Юнтунен с тоской думал о Густаве I и Карле XII. Если бы в Швеции и сейчас правили такие короли, напрасны были бы все мольбы о помиловании. Такой, как Сиира, в мгновение ока оказался бы на виселице. А нынешний Карл Густав – сопляк, такой король под чем угодно подпишется…

Ойва Юнтунен хорошо знал рецидивиста Сииру. На его счету и правда была куча преступлений – некоторые он искупил, но еще больше остались безнаказанными. Это был удивительно жестокий человек, сущий дьявол, зверски избивавший, а иногда даже убивавший своих жертв. От Сииры так просто, как от Сутинена, не отделаешься. Сиира свою долю получит любой ценой.

Отдать Сиире один слиток – еще два останется. А вдруг он и долю Сутинена себе потребует? Ойва начал думать, что безопаснее будет и Сииру оставить вообще без доли.

– Железа, вот чего заслуживают убийцы, а не золота, – решил Ойва Юнтунен.

Лучше убраться из Стокгольма до того, как Сиира выйдет из тюрьмы. У него было целых пять лет, чтобы сплести интригу против бывшего подельника. Ойва Юнтунен не собирался сидеть и ждать, что там придумал этот рецидивист. Надо исчезнуть: быстро, бесследно и надолго. Флорида представлялась хорошим вариантом.

Глава 3

Но Флорида разочаровала Ойву Юнтунена. После прохладного Стокгольма тропическое побережье казалось жарким и шумным. Дни проходили в основном за выпивкой, ибо больше заняться тут было нечем. Деньги таяли на глазах.

Ойва Юнтунен познакомился с несколькими финскими проходимцами, которые отсиживались во Флориде. Как правило, за ними числились неуплата налогов, фиктивные банкротства, растраты, взятки и тому подобное. Одни занимались бизнесом, другие кутили на неправедно нажитые на родине деньги. На трезвую голову они расхваливали свободный американский образ жизни, а напившись, со слезами на глазах жаловались на тоску по родине. Иммигрант всегда тоскует по своей родине, даже если он преступник.

Финны часто устраивали междусобойчики: жарили бычка, плескались в бассейне и обсуждали убийства и грабежи прошедшей недели. На этих вечеринках часто бывали коммерсанты – крепкие, загорелые, холеные, они медленно потягивали виски. Приходили бывшие «Мисс» с морщинистыми лицами, полнеющие модели, а также давно не летающие бортпроводницы. Заглядывал офицер, который мысленно все еще воевал против русских в карельских лесах, и пилоты гражданской авиации, лишенные летных прав. Было еще множество хохочущих вдовушек. Эти, успев похоронить своих финских мужей-горняков, теперь коротали последние золотые денечки за растапливанием целлюлитных подушек на задницах и критикой нищенского уровня жизни в Старом Свете. По ночам праздники финской диаспоры заканчивались усталым беспутством под меланхоличные народные песни. Наиболее популярной была «Распустились листочки в Карелии милой».

Один крупный чиновник, некий мистер Ябала, родом из Саво, ранее носивший фамилию Яппиля, рассказывал Ойве о своем житье-бытье. У него была огромная яхта, красивый дом в хорошем районе и две машины. Имелся также бассейн и баба к нему, недурная собой баба. Директор Ябала был республиканцем, ни в чем не нуждался. Ан нет…

– Я уже пять лет не ел ряпушку, веришь ли, Ойва? Иногда чертовски хочется фрикаделек, аж в животе жжет! Эти их гамбургеры… ну, ты знаешь.

Еще Ябала сокрушался, что уже много лет не видел самого обычного трамвая.

– Эх, проехаться бы на «трешке» от Каллио до Торговой площади, купить там десятикилограммового лосося и засолить его. Здесь только белая океаническая рыба, да еще и ехать за ней надо на своей машине! А больше всего скучаю по баньке, настоящей, по-черному! Представь себе: из парилки прямо в озеро, а потом посидеть и охладиться на лавочке. Здесь даже колбасы для гриля не купить! Да что там – старого доброго гамбургера – и его не умеют нормально сделать. Вот бы хоть на одну ночь выбраться в Финляндию, сходить в сауну, съесть, черт побери, за один присест килограмм холодных колбасок и выпить ведро домашнего пива!

– У тебя же есть сауна, – заметил Ойва Юнтунен.

– Да кто в такую жару будет париться? Сначала неделями жара, потом с моря припрет жуткий торнадо. Лодки в щепки, крыши уносит на милю, и еще эти чертовы пальмы валятся прямо в бассейн. Если шторм не разнесет дом, то гангстеры выдавят окна и все растащат. Идешь ночью в один конец дома – другой в это время уже чистят. А утром представитель страховой компании обдерет последнее. Я вот сплю в подвале, в других комнатах боюсь. В спальне спит горничная, ей-то ничего, она же негритянка. Ты только подумай: мне приходится уступать свою постель негритянке! Но самое ужасное, что после осени здесь зима не наступает, как положено. Захочешь на лыжах покататься – поезжай в Канаду.

– Зато здесь есть красивые женщины, – возразил Ойва.

– Есть – с губами, обсыпанными герпесом.

Ойва Юнтунен спросил, почему же тогда Яппиля все еще тут, раз его так тянет в Финляндию?

– Два банкротства и тому подобное, вот так. Хорошо, сюда за мной не приехали… Вот тут и живу, вынужден. И вроде ничего, но, когда кто-нибудь приезжает из Финляндии, мысли разные в голову лезут. Кстати, ты мог бы привезти мне немного денег. Там, в Старом Свете остались. Ты вроде порядочный человек, поработаешь курьером. Будешь разъезжать и отдыхать, у тебя получится.

Ойва Юнтунен думал о своих золотых слитках. Похоже, их тоже будет не так-то просто перевезти через океан. Он не мог помочь Ябале, но обещал привезти консервов из ряпушки, если снова приедет.

– Да, все так говорят. Один вот тоже обещал настоящего ржаного хлеба привезти. А привез, черт его подери, баранок. А на что они мне?

Ойва Юнтунен довольно быстро понял, что во Флориде он плохо защищен от посягательств Сииры. Как только громила узнает об исчезновении подельника, сразу прилетит сюда. Здесь все жулье собирается. А Сиира чем хуже?

В одно прекрасное утро рецидивист Сиира появится на террасе с револьвером в руке. Тут уж не до объяснений. Убьет, свинья, с него станется.

Ойва Юнтунен вылетел в Нью-Йорк. Он думал остаться там насовсем. В большом городе Сиира его в жизни не сыщет.

Но не успел он заселиться в отель, как его ограбили. Средь бела дня, на шумной улице, в толпе людей. Гангстеры забрали деньги, хорошо, что не пристрелили. Уходя, один из них сорвал с шеи Ойвы шелковый галстук. К счастью, паспорт и большую часть одежды оставили.

Оказаться с голым задом в многомиллионном городе – сомнительное удовольствие. Ойва Юнтунен отправился в консульство Швеции, где к нему отнеслись с холодком.

– Опять финн. – Шведы сочувственно покачали головами.

Тогда Ойва Юнтунен обратился за помощью в финское консульство. Ему выдали билет, но не в Стокгольм, а в Хельсинки, поскольку он являлся гражданином Финляндии.

– Еще бы до Москвы попросили, – сказали ему. – В Хельсинки пойдете в отдел соцзащиты и попросите денег на билет до Стокгольма. Мы оформляем здесь только дальние рейсы.

Это надо же – отправить в соцзащиту человека, у которого в Саво в куче навоза спрятано тридцать шесть кило чистейшего 24-каратного золота! Смех, да и только. Но когда власти вообще руководствовались разумом?

В самолете Ойва Юнтунен решил, что второй раз в Америку не поедет. Должны быть в мире места понадежнее, где мог бы укрыться обычный жулик.

Из Хельсинки Ойва позвонил в Стокгольм своему приятелю Стиккану, и тот переслал ему денег. Получив срочный перевод, Ойва взял напрокат роскошный автомобиль и немедленно отправился в Вехмерсалми, в свой заброшенный дом. Здесь его ждала ржавая лопата и самая дорогая в мире куча навоза.

Вернувшийся блудный сын шагал по знакомой тропинке к родному дому, оглядывая зеленеющие под ласковым июньским солнышком нивы. Он думал о том, как все же удивительно красив родной край. Как мило возле дома шумит на ветру вековая рябина! Крыша коровника трогательно прогнулась, крышка колодца покрылась мягким мхом, крыльцо жалкой лачуги органично прогнило, а дверь, изогнувшись на петлях, висела, полуоткрытая, как бы приглашая путника войти.

Однако Ойва Юнтунен не стал заходить внутрь, а кинул взгляд за коровник, в направлении заросшей крапивой и лесным купырем навозной кучи. До чего же красиво возвышалась она над посеревшим загоном для скота! Что-то в этом было – сила, мощь, а главное – золото! Там лежал клад Ойвы Юнтунена, в этом хитром сейфе. Но как только убийца-рецидивист Сиира получит от легкомысленного короля Швеции прощение и свободу, он тут же направится сюда, в Вехмерсалми. В этом можно не сомневаться, и именно поэтому золото надо было срочно перенести в безопасное место.

Ойва Юнтунен зашел в серый сарай, где его нежно поприветствовала ржавая сенокосилка. На ней покойный отец каждое лето косил траву, запрягая старую клячу по кличке Руско… В углу стояло точило, на удивление хорошо сохранившееся. Ойва несколько раз крутанул ручку. «Нож для мяса еще можно заточить», – расчувствовавшись, подумал он.

С лопатой в руке Ойва вышел из сарая и зашагал к навозной куче. Крапива обжигала щиколотки сквозь тонкие креповые носки, но это его не волновало. Он стоял на золотом навозе.

Три с половиной метра от угла коровника, вторая точка – два метра от отверстия, через которое навоз выбрасывали на улицу. Ойва Юнтунен вонзил лопату в центр золотого сечения. Словно первую цифру в сейфовом замке набрал.

Да, глубоко же было спрятано золото! Прокопав с час, Ойва вырыл яму шириной в метр и глубиной в полметра, но сокровищ не нашел. Потный, в перепачканных навозом полуботинках, Ойва вылез из ямы. Облако синебрюхих мух проследовало за золотоискателем к краю кучи. Ойва закурил и вытер пот со лба.

– Черт, – расстроился он.

Покурив, он снова вернулся к работе. Мир ленивых не любит. Он взял координаты пошире и проработал на куче еще час. Образовалась огромная яма, наконец старания его увенчались успехом. Три слитка золота по очереди ударились о лопату. Ойва Юнтунен перенес их во двор, набрал из колодца воды и дочиста отмыл золото от навоза.

Во дворе на лужайке валялись три блестящих двенадцатикилограммовых слитка золота высшей пробы, с клеймами Государственного банка Австралии. Ойва Юнтунен погладил холодный металл. Ладонь вспотела, сердце забилось быстрее. Эту добычу он никогда не согласится разделить с убийцей-рецидивистом Сиирой. Уж лучше спрятать сокровище где-нибудь в далекой Лапландии, но чтоб Сиире ничего не обломилось.

По полю ехал на тракторе старик сосед. Ойва Юнтунен быстро спрятал золото в багажник машины и тщательно закрыл на ключ. Он помахал рукой старику – тот как раз заехал во двор подивиться на гостя.

– Смотри-ка, да это же Оева! – воскликнул сосед на саволакский манер. – Из самой Швейции, что ль, в отпуск приехал? – Он смерил Ойву взглядом: – Ботинки-то как изговнял! Я баньку стоплю, заходь к нам ночевать.

– Да я вот в навозе червей копал. Может, вечерком схожу на рыбалку.

Позже, вернувшись с рыбалки, Ойва отправился с соседом в баню и от души попарился. Он искупался в озере и сел поболтать со стариком.

– Видать ты, Оева, в Швейции хорошо устроился, раз у тебя прямо-таки господская одежа, да и машина вон какая!

– Да, не жалуюсь.

– Вроде и у твово брательника в Ситнее тоже ничего дела идут. Слыхал, что большой человек он там. Был тут на прошлой неделе и оченно нахваливал. Привет тебе передавал и к себе звал. Только позвони, говорит, приедет встретить тебя в аэропорту.

Утром Ойва Юнтунен попрощался с соседом, сел в машину и развернулся на север. А не поехать ли в Лапландию? Если там золотишко припрятать, никакой Сиира не найдет, пусть хоть всю тайгу перекопает.

Да и сам Ойва там пожил бы отшельником, золото бы посторожил.

Ойва Юнтунен переночевал в Рованиеми, утром прикупил туристическое снаряжение и продуктов и пошел продавать золото в ювелирную лавку Киандера. Он отломил от одного слитка приличный кусок, завернул в туалетную бумагу.

Киандер, торговавший когда-то самородками лапландских старателей, сразу отметил, что речь идет о золоте высшей пробы.

– Взвесим-ка, – предложил он, надевая на глаз лупу.

Золота оказалось четыре с небольшим унции. За него Ойва Юнтунен получил одиннадцать тысяч четыреста марок наличными. Откуда золото, ювелира совершенно не интересовало.

Когда все дела были сделаны, Ойва поехал дальше на север. Он выбрал дорогу, ведущую в Кясиварси, доехал до Киттиля, в Сиркка и Тепасто обогнал длинные армейские колонны и прибыл наконец в Пулью, скромную таежную деревеньку посреди бескрайних болот. Там он решил оставить машину и двинуться прямиком в лес. С трудом взвалив на спину тяжелый рюкзак с золотом, Ойва взял курс на запад.

В течение полутора суток он все больше углублялся в тайгу. Чем дальше он шел, тем спокойнее становилось у него на душе: никогда не дотянутся сюда руки убийцы-рецидивиста Сииры.

Наконец силы Ойвы иссякли. Он опустил драгоценный груз на вершине небольшой песчаной гряды, там, где несколько гектаров занимало «чертово поле» – оставшаяся после ледника территория, усыпанная камнями.

Ойва Юнтунен откатил несколько крупных валунов в сторону и спрятал три слитка в образовавшемся углублении. Но прежде он наклонился к золоту и горячо поцеловал прохладный металл.

Устало вздохнув, он закурил сигарету и подумал, что заблудился. Тем лучше. Он не знал, где находится, и никто этого не знал. Золото было спрятано как никогда надежно. Его добыли где-то на севере Австралии, а теперь оно здесь. Ойва Юнтунен сел на камень, под которым лежали слитки, и, счастливый, продолжил курить.

Глава 4

Майор Суло Армас Ремес, красный как рак, сидел в служебном кабинете командира батальона. Его большое сердце устало билось в груди. Голова подрагивала, в животе бушевал желчно-кислотный бульон. Но голова не болела, потому что у майора Ремеса она вообще никогда не болела, хоть кол на ней теши. Майор не пользовался каской, даже когда стреляли боевыми патронами – такая крепкая у него была башка.

У майора Ремеса было тяжелейшее похмелье. Впрочем, в это время суток, а именно утром, у него оно было всегда. Майор – сорокалетний, крупного телосложения кадровый офицер – был грубиян и пьяница. Настоящее животное.

В рабочем столе, в самом верхнем ящике, у него лежал заряженный пистолет. Там же скрывалась бутылка померанцевой настойки. В остальных ящиках находились планы учений пехотного батальона и пожелтевшие инвентарные описи.

Майор Ремес открыл ящик и взял пистолет. Покрасневшими глазами он осмотрел отливающее темной синью оружие, пощупал огрубевшими пальцами холодный металл, снял с предохранителя и дослал патрон в патронник. Майор погладил спусковой крючок, закрыл глаза и засунул ствол пистолета в рот. Мгновенье он сосал его, как соску.

Однако стреляться майор не стал, хотя и был на волосок от этого. Прекратив игру со смертью, он поставил пистолет на предохранитель и, убрав обратно в ящик, достал бутылку померанцевой.

Майор посмотрел на часы. Начало одиннадцатого. Рановато, конечно, но, может, хлебнуть маленько?

Пробка, как всегда, чуть скрипнула – майор открыл бутылку.

«А чего бы и правда не глотнуть…» – раздумывал Ремес. Он сунул горлышко в рот, нёбо открылось. Кадык пару раз дернулся, скверное пойло стекло вниз по гортани, в желудок, где кислота желудочного сока моментально вступила в яростную борьбу с померанцевой.

Майор закрыл глаза. Ох, и тяжело же. Ладони вспотели, сердце в груди забилось сильнее, на лбу выступил пот. В животе заурчало, майору пришлось вскочить со стула и бегом кинуться в туалет. Его вырвало всем, чем только можно. Затем он почистил зубы, прополоскал рот водой, потрогал под ложечкой, вытер водянистые глаза, горевшие кровавыми шарами на лице страждущего бедолаги. Короткая разминка, руки вверх, вниз, легкий наклон и… назад к померанцевой.

Следующий глоток уже не рвался наружу. Тяжелое сердцебиение сразу стихло. Пот больше не лился вонючим потоком, как мгновение назад. Майор Ремес причесал жесткие темные волосы, еще раз глотнул померанцевой и убрал бутылку.

– Ну вот и делов-то.

Майор взял в руки кипу бумаг, карт и списков. Он был командиром батальона, какая тут особая работа? Штаб командировал его вести подготовку к военным учениям в Лапландии. Скука страшная. В учениях должны принять участие его бригада и части из других подразделений их же военного округа.

Вообще Майор Ремес был старшим офицером инженерных войск, а сейчас сидел в занюханном гарнизоне командиром разведбатальона, хотя вполне мог бы быть в спецподразделении саперного батальона, а еще лучше – в Генштабе. Как случилось, что его карьера завершилась тут, за этим убогим столом?

Майор рассеянно размечал на карте район предстоящих учений. Место сбора, направления наступления, заградительные линии, сосредоточение войск, пункты техобслуживания… Рутинная работа, с которой справится любой капитан или лейтенант. Эти нудные обязанности возложил на него полковник. Унизительная канцелярщина, если подумать. Как же ему иногда хотелось заехать полковнику Ханнинену кулаком по физиономии.

Майор внимательно посмотрел на сжатую в кулак руку. Этот молот всегда был легок на подъем. Многим от него досталось. Комок костей, который автоматически сжимался, стоило только Ремесу выпить.

Майор вызвал в кабинет срочника-писаря. Младший сержант лениво встал по стойке «смирно». Ремесу захотелось дать нахалу по носу, но в армии это запрещено. Он протянул парню смятую купюру и приказал:

– Сбегай-ка, младший сержант, в чипок и принеси мне газировки. Что-то изжога замучила.

– Так точно, господин майор, у вас всегда изжога, – ответил писарь и рванул с места.

«Вот поросенок, – подумал майор Ремес. – Черт дернул меня перед ним отчитываться! Имеет же командир право попить лимонада в рабочее время, это ж не запрещено!»

Скоро писарь принес газировку. Майор рявкнул на него и выгнал из кабинета. В кружку, из которой чистил зубы, он налил померанцевой и разбавил газировкой. Льда не хватало, ну и так пойдет.

– Не ахти, но пить можно. Зато сразу забирает.

Зазвонил телефон. Жена, черт бы ее побрал.

– Послушай, Суло. Нам нужно поговорить. Наш брак уже не имеет никакого смысла.

– Не звони сюда, я работаю!

– Я не могу это больше терпеть. Правда, Суло. Я не истеричка, это ты чудовище, и однажды мое терпение лопнет.

Вот так всегда. Одни претензии и требования. Сам майор считал себя довольно понимающим супругом, да, бывало дело, иногда он поколачивал благоверную. Медведь и тот держит в строгости свое семейство, а чем майор хуже? К тому же Ремес был не против – пусть подает на развод. Дети, двое, к счастью, уже взрослые. Молодые женщины, одна замужем, другая на выданье. Вертихвостки обе, но это жена их избаловала.

– Вечером поговорим. У меня работа, пойми, Ирмели. Пока.

Майор положил трубку. Ирмели… Много воды утекло с того дня, как он женился на девушке с этим именем. Это случилось на втором курсе военного училища. Ирмели была красавицей – впрочем, у всех офицеров были красивые жены. Все благодаря синим кадетским мундирам. Стройные и бойкие курсанты напоминали синиц. Красивые девушки при встрече с такими моментально теряли голову. Так произошло и с Ремесом. Потом девушки становились офицерскими женами: сначала женами младших лейтенантов, затем старших, затем капитаншами и, наконец, майоршами. С годами мужья делались злее, пропорционально росла истеричность их жен. Если мужья вовремя не получали повышение, жены просто умирали от стыда. Иерархия финской армии держится на женских амбициях. Жены полковников завидуют генеральшам, капитанши таят обиду на майорш.

Ремес знал, что он никогда не получит даже звания подполковника, не говоря уж о том, чтобы у него появились три полковничьи звездочки. Для жены это было ужасно. Когда-то в молодости Ремес мечтал дослужиться до генерал-майора – тогда это казалось вполне реальным. Больше так не кажется. Сейчас стоял вопрос о том, сможет ли он вообще удержаться в армии. Сумеет ли вообще с честью выйти в отставку. Командир недавно вынес Ремесу личное предупреждение. Устно.

– Послушайте-ка, майор. Ваше агрессивное поведение противоречит принципам воспитательной работы в вооруженных силах. Предупреждаю вас по-отечески. Вы понимаете, о чем я?

Вот что сказал полковник. Тут недалеко и до увольнения, и майор Ремес это прекрасно знал.

Зазвонил телефон. Полковник Ханнинен спрашивал о плане военных учений. Как это до сих пор не готов?!

Закончив разговор, майор от души налил себе померанцевой. Вот и вторая бутылка газировки закончилась. Какая все-таки унылая у него жизнь. Даже в отпуск не хотелось, без денег какой отпуск?

И думал майор Ремес о том, что, будь его воля, он бы хоть сейчас развязал третью мировую. Война решила бы все его проблемы. С воем носились бы меж материков ракеты, а потом началось бы смертоубийство мирового масштаба. Это все было бы майору очень кстати. С началом войны его направили бы во главе инженерного батальона на фронт… Его люди делали бы засеки, заграждения, напичкали бы дороги и леса минами, построили бы линии обороны и мосты. Весь мир был бы объят огнем. И никто бы не спрашивал, пьет ли еще этот майор Ремес. Война дотла сожгла бы все унижения мирного времени. Майор Ремес знал: он солдат, бесстрашный и жестокий мужчина. Это мирная жизнь его сгубила.

Однако, как ни прискорбно, третья мировая в то утро не началась. Ремес заставил себя взяться за план военных учений. Рука у него дрожала, и линии наступления получались шире обычного. Ну ладно, в Лапландии есть место, пусть бегают, салаги!

Майор Ремес раздумывал, не взять ли ему отпуск за свой счет. Удрать бы на годик из этой дыры, из этого захудалого батальона. Освоить какой-нибудь курс в техническом колледже. Читать-то он пока не разучился, а вот писать уже было чертовски тяжело. Даже по клавишам печатной машинки не мог толком бить – указательные пальцы проваливались от силы удара. Майор стукнул кулаком по машинке. В двери появилась испуганная рожа писаря.

Глава 5

Майор Суло Армас Ремес допил померанцевую и принял по-военному твердое решение:

– Ухожу!

Он позвонил командующему и попросил отпуск. На год. Для продолжения учебы в техническом колледже. Мол, саперам во времена стремительного прогресса науки необходимы новые знания. Речь шла о безопасности Финляндии. Если инженерное дело будет отставать в развитии, что ожидает страну в будущей войне?

Полковник Ханнинен обрадовался. Неужели старый пьяница наконец одумался и хочет исправиться?

– Я поддерживаю. Но сначала проведи учения, а потом можешь идти.

– Слушаюсь, спасибо, товарищ полковник.

– Но отпуск с содержанием дать не могу.

– А я и не просил, – ответил майор и положил трубку. Он ощутил прилив сил. Он знал, что в его жизни грядут перемены, так пусть этот мерзкий батальон горит синем пламенем.

Ремес принялся энергично действовать. Он быстро составил план военных учений и отдал писарю, чтобы тот отпечатал набело, затем принялся за семейные дела. Жене Ирмели, у которой была привычка бренчать на доставшемся в наследство рояле, он сказал:

– Рояль продаем. Можешь ехать хоть в Испанию. Часть денег – девчонкам. После учений поговорим об остальном.

За рояль они выручили 14 000 марок. Госпожа Ремес сразу же улетела в Испанию, а майор сосредоточился на завершении плана учений и основательном пьянстве.

Наступил июль, боевой и жаркий. Батальон погрузили в поезд. К составу присоединили пассажирский вагон для офицеров и, постукивая колесами, тронулись на север. В поезде Ремес пил и пел.

– «Это есть наш последний и решительный бой…» – громыхал он. В ту ночь никто в вагоне не сомкнул глаз.

Утром в Рованиеми батальон пересадили на машины. Майор Ремес уселся в полноприводный вездеход, который вел младший сержант Сянтяля. Перво-наперво водителю было приказано ехать в Рованиеми, в винный магазин. Там закупили полкузова померанцевой и только после этого развернули нос колымаги на север.

Для маневров были выбраны необжитые лесные участки на восточном склоне сопки Палластунтури. Первоначальный план майора Ремеса был пересмотрен, но основная диспозиция осталась неизменной. Сражающихся сторон было три, а не две, как в обычной войне: «синие», «желтые», а к ним еще добавились «зеленые». «Синие» – финны, «желтые» – русские, «зеленые» – западные союзники. Пехотный батальон майора Ремеса представлял «синих», то есть финнов. Отличительным признаком «зеленых» служила каска, «желтых» – пилотка, а у «синих», или финнов, – фуражка типа «кровавый котелок».

По плану Ремеса, исходная дислокация была такова: на территории Финляндии войска стран Варшавского договора и НАТО начинали боевые действия с применением обычного вооружения, затем в конфликт вступала финская армия с целью спровадить обоих агрессоров восвояси. Такая своеобразная война всех против всех. Целью учений было выяснить, как на практике осуществить трехсторонние военные действия в Лапландии. Участников было много, и для учений требовались обширные территории, а таежные массивы восточного склона Палласа прекрасно для этого подходили.

Майор Ремес поехал на джипе в Пулью, что в двухстах пятидесяти километрах от Рованиеми. Там были сосредоточены войска, а также оборудован штаб для управления учениями. Майору Ремесу в Пулью было как-то не по себе – туда должны были прибыть толпа подполковников, несколько полковников и два генерала. Перед этими стукачами в пьяном виде появляться не следовало. А среди младшего состава вполне можно было пропустить рюмку-другую. Главное – не отключиться, отдавая приказ.

Вот почему майор Ремес приказал младшему сержанту Сянтяле отъехать от Пулью на восемь километров к западу по лесовозной дороге, идущей вдоль хребта Сиеттелеселькя, там и разбили штаб. На склоне песчаной гряды установили палатку для подразделения, двое солдат срочной службы получили приказ перебить в палатке всех комаров, пол застелили пенопластом под спальные места. Перед кроватью майора поставили полевой телефон и столик с картами. Вечером майор приложился к померанцевой и довольно рано отключился. В восьмом часу утра ротный, капитан Оллинкюре, попытался разбудить командира:

– Господин майор, от Пульюнтунтури, по данным разведки, пытается продвинуться группировка «желтых» в количестве примерно дивизии. Одновременно с запада через Рааттама продвигаются группы «зеленых» с целью встретить «желтых» в Поккувара, в Витсиккокаски. Ожидается жестокое сражение – обе стороны имеют большое количество хорошо ориентирующихся в этих местах подразделений.

– И что? – буркнул майор.

– Задача нашего подразделения – наблюдать за ходом сражения и предупредить отход терпящей поражение стороны так, чтобы победитель мог спокойно уничтожить врага. Затем наш батальон ударит по ослабленному сражением победителю. Согласно плану, это произойдет послезавтра. Думаю, что решающий бой продлится несколько суток. В треугольнике, ограниченном на юге Поккувара в Витсиккокаски, на западе Вуосисселькя и на востоке – Куопсувара. Возможно, наш противник на востоке попытается отойти в направлении сопки Пульюнтунтури и даже за нее, а второй противник на западе отойдет через Саланкиселькя на Рааттама и там по дорогам в Муонио.

Майор Ремес думал, что к концу недели военные учения можно будет переместить в Паллас. В отеле «Палластунтури» он закажет поджарку из оленины и пропустит стопку-другую водки «Коскенкорва». Только все так чертовски дорого… Была бы это настоящая война, о деньгах вообще думать бы не пришлось. Прошагали бы прямиком в отель, поели, выпили, от души попарились в бане и рассчитались по счету автоматной очередью.

Парочка истребителей с воем пролетела над командирской палаткой. Штабные разбежались по окопам. Майор Ремес, воспользовавшись случаем, вытащил из-под матраца бутылку померанцевой и принял утреннюю порцию. Когда воздушная тревога закончилась, он чувствовал себя намного лучше.

– Батальон перегруппируется для атаки в течение сегодняшнего и завтрашнего дня, – распорядился Ремес. – Инженерный взвод пусть наводит мосты через обе речки Сиеттелейоки. Основная часть батальона дислоцируется в окрестностях Киматиева, в Пулью, окапывается и готовится к сражению. Батальон пусть проводит активную разведку в северо-восточном и западном направлениях и ночью тоже.

Во второй половине дня мосты через речки Сиеттелейоки были построены. Майор велел отвезти его в Куопсувара, куда он передислоцировал пулеметную роту и саперный взвод, чтобы подготовить коридоры для наступления. Технику временно оставили в Киматиева, в Пулью.

Над расположением периодически пролетали истребители или одиночные вертолеты. С востока доносился грохот учебной артиллерийской стрельбы. В остальном же было утомительно спокойно, даже клонило в сон. Майор Ремес валялся в палатке, посасывая померанцевую. «Кто ж выдержит войну на трезвую голову?» – философствовал он.

На командный пункт батальона поступило телефонное сообщение, что из Пулью прибудут генерал, несколько военспецов и какие-то полковники – будут проверять работу находящегося в авангарде батальона «синих».

Ремес скрылся от проверки за Куопсувара. Вестовому он наказал, чтобы сразу сообщил, когда «шишки» отбудут восвояси.

На северном склоне Куопсувара стояла старая избушка лесорубов. Майор осмотрел постройку. Вот где можно было приятно провести остаток лета, поплевывая в потолок. Он даже подумал, не перенести ли туда штаб, но из стратегических соображений все-таки лучше было располагаться на другой стороне сопки.

Вестовой прибыл с известием, что начальство приезжало и уже отбыло. Майор мог опять вернуться в штаб. Достали! Он выпил еще померанцевой. Ходят тут всякие, вынюхивают, чем занимается профессиональный вояка. Майор решил наступать немедленно. Неважно куда. Хватит бездельничать!

Ремес отдал приказы офицерам. Каждой роте и отдельному взводу была поставлена четкая задача. Основные силы батальона должны были немедленно начать открытое наступление в направлении Вуосисселькя. Там они ударят в спину «зеленым» с севера. «Желтых» вытеснят позднее.

– Приготовиться к наступлению!

Капитан Оллинкюре попытался было сопротивляться: мол, приказ выступать будет только через сутки.

– Кто здесь командует батальоном, вы или я?! – рявкнул майор – Да я вас под трибунал отдам, капитан! Выполнять немедленно, а то расстреляю на месте!

Капитан Оллинкюре подумал, что, если он подаст рапорт на пьяного майора Ремеса, тому влетит по первое число. Но прежде этот громила успеет расплющить стукачу голову. Оллинкюре был наслышан о славе Ремеса. Посему капитан решил, что правильнее будет подчиниться начальству, как в Вооруженных силах Финляндии всегда делалось и будет делаться.

Тысяча человек готовились к сражению. Собрали палатки, отправили технику, на плечи солдат водрузили тяжелую ношу. Мириады комаров следовали за группировавшимся для наступления батальоном.

Вечером в районе Вуосисселькя произошла первая стычка с «зелеными» – каскоголовыми солдатами НАТО.

– Бей их! – орал майор Ремес. Войска НАТО были застигнуты врасплох, закипела жестокая битва, в которой их разгромили наголову. «Зеленым» сказали, что наступление «синих» будет только на следующий день. И вот в разгар полуденной дремы война жестоко вторглась на их территорию. Палатки были растоптаны, холостыми палили не жалея, пятьсот солдат сразу же полегли, а остальные врассыпную разбежались по лесам, выискивая свои подразделения.

Обалдевший от неожиданного успеха, Ремес решил развить наступление в восточном направлении, в тыл «желтых». За ночь проникли через Потсурайсвара в Юха-Вайнан Маа, где на своих позициях торчали «русские». Тяжелый переход по топким болотам подорвал их силы, особенно когда обозные лошади отказались лезть в самую глубокую трясину, и их пришлось на себе тащить через грязь, сражаясь с тучами комаров и двигаясь в направлении поджидавших в Юха-Вайнан Маа «русаков».

«Желтые» решили, что на них нападают «зеленые», как было прописано в плане. Когда же выяснилось, что наступали «синие», «желтые» совершенно потеряли контроль над ситуацией. Ремес и его воинство с истошным воем промчались по позициям врага, бригада была фактически полностью уничтожена. Случись такое в настоящем сражении, потери измерялись бы тысячами. Воронье Лапландии впервые за сто лет попировало бы на славу, а павших оплакивали бы родные до самого Владивостока.

Двое суток вел майор Ремес операцию среди лесов, создав тем самым ужасную неразбериху. Участвовавшие в маневрах подразделения перемешались, по округе бродили орды воинов, в одну роту собирались «синие», «зеленые» и «желтые». Голодные и усталые, «убитые», «раненые», «пленные» и просто оказавшиеся на пути. Телефонная связь не работала, из полевых раций не давали внятных объяснений, большей частью оттуда доносилась площадная брань – это командующие из Пулью пытались оценить постоянно меняющуюся обстановку. Лишь лошади проявляли какую-то логику, пытаясь вытащить волокуши из топких болот, чтобы вся воюющая армия разом не умерла с голоду.

Сокрушительным было победное шествие майора Ремеса. «Синие» захватили все позиции обоих противников, наголову разбили и уничтожили врага. Захватчики на собственной шкуре прочувствовали, что значит вламываться на исконно финские земли. Лесное воинство подобного не прощает и беспощадно мстит за любую попытку агрессии, нисколько не робея перед противником, многократно превосходящим числом.

Лишь один человек не хотел сдаваться пехотному батальону майора Ремеса. И тот был гражданским, которого видели в окрестностях Потсурайсвара, в верховьях ручья Куопсуоя недалеко от озера Потсурайсъярви.

Вестовой сообщил, что это парень лет тридцати, похожий на туриста, и он разбил лагерь на вершине одной песчаной гряды. На том месте находилось «чертово поле» площадью в пару гектаров. Эту позицию собирался занять взвод тяжелых минометов, и человека попросили убраться. Но тот внезапно взбеленился и наотрез отказался уйти. Когда командир взвода попытался силой занять «чертово поле», мужик выхватил нож и пообещал уложить всех, кто осмелится к нему прикоснуться. Потом он стал бросаться в минометчиков камнями размером с кулак. Командир минометного взвода решил, что перед ним сумасшедший, и приказал взводу отойти подальше и там занять новую позицию.

Майор Ремес отметил на карте место, где засел отважный незнакомец. Он решил сходить и поговорить с путешественником сразу, как только учения закончатся и начнется долгожданный отпуск.

Маневры продлились на двое суток дольше, чем планировалось, так как тысячи человек были раскиданы на участках сражений и собрать их воедино оказалось нелегко. При разборе полетов слов не жалели, однако, когда иностранные военные эксперты начали бурно превозносить блистательные подвиги «синих», то есть финнов, дело решили замять и оставить в памяти в качестве поучительного урока. Руководивший учениями генерал-майор Сууласвуо[1] позднее был приглашен выступить с докладом в военной академии Франции. Его просили подробно объяснить, как финским лесным воинам удалось одержать в Лапландии победу над превосходящим их в живой силе противником. Финский батальон сумел за двое суток уничтожить как подразделения Варшавского договора, так и силы НАТО. Такого высокого военного пилотажа в Европе не видали со времен битвы при Суомуссалми[2] в зимнюю кампанию 1939–1940 годов.

Часть 2

Глава 6

Ойва Юнтунен был непоколебим. Взвод тяжелых минометов пытался отбить у него вершину, где находилось «чертово поле», и оттуда приступить к учебной стрельбе. Но Ойва Юнтунен этого не позволил. На «чертовом поле» слишком много золота, и глупым солдатам здесь делать нечего. Пришлось даже нож достать, чтобы поверили, что он не шутит.

Трое суток Ойва сидел и сторожил «чертово поле». Затем учения завершились, и солдаты с минометами убрались восвояси. Впервые за долгое время Ойва Юнтунен спокойно заснул возле небольшого костра.

Потом кончились хлеб и колбаса, несчастьям не было конца. Ойва Юнтунен заблудился, совсем выбился из сил, и его вконец достали комары. Временами ему казалось, что он сходит с ума. Но золото бросить он не мог. Его нужно было еще какое-то время посторожить, пусть даже ценой собственной жизни.

В то самое время майор Ремес шел с Куопсувара к лагерю Ойвы Юнтунена. На карте у него это место было обозначено как «Лагерь сумасшедшего». Майор был уже в отпуске, с тяжелого бодуна, но в целом радовался жизни. Впереди маячил год свободы. Как майор его использует – покажет время. Сейчас же спешить было некуда.

Сначала майор Ремес отправился на север от Куопсувара, мимо места под названием «Юха-Вайнан Маа» – «Земля покойного Юхи», откуда повернул на северо-восток к Потсурайсвара. Пройдя пять километров, он достиг «Лагеря сумасшедшего».

Ойва Юнтунен спал возле догоревшего костра. Его лицо сплошь усеяли комары. Бедолага явно был истощен.

Майор Ремес опустил рюкзак на землю и принялся разводить костер. Был вечер, в воздухе веяло прохладой. Ночью могло стать совсем холодно. Майор решил соорудить из хвои навес. Сначала нужно было сварить кофе, перекусить мясными консервами и сухарями. Да и по маленькой не помешало бы, но померанцевая закончилась.

Майор отметил, что спящий человек не очень-то похож любителя глуши. Хотя у него имелось походное снаряжение, но по тому, как он поддерживал огонь и питался, видно было, что он совершенно не владел искусством выживания в лесу. Уж очень турист смахивал на городского. Однако упорства у него достаточно, раз смог противостоять целому минометному взводу. Майор такое уважал.

Когда костер заполыхал и тепло дошло до спящего, турист проснулся. Майор Ремес поприветствовал его, однако тот не бросился в дружеские объятия, а вскочил на ноги и отбежал подальше, на «чертово поле». Там он скорчил зверскую рожу и вытащил нож.

– Я – майор Ремес. Вот кофе, если хочешь.

Мысли Ойвы Юнтунена путались от голода. Что тут делает майор? Может, он с Сиирой заодно? Ойва Юнтунен решил биться за золотые слитки до конца.

Ремес видел, что мужчина явно не в себе. И правда сумасшедший. Заблудился, наверное, в тайге, изголодался и головой поехал. Майору стало жаль изможденного туриста. Худой, городской… надо все-таки предложить ему поесть, может, придет в себя.

Майор налил в чашку кофе, добавил сахара, открыл полукилограммовую банку тушенки, щедро намазал сухарь маслом и положил сверху большие куски мясных консервов. Затем разломил на куски большую плитку шоколада, предназначенного для разведчиков, и разложил все это на камне. Он жестом предложил бедолаге отужинать чем бог послал, сам же отошел подальше от костра.

Ойва Юнтунен подумал, что вряд ли майор задумал недоброе, раз предлагал ему еду. Он решил поесть, однако оставил на видном месте нож, на случай, если офицеру стукнет в голову напасть.

Пока Ойва Юнтунен ел, Ремес соорудил небольшой навес метрах в двадцати. Он успокаивающе разговаривал с «несчастным психом», который с аппетитом уплетал военные припасы, запивая кофе. Однако ответа майор не дождался. Наевшись, бедняга отошел на «чертово поле», лег и вскоре уснул. «Пусть дурачок проспится, утром поговорим», – подумал майор.

Ойва Юнтунен проснулся рано, бодрый и в здравом уме. Сон и пища исцелили его. Он сразу же начал придумывать легенду, которую можно было бы скормить майору, когда тот проснется. Свое имя он ни в коем случае не собирался раскрывать, равно как и прочую важную информацию.

Ясно было одно: майора нельзя выпускать из тайги. Ойва Юнтунен получил хороший урок. В одиночку он вряд ли нашел бы дорогу к людям.

Ойва Юнтунен сварил кофе, выпил чашечку, сходил к ручью умыться, затем разбудил майора Ремеса.

– Просыпайтесь, майор… кофе готов.

Пока Ремес пил кофе, Ойва спросил, где они находятся. Майор показал месторасположение лагеря на карте. На востоке ближайшим населенным пунктом, почти в пятнадцати километрах, была деревенька Пулью. На западе тайга. До Рааттама две мили. Офицер и бандит находились на границе провинций Киттиля и Энонтекиё со стороны Киттиля.

Прежде чем начать вешать майору лапшу на уши, Ойва Юнтунен извинился за свое вчерашнее поведение:

– Я немного устал… заблудился и разнервничался.

– Ребята из минометного взвода тебе тут, видимо, слегка помешали? – спросил Ремес, прихлебывая кофе. – Мне рассказали, вот я пришел.

– Ничего себе «слегка»! Как тут не запаниковать, когда с минометами приперлись… А ты, видать, кадровый военный?

– Да, действующий офицер. Но сейчас в годовом отпуске. Надо иногда вырываться из рутины военных учений, понимаешь? А то так и помрешь, дома сидя.

Ойва Юнтунен хорошо понимал майора. Он подумал о парке Хумлегорден и убийце-рецидивисте Сиире, слова майора были в буквальном смысле про него.

Ойва решил, что наступил самый подходящий момент, чтобы начать врать.

– Я – младший научный сотрудник Асикайнен, – представился он. – Библиотекарь. Зарабатываю на хлеб в библиотеке Хельсинкского университета.

– И каким же ветром занесло сюда библиотекаря? Тут в тайге не больно-то много книг, – удивился майор.

– Собственно, я здесь, чтобы набраться экологического вдохновения. Я интересуюсь вопросами защиты окружающей среды.

В действительности же вопросы экологии никогда особенно не интересовали Ойву Юнтунена, но он предположил, что верзила-солдафон понимает в этом еще меньше и потому проглотит легенду.

– У меня умерла тетя… оставила небольшое наследство, и я подумал: наконец-то пришло время и о себе подумать, побывать в Лапландии.

Ойва Юнтунен и правда думал о себе, но еще и о бывшем экскаваторщике Сутинене, коммерсе Сиире и всех полицейских Скандинавии. Они-то и заставили его бежать сюда, в тайгу. Что ему умершая тетя, когда есть живой Сиира?

Ойва Юнтунен вошел во вкус и заливался соловьем, рассказывая о себе. Он был холост – не соврал. Родом из Хельсинки – ложь, и то, что он библиотекарь, – тем более. А дальше шла полная брехня: что он с детства собирал гербарии, имел аквариум, наблюдал в бинокль за птицами и изучал следы млекопитающих.

Единственными млекопитающими, которые интересовали Ойву, были женщины.

– У меня есть свой телескоп и библиотека, в которой больше тысячи томов, небольшая такая… Я участвую в экологических движениях. Хватит строить в Финляндии гидроэлектростанции! Пусть водопады и пороги будут свободны!

Ойва Юнтунен обстоятельно описал надвигающуюся экологическую катастрофу.

– Ну у тебя и забот, парень, – заметил майор.

– Когда тетя весной умерла от мочекаменной болезни, я решил приехать сюда, в Лапландию, пополнить свою коллекцию ягеля, – совсем уж заврался Ойва Юнтунен.

– Ну и сколько же есть видов? – заинтересовался майор. – Кукушкин лен, мох для заделки пазов в стенах и обычный ягель. Я вот три помню.

Ойва Юнтунен стал осторожнее:

– Видов более десятка. То есть чисто ягеля. Мхи и бородатые лишайники – это другое дело, грибы и трутовики – тоже. Я специализируюсь именно на ягеле.

– Ага. У нас в военной академии лекций по ягелю особенно-то не читали.

– За последние годы в атмосфере Земли произошли опасные изменения, – продолжал Ойва, переводя тему разговора с ягеля к общим вопросам. – Огромное количество углекислого газа достигло самых высоких атмосферных слоев, и виной тому озон. Он попадает в атмосферу из дезодорантов, которыми женщины опрыскивают свои подмышки. А в этих самых дезодорантах содержится пропеллент. Да и углеводородная промышленность тоже к этому причастна. А вырубка лесов в джунглях Амазонки? Если человечество не одумается, к 2050 году на земном шаре исчезнет весь зеленый покров!

– Доски-то и брус все равно нужны, – заметил майор.

– Здесь, на севере, существует еще и другая опасность. Когда атмосфера сильно загрязнится, солнце начнет припекать сильнее. Дымовые выбросы на солнцепеке повышают температуру воздуха. В результате ледники на полюсах растают и воды стекут в океаны. Когда растает Гренландия, уровень Атлантики поднимется на три метра, а если растает Антарктида, уровень Тихого океана поднимется на целых шесть. В среднем это означает повышение уровня воды на четыре с половиной метра во всех морях мира. Вот и подумай, что это значит.

– Мосты окажутся под водой, – констатировал майор. – Придется из бюджета Вооруженных сил больше денег выделить флоту. На сухопутные войска забьют.

– Все порты мира придется строить заново! Реки выйдут из берегов и затопят земли. В Похьянма вода дойдет до Лапуа. Город Пори поглотит море. А что будет с Индией и Бангладеш? Сотни миллионов человек утонут. Так что защита природной среды – это не ерунда какая-нибудь, – разошелся Ойва. Ему самому было интересно, где он набрался всей этой информации? Просто об этом каждый день писали шведские газеты, и по телевидению каждый вечер талдычили одно и то же.

– Ну ты горяч, парень, надо сказать, – заметил майор.

– Нет, я вовсе не фанатик. Это вообще не про меня! Но я, конечно, участвовал в демонстрациях, призывавших человечество образумиться.

На самом деле Ойва Юнтунен за свою жизнь принял участие в одной-единственной акции протеста. Было это в тюрьме города Турку в 1969 году. Заключенные во главе с Ойвой в столовой принялись ритмично стучать тарелками и кружками, создавая невыносимый шум. Целью акции было добиться того, чтобы в баланду клали побольше мяса.

– Ну и как ты собираешься здесь жить? – поинтересовался майор Ремес. Как человек практичный, он видел, что у научного сотрудника маловато ресурсов для долгого пребывания в ягельнике.

– В том-то и загвоздка… Я хотел нанять какого-нибудь саамского старика, типа в проводники. Живут же здесь такие? Он бы охотился на дичь, ну и чум какой-нибудь поставил. Деньги-то после тетиной смерти остались. Говорят, здесь, на севере, безработица, многие желают подзаработать.

Майор Ремес подумал, что уж очень скудные запасы у бедолаги эколога, отправившегося в Лапландию изучать ягель. Однако не стал вслух подвергать сомнению планы младшего научного сотрудника Асикайнена. Денежки у парня явно имелись.

«Надо с ним подружиться», – размышлял майор, думая о своем положении, которое в финансовом отношении было весьма плачевным. Жена транжирила деньги от продажи рояля в Испании – ну да это ладно, главное, что от него подальше. Дочери разъехались, младшая и та скоро обручится… Семейный очаг погас, нет больше ни армейского жалованья, ни человека, чтобы носки постирал. А тут на тебе: городской лопух, заумный библиотекарь, с его денежками пропитая жизнь майора могла бы расцвести новыми красками.

А если вытрясти из него бабки? Размозжить этому исследователю ягеля башку и свалить труп в пропасть… или запихать в бездонные глубины родникового озера Потсурайсъярви? Тут, в богом и полицией забытой глуши, никто не станет искать какого-то младшего научного сотрудника.

Майор Ремес посмотрел на свой почерневший от костра кулак. Одного удара в висок библиотекарю хватило бы с лихвой. Эти кулаки знавали и более твердые черепа, и всегда был хороший результат. Иногда даже слишком.

– Кофе будешь? – щедро предложил Ойва Юнтунен.

Майор Ремес сунул кулак в карман, другой рукой протянул кружку.

«Да ладно, пусть живет, – подумал он. – Во всяком случае пока».

Глава 7

Ойва Юнтунен думал, как было бы здорово, если бы он смог нанять в помощники этого майора. Здесь, в тайге, привыкший к походной жизни офицер был бы незаменим. Правда, эта идея казалась Ойве Юнтунену немного безумной, ведь сначала следовало понять, что за человек перед ним. Ойва решил набиться к Ремесу в друзья и стал задавать ему самые разные вопросы.

Майору было непривычно, но приятно, что кто-то им заинтересовался. Такого не случалось уже много лет. Никто, собственно говоря, никогда и не удосуживался расспросить Ремеса о его делах. Ни жена, ни дети, ни друзья-офицеры, ни солдаты. А здесь, у вечернего костра, так приятно было поговорить, порассказать о себе. Неважно, что слушатель – незнакомый человек, какой-то младший научный сотрудник Асикайнен. Библиотекари тоже люди.

Майор рассказал, что срочную он отслужил нормально, вышел лейтенантом запаса. Получил два почетных значка: один за спорт, а другой – за стрельбу. (Не было такого, но кто сказал, что все должно быть правдой?)

– Затем я поступил в военное училище. Три года там оттрубил и как-то случайно оказался лучшим на курсе. (Двадцатым, ну и это неплохо.) Кстати, а где ты, Асикайнен, служил? Ты же, надеюсь, не уклонист, хоть и ягель собираешь?

Ойва Юнтунен почувствовал, что теперь умнее всего будет говорить правду:

– В Саволакской бригаде. В пехоте, в лыжной роте.

Майор продолжал свой рассказ. Раз приятель не в курсе офицерских дел, надо прибавить себе воинских заслуг:

– В училище я женился. Лейтенантом немного послужил взводным, но вскоре получил собственную роту и старлея. Потом год на капитанских курсах, родился первый ребенок… теперь у меня две взрослые дочери. Так и пошло – в военную академию поступил, изучал французский и русский: для военного они сегодня важнее, чем немецкий или английский. Даже во Франции полгода отучился, в тамошней военной академии. Потом преподавал. Эта дорожка привела меня в Генштаб, затем пришлось и международными делами заняться. На Кипре и в зоне Суэцкого канала я командовал финскими подразделениями войск ООН и потом на Синае вместе с полковником Сииласвуо организовывал мирные переговоры между Египтом и Израилем…

Все это был полнейший вздор. Майор Ремес был откомандирован на службу в войсковую часть сразу после военной академии, причем ни в какой Франции или на Синае он не был. Но Ойва Юнтунен принял все за чистую монету.

– Ты правда был там, в пустыне, на тех мирных переговорах? – удивлялся он.

– Было дело, – скромно признался Ремес. – Там мы творили историю ООН. Защита мира – вот долг солдата. Меня приглашали и на Голанские высоты, а теперь в Ливан, но я решил, что хватит. Я, видишь ли, считаю, что международный опыт надо приносить и в Финляндию. Офицер, имеющий такой опыт в международных делах, должен делиться им со своей армией, иначе информационный капитал пропадет впустую, устареет и не принесет пользы отечеству. Когда я прибыл на родину, меня назначили командовать бригадой. Большая ответственность для молодого майора, знаешь ли! – Всем было известно, что Ремес никогда не командовал войсковыми соединениями крупнее батальона. – Но солдат не должен стоять на месте, даже когда достиг блестящего положения. Теперь я взял на год отпуск – намерен защитить кандидатскую в техническом вузе. А там, глядишь, и за докторскую примусь. Развитие инженерных войск требует сегодня от военных хорошей технической подготовки. Это вам не какой-нибудь техник-строитель.

Ойва Юнтунен насторожился. Перед ним сидел не просто солдат, а еще и ученый. Все-таки необдуманно было развивать тему университетского библиотекаря.

Однако майор Ремес ничего не заподозрил.

– Я командовал этими учениями, за это мне и отпуск дали. В награду… Вообще-то, знаешь, в армии отпуск получить практически невозможно, а мне обломился целый год – просто так, по телефонному звонку! – Было приятно думать именно так. То, что отпуск – заслуга померанцевой настойки, сейчас было неважно.

Ойва Юнтунен поинтересовался: почему же майор бродит по тайге, а не готовится к защите кандидатской где-нибудь в Хельсинки?

Ремес лихорадочно искал подходящий ответ. Ему и самому было непонятно, почему он сидел у костра с каким-то младшим научным сотрудником. Затем он придумал:

– Я это… я вначале немного отдохну. Успею еще зимой позаниматься, почитать. Соберусь немного с силами.

Майор уставился на огонь.

– Финансовые трудности, знаешь, не дают мне развернуться, – доверительно произнес он. – У меня нет сбережений, в моем возрасте кредит на учебу уже не берут. Я даже думал, может, тут, в Лапландии, золото поискать. Многим в последнее время везло.

Ойва Юнтунен вздрогнул. Золото! А вдруг этот опухший майор что-то знает?

Майор заметил, что его приятель заволновался. Он решил, что сердце младшего научного сотрудника Асикайнена тоже поражено золотой лихорадкой. А что, если этот чистюля книжник надул его? А сам явился сюда искать золото по чьей-то верной наводке и уверяет, будто собирает ягель? Старые месторождения на реке Лемменъйоки лежат к северо-востоку отсюда, это совсем рядом. Здесь и правда могли быть настоящие золотые россыпи.

Майор Ремес оценивающе уставился на библиотекаря. Тот выглядел испуганным. «Ягель собирать приехал, будет он мне заливать! Да черт с ним!» Майор Ремес вполне мог с ним сработаться, игра стоила свеч. Если у библиотекаря еще и денежки имеются, тем лучше.

– Тебя, видать, золото интересует? – лукаво спросил майор.

У Ойвы Юнтунена от мыслей в голове зашумело. К чему это майор клонит? Только что говорили о военной академии, как они к золоту-то пришли? Знал ли Ремес, что у него золота больше, чем дюжий мужик сможет унести? Не попал ли он в западню? А может, майор знает Сииру, этого убийцу и дьявола во плоти?

Ойва Юнтунен попытался успокоиться и произнес:

– Слушай, Ремес. Ягель для меня – самое ценное в жизни. Хотя, конечно, золотоискательство тоже неплохое занятие.

Майор решил больше не наседать на нового приятеля. Лучше с ним впредь говорить на нейтральные темы.

– Знаешь, в тридцатые годы мой отец переделал родовую фамилию на финский лад. Я-то никакой не Ремес.

У Ойвы Юнтунена аж от сердца отлегло. Может, и зря он испугался? Скрываться целую неделю нелегко – никакие нервы не выдержат. Если здраво рассудить, то майор Ремес никак не мог знать о золоте. Ремес? А как тогда звали отца Ремеса?

– Что Ремес означает по-шведски? – заинтересовался Ойва Юнтунен.

«Вот черт», – расстроился майор. Нет ведь у его фамилии соответствия в шведском. Надо было как-то выкручиваться:

– Ну, батя был настолько профински настроенный, что взял себе фамилию Ремес. А так по отцовской линии я Ройтерхольм. Мой род ведет начало от барона Ройтерхольма. Из истории, наверное, помнишь?

Ойва Юнтунен с воодушевлением кивнул. Ни о каком бароне Ройтерхольме он отродясь не слыхивал, но никто же не требовал в этом признаваться. Вряд ли младшие научные сотрудники знают всех Ройтерхольмов в мире, так почему он должен знать?

– В нашем роду нет ни одного барона, – честно признался Ойва Юнтунен.

– Ну да… да и какой смысл иметь дворянский титул в современном мире? – пренебрежительно произнес майор Ремес. – Насрать на это! Мы обедневшие аристократы, лишь воспоминание о достойном роде и осталось, ничего больше. Конечно, иногда становится горько, стоит подумать, что еще двести лет назад мои прадеды вершили дела великой Шведско-Финской державы.

– Понимаю, – посочувствовал Ойва Юнтунен. – Могу представить, как иногда зло разбирает.

Майор тяжело вздохнул. Дворянского в нем было не больше, чем в рабочей финской лошадке, но все равно обидно.

Ремес поправил поленья в костре. А может, все-таки поискать тут золото? Зима еще не скоро.

Ойве стало жалко угрюмого аристократа, у которого не было денег даже на учебу. Воин, майор, потомок барона Ройтерхольма, а говорит о бедности. Ойва Юнтунен вытащил бумажник и вложил в руку майора пять тысяч марок.

– Возьми на первое время. Мой золото или вместе будем мыть. Ты займешься хозяйством, а я буду собирать ягель. Найдем – поделим пополам. Или как договоримся.

Майор удивился, но деньги взял:

– Это что, то самое тетино наследство? Как ты можешь доверять совершенно чужому человеку?

– Я верю слову дворянина. Я в Пулью машину из проката оставил. Отгони ее и сдай обратно. Купи необходимый инструмент. Кирки, лопаты – все, что нужно для прииска. И продуктов на несколько месяцев. Будем изучать ягель и мыть золото. Нам некуда торопиться. Мы в отпуске.

Майор никак не мог понять, как все так обернулось. Без единого удара кулаком парень взял и отдал ему целую горсть банкнот. Да, не перевелись еще на свете дураки. Ну и что с того? С таким приятелем почему бы и не поискать золото, даже если им и не суждено будет его найти? Редкий наивняк.

Ойва Юнтунен тоже был доволен подобным поворотом дел. Теперь у него был помощник, офицер-золотоискатель. Наивность майора вызывала у Ойвы жалость. «Чем человек проще, тем больше ему приходится вкалывать», – мысленно вздохнул он.

– Я завтра сразу же отправлюсь в Киттиля за снаряжением, – пообещал майор. – Но сначала давай сделаем навес получше, чтобы мы оба могли под ним нормально спать.

Утром одетое в защитный костюм существо, еще недавно бывшее майором, исчезло в летней тайге. Бодро шагал по новой стезе он, свободный золотоискатель, подпитанный деньжатами. Ойва Юнтунен надеялся, что майор не пропадет без вести. В лагере остались его вещи, значит, должен вернуться. Ойва чувствовал, что слову нового знакомого можно доверять.

– Не все же такие бандюги, как я.

Глава 8

Майор Ремес отыскал машину на обочине, именно там, где приятель-отшельник ее и бросил. Он помчался в Киттиля и вернул ее местному представителю фирмы проката. Выяснилось, что машину брал некто Ойва Юнтунен, а не младший научный сотрудник Асикайнен. «Наверное, у Асикайнена есть веские причины, чтобы иногда выступать под чужим именем», – с некоторой симпатией подумал майор Ремес. Ведь и сам он назвался Ройтерхольмом. Так что квиты.

Избавившись от машины, майор рванул на телеграф и дал телеграмму жене в Испанию. Он известил ее о своем местонахождении, точнее, об его отсутствии. Затем позвонил младшей дочери, которая сказала, что помолвлена и перебралась жить к жениху.

– Вот черт. И кто этот молокосос?

Дочь описала бойфренда наилучшим образом. Заплывшее сердце майора оттаяло, особенно когда он понял, что и в отношении младшей дочери его отцовские обязанности выполнены. Он пожелал ей счастья и отправил в подарок чек на тысячу марок из денег младшего научного сотрудника Асикайнена. Потом зашел в пивную «Киттилян Киевари» и с самыми теплыми отцовскими чувствами стал наливаться пивом.

Ойва Юнтунен смотрел на открывавшееся перед ним бескрайнее болото Куопсувуома. Тучи комаров поднимались из непролазной трясины и впивались жалами в кожу профессионального преступника. «Неужели это и есть хваленая магия Лапландии? Дыхание болот, фу ты, черт!» – думал Ойва Юнтунен.

Пожить здесь в уединении было все же мудрым решением. За это время убийцу-рецидивиста Сииру освободят, и тот сразу бросится искать пропавшего подельника. Бросится, как борзая за «электрическим зайцем». Однако сюда его щупальца не дотянутся.

Только бы Ремес вернулся. Одному Ойве в тайге не выжить, да и тоскливо тут.

Ойва с грустью вспомнил свою роскошную квартиру в Стокгольме. Вот это была жизнь! Хорошая еда, превосходные вина, приятная музыка, умные приятели… А если хотелось общества нежных женщин, стоило лишь позвонить Стиккану, и дело в шляпе. Полицейские, правда, раз в месяц наведывались с проверками, однако и к легавым привыкаешь, если общаешься с ними из года в год.

Иногда случалось, что полицейские не являлись, когда Ойва Юнтунен их ждал. Тогда преступник чувствовал себя одиноким и брошенным. Как тяжелобольной человек, которого не навещают родные и друзья. В то же время ему становилось страшно: не задумали ли органы какую-нибудь пакость, раз никто не приходит с проверкой? Когда же после нескольких дней неопределенности полицейские являлись как бы внезапно, жизнь опять входила в свою колею. Эти визиты явно доставляли удовольствие и самим проверяющим. Ойва Юнтунен был гостеприимным хозяином. Он с готовностью открывал ящики шкафов, демонстративно перетряхивал постельное белье и стучал по стенам под картинами, показывая, что никаких новых тайников с последней проверки в квартире не появилось. И всегда по такому случаю угощал полицейских марочным вином с солеными палочками, чтобы немного разнообразить их однообразные будни.

Ремес задержался в Киттиля на четверо суток. И хотя Ойва Юнтунен был городским бандитом, он как-то выжил. В этом ему помогли оставленные майором продукты и небольшой навес от дождя.

Вот только время тянулось бесконечно. Вспомнились юные годы, проведенные в тюрьме. Тогда тоже времени было хоть отбавляй и ничего интересного. Ойва Юнтунен коротал срок, разрабатывая самые замысловатые планы побега. Он даже думал это повторить, но ситуация была странная, да и планирование побега не приносило уже такого удовлетворения, как в молодости. Тогда Ойва решил отправиться в ближайший лес за ягодами. Нашел немного черники. На вкус она была не особо сладкой, наверное, недозрелая. На обратном пути Ойва провалился в болотную трясину и промок до нитки. Даже содержимое бумажника теперь пропиталось жижей.

Он развел костер и стал сушить одежду. Вытащил из бумажника банкноты по пятьсот марок и разложил на камнях для просушки. Какой-то убогостью веяло от этого занятия.

Неожиданно к нему присоединился новый приятель. Маленький лисенок, которого заинтересовал полуголый мужчина, суетившийся у костра. Ойва бросил лисенку кусок колбасы, догадавшись, что тот голоден.

Тщедушный всклокоченный зверек не испугался человека, хотя он вполне мог оказаться профессиональным преступником. Лисенок был так голоден, что рискнул обнюхать брошенную приманку, а поскольку пахла та вкусно, он проглотил ее на лету. Лисенок даже осмелился на двадцать метров подойти к костру.

Когда банкноты высохли, они стали легче и разлетелись, подхваченные легким ветерком. Ойва Юнтунен валялся у костра и сначала не заметил, что его деньги разлетелись по лесу. Но лисенок, конечно, заметил сразу и подумал, что ему вновь подбросили лакомство. Смело схватил он одну бумажку и отправился восвояси.

Когда Ойва Юнтунен увидел, что лисенок вытворяет с его деньгами, он вскочил и кинулся собирать оставшийся капитал. Лисенок убежал по болоту Куопсувуома в лес с пятихаткой в зубах, и больше Ойва ее не видел. На ягельнике он собрал остальные деньги и тщательно сложил в бумажник. Теперь он стал на пятьсот марок беднее, чем до знакомства с лисенком.

К вечеру зверек вновь появился в лесу – видимо, чтобы снова выпросить лакомство. Ойва Юнтунен крикнул, что это преступление воровать у людей деньги и что лисенку лучше вернуть украденную банкноту. Однако зверек лишь внимательно смотрел Ойве в глаза и ни единым движением не выказал желания вернуть деньги. Он скалился, из чего можно было заключить, что его совершенно не мучили угрызения совести. Ойва Юнтунен бросил ему немного ржаных сухарей и колбасы и махнул рукой:

– Себе оставь. У меня вон золота пруд пруди.

Было приятно время от времени навещать заначку и гладить холодную поверхность благородного металла. Сколько страстных поцелуев подарил Ойва этим безучастным слиткам!

От угла одного слитка золота Ойва Юнтунен отколол лезвием ножа кусочек, чтобы опробовать, насколько легко благородный металл поддается обработке. Он был мягкий, почти как свинец, от него отделялась стружка. Ойва Юнтунен отколол граммов двести-триста лапландского золота. На плоском камне тупой стороной ножа придал кускам золота подходящий размер и форму. Настоящее лапландское золото тысячелетиями отшлифовывала вода горных рек, думал Юнтунен, и старался сделать так, чтобы его золото приобрело такой же вид. Маленькие крупинки не надо было обрабатывать вовсе, они уже выглядели как надо.

Тем временем майор Ремес пытался уладить дела в Киттиля. Первые два дня он пил как свинья. Пережив страшное похмелье, майор принялся наконец закупать все необходимое для жизни в лесу и золотодобычи. Он приобрел лотки, лопаты, топоры, гвозди, пилу, кайло, лом, сетку от комаров, печку для бани и котел для воды. И к этому еще одежду и огромное количество еды. Затем он позвонил в Рованиеми Северинену – главному лесничему окружного управления лесным хозяйством.

– Майор Ремес из Киттиля, здравствуйте! У вас в Куопсувара есть заброшенный дом лесорубов. На границе с Энонтекиё. Можно мне пожить в нем несколько месяцев?

Северинену это было на руку. Он даже денег не взял, раз там жить будет служащий высшего ранга из другого госучреждения – вооруженных сил.

Ремес нанял в «Киттилян Киевари» носильщиками четырех пьяных лесорубов, запихал их в такси и загрузил все снаряжение в прицеп. Доехали до Пулью и оттуда по лесовозной дороге до Сиеттелеселькя. Тут у Ремеса во время учений стоял штаб. Они выгрузили из багажника все вещи на кусок ткани, затем на плечи пятерых мужчин лег тяжелый груз. Сложнее всего оказалось справиться с котлом, его пришлось подвесить на коромысло, которое понесли вдвоем. В котел положили еще немного продуктов и скарба. Груз был очень тяжелый, но за счет алкоголя караван легко двинулся в путь. Ремес взял направление на избушку в Куопсувара, расплатился с мужиками и таксистом и отправился в Потсурайсвара сообщить о своем прибытии младшему научному сотруднику Асикайнену.

Встреча майора и бандита после долгой разлуки была очень эмоциональной. Мужчины похлопали друг друга по плечу, закурили и поделились новостями. О запое и отправленной дочери тысяче марок майор предусмотрительно умолчал. Ойва Юнтунен рассказал о лисенке, который украл у него пятьсот марок. Он приказал майору внимательно следить, сам же долго свистел, и после некоторого ожидания на опушке леса возник мохнатый шарик. Он скалился, смотрел в глаза, нагло выклянчивая лакомство. Мужчины скормили лисенку сухари и единогласно окрестили его Пятихаткой.

К ночи по восточному краю Куопсувуома они дошли до домика лесорубов.

Это было длинное бревенчатое сооружение, построенное в пятидесятые годы, одна половина которого с лежанками на пятьдесят человек предназначалась для рабочих, другая – для начальства, а между ними располагались помещение для поваров и кухня. С половины начальства вела дверь к поварам, а в жилое помещение рабочих открывалось раздаточное окошко, через которое выдавали еду. «Окном жизни» называли его лесорубы, сказал майор.

В помещении для начальства было четыре койки. Ойва Юнтунен расстелил свой спальник на той, что возле окна, майор Ремес – у противоположной стены.

– Кто, интересно, здесь спал? – спросил Ойва Юнтунен, пробуя кровать.

– Кассир. Там лежанки счетоводов, а это кровать начальника, – объяснил Ремес.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Ойва Юнтунен.

– Начальник никогда не спит возле окна, поскольку там сквозит, он спит возле печки, – пояснил майор. – Кассиры и счетоводы спят на сквозняке, начальник – нет.

Ойва Юнтунен задумался. С одной стороны, за все тут платил он, значит, он кассир, с другой стороны, он боялся сквозняка.

– А если нам поменяться местами? – предложил Ойва.

Майору захотелось врезать приятелю по лобешнику: он как-никак майор и дворянин, а этот младший научный сотрудник всего лишь обычный рядовой. Но тут он вспомнил о деньгах Асикайнена и решил не ссориться. Майор забрал спальный мешок и расстелил его на лежанке кассира. Ойва Юнтунен пошел обживать койку начальника.

Какое-то время огорченный майор ворочался в постели. Затем приподнялся на локтях и объявил:

– Замечу, что в армии месячное жалованье майора без надбавок за выслугу лет составляет шесть тысяч двести марок.

– Грязными или чистыми? – поинтересовался Ойва с кровати начальника.

– Разумеется, грязными. У генерала могло бы быть и чистыми.

– Давай договоримся так: я плачу тебе столько же, сколько в армии. Вычтем налоги и выплаты в социальные фонды – и получишь свое.

Они слезли с нар рассчитывать заработную плату Ремеса. Майор вспомнил, что подоходный налог за предыдущий финансовый год составил около тридцати пяти процентов после всех вычетов из налогооблагаемой суммы. Чистый заработок был четыре тысячи марок. Из этой суммы вычли стоимость питания, по пятьдесят марок в день, и решили, что майору на руки ежемесячно будет выдаваться две с половиной тысячи. За эти деньги майор Ремес обязался работать на младшего научного сотрудника Асикайнена по восемь часов в сутки.

– Будем считать, что свою первую зарплату ты уже получил, – предложил Ойва Юнтунен, имея в виду аванс, который Ремес истратил в Киттиля.

Ударили по рукам. Ойва Юнтунен плюхнулся на кровать и, совсем как начальник, распорядился:

– Приготовь-ка что-нибудь на ужин. И будь добр, перебей всех комаров в доме.

Майор опрыскал все помещение противокомариным средством. Затем удалился на кухню. Вскоре дом наполнил аромат жареного мяса, на плите шипела сковорода. Готовя еду, майор Ремес мурлыкал известный марш. Через полчаса на столе в комнате начальства был накрыт шикарный ужин: жареный окорок, соленые огурцы, маринованный репчатый лук, свекла, несколько дымящихся колбасок и коробка с картофельным салатом. Из напитков повар предложил простоквашу, а в завершение трапезы еще и чашечку чая, в которую выжал лимон и размешал ложкой мед.

– Цинга нам здесь не страшна, – отметил он.

Глава 9

Утром Ойва Юнтунен проснулся от запаха кофе и жареного бекона. Майор Ремес как раз накрывал на стол.

– Вставай, младший научный, завтрак готов, – подбадривал майор товарища.

Ойва Юнтунен приподнялся в постели. Он погладил подбородок – отросла длинная жесткая щетина. После тяжелой ночи состояние было мерзкое.

– Доброе утро, майор. Не принесешь ли воды умыться? Надо привести себя в порядок.

Глаза майора сверкнули. Он сжал огромный кулачище, но вспомнил, что его нынешняя должность как раз предполагает обязанности помощника. Он вышел, набрал в колодце ведро чистейшей воды, отнес на кухню и согрел на плите. Теплую воду перелил в таз, взял в руки полотенце, мыло, бритвенные принадлежности младшего научного сотрудника и передал все это ему. Ойва Юнтунен умылся, побрился и вытер лицо. Только после этого он пришел испробовать трапезу.

– Неплохой завтрак, – похвалил он.

– Солдат должен все уметь, – с довольным видом хмыкнул Ремес.

Ойва Юнтунен рассматривал необструганный стол лесорубов, за которым в течение многих лет они ели и заполняли свои счетные книги. Нелепый, грубо сколоченный из обрезных досок с торчащими ржавыми шляпками гвоздей. Какой-то счетовод вырезал на столешнице тупым лезвием свои инициалы и дату: «М.Т. 1954. Anno domini».

Столу годков было немало.

– Надо скатерть найти. А то кусок в горло не лезет, – заявил Ойва Юнтунен.

Майор залпом допил кофе и отправился выполнять поручение начальства. Сперва он думал сделать скатерть из своего банного полотенца, но, понюхав, повесил его обратно. В комнате для поваров висели старые шторы в цветочек. Майор сдернул одну, отрезал кромку и расстелил на столе.

– В следующий раз, как поедешь в деревню, купи еще постельного белья, – посоветовал Ойва Юнтунен. Он вспоминал свою квартиру в Стокгольме. В этом пустом бараке нужно понаставить еще разной мебели, чтобы хоть жить можно было.

После завтрака мужчины вышли справить нужду. Заодно высвистели из леса Пятихатку и отдали ему остатки завтрака. Лисенку очень понравился бекон с поджаристой корочкой. В благодарность за угощение зверек оскалился и зарычал. «У хищников совершенно дикие понятия об этикете», – подумали мужчины.

Не пойти ли и правда помыть для пробы немного золота, предложил майор. На нижнем склоне Куопсувара журчал ручеек с болотистыми берегами, через несколько километров он впадал в реку Сиеттелейоки. Мужчины, взяв инструмент, спустились к ручью, который имел очень мало сходства с золотоносными участками на реках Лемменъйоки и Ивалойоки. Но Ойва Юнтунен считал, что и здесь можно попытать счастья. Майор же решил, что младший научный сотрудник Асикайнен совсем городской, если думает в такой тине золото найти. Берега были заболочены, но на дне виднелся промытый течением песок. Ойва Юнтунен зашел в воду и набрал в лоток песка. Вода была холодной. Новоявленный старатель встряхнул лоток, как делали золотоискатели в кино, но единственное, что он получил, – песок и холодную воду в сапог.

Майор скептически наблюдал за процессом с берега.

– Может, найдем реку получше? Зачем ковыряться в этой грязной канаве?

Однако Ойва Юнтунен промывал уже второй лоток. Майор ухмыльнулся:

– С таким же успехом можно искать золото в навозной куче.

Ойва Юнтунен бросил на майора колючий взгляд. Ему хотелось рассказать, что он и правда совсем недавно выкопал свое золото из навозной кучи. Тридцать шесть кило! Но, разумеется, он промолчал и, пройдя вниз по течению, скрылся за поворотом. Там он тайком насыпал в свой лоток щепотку золотого песка собственного изготовления, а сверху налил воды и песка.

Мыть золото оказалось захватывающим занятием. Было интересно наблюдать, как золотые частицы вымывались из песчаной массы и изящно оседали на дне лотка. Когда в нем осталось совсем чуть-чуть песка и красивый слой золотых частиц, Ойва Юнтунен позвал майора:

– Эй, фон Ройтерхольм, иди сюда!

Майор нехотя подошел. Ойва Юнтунен протянул ему лоток:

– Ну, что скажешь? Золото, точно оно.

Сигарета выпала изо рта майора. Держа лоток дрожащими руками, он смотрел то на песчано-золотую массу, то на своего удачливого товарища. Ремес вышел из воды и, осторожно поставив лоток на кочку, взял пальцами одну из самых крупных частиц. Майор рассматривал ее, щупал, блеск золота отразился в его глубоких глазах: они засияли новым, безумным светом, пугающим блеском золотой лихорадки. Майор взял золото в рот и прикусил. Оно расплющилось между клыками.

– Золото! Черт побери, настоящее лапландское золото!

Майор быстро и умело промыл драгоценный металл, избавившись от остатков песка. Ошарашенный, он смотрел на добычу. Это же десять или даже пятнадцать граммов чистого золота!

Ойва Юнтунен ссыпал золото в бумажник, в отделение для мелочи. Майор следил за его действиями, в глазах его прыгали беспокойные искры.

Пришла очередь майора. Он взял лоток, ринулся в ручей, набрал кучу песка и камней и стал лихорадочно промывать. Ойва Юнтунен вылез на берег. Закурил и подумал, что вот теперь-то ручей майору подходит.

Однако Ремесу не везло. Он ковырялся больше часа, замутил всю воду и передвинул все лежавшие на дне камни, но в лотке не осело ни единой крупинки золота. Ойве Юнтунену стало жаль трудолюбивого приятеля. Он пообещал отдать майору часть своего золота, однако тот не желал подачек, он заявил, что свое золото намоет сам. Может, не сразу, но впереди еще лето и осень.

– Как бы то ни было, стоит тут остаться. Здесь должно быть много золота, раз уж тебе с первого раза столько привалило. Пойдем в дом и взвесим наше богатство, я купил в Киттиля почтовые весы. Завтра же начну строить желоба. Одного лотка мало, для этого должно прямо сильно подфартить.

Почтовые весы показали, что Ойва намыл шестнадцать граммов золота. Добычу ссыпали в аптечный пузырек, в котором Ремес хранил таблетки от похмелья.

– Красота-то какая! – восхищался майор, рассматривая на свет золотой песок, лежавший на дне пузырька. Свет эффектно просачивался сквозь стеклянные стенки. А если пузырек потрясти, то золотой песок возбуждающе шуршал.

На следующий день майор разобрал в конюшне три стойла. Найдя несколько широких балок, перенес их на берег. Потом свалил несколько молодых елей под опорные столбы и принялся сооружать желоб.

Ойва Юнтунен в строительстве золотого прииска особого участия не принимал. Он сидел на берегу и давал указания, время от времени удаляясь в лес, где для виду собирал немного ягеля, или уходил в дом вздремнуть.

Прииск, оборудованный майором, представлял собой странную конструкцию. Желоба общей длиной двадцать метров лежали в ручье. Майор построил их так, что на них можно было направить воду с верхнего течения. Вода будет уносить песок и мелкие камни, а золото, более тяжелое, чем песок и камни, останется на дне. Для большей надежности Ремес набил на дно желоба поперечные рейки, чтобы золотые крупицы сильным течением не смыло назад в ручей.

Майор хвастался, что, если потребуется, военный инженерных войск может построить что угодно, даже золотой прииск. Он никогда раньше не мыл золото, но однажды в музее Сеурасаари в Хельсинки видел старательский желоб, вот и соорудил себе такой же.

После недели напряженного труда прииск Ремеса был готов для ввода в эксплуатацию. Ремес рьяно метал песок со дна в желоб. Когда желоб был наполовину полон, майор открыл верхнюю заслонку и пустил воду. Ойва Юнтунен с интересом наблюдал за тем, как заработала эта «машина».

За эти дни майор Ремес осунулся и внешне стал как две капли воды похож на бывалых старателей. Целую неделю у него не было и секунды, чтобы помыться, одежда стала грязной, отросшая борода свалялась, а в глазах теперь горел все тот же блеск золотой лихорадки. От обычных золотоискателей его отличала только военная форма и нашивки. Портупея и та была вся в грязи.

Вода с шумом струилась по желобу. Она перекатывалась, пробивая дорогу, унося песок и гравий. После того как последние комки земли смыло течением, в желобе остались лишь крупные камни. Золото могло сто раз уже осесть на дно, прежде чем двадцатиметровый желоб кончится и выпустит воду с песком обратно в ручей.

Майор Ремес орудовал лопатой как сумасшедший. Вода шумела, грязь летела. За час в желобе промывался кубометр песка, оттуда вода снова уносила его в реку. Время от времени майор подходил и заглядывал на дно, проверяя, не появился ли там кусочек лапландского золота, но его не было видно.

Когда на дне осел самый тяжелый грунт, майор взял лоток и смыл остатки вручную. Он перелопатил десятки ведер песка, все безрезультатно: ни крупицы золота прииск Ремесу пока не принес. Старатель смахнул кровожадных комаров с опухшего лица, разочарованно уставился на возведенную конструкцию и что-то глухо проворчал. Едва переставляя ноги от усталости, он доплелся до дома и принялся готовить товарищу обед.

В руках майор держал широкий нож для разделки мяса. Ойва Юнтунен дремал на кровати начальника, чистенький и расслабленный. Майор видел, как призывно пульсируют на шее библиотекаря вены. Майор погладил безжалостную сталь, сжал рукоять ножа так, что суставы побелели, и принялся тонко нарезать немецкий сервелат. Младший научный сотрудник Асикайнен требовал, чтобы нарезка обязательно лежала на тарелке ровными тонкими ломтиками. Нищему вояке на побегушках оставалось одно: подчиняться хозяину.

– Работай тут на всяких собирателей ягеля, – ворчал майор, стараясь нарезать колбасу максимально тонко и ровно. Неудачные ломтики он откладывал в сторону, чтобы потом скормить Пятихатке.

Глава 10

Майор Ремес вкалывал на прииске как раб день за днем, от зари до зари. Он перелопатил берег и дно на десятки метров вокруг желоба, с которого вода смывала земляную массу в нижнее течение, образуя в ручье искусственную дельтовую отмель. Майор так усердно орудовал лопатой, что ручей в месте прииска поменял русло. Борода у старателя отросла по грудь, сам он был весь в грязи, руки в мозолях. Глаза майора блестели, как у хищника, который неделями даже запаха падали не нюхал.

Однако его усердные труды не приносили никаких результатов. Прииск не подарил майору ни единой крупицы золота, даже песчинки золотой пыли.

Ойве Юнтунену, наоборот, необычайно везло. К концу июля в двух стеклянных пузырьках у него оказалось чуть ли не полкило золотого песка. И все в результате случайных промывок лотком. Майор не мог найти этому объяснения. Боги были благосклонны к младшему сотруднику, но смеялись над тем, кто старался изо всех сил.

Чтобы майор окончательно не свихнулся на почве безнадежных попыток найти золото, Ойва Юнтунен отправил его в Пулью пополнить запасы продовольствия. Майор обернулся быстро. Появившись с увесистым рюкзаком, приготовил начальнику вкусный обед и снова кинулся прямиком на прииск забрасывать в желоб грунт.

Ойва Юнтунен решил смилостивиться над трудолюбивым слугой-офицером. Он украдкой ссыпал щепотку золотого песка в промывочный лоток майора. Незадачливый золотоискатель из последних сил промывал грунт, но тут небеса пред ним разверзлись: он нашел золото! Непрерывная многонедельная работа наконец-то принесла плоды.

Ойва Юнтунен насыпал в песчаную смесь граммов пять золота. Он заключил с самим собой шутливое пари: сколько золота майору удастся набрать в пузырек?

Майор промыл песок несколько раз, у него все было четко – на весах добыча весила больше четырех грамм. Ойва Юнтунен подумал, что майор очень преуспел бы во времена лапландской золотой лихорадки на реке Лемменъйоки. А на Клондайке благодаря своей внимательности и жадности вообще разбогател бы. Майор подсчитал, что за добычу получит у ювелира больше трехсот марок. Доход, не облагаемый налогом, – отличное начало в карьере удачливого старателя.

Ойва Юнтунен предложил Ремесу съездить в Рованиеми и продать золотой запас – наличные подходили к концу. Еще нужно было закупить продовольствия и всякой всячины. Однако майор Ремес вошел во вкус и не хотел даже слышать о поездке в город. Он опасался, что, пока будет ездить, младший научный сотрудник Асикайнен намоет себе все золото и к его возвращению золотоносное дно окажется выбрано подчистую, грунт будет пуст и бесплоден… Зачем тратить время на ерунду? Надо просто старательнее копать.

Ойва Юнтунен закончил показательную добычу золота и принялся собирать ягель: как-никак он же был натуралистом и приехал в Лапландию с мыслями о ягеле. Он собирал на песчаных участках светло-серый ягель, мох, лишайники, березовые грибы-трутовики, опята, причудливые капы и воронику. Грязные образцы тащил в рабочую половину дома, раскладывал для просушки на койки и по вечерам делал вид, будто очень воодушевлен своими находками. Тут было на что посмотреть, а если подойти близко и еще понюхать… Диковинные растения имели очень интересную внутреннюю структуру, многие напоминали причудливые лабиринты или спирали.

Изможденный поисками золота майор удивлялся энтузиазму приятеля. Он решил, что младший научный сотрудник Асикайнен точно не врал о своих исследованиях ягеля. Но какой смысл заниматься такой ерундой, когда уходило лучшее время для добычи золота, приближалась осень, а благородный металл Лапландии все еще ждал своего открывателя?

В начале августа Ойва Юнтунен провел с майором серьезную беседу:

– Дело такое: ты должен поехать в Рованиеми и продать золото. Ты все-таки на меня работаешь.

– Избавиться от меня хочешь, а сам пока все золото отмоешь, – сопротивлялся Ремес. – Дал бы и мне попробовать.

Однако Ойва Юнтунен был непреклонен. Он сказал, что поиск золота нужно временно прекратить и сбыть найденное.

– Я оплачу дорогу и суточные. Но перед отъездом дашь мне расписку. Я не сомневаюсь в твоей дворянской чести, но здесь целых полкило, и они мои.

Майор написал расписку. Ойва вручил ему две тысячи марок на дорогу и длинный список покупок. Майор с драгоценными пузырьками в кармане отправился в путь.

– Пятихатку покорми, – напомнил он товарищу, уезжая.

После отъезда майора Ойва Юнтунен принялся переносить свое богатство из Потсурайсвара в Куопсу, поближе к их «прииску». За домом на склоне горы он нашел заброшенную лисью нору и отнес слитки туда. В норе было три выхода. Ойва спрятал в каждом ответвлении по слитку. Для надежности. Земля вокруг за многие годы была так перекопана, что Ойве даже не пришлось заметать следы.

Пятихатка наблюдал со стороны. Спрятав золото, Ойва отправился в дом, а лисенок пошел обнюхивать нору. Он брызнул струей на каждый выход и набросал сверху мелкого песка. Так лисы обычно помечают свои захоронки.

Ойва Юнтунен изучал коллекцию ягеля. Ему было немного досадно, что он не учился в университете. Прекрасный шанс написать докторскую на эту тему, раз уж все равно сидит тут, во мху, и время есть.

Майор Ремес на почтовой машине доехал из Пулью в Рованиеми. Там он расположился в отеле «Похьянхови». Войти туда, однако, оказалось непросто, так как внешний вид майора не очень-то обрадовал портье. Ремес показал паспорт и постучал по петлицам так, что майорская звездочка звякнула. При этом он многозначительно похлопал по портупее. Портье решил уступить. Он поселил Ремеса в конце коридора на верхнем этаже старого крыла отеля. «Оттуда не так вонять будет, – думал портье. – С какой войны этот тип явился? С Восточного Тимора, не иначе».

На следующий день в восемь утра Ремес поспешил в ювелирную лавку Киандера. Они ушли в дальнюю комнату оформлять сделку. Ювелир взвесил золотой песок, его оказалось ровно полкило. Намытое самим майором золото весило четыре целых и двести семь сотых грамма. Число карат в нем было впечатляющее, Киандер уверял, что оно было 96-й пробы, то есть 24 карата. Изучив его через лупу, Киандер отметил, что это было не настоящее лапландское золото, а обогащенное промышленным способом. Из Намибии или, может быть, из Австралии.

– За лапландское золото я бы заплатил 110 марок за грамм, а это обычное золото высшей пробы. Красная цена ему 60 марок.

Киандер пояснил, что лапландское золото сильнее отдает в красноту, чем искусственное. Профессионал это легко различит.

– Не надо мне мозги вкручивать, – возмутился майор. – Я сам его копал. Вот этими руками перелопатил несколько сот кубов земли!

Киандер спросил, с какой реки золото, но Ремес, разумеется, не собирался выдавать прииск. Ювелир снял лупу и вернул драгоценный пузырек.

– Можете предложить его другим, там вам скажут то же самое. Это промышленное золото, уж поверьте.

Майор Ремес запихнул бутылочку с золотом обратно в карман формы. Он вернулся в отель, чтобы собраться с мыслями. Что-то тут не так. Кто этот младший научный сотрудник Асикайнен? Каким образом он легко добыл целых полкило золота, тогда как ему, майору, удалось собрать на своем аппарате всего четыре несчастных грамма? Ремес заподозрил подвох.

С другой стороны, и его золото ювелир назвал промышленным, а он своими руками выудил его из реки. Слово офицера!

Майор Ремес решил установить личность приятеля. Он позвонил в библиотеку университета Хельсинки и спросил, когда у младшего научного сотрудника Асикайнена заканчивается отпуск, не вышел ли тот еще на работу.

Ни в Хельсинкском университете, ни в библиотеке ни о каком Асикайнене и слыхом не слыхивали. Майор медленно опустил трубку. Да, подумал он, за этим явно кроется какой-то коварный замысел. В памяти всплыл взятый напрокат автомобиль, который Ремес вернул в Киттиля. Он был оформлен на другое имя. В документах значился некий Юнттинен или Юнтунен…

– Я выведу «научного сотрудника» на чистую воду, черт его побери!

Майор вернулся к Киандеру и продал золото. Он получил за него около тридцати тысяч марок, несмотря на низкую цену – 60 марок за грамм. Потом он накупил продуктов, разных вещей и уселся в такси. Майор был так разгорячен, что ему и в голову не пришло попьянствовать.

– Поехали в Пулью. Я чертовски тороплюсь.

Таксист выжал педаль газа до упора. Турбодизель впрыскивал горячее топливо в шестицилиндровый двигатель, тяжелая машина неслась в Пулью так, что брызги летели во все стороны. Майор забросил рюкзак за плечи и решительно направился к Куопсувара.

Глава 11

Майор Ремес отсчитал Ойве Юнтунену тридцать тысяч марок, за вычетом расходов на поездку и вещи для дома. Он внимательно следил: как младший научный сотрудник отнесется к выручке, ведь денег оказалось почти вдвое меньше, чем ожидалось. Настоящее лапландское золото стоило больше ста марок за грамм, а Киандер заплатил шестьдесят, как за искусственно обогащенное. Однако младший научный сотрудник спокойно пересчитал деньги и написал Ремесу расписку в их получении. Затем он запер деньги в ящике письменного стола, положил ключ в нагрудный карман рубашки и полностью затянул молнию.

«Или он не знает, сколько стоит лапландское золото, или он матерый бандит», – подумал Ремес.

Майор снова взялся за поиски золота. Однако его буквально раздирали сомнения насчет Асикайнена. Как могло случиться, что в желобе майора не было ни крупинки, а лоток непрактичного библиотекаря так и блестел от благородного металла? Майор решил, что упорным трудом он все равно добьется справедливости – и снова во все стороны полетела грязь.

Ойва Юнтунен взял в привычку сидеть на берегу ручья и беседовать с трудолюбивым золотоискателем о том, какая благодать собирать ягель. Он раскапывал прутом мох и, если вдруг на конце палки оказывалось какое-то особенное споровое растение, препарировал его на куске бересты, детально объясняя взмокшему старателю, что содержится внутри замечательной находки. Майора это совершенно не интересовало, он бы лучше послушал транзистор, но за неимением оного фоновая болтовня младшего научного сотрудника тоже как-то скрашивала однообразное занятие. К тому же майор не знал, что лекции Асикайнена о ягеле были чистой выдумкой.

Время от времени Ойва Юнтунен захаживал к лисьей норе настрогать немного золота, которое затем «намывал» у берега ручья. Майор начал следить за приятелем. Зачем младший научный сотрудник иногда ходит за дом к старой лисьей норе? Что он там ищет, неужели только ягель?

В августе стало прохладнее. Комаров поубавилось, да и небо было уже не такое голубое, как во время июльской жары. Ойва Юнтунен предположил, что в Лапландию пришла осень. Через пару месяцев выпадет снег, ударят морозы.

– Может, хватит уже искать золото? Надо дом к зиме подготовить, – сказал он одним холодным днем.

Но Ремес не хотел даже слышать об этом:

– Нужно копать, пока земля не промерзла и ручей не покрылся льдом.

По мнению Ойвы Юнтунена, весной, после ледохода, снова можно вернуться к работе. А пока перезимовать бы.

– Сложи печку в бане, и еще котел надо установить. В дом нужен обогреватель, газовые лампы, обои на стены. Еще бы достать холодильник, стереоцентр… И генератор бы купить, чтобы электричество было.

Майор вонзил лопату в прибрежный галечник.

– Хорошо, что пианино да мягкую мебель не просишь!

Ойва Юнтунен вспомнил свою квартиру в Стокгольме. Там у него стоял белый рояль. А еще был прекрасный бар, собственная сауна, выложенная бирюзовой плиткой ванная, ковры, в ворсе которых утопали ноги…

– Когда эти болота замерзнут, можно будет на вездеходе притащить сюда диван.

Это была последняя капля для измотанного Ремеса. Он взбунтовался:

– Слушай, Асикайнен! Никакой ты не младший научный сотрудник. Я выяснил. И даже не Асикайнен. Я думаю, ты просто бандит.

Ойва Юнтунен вздрогнул от слов майора и чуть не свалился с кочки в ручей. Дрожащим голосом он старался оправдаться:

– Ты что, фон Ройтерхольм, с ума сошел?

Майор вылез из ручья и стал угрожающе наступать на «Асикайнена», говоря, что тот на самом деле то ли Юнттила, то ли Юнтунен. Он своими глазами видел его фамилию в договоре на машину еще летом. И в библиотеке университета ни о каком «младшем научном сотруднике Асикайнене» слыхом не слыхивали. И еще:

– То золото, которое ты мне дал, было промышленным. – Майор разошелся. – Ты, черт тебя подери, все лето моими руками перерывал этот проклятый ручей, а получил я с этого всего пару граммов! – Только теперь в голове майора нашелся ключ ко всем летним загадкам. – Ты специально подсыпал золото, чтобы я не потерял интерес, чтобы с радостью был у тебя на побегушках! Кажется, я тебя сейчас прибью!!

Ойва Юнтунен не стал ждать, пока майор Ремес осуществит свою угрозу. Он дал деру. В панике он думал, что теперь нужно срочно выбираться к людям, спасаться от жаждущего его смерти майора. Только не в деревню, не в город… там Сиира… Куда же бежать? Запереться в избе не вариант – взбешенный Ремес сорвет дверь с петель и забьет его лопатой до смерти, как только ворвется внутрь.

Ойва Юнтунен бежал вверх на гору. Сзади пыхтел Ремес. В руках у чернобородого, изможденного майора прыгала тяжелая лопата, а из глотки вырывался угрожающий крик:

– Ах ты, сволочь, заставил меня перекопать половину Лапландии!

Ойва Юнтунен пытался как-то договориться. Он пообещал майору прибавить тысячу марок к жалованью, но однажды обманутого Ремеса уже было не провести. Он был ослеплен злобой и желанием всех убить, словно поднятый из берлоги сибирский медведь. Перед глазами у Ойвы Юнтунена проносились картины собственной никчемной жизни. Вспомнилось детство в Вехмерсалми, солнечные дни на покосе, деревенский магазин, первое преступление и последовавший за ним тюремный срок… и последние бесшабашные годы в Стокгольме. Он не хотел умирать: так много еще не сделано, так много еще не познано и не испробовано! Ойва лихорадочно думал, как спасти свою шкуру и вырваться из лап обезумевшего офицера.

Словно борзая за зайцем, гнался майор за добычей от ручья до склона горы, мимо дома и дальше, на плоскогорье. Ойва Юнтунен был моложе, бежал легко, однако ему не хватало выносливости профессионального вояки. Он оторвался от озверевшего майора метров на двести, но какая уж там выдержка у болтавшегося по тюрьмам и ресторанам Ойвы! На верху склона в груди закололо. Ойва Юнтунен испугался, что умрет от удушья. Но он бы и так скорее умер, чем выдал Ремесу, где клад. Горя жаждой мести, Ойва поклялся, что тридцать килограммов золота ни за что не достанутся его убийце.

Беглец лихорадочно прикидывал: если бы за ним гнался медведь, он, Ойва, спасся бы, забравшись на дерево. Но сейчас в этом какой смысл?

А может, попробовать? Ойва Юнтунен стал присматривать подходящее дерево, где можно было бы укрыться. Гулкий топот все ближе – тут уже выбирать не приходится. В один миг Ойва взобрался на первую попавшуюся толстую сосну.

Мальчишкой он, как и все подростки, лазил по деревьям в Вехмерсалми. Говорят, чему в детстве научишься, то и в старости не забудешь. Ойва Юнтунен убедился: народная мудрость гласит правду. Он влетел на могучую сосну. Только кора скрипела, когда он стремительно лез к вершине. В тот же миг внизу послышалось тяжелое дыхание майора. Тот бил лопатой по стволу так, что склон горы гудел. Майор попытался догнать беглеца на дереве, но, подобравшись ближе, получил несколько крепких ударов резиновым сапогом по голове. Майор несколько раз упал с дерева, пока не понял, что до обидчика ему не добраться.

Ойва Юнтунен перевел дыхание. Пока он в безопасности. Закурив сигарету, пустил по ветру кольца табачного дыма. Теперь нужно было успокоиться и придумать, как угомонить Ремеса.

Ойва обращался к стоявшему внизу майору доверительным дружеским тоном. Он говорил о давней дружбе, о неделях, которые они провели в мире и согласии, обо всем, что у них было общего. Он еще раз предложил повысить жалованье. Наконец Ойва воззвал к дворянскому происхождению майора:

– Не очень-то благородно загонять приятеля на дерево. Фон Ройтерхольмы в гробу перевернутся, если узнают, что ты намерен со мной сделать.

Майор заявил, что он никакой не дворянин. И не знает пощады.

– Если ты немедленно не расскажешь, где прячешь золото, я свалю это дерево.

Ойва Юнтунен задумался. Он сидел на макушке высоченной сосны. Если она рухнет, ему придется худо. Она в три раза выше, чем тюремная стена. Но когда он подумал о трех двенадцатикилограммовых слитках золота в лисьей норе, то просто взять и сдаться ему показалось полным безрассудством. Ойва демонстративно выпустил дым в сторону майора и бросил в него несколько шишек. Это стало последней каплей. Возмездие не заставило себя ждать.

Майор принес из избы пилу и топор, он был настроен решительно: подрубил основание сосны и нагнулся пилить.

Ойва Юнтунен старался по-всякому уговорить майора отказаться от этой идеи. Он успокаивал, уламывал, упрашивал.

– Подумай, Суло! – произнес Ойва самым нежнейшим голосом, – У нас же с тобой общий Пятихатка. Разве тебе не жалко невинного лисенка? Он ведь без меня сиротой останется!

Майор был неумолим. Пила зловеще визжала у корней. Время от времени Ремес останавливался, чтобы вытереть пот с лица.

– Не будет золота – дерево рухнет.

Ойва Юнтунен стиснул зубы. Ничего не поделаешь, раз уж смерть пришла. Золото он Ремесу все равно не отдаст. Ойва тоже финн, для него лучше смерть, чем делиться добычей. Через пятнадцать минут дерево закачалось. Снизу прозвучал последний ультиматум:

– Сейчас рухнет! Сознаешься?

В ответ Ойва стянул с ноги сапог и огрел Ремеса по спине так, что хрустнуло. На этом переговоры завершились. Майор решительно провел пилой еще несколько раз и принялся валить массивный ствол.

Ойва Юнтунен прикинул, куда завалится сосна, выбирая подходящее для приземления место. Падение будет сложным: внизу каменистый, покрытый тонким слоем ягеля склон. Прекрасная возможность познакомиться с лишайником близко, как никогда. Как знать, может, вообще последний раз живьем.

Наконец огромная сосна накренилась. Она несколько раз выпрямлялась, как будто набирая скорость, но, когда майор, выпучив от напряжения глаза, толкнул дерево сильнее, таежный гигант стремительно полетел вниз. Вместе с Ойвой Юнтуненом.

Красиво падал суровый великан! Хрустнуло многовековое основание. Крупный ствол медленно, с достоинством наклонился. Зашумела густая крона, когда гигант и правда устремился к земле. От внезапного порыва ветра на глаза Ойвы Юнтунена навернулись слезы. Он решил бороться до конца.

Какое-то мгновенье Ойва Юнтунен испытывал смертельное наслаждение, падая вместе с грохочущим великаном вниз, на склон горы. Из горла вырвался отчаянный крик, не предсмертный вопль или просьба о помощи – скорее твердая решимость и готовность стоять на своем до конца. Казалось, вся северная природа перевернулась с ног на голову. Опрокинулась Куопсувара, Юха-Вайнан Маа взлетел взлетел на небо, потом в глазах несчастного негодяя потемнело. Он отлетел на несколько десятков метров вниз по склону, как будто его с силой выбросило из капсулы при жестком катапультировании. Огромная сосна с треском рухнула на землю. Над девственной тайгой вновь повисла тишина.

Майор Ремес устало опустился на пень. Мозолистыми руками он закрыл потное лицо. Только что он повалил самое большое в своей жизни дерево и при этом впервые в жизни убил человека. Откуда-то с горы прибежал встревоженный Пятихатка. Он бесстрашно помчался к безжизненному телу Ойвы Юнтунена, обнюхал несчастного, лизнул красным языком ухо профессионального преступника и огласил воздух сдавленным визгом. Потом серьезно взглянул на майора Ремеса. Майор отвел взгляд, тяжело встал и подошел к жертве. Пятихатка зарычал и убежал от майора в лес.

Глава 12

Едва держась на ногах, майор Ремес склонился над товарищем. Тот был в плачевном состоянии. Без признаков жизни.

Майор Ремес глубоко раскаивался. Теперь он понял, что совершил последнее дело – убил чужого невинного человека. Как он мог докатиться до подобного безумия?

Ойва Юнтунен лежал, свернувшись калачиком в позе зародыша, между двух кочек ягеля. Комары сразу принялись сосать кровь, облепив лицо безучастной жертвы. С точки зрения комаров, без разницы, жив человек или мертв, главное, чтобы кровь была свежей. Майор согнал насекомых с лица товарища. Тяжело вздохнул:

– Ох ты господи…

Майор пощупал пульс, однако, пребывая в сильнейшем возбуждении, не смог понять, бьется сердце Ойвы или нет. Встав на четвереньки и опустив голову к самому лицу поверженного приятеля, он попытался уловить его дыхание. Пришлось признать: Ойва не дышал. Из одной ноздри на верхнюю губу стекала струйка ярко-красной крови.

Мокрым от пота носовым платком Ремес вытер кровь, уложил Ойву поудобнее и принялся делать ему искусственное дыхание рот в рот. Он энергично нагнетал кислород в легкие Ойвы под таким сильным давлением, что на несколько воздушных шаров бы хватило. Одновременно майор массировал сердце. Он действовал очень энергично – возможно, сердце Ойвы и остановилось, но ему скоро вновь придется качать кровь, если оно вообще планировало остаться в груди своего владельца. Стремительное растирание и шумное искусственное дыхание в течение пяти минут дали результат. Майор заметил, что покойник стал оживать. Изо рта Ойвы вырвался странный вздох, сердце встревоженно забилось. Майор Ремес немного понаблюдал за воскрешением из мертвых, поправил тело раненого, радостно вздохнул и закурил.

– Слава богу. Ожил чертяка.

Майор притащил из дома старые сани, на которых возили воду. От полозьев аж искры летели, когда Ремес мчался на место трагедии. Со всей возможной осторожностью он переложил бесчувственного товарища на сани и отвез домой. Он бережно уложил Ойву Юнтунена на кровать начальника и укрыл.

– Жилистый тип, надо сказать.

Майор положил на лоб больного влажное полотенце и взбил подушку помягче. Сняв с товарища сапоги, расстегнул пуговицы на рубашке. Руки пострадавшего майор на всякий случай сложил на груди крестом.

Ойва Юнтунен не приходил в сознание до следующего дня. Для майора это были тяжелые часы. Он без конца разговаривал сам с собой, раскаиваясь и молясь, чтобы товарищ выжил. Он даже несколько раз пытался поплакать, но ничего не вышло. Слезные протоки у майора давным-давно наглухо закрылись.

Утром, после бессонной ночи, Ремес сварил крепкого мясного бульона и со всей нежностью, на какую только был способен, накормил больного. Он приоткрыл челюсти раненого и сцедил бульон в горло. Кадык сделал несколько рефлекторных скачков, мясной бульон исчез в желудке. Теперь пациенту не грозило обезвоживание.

Майор поклялся, что если приятель выживет, то он начнет новую, лучшую жизнь. А если умрет, то сразу после того, как похоронит несчастного, тоже сведет счеты с жизнью. Ремес не хотел унижений перед военным трибуналом за убийство гражданского. Майор считал, что самым разумным было прийти к вере, а затем застрелиться. Или повеситься, так как оружия при нем не было.

В полдень блуждающее сознание Ойвы Юнтунена стало улавливать разговоры Ремеса с самим собой, в которых тот рассуждал о новой, лучшей жизни или, как вариант – повеситься. Для ушей Ойвы эти речи звучали абсолютно покаянно. Ревущий преследователь превратился в нежную сиделку, беспрестанно изливавшую свои душевные муки. Ойва Юнтунен с удовлетворением отметил, что сражение закончилось, он все-таки выжил и даже в какой-то степени вышел из него победителем. На всякий случай он решил пока не открывать глаза. Никто ведь не торопил поскорее воскрешаться из мертвых. Умнее понаблюдать, что будет дальше, и только потом прийти в сознание. Из бормотания майора Ойва понял, что лежит без сознания со вчерашнего дня. Но насколько серьезно он покалечился? Все тело немилосердно болело, однако шевеление пальцами ног и рук особой боли не вызывало. Руки-ноги двигались, значит, позвоночник цел. И шейные позвонки не смещены, потому как ушами он мог двигать, как и прежде.

Ойва Юнтунен хорошо помнил падение дерева. Это было прекрасное ощущение – головокружительный полет прямо в объятия смерти… Как будто черный лебедь Туонелы, хлопая тяжелыми крыльями, пролетел рядом с ним туда, к грядущему неизвестному, темной смерти. Затем страшный треск и грохот! Такое редко случается в жизни обычных преступников. Ойва Юнтунен теперь мог написать толстую книгу с воспоминаниями об одном из самых захватывающих событий своей жизни.

Майор Ремес мало походил на больничного доктора. Несмотря на благие намерения, он скорее смахивал на прямого и сурового сельского фельдшера, такого, у которого после каждой процедуры больной чувствовал себя еще хуже, чем раньше. Обязательное кормление каждые несколько часов было особенно неприятным. Ойве Юнтунену хотелось укусить майора за палец, когда тот вливал ложкой мясной бульон ему в рот, но человек без сознания не мог так поступить.

Чтобы избавиться от лечебных манипуляций, Ойва Юнтунен решил прийти в себя. Он покряхтел и открыл глаза.

Сидевший на корточках возле кровати Ремес безмерно обрадовался возвращению товарища к жизни. В порыве радости он чуть не хлопнул больного по плечу. Камень, тяжелым грузом лежавший на сердце майора, с грохотом свалился на пол.

Ойва Юнтунен сел. Тело болело, в голове шумело. Возможно, несколько ребер сломаны. А так боль была скорее от повреждения внутренних органов.

Майор Ремес начал многословно умолять о прощении. Он пытался что-то объяснить, нес какую-то чушь насчет своей жестокости и твердого решения начать новую жизнь. Он пытался всхлипывать, заламывал руки и давал всяческие обещания. Он приносил Ойве Юнтунену воду, проветривал дом и бил комаров.

– Ну ладно. Только золото я тебе не отдам. Потому что оно мое, лучше умру.

Майор спросил, раз уж приятель пришел в сознание, можно ли съездить в деревню за врачом. Ойва Юнтунен в испуге отверг эту идею. Врача только здесь не хватало! Если придет врач, начнется заполнение бесчисленных бумаг. Запишут имя, дату рождения, место жительства, адрес, номер страхового свидетельства и группу крови… Профессиональному преступнику никак нельзя подвергать себя такой серьезной опасности.

– Скажи, кто ты? – попросил Ремес.

Ойва Юнтунен задумался. Ремес уже и так почти все знал, не было смысла делать вид, что он защитник природы и исследователь ягеля. Он сказал, что зовут его Ойва Юнтунен, а по профессии он преступник. Здесь, в Лапландии, у него, действительно, припрятано кое-какое золотишко. Он забрался в эту глушь подальше от подельников, которые скоро должны выйти на свободу. Он надеялся, что майор его поймет. Ремес же был счастлив, что ему не придется идти в деревню и объясняться. Взаимное доверие было восстановлено. Мужчины снова перешли на «ты» – раз уж у них теперь новые имена.

– Ойва!

– Суло!

С этого дня в доме в Куопсувара больше не упоминали ни фон Ройтерхольма, ни младшего научного сотрудника Асикайнена. Жизнь потекла тихо и гладко.

Договорились, что зарплата Ремеса будет увеличена на тысячу марок. Надо было подготовить дом к зиме, и для этого Ремес отправился в Киттиля. Ойва Юнтунен дал майору пять тысяч на закупку провианта на месяц и всего необходимого. Перед уходом Ремес оставил больному на столе обед. Тушенку, хлеб, масло, майонез, лук, огурцы, воду и сигареты.

– Ты только сильно не напрягайся. В твоем состоянии нужно отдыхать, чтобы набраться сил, – наказал заботливый майор.

Через три дня майор вернулся на тракторе-вездеходе, доверху нагруженном всякой всячиной. Ремес оказался прекрасным снабженцем – ничего не забыл. Все кухонные шкафы, все углы были теперь завалены провизией: тушенка свиная и говяжья, фрикадельки в банке, гороховые супы, овощные и мясные кубики «Кнорр», паштет, пакетики с соусом «Болоньезе», картофельное пюре, достаточное количество палок российской колбасы, а еще колбаса балканская, краковская, тяжеленькие пачки финской нарезки и салями. И, конечно же, большая головка финского сыра. Из рыбного – несметное количество семейных консервов марки «Ахти», селедка в солено-сладком маринаде, скумбрия, исландские креветки. Масло, маргарин для выпечки, рапсовое масло – тоже вдоволь – и, конечно же, классика жанра – пшеничная мука «Воскресенье» и ржаная фирмы «Райсио», сухое молоко, манка и пакеты риса. Куча ржаных хлебцев, ржаной хлеб, кофе «Президент» от «Паулиг», какао «Счастливый Вассели», чай из шиповника «Липтон» и сверх того широкий ассортимент специй на любой вкус: лавровый лист, душистый перец, соль, сахар, карри, соль с чесноком, белый перец, винный уксус, молотые зерна кардамона. А еще майор приобрел финскую зубную пасту, шампунь от перхоти, семейный стиральный порошок, мыло, средство для чистки сантехники и много-много свечей.

Для Пятихатки он купил несколько банок собачьего корма и прекрасную резиновую кость.

– Я подумал, вдруг лисенку понравится.

Пока майор ездил за продуктами, Ойва Юнтунен быстро пошел на поправку, а когда Ремес выложил на стол купленную в аптеке мазь от синяков, болеутоляющее, бинты и растирания, выздоровление вообще ускорилось.

Вечером майор растопил печь, они сели пить чай из шиповника, и Ремес сказал:

– Я звонил жене в Испанию. Хорошо ей там, говорит.

Ойва пристально посмотрел на огонь, помолчал, затем ответил:

– Да и нам грех жаловаться.

– Это все благодаря тебе, Ойва.

Глава 13

Вечерами в избушке у теплой печки лесные робинзоны наслаждались вкусной едой, играли в настольную игру «Мельница» и рассказывали друг другу разные истории. Беседы стали более живыми – уже не надо было скрывать свое прошлое.

В один из таких вечеров майор спросил у Ойвы Юнтунена:

– Так ты действительно бандит, настоящий преступник?

– Да, бандит. Кроме того – профессиональный преступник. Хотя и в университетской библиотеке я бывал. Копировал труды по криминалистике. В библиотеке чего только не найдешь – очень помогает при подготовке преступлений.

Майору было интересно узнать, что заставило Ойву Юнтунена ступить на этот путь.

– Дома, наверное, жили бедно?

– Все думают, что у преступников было трудное детство и юность. Обычно так и есть, но не в моем случае. У нас в Вехмерсалми никаких проблем не было, да и приятелей, способных дурно на меня повлиять, тоже. Наоборот. У нас дома все было хорошо. Да, жили бедно, но не так, как соседи. Дома было уютно, надежно. Мать пекла хлеб, а отец брал меня ловить сетями ряпушку. В школе учителя хвалили и ставили хорошие оценки. Не на что было жаловаться. Единственное, что мне дома не нравилось, так это необходимость работать. Честно говоря, я всегда был какой-то ленивый.

Майор сказал, что это он уже успел заметить.

– После армии не хотелось домой возвращаться – пришлось бы засеивать поле и кормить скот. Пробовал устроиться в Хельсинки помощником кладовщика. Тут умерла мать. Я подумывал эмигрировать в Австралию, двоюродный брат оттуда писал и хвалился, что там хорошие заработки. Я даже заказал себе в Дании в австралийском посольстве эмиграционные документы и чуть не улетел на другой край земли. К счастью, от брата пришло письмо, он написал, как там вкалывает. Я подумал и решил остаться в Финляндии. И не пожалел. Видел бы ты моего брата сейчас! Ему всего сорок, а уже, как у бегуна, вены повылезали. Есть повреждения костей – все суставы стерты. Он трудоголик. Позапрошлым летом, когда он был в Финляндии, мы ходили к массажисту. Брат орал так, как будто его режут. Такая вот боль.

Работая кладовщиком, я крал сварочные трансформаторы и продавал их в провинцию Похьянма. На этом заработал приличный капитал и год тюрьмы. Тут умер отец. К счастью, он успел умереть до приговора: останься он жив, наверняка умер бы от стыда. Выйдя из тюрьмы, я решил, что больше не буду пытаться работать. Для меня честный труд просто отвратителен. Унизительно выполнять работу, за которую другой человек тебе еще и плохо платит. К тому же работа изнуряет. Мне всегда было жаль трудоголиков.

– Глупый вопрос – у тебя есть совесть?

– Совесть меня никогда не мучила. Я могу что угодно украсть, совершенно не парясь. Конечно, у вдовы какой или у пьяницы я последнее брать не стану, но не потому, что мне жалко этих бедолаг, а скорее потому, что им самим негде взять. Я спокойно мог бы вычистить дом убитой горем вдовы – и такое бывало. В Керава я вывез у одной бабы всю мебель из гостиной. Антиквариат, хорошо продался. По тому делу меня не нашли, да и не найдут – истек срок давности преступления, а старуха померла. Не смогла унести мебель с собой в могилу. Я и правда негодяй, ну и что с того? Может, такая жестокость кажется бахвальством, но профессиональный преступник обречен на провал, если после каждого дела будет стараться не принимать все близко к сердцу. Это очень ослабляет. Нужно с самого начала быть бессердечным и злым, работа есть работа, вот моя позиция.

Майору хотелось знать, что Ойва Юнтунен думает о тюрьмах. Неужели повторные наказания не исправляют преступника?

– Раз пятнадцать я сидел в тюрьме. Нужно признать, что тюрьма – темная сторона в этой профессии. Мечта была бы, а не работа, если бы не приходилось периодически сидеть в кутузке. Скрываться, как мы здесь в лесу, – еще куда ни шло, но от тюрьмы я так и не научился получать удовольствие. Первые разы был просто ад, и я много раз задумывался, не заняться ли чем-то другим. Заключенного как будто опускают до уровня животного. Гремят тяжелые металлические двери, слышишь эхо в коридорах, и никуда не уйдешь. Сам ничего решать не можешь, все заранее определено. Хочешь поболтать – вечно одни и те же темы: братва только и умеет говорить о *зде, водяре, ходках и побеге. Я никогда не любил вспоминать свои ходки. И не желаю, чтобы другие знали о моих методах работы. Иногда хотелось поговорить, например, о политике, об обществе, об искусстве, но заключенные в этом ничего не смыслят. Жизнь в тюрьме мрачна и одинока. Иногда я думал: будь у меня выбор, я бы лучше пошел на работу, чем в тюрьму.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? – спросил майор Ремес.

– Нет. Насилие для меня грубо и низко. Есть в этом что-то преступное – лишить другого человека жизни. Я встречал мужиков, которые стреляли в людей, травили, резали шейные артерии, разбивали головы кирпичом. У меня были такие сокамерники. Они всегда такие серьезные. Сидеть в тюрьме с убийцами очень скучно. Я не встречал пока ни одного веселого убийцы. Выпивши, и убийца может чуть расслабиться, но в тюрьме они все трезвые. Так себе компания.

Ойва Юнтунен вспомнил своего подельника Сииру.

– Однажды я познакомился с очень жестоким парнем. Убийца-рецидивист, несколько человек, наверное, убил. Зовут Сиира. Я подговорил его грабануть золото, он сделал. От него я тут теперь и прячусь. По-моему, неразумно делиться добычей с таким зверем.

Ойва Юнтунен рассказал майору о Сиире. Что Сиира скоро выйдет на свободу, а может, уже вышел и ищет его, Ойву.

– Вообще, убийцы – народ глупый. Но у этого чертяки ум есть. Это и плохо. В бизнесе обычно стараются минимизировать риски, это одно из ключевых качеств любого мало-мальски талантливого бизнесмена. В преступном мире, наоборот, бездумно идут на любой риск, совершают совершенно лишние преступления, жадничают, транжирят и пьют. Вот почему тюрьмы переполнены непрофессиональным сбродом. Появилась система, которая и не была бы нужна, если бы преступники сосредоточились лишь на тех делах, за которые не будешь арестован. Если бы преступники меньше рисковали по-глупому, от института тюрьмы можно было бы вообще отказаться. Но это в теории, а на практике, конечно, как только не будет арестов, преступность сразу вырастет. Число преступников увеличится в несколько раз… Я думаю, большинство людей стали бы совершать преступления. Бандитских группировок стало бы больше, желанный кусок сразу уменьшился бы. В результате, когда нечего стало бы грабить, воцарился бы хаос. Преступность задохнулась бы в силу собственной невозможности. Красиво звучит, что скажешь, Ремес?

– Вот о чем ты, значит, в тюрьме думал?

– С точки зрения общества, нынешняя система, разумеется, лучше: количество преступников, их популяция контролируются властями. Это что-то вроде регуляции поголовья, типа осенней охоты на лося. Представь-ка, Ремес, что преступники – это лоси. Сколько лосей осенью отстреливают в Финляндии?

– Тысяч пятьдесят-шестьдесят.

– Допустим. Повреждение саженцев, аварии с участием животных, потери урожая – все это остается в допустимых рамках, если каждый год отстреливать шестьдесят тысяч лосей. Тем самым выжившим лосям гарантировано достаточно места на пастбище. В результате мы имеем качественную лосятину и мир в стране. Тем же занимаются полиция и судьи. Ежегодно задерживают, ну, две тысячи преступников, их отправляют в тюрьмы. Тут действуют более цивилизованно: преступников не забивают, как лосей, но цель та же. Лишних лосей – в суп, лишних бандитов – в тюрьму. Часть популяции всегда должна быть вне пастбища. Вот так все устроено в обществе.

Ойва Юнтунен пристально посмотрел на огонь, его губы скривились в подобии улыбки.

– Я – в чем-то нетипичное исключение из правил, потому что шесть лет уже не был в тюрьме. При этом я очень сильно истощаю пастбища. И я должен следить, чтобы сохранялось равновесие, хотя сам на свободе. Несколько месяцев назад я засадил одного приятеля, некоего Сутинена по прозвищу Крутой Удар, в тюрьму. И Сииру тоже надо как-то убрать с дороги. Таким образом, количество сидящих в тюрьме и находящихся на свободе преступников будет в равновесии. С Сиирой, конечно, все сложно. Но есть еще время все обдумать, побудем пока тут. Может, потом, следующим летом, я вернусь в Стокгольм.

– У тебя в Стокгольме своя квартира?

– Да еще какая! Как-нибудь устроим там вечеринку, когда здесь все закончим. А уж веселиться я умею!

Ойва Юнтунен описал квартиру рядом с Хумлегорденом. Он рассказал, с кем ему довелось общаться: он был хорошо знаком с некоторыми известными актерами, знал художников и редакторов газет, чиновников и бизнесменов, попов и торговцев порнографией, капитанов и наркодельцов… а также одного верзилу, Стиккана, который занимался сутенерством, вымогательством и тому подобными делишками, при этом оставаясь настоящим джентльменом.

– Когда в следующий раз поедешь в Киттиля, отправь от меня письмо Стиккану. Нехорошо забывать старых друзей.

Воспоминания о Хумлегордене настроили Ойву Юнтунена на грустный лад. Он посмотрел на стены и мебель убогой избы. Да, жизнь отшельника ни в какое сравнение не идет с блестящим Стокгольмом.

– Эту избушку нужно отремонтировать до прихода зимы. Поезжай, купи строительных материалов. Наведем здесь марафет.

Глава 14

Ойва Юнтунен составил план ремонта хижины в Куопсувара. Хотелось обшить комнату начальства доской, обновить полы и вообще подчистить все углы. Майор Ремес подсчитал затраты и вывел, что строительные материалы, включая зарплату и доставку, обойдутся в пятьдесят тысяч марок. У Ойвы Юнтунена не было столько наличных. Нужно было снова идти к лисьей норе пилить золото. Ойва Юнтунен раздумывал. Майору он ни в коем случае не хотел раскрывать свою захоронку, но как выбраться незаметно? Какова гарантия, что Ремес хладнокровно не сопрет золотые слитки, как только узнает, где они находятся?

– Ты не веришь слову офицера?

Ойва Юнтунен не верил. Самое надежное – посадить Ремеса под замок, пока Ойва будет рыться в лисьей норе.

– Послушай, Ремес, давай ты начнешь строить себе тюремную камеру? Коробку, запирающуюся снаружи. Там ты будешь сидеть, пока я хожу к тайнику. Понимаешь, о чем я?

Майор понимал.

– Черт побери, Юнтунен! Я на твое награбленное добро не зарюсь!

– Раньше зарился. Чуть не убил.

Майору пришлось признать, что у Ойвы Юнтунена есть причины для сомнений. И он принялся строить себе тюрьму.

Кутузку решили соорудить в углу конюшни, где были стойла для десяти лошадей. В дальнем конце можно было оградить два. Удобно, что туда вела наружная дверь и не было окон – только отверстие для сбрасывания навоза.

Ойва Юнтунен попробовал дверь. Она казалась прочной, но для верности он велел майору навалиться на нее изнутри, чтобы проверить, выдержит ли она серьезное давление.

– Попробуй ее выбить!

Ремес громыхал. Дверь тряслась, но не поддавалась.

– Со всей силы ударь! Представь, что входишь в кабак на Диком Западе!

Майор крикнул в ответ, что это уже слишком, однако сделал все, чтобы выбраться наружу. Ему удалось. Дверь распахнулась, скоба косяка со свистом отлетела во двор, и майор вместе с дверью рухнул к ногам Ойвы Юнтунена.

– Черт, не выдержала. Ну, и дубина же я, – удивлялся он своему достижению.

Решили, что замок и петли нужны новые, тогда майору никак не выбраться из конюшни.

Ремес предложил построить внутри перегородку из досок.

– Дощатая стена тебя не удержит. Нужно из бревен, – покачал головой Ойва Юнтунен.

Майор возразил, что на возведение такой перегородки уйдет несколько дней. Ойва Юнтунен ответил, что время есть.

– В общем, иди валить лес. У тебя это хорошо получается.

Так было положено начало строительству тюрьмы. Майор обрабатывал бревна, а Ойва Юнтунен сидел в яслях, травил байки и переводил табак.

– Скажи, Ремес, для чего ты взял отпуск? Ты что, правда, собираешься защищать докторскую?

– Я пьяница. Допился на службе дальше некуда, понимаешь?

Ойва Юнтунен сказал, что подозревал нечто подобное. Поскольку поездки в деревню занимали как раз столько времени. Да и по роже майора понятно, что тот – любитель бухнуть.

– Такая уж жизнь наша гарнизонная. Я лет десять пью померанцевую, можно сказать, не просыхая. А здесь вон сколько дней – и ни в одном глазу. В такой глухой завязке я не был с тех пор, как получил капитана. Как это было давно, дорогой мой Ойва! Хотя нет, два года назад я был трезвехонек одиннадцать суток. Тогда у меня прорвало аппендикс, а жена, как я ни кричал, ни за что не хотела носить мне померанцевую в больницу. Упрямая, как осел, эта Ирмели!

– Наверное, твоя жена думала, что алкоголь не очень-то полезен при операции на животе, – предположил Ойва Юнтунен.

– Да все в этом мире вредно. Правда, когда не пьешь, тело становится как-то легче. Сил, что ли, больше, двигаешься порезвее, это да.

Майор посадил бревно на шип, примерил на него следующее и продолжил рассказ:

– Собственно говоря, я из-за службы-то и спился. Как объяснить… Командир батальона настолько зациклен на всех этих учениях, что никак не отделаться. Много всяких дел, гражданскому не понять… Работа имеет свойство накапливаться, в основном это бумажная работа, в конечном счете совершенно бесполезная. Я за время службы переложил этой бумаги из одной пачки в другую несколько сот килограммов. Только подготовишь одну, перепишешь начисто и отправишь – на ее место тут же приходят две или три новые, их тоже нужно прочитать, высказать свою точку зрения, распланировать – вот черт! – а потом из них всех составить новую бумагу и отправить. В финской армии миллионы таких бесполезных бумаг летают туда-сюда. Их возят почтой, доставляют рассыльные, а еще принимаются и отправляются телефонограммы, составляются памятки, одна бумага летит на север, другая – на восток, заполняется журнал входящих и исходящих… ставятся печати, рисуются подписи. Эти бумаги, словно чертовы комары: только одного убил – на его месте уже пять новых. Только скомкаешь и выбросишь одну бумагу в корзину, как тут же ее запрашивают в пяти письмах. Я пришел к выводу: сколько ни бей – комары не переведутся, сколько ни читай – бумага все равно не кончится. Кроме всего прочего, еще и полковник ко мне придирался. Вот бутылочка-другая померанцевой и спасала. Частенько я уже с утра приканчивал первую. Такая вот у меня жизнь была. Водка, бумаги, придирки – и снова водка.

Ойва Юнтунен заметил, что в Куопсувара бумаг нет, так что можно не пить.

– Вот именно. Если бы работа в армии была сдельной, я бы никогда не запил. Я очень усердный работник. Годовую работу командира батальона я мог бы сделать за два месяца. Тут уж не до пьянства.

Ремес притащил очередное бревно. Он обтесал его так, что оно точно легло на нижнее.

– Мне кажется, если начнется война, в этой тюрьме соберется много народу. Я это к тому, что все не зря.

Ойва Юнтунен сомневался, что тюрьма в Куопсувара тогда пригодится. Третья мировая планировалась на территории Центральной Европы, США и СССР, разве нет?

– Именно Куопсувара и Юха-Вайнан Маа станут театром военных действий, если начнется война. На краю Куопсу поставят ракетную установку или как минимум тяжелую батарею противовоздушной обороны. На Юха-Вайнан Маа построят противотанковые надолбы, а здесь, в нашей избе, разместится какой-нибудь штаб. Там, на месте золотого прииска, развернется кровопролитное танковое сражение. Местность располагает. – Майор увлеченно обтесывал бревно. – И за этой перегородкой будет сидеть какой-нибудь американец, немец, норвежец, итальянец… или же русский, киргиз, тунгус. Вариантов много. В ней могут закрыть дезертиров или военнопленных. Там, за конюшней, будут казнить военных преступников. Военно-полевой суд будет заседать в комнате для начальства и выносить смертные приговоры. А может, сюда поместят мародеров, или дезертиров-самострелов, или просто сумасшедших. Если бои затянутся и будут кровопролитными и тяжелыми, психов появится много. Во время крупных сражений на одно подразделение батальона может набраться целый взвод. Было бы и больше, но, как правило, самые буйные первыми погибают. – Плотницким карандашом майор оживленно чертил карту на светлой поверхности бревна. – Страны Варшавского договора придут сюда, в Куопсувара, с востока, откуда-то со стороны Мурманска, Печенги и Саллы вдоль этой стрелки. Через Репокайра по новой дороге Кекконена дойдут они до Покки и оттуда в Пулью, а потом – сюда. А вот и войска Атлантического союза! Они повалят с запада через горный массив Кели по дороге на Нарвик, через Швецию, и с другой стороны, через Скиботн в Норвегии до Кясиварси, и по дороге двинутся сюда. Финны поднимутся из Соданкюля через Йесио и Киттиля. Это моя идея, на учениях опробовали, и хорошо все вышло. Помнишь те учения? Ты сражался с парнями-минометчиками на «чертовом поле» в Потсурайсвара. Надо признать, отлично справился!

Когда через несколько дней тюрьма была готова, приятели еще раз проверили ее на прочность. Майор заканчивал отделку, заколачивая досками отверстие для сбрасывания навоза, однако, по мнению Ойвы Юнтунена, обшивка была недостаточно крепкой.

– Отверстие нужно забрать решеткой. Когда будешь в деревне, купи арматуру в полтора дюйма и мощные шпингалеты.

Майор с отвращением взглянул на отверстие:

– Ты же не думаешь, что я через дырку для говна стану лезть? – вспылил он.

Однако Ойва Юнтунен не сдавался:

– В приступе золотой лихорадки полезешь в любую дырку. Решетку обязательно. Тебя сетка для кур не удержит. И тяжелые петли на внешнюю дверь, и самый тяжелый навесной замок. И чтобы никаких запасных ключей, имей в виду!

Майор с ненавистью взглянул на товарища, но спорить не стал. К списку строительных материалов он добавил замки и решетку. На следующее утро Ойва Юнтунен дал Ремесу пачку банкнот и велел не экономить на стройматериалах:

– Купи все по высшему классу. Дешевые доски я не приму.

Оставшись один, Ойва Юнтунен высвистел Пятихатку. Когда лисенок прибежал во двор, Ойва кинул ему купленную Ремесом искусственную кость. Лисенок с недоверием ее обнюхал и, все же посчитав интересной, принял. С искусственной костью в зубах Пятихатка радостно бросился в лес. Его хвост при этом красиво развевался на осеннем ветру.

Глава 15

Из Киттиля Майор Ремес отправил в Стокгольм телеграмму Стиккану. Он наговорил текст в соответствии с тем, что написал Ойва Юнтунен:

«Привет, Стиккан! Я временно залег на дно, меня не найти. Присматривай за Сиирой, если его выпустят из Лонгхольмена. Проституткам страстный привет от старого Ойвы».

Ремес записал себе телефон и адрес Стиккана. Согласно визитке, которую дал ему Ойва, Стиккан владел в Стокгольме фирмой «Взрослая жизнь». Она занималась продажей видеокассет, иллюстрированных изданий, организацией кабаре и арендой жилья, а также специализировалась на финских саунах и массаже. Майор полагал, что неплохо было бы познакомиться с этим Стикканом, уж больно интересные дела он вел.

Затем майор позвонил жене в Испанию, и ему пришлось выслушать рассказ о том, что у нее кончаются деньги. Ремес отправил жене полторы тысячи марок из денег Ойвы Юнтунена. Совесть на это никак не среагировала. Он позвонил младшей дочери и услышал, что та на прошлой неделе обвенчалась. Майор и ей отправил денег Ойвы и тоже без малейшего угрызения совести. В графе для сообщений на бланке перевода он написал:

«С этого момента рассчитывай только на себя. С приветом. Папка».

Наконец майор Ремес поехал на пилораму Киттиля. Там накупил кучу строганных досок и планок. В хозяйственных магазинах приобрел все необходимое для ремонта: обои, краски, гвозди и решетки, прочные петли и огромный навесной замок для дверей тюрьмы.

К вечеру он добрался до отеля «Левитунтури», где решил поесть и выпить. В ресторане он напился, как в лучшие времена, и поспорил с какими-то столичными пацифистами из профсоюза. В результате майор устроил махалово огрубевшими кулаками, что в свою очередь вызвало сильный шум, гам, звон стекла и женский визг. На место скандала вызвали полицию. Ремеса выдворили из ресторана и увезли в кутузку в Киттиля, где он провел унылую ночь. Майор проснулся под утро, продрогший, на бетонном полу, во время снятия показаний признал себя виновным во всем, был оштрафован, сел в такси и помчался в Пулью. Груз со строительным материалом уже поджидал похмельного вояку. Возвращение в Куопсувара радовало Ремеса, хотя там тоже была кутузка.

«Водка не для меня… те, кому можно пить, не пьют, а мы, кому нельзя, пьем. Почему все так устроено?» – думал он с раскаянием, когда такси въезжало в Пулью. На прицепе трактора Ремес дотрясся до Куопсувара, время от времени он блевал желчью, вытирал влажные глаза, но в целом почувствовал себя лучше. Наконец мучительная дорога осталась позади, Ремес разгрузился и заплатил грузчикам. Сам, покачиваясь, отправился докладывать Ойве Юнтунену о приезде. Майор Ремес тихонько начал устанавливать решетку на люк для сброса навоза. Слесарной ножовкой он отпилил от арматуры прутья по размеру, установил их на шпингалеты. Гул и грохот эхом разносились по горам – это офицер с похмелья строил себе тюрьму.

Закончив работу, Ойва Юнтунен испытал конструкцию на прочность при помощи березового полена метровой длины. Только искры летели в разные стороны, когда он ударял им по стали. Металл выдержал. С внутренней стороны решетки майор застеклил отверстие, чтобы в кутузке зимой было не так холодно. К дверям конюшни шурупами привинтили крепкие петли, прикрепили тяжелый навесной замок. Когда тюрьма была готова, Ойва Юнтунен насыпал в стойло старого сена и предложил майору прилечь. Затем закрыл наружную дверь и положил ключи в карман. Если бы у Ремеса и были запасные ключи, он все равно не смог бы ими воспользоваться, так как замок висел снаружи.

Ойва пошел к лисьей норе. Вскоре он вернулся, заглянув в навозный люк, проверил, что майор надежно заперт, и отнес золото в дом. Ойва не спешил выпускать приятеля, ведь по тому, как долго находился в заточении, Ремес мог определить, насколько далеко пришлось Ойве идти к кладу. В этом Ойва товарищу помогать не собирался. Он плюхнулся на кровать и проспал, наверное, часа два. Только после этого он выпустил майора из тюрьмы. Ремес протирал глаза: он тоже проспал все время, пока пребывал в заточении.

Совместными усилиями они обработали золото. Крупные куски благородного металла раскрошили на мелкие частички и фрагменты покрупнее, которые потом заботливо собрали в бутылочку. Сначала на почтовых весах взвесили пустой пузырек, а затем вместе с золотом. Так получили чистый вес металла. На этот раз Ойва набрал неполных шестьсот граммов – примерно на тридцать пять тысяч марок. Ойва запер золото в шкаф кассира и хорошенько припрятал ключи.

– Его можно продать Киандеру позже. А пока займись ремонтом, – сказал Ойва Юнтунен.

Несколько недель майор приколачивал деревянные доски к стенам и потолку комнаты начальства. Кухню и поварскую он оклеил красивыми обоями в цветочек. Ойва Юнтунен участия в ремонтных работах не принимал – он ограничился тем, что давал указания и весело поддерживал беседу. Когда обшивали потолок, Ойва беспрестанно жаловался, что ему пришлось держать доски: один майор с этой работой не справился бы.

Ослепительно-белая обшивка очень украсила дом. В банном котле грелась вода для мытья, каменка, когда на нее плескали жидкостью, призывно шипела. На пол постелили ковер с восточным орнаментом, на окна повесили красивые занавески, на кровати бросили пружинные матрацы и покрыли новыми простынями в синюю клетку. Изба стала похожа на человеческое жилище. В конюшне вырабатывал электроэнергию дизельный генератор. На сосне перед домом майор пристроил фонарь, а в помещениях повсюду развесил светильники. Двухконфорочную электроплитку установили на печку, теперь на ней майорские кушанья закипали почти моментально.

В конце сентября Ойва Юнтунен отправил майора в Рованиеми продать золото и закупить еще вещей. Теперь, когда они в Куопсувара провели электричество, можно было приобрести всякую необходимую в домашнем обиходе бытовую технику.

– Первым делом купи стереосистему и видео, – инструктировал Ойва Юнтунен. – Телевизор купи обязательно с пультом. Не экономь, возьми все самое лучшее.

В Рованиеми майор продал золото, получил от Киандера тридцать пять тысяч марок и, как обычно, поселился в отеле «Похьянхови». Приняв душ, майор отправился по магазинам. Впервые в жизни он чувствовал себя богатым человеком.

Обуреваемый страстью приобретательства, майор выбирал радиоприемники, примерял спортивные костюмы, и все, что он покупал, было высшего качества. Даже финский нож, который он повесил на пояс, был с рукояткой из карельской березы и лезвием из лучшей стали. Видеомагнитофоны и телевизоры были с пультами, а проигрыватели и магнитофоны – с автоматической системой «хай-фай». Майор пачками брал пластинки и кассеты, в основном марши и рок. Он купил парочку видеокассет про войну, фильм «Эммануэль» для Ойвы и «Черную Эммануэль» для себя.

Для себя майор также прикупил и горный мопед, который, как он думал, пригодится ему для поездок на рыбалку. Важное приобретение – увлажнитель воздуха, не говоря уже о телескопе и барометре. В книжном магазине он набрал двухметровую стопку романов в красивых дорогих обложках, не забыв прихватить также сборник псалмов и календарь рыболова на следующий год.

В перерывах майор Ремес заглядывал в ресторан и накатывал по маленькой.

Ойве Юнтунену Ремес хотел купить водяной матрац с термостатом, но потом отказался от этой идеи из-за сложностей со сборкой и ограничениями энергоконтроля. Зато приобрел велосипед-тренажер и штангу с дисками – против зимней вялости. Небольшая электродрель и электрофреза тоже были нужны, как и кухонный комбайн, в котором можно было что-то взбивать, перемешивать, перемалывать, измельчать и крошить. Две пары слаломных лыж с палками и ботинками – Ремес, разумеется, их тоже взял. Телевизионная приставка, в которой Король обезьян сражался со слонами, тоже перешла майору, как и утюг и цифровой карманный калькулятор.

Время от времени приходилось заглядывать в кабак.

Майор взял не глядя фарфоровый сервиз на двенадцать персон и хрустальные рюмки. Столовые приборы, конечно же, он решил взять только из серебра, а подсвечники – из золота. У Киандера ему повезло отхватить две серебренные ночные вазы. Мышеловки – исключительно из хромированной жести.

Вечером, посмотрев два раза «Черную Эммануэль», Ремес надумал позвонить в Стокгольм Стиккану. Он дозвонился, передал привет от Ойвы и заказал в Лапландию двух проституток. Майор пообещал оставить им у портье «Похьянхови» денег на дорожные расходы и письменные указания, чтобы девушки смогли легко добраться от Рованиеми до места. Он предупредил Стиккана, чтобы тот ни в коем случае не проболтался о том, где прячется Ойва Юнтунен. Стиккан пообещал уладить женский вопрос в кратчайший срок. Однако гости будут не так скоро, поскольку в это время года у проституток в Стокгольме пик сезона и готовых на путешествия не так легко найти. Кроме того, Стиккану не хотелось отправлять старому другу и его товарищу всякую шваль, раз уж они заказывают шлюх из самой Швеции.

– Чулки в сеточку, черные лифчики и туфли на каблуке нужны? – поинтересовался Стиккан.

Майор ответил, что, естественно, женщины должны взять с собой весь необходимый инвентарь.

– А плетки и прочее? Наручники, резиновые маски?

Майор ответил, что наручники точно не нужны, но можно нижнее белье из черного кружева, и пусть не забудут красные подвязки! Стиккан все внимательно записал.

– Да, еще небольшая информация для Ойвы. Некоего Хеммо Сииру освободили из тюрьмы две недели назад. Бродит здесь озабоченный, пистолет, говорят, купил. Это все.

Майор Ремес прокутил в Рованиеми еще два дня, истратил уйму денег и забыл обо всем на свете. Когда он наконец вернулся с огромным грузом в Куопсувара, Ойва Юнтунен немного пожурил его за опоздание. Но за деньги не ругал, а пафосно произнес:

– Наши не скупятся.

Майор истопил баню и потер Ойве Юнтунену спину. Тут он смутно припомнил, что созванивался со Стикканом.

– Говорят, твой Хеммо Сиира уже на свободе.

Ойва Юнтунен застыл.

– Сиира!

Но тут мужчин отвлекли – на улице залаяли собаки. Что-то случилось.

Часть 3

Глава 16

Утром восьмого октября саамская бабушка Наска Мошникофф занималась своими обычными делами: она встала, сварила кофе, накрошила в кружку вкусного лапландского сыра и вышла по нужде за угол дома. Ночью выпал снег и уютно укутал белым одеялом ее крошечную избушку – домик был чуть больше игрушечных, в которых играют дети на юге Финляндии. Не видно стало провалившейся крыши. Летом ураган прошелся над их деревней Севеттиярви и опрокинул Наску, когда та ходила за дровами. Тогда и крышу проломило, следующим летом Наска собиралась ее хорошенько заделать. Злило только, что вода капала прямо на кровать. Особенно ненавидел протекающие крыши древний лохматый кот Наски. Он любил спать у хозяйки в ногах и никак не мог привыкнуть к постоянной сырости.

Наска вспомнила, что, раз на дворе восьмое октября, сегодня ей исполнится девяносто лет. Так и есть: с Покрова прошла ровно неделя, Покров-то был в первый день октября, это Наска хорошо помнила. Она была православная, как и все эвакуированные из Печенги саами[3]. Многократно принимала она участие в крестном ходе и миллионы раз за свою жизнь осеняла грудь крестом.

Наска зажгла перед любимой домашней иконой лампадку, перекинулась новостями со святым Димитрием. Через посредство Димитрия поблагодарила она Господа за отпущенные ей дни и за то, что ее дети всегда были относительно здоровы и достойно жили, каждый у себя. Младший скоро будет лет пятьдесят как съехал.

Только никак не могла она найти в себе силы поблагодарить за участь мужа своего Киурелия. Его тогда силой взяли в царскую армию и отправили на войну, а куда – того Наске никто не сообщил. Она уже и не помнила, как та война и называлась… Но мужа туда забрали и в войну держали, и с тех пор его так никто и не видел. То ли война поглотила Киурелия, то ли заблудился он в огромном мире, кто знает? Наска помнила лишь то, что муж был скорее добрым, правда, иногда ее поколачивал. Все же она лучше себе Киурелия бы оставила, чем войне-то отдавать. Проще было бы детей прокормить, если б Киурелий помогал.

Наска загасила свечу и стала одеваться. Затем вышла из дома, смела с крыльца и с дорожки только что выпавший снег, принесла пару охапок дров. Дала поесть коту по кличке Ермак. В честь праздника решила сварить суп из оленины. Мясо стоило дороже, чем рыба, но Наска была не жадная:

– Раз в жизни человеку девяносто лет бывает!

И только Наска нарядилась в воскресное платье и лучшие свои ботинки, как во дворе появились две машины. Такого уже несколько месяцев не было. «Господи-господи! Никак приехали забирать меня в Инари, в дом престарелых», – мелькнуло в голове у старухи. Она спешно причесала жидкие волосы и вышла на порог встречать гостей. Нужно быть с ними поласковей, а то снова заведут речь о переезде. У нее свой дом, куча дел, какого черта ей срываться в дом престарелых, пожилому человеку?!

– Добро пожаловать, гости дорогие, – поприветствовала приехавших испуганная Наска.

Делегацию возглавлял начальник службы социальной защиты. Так-то парень неплохой, но всегда является с каким-нибудь неприятным делом. То налоговую квитанцию требует заполнить, то заявление написать на соцпомощь или опекунство. Как будто в жизни человека и так мало неприятностей! Глава социальной службы Хемминки Юрьеля ввел своих людей в дом. Среди сопровождавших его были Синикка Ханнуксела, заведующая больничным отделением дома престарелых, Эвертти Тулппио, журналист газеты «Народ Лапландии», писавший под псевдонимом Эверди, и странствующий этнограф Сакари Пол-Тиитто. Этнограф тащил магнитофон, редактор – фотоаппарат и вспышку, медсестра – теплый плед, а заведующий отделом соцзащиты – букет цветов. Хемминки Юрьеля протянул цветы Наске и вежливо поклонился.

– Поздравляем! Вы сегодня, Наска, самый старый представитель народа колтта-саами в области, вот вам букет в знак признания! Этот день значим еще и тем, что сегодня вы, Наска, еще и стали старше всех среди представителей народа саами в Финляндии!

Репортер Тулппио подтвердил: с тех пор как Риету прошлой весной умерла, во всей Финляндии не осталось ни одного колтта-саами старше девяноста. Он уже представлял заголовок: «Поговорили со старейшей представительницей саами. С Наской Мошникофф – начистоту».

– Нужно выяснить, а может, ты, Наска, еще и старейшая колтта-саами в мире! Вот это была бы сенсация: «Наска Мошникофф – старейшая живая саами». Наска развернула букет. Очень удивилась, что цветочки цвели буйным цветом, несмотря на октябрь месяц.

– Да что вы, не надо было… Что жены-то ваши скажут, как узнают, что вы их цветы сорвали да мне принесли! – разволновалась именинница.

Наску успокоили: цветы куплены в киоске. Женщина из дома престарелых укрыла старуху теплым пледом и усадила в кресло. Цветы она хотела поставить в вазу, но, не найдя, сунула цветы в двухлитровый жестяной бидон и поставила на край печи. Скоро вода в бидоне закипела, и по хижине разлился пьянящий цветочный аромат. Наска это заметила, переставила бидон с плиты на пол, заодно помешала суп из оленины. Через час суп будет готов. Старуха подсчитала количество гостей. Глубоких тарелок было всего три, сама она могла поесть из мелкой, ей-то все равно. Хорошо бы незаметно помыть кошачью миску, тогда всем гостям тарелок хватит. Но сперва, конечно, следует выпить по чашке праздничного кофе. Наска разлила напиток в чашки, велела макать в него булочки и брать сыр.

После кофе глава социальной службы и репортер закурили. В груди у Наски засвистело, но она старалась делать вид, будто табачный дым ей совершенно не мешает. Этим господам бесполезно жаловаться на астму. А если по глупости и скажешь – возьмут и увезут с собой. Так вот и Киурелия тогда забрали. Всегда так было: если забирают, так либо на войну, либо в больницу. Из этих поездок человек живым домой не возвращался.

Этнограф включил магнитофон и сунул микрофон Наске чуть не в рот. Старуху эта дурная болванка раздражала: приезжают тут всякие, а потом непонятными штуками в лицо тычут! Неужели и так не слышно? Обязательно в рот совать? Что с них взять! Ничего не поделаешь, придется вспоминать.

Гости наперебой стали уговаривать Наску рассказать о прошлом. Они смеялись и говорили, что это очень важно. Пленки поместят в архив, потом кто угодно сможет прийти в университет, послушать их и переписать себе. Когда Наска спросила, для чего это делается, ей ответили, что так положено. Все это культурное наследие, которое не должно кануть в Лету.

– Спросите у тех, кто помоложе, они лучше помнят, – попыталась увильнуть Наска, но и это не помогло. Спрашивали именно стариков, ведь они могут умереть… Это, конечно, не про Наску, а просто на всякий случай, чтобы не дай бог что-то важное не пропало «во мраке могильных холмов», как поэтично выразился этнограф Пол-Тиитто.

Наска стала вспоминать. Она рассказала о детстве, проведенном в деревне Суоникюля в Печенге, вспомнила молодость и зрелые годы. Чего не помнила, добавила от себя. Стали спрашивать о Печенгском православном монастыре, и Наска сказала, что была там в услужении сразу после того, как забрали на войну ее Киурелия, и что ее младший сын, которому скоро шестьдесят, прижит от игумена того самого монастыря. Этнограф поспешно выключил запись. Заговорили о другом.

Тем временем Наске удалось незаметно спрятать кошачью миску под юбку. Старуха вышла во двор к колодцу – как будто за водой, а сама сполоснула миску и с чистой посудиной вернулась в дом. Суп из оленины закипел, Наска накрыла на стол и еще полчаса вспоминала и наговаривала на магнитофон старые истории о Печенге. Затем сели обедать.

После еды этнограф Пол-Тиитто стал вытягивать из Наски все, что она помнила о войнах, которые ей довелось пережить. Старуха пережила четыре или даже пять войн. Все согласились, что это огромное достижение! Репортер Тулппио щелкал фотоаппаратом, время от времени просил героиню выйти во двор. Наску сфотографировали сидящей на крылечке, поднимающей из колодца ведро с водой и стоящей перед сараем с охапкой дров. Все сошлись во мнении, что двор старушки выглядел очень романтично. Этнограф брал то один предмет, то другой и спрашивал, что это за штука и для чего она в хозяйстве у саами. В сарае Наска, помахав перед носом этнографа тупым топором, сказала:

– Записывай, сынок. Это топор. Мы, саами, им дрова колем!

Все это Наску уже утомило. Короткий осенний день клонился к ночи, а ей еще даже не удалось вздремнуть. Очень хотелось плюхнуться в кровать, но она не осмеливалась: вдруг гости подумают, что она старая и дряхлая. Зевалось, конечно, но тут уж ничего не поделаешь.

Медсестра обратила внимание на щелкающие зубные протезы. Она попросила вытащить их, прополоскала и посмотрела на свет.

– Вот, бабушка Наска, поедете в церковь, там вам новые зубы сделаем. В доме престарелых снимут слепки, а в Рованиеми поставят хорошие зубы. Все за счет общины.

– Они вполне еще с мясом справляются, – надула губы Наска. – Верните-ка назад. Это немецкие.

Тут Наске пришлось рассказывать историю вставной челюсти. Она была изготовлена во время последней войны. Зубной врач из альпийских стрелков отлил для старухи протезы еще до Лапландской кампании. И до сих пор держатся! Немного натирают десны, зато не пришлось гнилые зубы вырывать.

Глава социальной службы встал и произнес речь:

– Ну что ж, пора нам, как говорится, и честь знать, а то скоро совсем потемнеет. А напоследок мы в честь праздника свозим тебя, Наска, в церковь! Что за праздник без веселой прогулки? Медсестра, проводите Наску в машину. Вещи потом заберем, а кота… – Здесь заведующий отделом соцзащиты понизил голос: – …ликвидировать.

Наска запротивилась. Хватит ей уже сегодня веселья, не хочет она никакой прогулки. Спасибо, гости дорогие, а цветочки заберите, что ей с ними в темноте делать…

Мужчины нежно, но крепко схватили Наску под руки и как пушинку отнесли в машину. Медсестра собрала кое-какие вещи. Ермак мяукал во дворе, Наска плакала. Она вырывалась, пока были силы, но гости оказались сильнее. По одну сторону от нее сидела медсестра, по другую – глава службы социальной защиты. Репортер Тулппио завел свою машину, этнограф – свою. Наска изо всех сил брыкалась на заднем сиденье.

– А почему вы старого хрыча Юлппе дома оставили? Он же старше меня на пять лет! – вопила Наска. – И котик на улице один…

Заведующий отделом соцзащиты не выдержал. Он бросил Ермака в машину. Двери захлопнулись, этнограф дал газу…

– Нехорошо, бабушка Наска, так себя вести, – укоряла дама из дома престарелых. Она пыталась погладить шипящего на руках у Наски кота.

– Да поезжай уже! – прикрикнул на этнографа заведующий отделом социальной защиты. – Ночь скоро, а мы еще не в Инари. Чего так шерсть-то у этого чертова кота лезет?

Он хотел добавить, что от старой перечницы ему прямо в нос несет нужником, как от всех стариков, которые не каждый день моются. Заведующий отделом социальной защиты закурил. В груди у Наски опять засвистело, но она отдалась на милость своих стражей, хладнокровно обдумывая, как при первой же возможности сбежать с этой увеселительной прогулки. Наска прекрасно понимала, что это было оформление «опеки». Так нынче некоторые умники называют похищение людей.

По дороге на Кааманен этнограф Пол-Тиитто остановил машину, сказав, что пошел «посикать». Заведующему отделом социальной защиты тоже захотелось, и, как только он вылез из машины, Ермак улучил момент и нырнул в темный лес. Медсестра бросилась за ним, пыталась подозвать, но темная тайга молчала. Вскоре на место прибыл репортер Тулппио, который, как только узнал, в чем дело, тоже ушел отлить. Из глубины темной чащи сверкали зеленые глаза Ермака.

Бабка Наска очнулась и поняла, что она в машине одна. Сообразив, что выдался шанс бежать, старуха мгновенно им воспользовалась. Только плед с собой прихватила. Как умный человек, она не стала хлопать дверцей, а тихонько выскользнула в лес на ту же сторону, где мужчины справляли нужду. На другом краю дороги медсестра звала кота. Наска рванула под сень темных деревьев и затаилась. Вдруг она услышала рядом тихое мурлыканье. Ермак нашел ее и терся о голенище резинового сапога.

Когда обнаружили исчезновение Наски, на дороге поднялся переполох. Сначала все обвиняли в происшедшем друг друга, затем стали кричать в сторону леса.

– Наска, Наска! Будь умницей, иди в машину!

Наска не была умницей. Она затаилась в лесу с котом на руках. Заведующий отделом социальной защиты перешел к угрозам:

– Если ты немедленно не вернешься в машину, мы… мы это… придем и заберем тебя!

Но все они были в коротких ботинках, и никто не хотел протаптывать дорогу в темном снежном лесу. Заведующий отделом социальной защиты пытался уломать репортера Тулппио остаться, пока другие доберутся до ближайшей деревни и поднимут тревогу, однако Тулппио не считал себя ответственным за старуху, которую бросили представители власти. Он чертовски торопился сделать яркий репортаж о происшествии. В голове уже созрел заголовок: «Старейшая в мире колтта-саами брошена в лесу на произвол судьбы».

Наконец, сорвав голоса, они решили уехать. Когда машины скрылись, Наска с котом выбрались на дорогу. Старушка решила пойти пешком домой, в Севеттиярви. Пути туда было несколько десятков километров – за пару дней легко доберется. Дома Наска перво-наперво истопит печь, сварит кофе и ляжет спать. Двери она запрет на замок и хорошенько выспится.

– Пойдем, Ермак, а то замерзнем.

Глава 17

Наске Мошникофф пришлось туго. Шутка ли – женщине, да еще девяностолетней, остаться одной посреди зимней тундры. А тут еще ветер поднялся и ночь наступала.

Коту, однако, пришлось куда хуже. Он тоже был старый, лет двадцати. Для кота это много, некоторые его собратья были гораздо моложе и то умирали. К тому же на Ермака давила не только старость, но и пассивный образ жизни. Последние годы он провел на кровати в ногах у Наски, а на одном мурлыканье фигуру не удержишь.

Наска погладила Ермака и опустила на землю.

– Пошли домой. Надо уйти подальше, пока за нами не вернулись.

Наска Мошникофф и кот Ермак много часов брели по темной дороге. Шли они на север, домой, в Севеттиярви. Однако в темноте Наска не заметила развилки. Она прошла уснувшую деревеньку Кааманен и двинулась в сторону Утсйоки. Впереди еще двести километров по заледеневшей дороге, в конце которой появится дышащий холодом Ледовитый океан.

Впрочем, хорошо, что они заблудились: поисковые отряды ни за что бы не догадались искать Наску на пути к океану, а прочесывали бы леса к югу от Кааманен.

Всю ночь Наска и Ермак шлепали по пустынной трассе. Утренние сумерки полярной ночи повисли пустынным пейзажем, мороз крепчал. Но путники упорно шли на север. В полдень они пересекли границу еловых лесов. Их обогнали несколько легковых автомобилей, в лицо Наске и в морду коту ударил ветер и леденящий снег. Они проголодались, хотели спать, но нужно было продолжать путь. Присесть на обочину означало медленно замерзнуть. Ермак не мурлыкал – плохой знак. Ермак любил поурчать, но только в домашней обстановке.

В тот день Наска и Ермак прошли по Северной дороге добрые три мили. Шаги старушки становились все короче. В среднем каждый шаг продвигал ее на пятьдесят пять сантиметров. Наска за день сделала полмиллиона шагов. А кот! Если учесть, что шаг Ермака был максимум десять сантиметров, то бедному животному пришлось сделать три миллиона шагов… Притом что у котов вдвое больше лап, чем у саамов ног, получалось, на счету усталого Ермака было уже целых шесть миллионов шагов. Тут не до мурлыканья! А Севеттиярви все нет и нет.

К вечеру с севера навстречу им двинулся огромный освещенный автобус. Наска уже валилась с ног и помахала шоферу, чтобы остановился. Ее и Ермака забрали с ледяной трассы в теплый салон.

В автобусе царил веселый гам. Он был битком набит толстыми немцами – ветеранами войны, бородатые старики совершали ежегодное паломничество по памятным местам финского Севера. Когда-то они служили в немецкой дивизии альпийских стрелков, сражавшейся на Печенге и в Салле. В конце войны они взяли и сожгли Лапландию. Автобус ехал из Норвегии, из Весисари. Маршрут их пролегал через Репокайра до Пелтовуома и Хетта, где они напьются пивом и проведут ночь на турбазе. Из Хетта они поедут через Каресуандо в Швецию и Норвегию, а оттуда в страшном похмелье домой, в Федеративную Республику Германию.

Сначала старушке было очень страшно, когда бородатые немцы пели и хохотали во все горло, но ее не трогали, и она успокоилась. Какое блаженство сидеть в теплом автобусе! И Ермак вновь замурлыкал. Автобус шел на юг, то есть не туда, куда требовалось, однако Наска уже утратила ясность сознания.

Немцы пели старые солдатские песни. Фотографировали саамскую старушку и просили пойойкать. Наска им пойойкать не смогла, а заснула, и кот за ней.

Проспав часа два, Наска вдруг очнулась. Она пыталась понять, где они оказались. Уже приехали в Ивало?

Выяснилось, что Ивало они давно проехали. Скоро будет деревенька, которая называлась Пулью.

– Ой батюшки светы! – ужаснулась Наска и устремилась к выходу.

На дороге немцы еще поснимали – засверкали вспышки, затем теплый туристический автобус с шумом уехал. Наска с Ермаком остались на шоссе одни. Они пошли по дороге, куда глаза глядят. На душе у Наски отчего-то было тяжело. Она не знала, в какой стороне Севеттиярви, и ей хотелось плакать.

За поворотом располагалась деревенька Пулью. Наска обрадовалась: значит, рано еще умирать! Она робко постучалась в двери ближайшего дома и вошла в теплую избу.

Наска попросилась переночевать. Хозяева, мужчина и женщина, приняли ее и кота. Хозяйская собака подошла обнюхать Ермака – тот лишь устало зашипел. Коту дали молока, а Наске – супа. Старухе постелили в горнице, Ермак мурлыкал у нее в ногах, а Наска видела беспокойные сны о Киурелии. Сон вернул ей силы. Утром Наска бодренько встала, быстро справила утренние дела и принялась оживленно болтать с хозяевами. За утренним кофе слушали радио: по сводкам погоды в северных районах Лапландии обещали метель. Наске стало не по себе. После погоды радио Лапландии сообщило, что старейшая в мире представительница народа колтта-саами Наска Мошникофф пропала без вести в деревеньке Кааманен, когда ее перевозили из Севеттиярви в дом престарелых в Инари. На поиски были подняты пограничники и пехота коммуны Соданкюля. Пока поиски не увенчались успехом. Приметы пропавшей: маленького роста, глаза карие, быстрая речь, на голове саамская шамшура, ходит с котом, который откликается на кличку Ермак. Девяносто лет. Всех, кто что-либо знает о местонахождении этой старейшей в мире представительницы саами, просили обратиться в ближайшее отделение полиции.

Наска поблагодарила за кофе и собралась уходить, гоня впереди Ермака.

– Какой-то бродячий кот привязался, – объяснила она наличие кота. – Пора мне уже, – пробормотала Наска и чуть ли не бегом выбежала из избы.

Наска быстро покинула деревню. Она шла на север, в сторону Пелтовуома. Как только деревня исчезла из виду, она ринулась в лес. Наска решила больше никогда не показываться людям на глаза. Теперь ее уже с солдатами ищут! Уму непостижимо! Какое такое преступление она совершила, что за ней послали целую армию?

Наска была уверена: солдаты ищут людей не потому, что им делать нечего. Если им дали задание и если уж они найдут, кого искали, пиши пропало. Так и с Киурелием вышло, много с кем. Одних потом расстреливали на месте, других сначала вели в тюрьму и убивали после страшных пыток – и то не всегда. Никто живым не ушел из лап военных, если на дело посылали солдат. Наска Мошникофф твердо решила, что лучше она умрет в тайге, чем будет исколота солдатскими штыками.

– У них еще и пограничные собаки… они враз сожрут, овчарки эти. Финны-то, ой, какие жестокие люди, – ворчала Наска, бредя на запад по горным склонам Исо-Айхкиселькя. Шел снег, кот пробирался в нем едва-едва, снег уже был ему по брюхо. Поднималась метель, и Ермак это чувствовал. Он грустно мяукнул, Наска его пожалела. Она решила идти, пока, ноги несут, а там будет видно, где Пресвятая Богородица дарует вечный покой своей рабе и невинному коту. Наска несколько раз истово перекрестилась.

В гостеприимном доме в Пулью дед с бабкой гадали, кто была их странная ночная гостья. Они сравнили приметы с приметами старухи саами и решили, что, скорее всего, это и есть та самая женщина. Особенно подозрительным было то, что старуха путешествовала со старым котом. Обычно странники не ходят с домашними животными, даже православные саами. Жена сказала, что где-то слышала историю, как один мужик расхаживал по Финляндии с зайцем, но тут совсем другой случай[4].

– Заяц – это еще куда не шло, но кот?! Не позвонить ли нам в Киттиля?

Так полиция Киттиля узнала о пропавшей старухе. Поиски незамедлительно были переориентированы на окрестности деревни Пулью. Самолеты и вертолеты задействовать не удалось из-за метели, но военных туда перебросили. В поисках участвовали те же солдаты срочной службы, что летом под крики майора Ремеса бегали по окрестностям Потсурайсвара, Сиеттеля и Юха-Вайнан Маа. Возвращение в эти глухие заснеженные места пехоту не особо радовало. Никто не верил, что столетняя старуха выживет в таких условиях.

Одна из поисковых групп наткнулась на избушку в Куопсувара. Из бани в клубе пара выскочили два голых мужика, один молодой и худощавый, второй плотный и солидный, причем этот еще и орал. Мужики отнеслись к гостям холодно. Не согласились, чтобы отряд у них заночевал. Когда горластый мужчина постарше оделся, оказалось, что он был офицером в звании майора. А когда майор отдает приказ, лейтенант строит отряд и исчезает, невзирая на метель.

Поиски были прекращены ввиду их безрезультатности. В подавленном настроении подразделения притопали в Пулью, где их погрузили в армейские грузовики и отправили в Соданкюля.

Наска Мошникофф обогнула Сиеттелеселькя и пришла в Юха-Вайнан Маа. Она несла Ермака на плечах – он не мог больше идти по глубокому снегу. Жирный старый котяра весил изрядно, но была от него и польза: пушистый теплый зверь не давал разыграться старухиному ревматизму. К вою пурги примешивалось тихое урчание Ермака.

Добравшись до южного склона Юха-Вайнан Маа, Наска разглядела сквозь метель солдат, которые тащили за собой корыто. Она рухнула в сугроб и подождала, пока солдаты пройдут. Наска не собиралась сдаваться на милость армии. Лучше умереть. Киурелия вот убили, но Наска умнее!

Глава 18

Ойва Юнтунен и майор Ремес смотрели в окно на разыгравшуюся вьюгу. Значит, в бурю пропала без вести старушка… Может, надо что-то предпринять?

Мужчины по новейшему транзистору слушали вечерние новости. Узнали, что пропавшая женщина была старейшей в мире представительницей колтта-саами. Описали ее приметы. В программе «Зеркало дня» брали интервью у заведующего отделом социальной защиты коммуны Инари, который дал заключение о состоянии здоровья Наски Мошникофф. По его мнению, физически женщина в довольно хорошей форме, соответствующей возрасту, но относительно психического здоровья он не мог дать никаких гарантий. Заведующий отделом высказал догадку, что женщина страдает параноидальным старческим слабоумием, такое в ее возрасте не удивительно.

Руководивший поисками капитан пехотной бригады из Соданкюля считал, что старушку вряд ли найдут живой.

– При таком раскладе даже специально обученный финский партизан в метель погибнет, если из снаряжения у него будет только плед. В соответствии с имеющимися у нас данными, у пропавшей не было с собой инструментов для разжигания костра, не говоря уже о топоре, спальном мешке, продовольствии и штормовом фонарике.

– Вы предполагаете, что старейшая в мире женщина-саами погибла в тайге? – спросил репортер у капитана.

– Конечно, мы надеемся на лучшее, но, с учетом сложившихся обстоятельств, шансов почти нет. Как знать, может, все обошлось бы, если бы эта женщина получила основательную партизанскую подготовку в пехотной бригаде Соданкюля, но таковой у нее не имеется, да хотя бы из-за ее возраста и пола… И еще добавлю: если ты умеешь только носки вязать да кота гладить, ты в тайге не выживешь.

Ремес затопил печь. Мужчины решили, что завтра с рассветом, если буря стихнет, они прочешут окрестные леса. Может, хоть тело найдут.

«Если удастся заманить Пятихатку с собой, он наверняка учует труп», – размышлял Ойва Юнтунен.

А Наска Мошникофф тем временем гладила кота где-то в непроглядной снежной пелене в Юха-Вайнан Маа. Ураганный ветер дул с востока, однако Наска сумела перебраться на западный склон сопки, где порывы были слабее. Правда, снег валил так густо, что старушке приходилось постоянно отряхивать плед, чтобы не оказаться навечно погребенной под сугробом вместе с котом. Наска намеревалась посидеть немножко и снова продолжить путь.

Небывалые физические нагрузки сломали ощущение реальности у бедной саамской старушки: она вернулась во времена своей молодости, представляя, что идет в саамское селение Суонъйели, где они жили раньше, и сейчас как раз спускалась с родной сопки, где кормила оленей. Дома, в землянке, ждали дети и Киурелий, который мог быть и выпимши. Но скоро Наска будет в тепле, и от этого настроение ее улучшилось.

Наска вдруг очень удивилась: почему у нее с собой на оленьем выгоне кот? У них же не было кота. Да еще и знакомый какой-то кот, вон как урчит!

Нет, здесь оставаться не стоило. Наска поплотнее завернулась в плед и пошла по направлению к дому – к Киурелию и детям. Кота она взяла с собой – какая разница, чей кот! Раз уж привязался, пусть идет, да и веселее с котом добирать остаток пути, чем одной. Только следует поторапливаться, а то уже совсем стемнело. Еще ведь детям и Киурелию надо поесть приготовить.

Бредя по снегу, Наска пыталась вспомнить, осталась ли у них на столбе в кладовке мороженная щука? Ходил ли Киурелий утром проверять сети? Рыбу-то быстро разморозить… мясо, конечно, тоже растает и сварится, если поставить котел на треногу и как следует развести огонь… При такой пурге дым будет хорошо уходить.

Потом показались огни Суоникюля. Ох, какие яркие! Опять небось мужики на площади костер разожгли! Водки им, что ли, привезли из России? Наска Мошникофф ввалилась во двор домика лесорубов.

Ей показалось, что она все-таки ошиблась. Здесь гудел какой-то мотор, уж не спятила ли она, часом, что все это значит?

У Ойвы Юнтунена и майора Ремеса в конюшне гудел генератор. В комнате начальства ярко горели электрические лампочки. Облепленная снегом старушка удивленно озиралась. Неужели она добралась до Салмиярви? А то, может, до Нижнего монастыря в Печенге? Наска перекрестилась: это огромное здание точно монастырь! Ну и что, ладно, с монахами она всегда находила общий язык.

Наска постучалась в двери. Ойва Юнтунен буркнул майору, тот вылез из постели и пошлепал в прихожую.

Наска вошла в избу. С ног до головы она была покрыта снегом и сосульками. Старушка напоминала маленькую злую ведьму. Майор Ремес отшатнулся от незваной гостьи – к таким встречам их в военной академии не готовили! Ойва Юнтунен встал с постели и подошел посмотреть на вошедшую.

Стряхнув с гостьи снег, майор Ремес удостоверился, что перед ним все-таки человек, да еще и женщина. И кот! Оба старые и замерзшие. У старушки явно крыша поехала. Она схватила Ойву Юнтунена за руку и принялась ему втолковывать:

– Киурелий, не бей! Поднялась страшная пурга, я не смогла раньше…

Наске казалось, что она по ошибке забрела в монастырь – такое здесь все было красивое и блестящее. Откуда-то лилась чудесная музыка, пел великолепный голос. И действительно, из стереоустановки раздавалась песня шведской группы «АББА».

Наска со страхом и любовью смотрела на супруга. Вот он, ее дорогой Киурелий, одет по-господски, бороду сбрил, на ногах роскошные ботинки. Однако Киурелий не подал руки, а пригласил сесть. Затем второй мужчина, большой чернобородый монах, взял кота. Спросили, как ее зовут.

Майор Ремес предположил, что это и есть та самая пропавшая саамская бабушка. Вот чудеса-то, жива еще!

– Киурелий!.. Наска я, что ты ерунду-то спрашиваешь? Дети где?

Мужчины видели, что бабушка не в себе. Ей было холодно, она дрожала и несла невесть что. Майор Ремес осторожно поднял ее на руки и отнес на свою кровать. Он снял с нее крохотной старушки верхнюю одежду и укрыл крохотное тело теплыми пледами. Затем он погасил ночник и отправился на кухню греть мясной бульон. Ойва Юнтунен нашел в аптечке градусник. Он сунул его гостье под мышку. Ну и морщинистая же! Через несколько минут Ремес принес мясной бульон. Заодно проверили градусник: он показывал тридцать пять и девять. Температура угрожающе падала. Ойва Юнтунен принялся растирать старушку, чтобы восстановить замедленное кровообращение. Та похихикивала, как будто стыдилась, что ее так тискали.

– Киурелий, брось, монах вон сморит…

«Монах» Ремес напоил старуху мясным бульоном. Она с аппетитом поела. Согревшись изнутри, Наска настолько пришла в себя, что вспомнила о коте. Она попросила, чтобы и тому тоже дали поесть. Ремес налил коту мясного бульона. Вылакав целое блюдце, Ермак запрыгнул на кровать и улегся в ногах у старухи. Впервые после долгих мучений ему снова стало хорошо, Ермак радостно замурлыкал.

После кормления и растирания старуха успокоилась и уснула. Майор Ремес лег на полу и погасил свет. В темноте Ойва Юнтунен сказал майору:

– Завтра отвезешь старуху в Пулью.

Майор пробурчал, что ему всегда приходится выполнять всякие дурацкие задания. Может, пусть и Ойва что-нибудь сделает?

– Ты забыл, что я в розыске? Как я пойду к людям, да еще и с этой старухой?! Придется тебе везти ее, за это тебе деньги платят.

С кровати доносилось слабое похрапывание Наски. Если прислушаться, можно было уловить и ровное урчание кота. На улице, за толстыми бревнами, выла первая зимняя вьюга. И лишь одно существо в ту ночь не сидело на месте.

Пятихатка обнюхивал покрытые снегом следы во дворе дома. Он выпустил струю на следы немецких овчарок: волков лисенок не боялся. Однако во дворе и на лестнице были и другие подозрительные запахи. От солдатских сапог остался на снегу запах гуталина, от Наскиных ботинок – запах Кольского полуострова, но самым впечатляющим был крепкий запах Ермака. Кот, черт его подери!

Лисенок долго обнюхивал следы. Он напряженно думал, что за зверь мог оставить такой жуткий запах? Он никак не мог разгадать эту загадку, так как никогда в жизни не видел котов.

Пятихатку это страшно бесило.

Глава 19

За ночь в голове у Наски Мошникофф прояснилось. Утром старушка сразу поняла, что спала не в гостевой келье, а скорее в каком-то современном отеле. Стены были красиво обиты доской, на полу лежали толстые ковры, да и мебель очень хорошая. И не пропавший Киурелий лежал на соседней кровати, а какой-то неизвестный молодой человек, лицом, безусловно, сильно напоминавший Киурелия. На полу храпел какой-то бородатый обормот, тоже никак не монах. Чужие какие-то мужики. Только потягивающийся в ногах кот был знакомым. Это же ее Ермак – он умывался лапой. Заметив, что хозяйка проснулась, кот сразу заурчал, показывая тем самым, что уже проголодался.

Наска поднялась с постели, стараясь не разбудить мужчин. В темноте она проскользнула на кухню. Кухня была большая и чистая. Неужели все-таки дом престарелых? На краю печи стояла электроплитка, а на полках полным-полно всяких продуктов. Наска решила сварить кофе и сделать несколько бутербродов. Она подумала, что, проснувшись, мужчины по-любому потребуют завтрак. Мужики – они такие, как только женщину в дом приведут…

Когда завтрак был готов, Наска разбудила хозяев. Ойва Юнтунен и майор Ремес молча уселись за накрытый стол. Старушкин кофе был хорош, признаться. Наска тихо напевала, как дома. Она поднесла им прекрасные бутерброды и просила попробовать.

– Я б вам и хлеба свежего испекла, только печку натопите, – не унималась Наска.

Мужчины молча уплетали завтрак. Разговор никак не клеился. Однако разобраться со старухой все-таки надо. Начал Ремес:

– Кто вы такая, мадам? Я к тому спрашиваю, что в такую глушь женщины обычно не заглядывают.

– Я же Наска! Наска Мошникофф. Дня два назад мне исполнилось девяносто лет, тут-то беда и вышла. Приехали господа из администрации, силком посадили в машину и увезли из дому. Я-то от них сбежала, но разыгралась непогода, пришлось сесть в автобус… Ох этот автобус!

Последний эпизод Наска рассказала быстро и бодро. Давно она ни с кем не разговаривала, и ей было приятно. Мужчины точно были не из администрации, Наска им доверяла. У одного из них были, конечно, две золотистые звездочки на воротнике, но он, скорее всего, не военный. Больше похож на разбойника. Наска спросила, на чей же это дом она набрела. Мужчины представились скромными старателями. Они сказали, что зазимовали здесь, в Куопсувара, чтоб время зря не терять. Ранней осенью им удалось намыть довольно много золота. А как это Наска сумела пройти пешком из Пулью сюда, до Куопсувары? Да еще остаться в живых?

– Ой-ой-ой, в молодости я хоть сто километров могла пройти за день! Но в этот раз чуть насмерть не замерзла.

– Вас уже и армия искала, – сказал Ойва Юнтунен.

Наска вздрогнула, когда речь зашла о солдатах. Чашка с кофе задрожала в слабой, синей от проступающих вен руке. Мужчин удивила реакция Наски. Солдат-то чего бояться?

После завтрака майор Ремес отправился в дровник и стал приводить в порядок старые сани для подвозки воды. Он приколотил копылья покрепче к полозьям – они разошлись от старости. Затем принес из дома пледы, постелил в сани. Майор не хотел отвечать потом за старуху, если та вдруг замерзнет или заболеет. Метель стихала, а мороз крепчал. Какое-то время майор раздумывал, не поставить ли в сани картонную коробку для кота, однако решил, что пусть старуха лучше держит своего питомца на руках, так он точно не удерет.

Наска Мошникофф наблюдала за майором из окна. Она спросила у Ойвы Юнтунена, куда майор собирается. На рыбалку, что ли?

– У нас нет снегохода, поэтому мой приятель вас на санях довезет до деревни. В санях удобно ехать, а здоровый мужик тянет лучше любого ездового оленя.

Наска, сжав маленькие ручки в кулаки, смело заявила:

– Никуда я не поеду. В лес убегу, но силком в дом престарелых вы меня больше не затащите!

– Но послушайте, госпожа Мошникофф, вам нельзя здесь оставаться. Тут живут мужчины. И не умеем мы ухаживать за стариками. Лучше будет, если мы доставим вас к людям, в тепло. И кот с вами поедет, не придется ему пешком идти.

Наска рассвирепела. Ухаживать за ней?! Как раз наоборот, это она им сварила утром кофе, не понравился, что ли? Тут тоже вполне себе чисто и тепло.

– За еду я заплачу, как только получу пенсию. Дайте мне пожить тут хотя бы пару недель, потом я уйду назад в Севеттиярви. Сейчас-то там лучше не показываться. На каждом углу караулят.

«Вот черт, – думал Ойва Юнтунен, – даже в этой глуши умудрились вляпаться в историю. И все из-за какой-то старухи! Когда власти ее найдут, тут и честному-то человеку придется объясняться, не говоря уж о бандите. Старуху надо любой ценой отправить в деревню, хоть силой. Пусть майор Ремес возьмет на себя техническую сторону».

Ойва Юнтунен решил дать старухе денег на еду, чтоб ей до конца жизни хватило. Ей, бедняжке, недолго осталось жить на этом свете. Когда майор Ремес приготовил сани, Ойва вручил ему двадцать тысяч марок.

– Купи снегоход, раз будешь в деревне. И бабке отдай пару тысяч из тех, что останутся.

Майор Ремес отнес упирающуюся старуху в сани, Ойва Юнтунен притащил ей кота, и Ремес погнал.

Саамская старушка тотчас же выпрыгнула из саней и бегом кинулась к Юха-Вайнан Маа. Кот тоже занервничал и зашипел. Ойва Юнтунен бросился вслед за старухой. И хотя снегу было чуть ли не по колено, неслась Наска на удивление быстро. Ойва Юнтунен задыхался. Всю осень он пролежал на боку и совсем потерял форму. Лишь после стометрового спринтерского рывка Ойва Юнтунен настиг беглянку и отвел обратно к саням. Теперь старуху привязали бельевой веревкой к копыльям, чтобы она больше не сбежала от своих благодетелей. Ойва Юнтунен сходил за оставшимися бутербродами, которые Наска приготовила им на завтрак, и положил им в дорогу. Он протянул пакет майору:

– Ты там держись.

Майор молча перебросил веревку через плечо и потащил сердито бурчавший груз в направлении Пулью. Через некоторое время сани скрылись в заснеженном лесу у подножья горы. Но еще долго среди снегов эхом разносились пронзительные крики Наски.

Ойва Юнтунен отряхнул снег с сапог. Он вошел в избу и включил радио, было время новостей. После важнейших сообщений диктор лаконично оповестил, что поиски саамской старушки Наски Мошникофф прекращены в связи с их безрезультативностью. В конце выпуска было интервью с директором отдела по туризму фирмы «Финский путь», который очень старался вбить в головы сограждан мысль о том, что в одиночку и без соответствующего снаряжения не стоит отправляться в горы. Особая просьба к женщинам старше девяноста лет – хотя бы зимой посидите дома.

Ойва Юнтунен выключил радио. У него стало нехорошо на душе. С одной стороны, бабулька очень милая. Но ее все равно следовало вывезти из тайги. Как старушка выживет в таких условиях?

Ойва Юнтунен осмотрел свое жилище. На условия жаловаться, конечно, не приходилось. Майор Ремес оснастил дом всеми современными удобствами. Электрический свет, удобная кухня, мягкие кровати, стереосистема и камин. Но все упиралось в официальную сторону вопроса. Наска сбежала по пути в дом престарелых, а здесь и без нее хватает лиц вне закона.

Внезапно Ойва Юнтунен испытал зависть к Наске Мошникофф. Ей удалось бесследно скрыться, ее официально объявили пропавшей без вести и не подлежащей дальнейшим поискам. «Поиски прекращены в силу их безрезультатности». За такое заключение Ойва Юнтунен готов был миллион дать. Все-таки нет в жизни справедливости: дряхлая старуха, для которой не было жизненно важным бежать, скрылась в тайге и была тотчас же объявлена пропавшей без вести, а он, молодой богатый преступник, вынужден скрываться бог знает сколько времени от полиции и этого чертова Сииры.

«Кому пироги да пышки, а кому синяки да шишки», – с горечью думал Ойва.

Теперь, когда майор Ремес уехал, Ойва Юнтунен решил перенести клад из заброшенной лисьей норы в избу. Иначе зимой Ремес легко найдет золото – стоило лишь пройти по следам.

Ойва Юнтунен взял лопату и направился к лисьей норе. Земля была промерзшей, полдня он таскал слитки в дом. Ойва Юнтунен напряженно раздумывал, где же устроить новый тайник. На чердаке золото прятать страшновато, в дровнике и сарае тоже, не говоря уж о бане или конюшне. Правда, под камнями банной каменки Ремесу точно не придет в голову искать золото, но Ойва Юнтунен все же отказался от этой идеи, поскольку боялся, как бы драгоценные слитки не расплавились, когда майор как следует затопит баню. В итоге Ойва решил утопить слитки в колодце. Оттуда Ремес их точно не выудит. Он обмотал каждый слиток проволокой и опустил на дно колодца. Теперь, когда понадобится золото, достаточно будет лишь потянуть за проволоку, и клад окажется в руках. Конечно, на снегу останутся следы, ведущие к колодцу, поэтому Ойва Юнтунен решил теперь время от времени ходить к колодцу за водой. Так майор Ремес ничего не заподозрит.

Вот тебе и настоящий золотой рудник.

Спрятав сокровище, Ойва Юнтунен вернулся в дом. На завтрак он отрезал себе кусок колбасы, затем плюхнулся на кровать. Жизнь снова входила в свою колею.

Однако в памяти всплыли воспоминания о маленькой саамской бабушке, Ойве Юнтунену стало не по себе. Ему казалось, что он совершил какое-то преступление, выгнав старушку из дома.

– Да она умерла бы тут, эта Наска…

Колбаса закончилась. Ойве захотелось еще. Поскольку Ремеса не было, пришлось самому нарезать.

Глава 20

Ремес вынужден был слушать все, что выкрикивала сидевшая в санях старуха, и уши его рдели от стыда. Было морозно, снег был глубокий, а старуха, несмотря на худобу что-то весила, и сани казались тяжелыми, как смертный грех. До Пулью оставалось километров десять.

«Да, поездка будет сложной», – подумал Ремес, когда кот сбежал в первый раз.

На самом деле Наска специально выпустила его из рук, иначе ее «тягач» не остановился бы. Она швырнула кота в сугроб, а потом со слезами сказала майору Ремесу, мол, ладно он так жестоко поступает с несчастной женщиной и силком везет ее, связанную, в деревню, но нельзя же невинное животное бросать в снегу?

Ремес доковылял до кота и попытался взять его на руки. Кот был настолько напуган всеми этими криками и шумом, что оставил на почерневшей майорской физиономии несколько приличных кровавых царапин. Майор вернул шипящего питомца бабки в сани и дальше потащил за собой тяжелый сопротивляющийся груз.

Скоро кот снова полетел в сторону леса. Майору вновь пришлось его спасать. Он пытался рукавицей погладить животное по взъерошенной шерсти, однако котяра этого не оценил, напротив, всячески протестовал, не разбирая, добра или зла желал ему майор.

Когда кот сбежал в пятый раз, майор сделал перерыв. Он вспотел, в ушах шумело от воплей Наски, а по лицу струилась кровь. Хорошо еще, что удалось прикурить сигарету – руки дрожали от досады и тяжелой работы.

– Ты военный! Я так и знала! – кричала Наска.

Ремес кивнул:

– Майор, командир батальона, так-то.

Наска Мошникофф безутешно зарыдала. Она прямо-таки выкручивалась наизнанку, так что веревки, которыми она была привязана к саням, впились в ее и без того измученное тело. Майор не мог больше слушать душераздирающие причитания. Он успокаивал ее: мол, ничего страшного, просто едем в деревню. Но Наска рыдала, словно приговоренная к смерти.

– Вот тогда солдаты тоже привязали Киурелия к волокуше. Сначала избили, а потом привязали, а двое сели сверху, когда его увозили. Там и остался на веки вечные!

Старуха вопила как оглашенная. Наконец майор не выдержал. Когда в батальоне какой-нибудь малодушный солдат плакал на учениях, Ремес умел быстро вытереть ему слезы кулаком. Здесь было сложнее. Майор попросил Наску рассказать о Киурелии. Может, ей полегчает.

История Киурелия во всей своей безутешности произвела на майора глубокое впечатление. Ему стало жаль несчастную старуху. Ремес развязал веревки, развел около саней костер и предложил бутерброды. Наска перестала плакать, растерла онемевшее от веревок тело, позвала Ермака на руки. В тепле близ костра, уминая бутерброды, она рассказывала, как раньше жила в Суонъйели, как там было привольно и прекрасно. После того как Киурелия увезли, жизнь стала трудной. А потом начались эти последние войны. Колттов эвакуировали в Норвегию и Швецию, а потом в Севеттиярви. Хорошо было в Севеттиярви, но тут пришли финские офицеры и всех арестовали. И снова силком увезли. Такую-то старуху по лесам таскать не трудно! Была бы Наска помоложе, она бы не сдалась.

– Ты же и меня пойми, – пытался разрядить обстановку Ремес.

Наска понять не пыталась. Она считала, что с ней поступили в высшей степени несправедливо. Увезли силой, связанную, хорошо еще, что не поколотили…

Когда костер догорел, майор Ремес попросил Наску сесть в сани, чтобы ехать дальше. Они добрались лишь до Сиеттелеселькя, а был уже полдень. Остаток пути следовало идти быстрее, чтобы к ночи добраться в Пулью.

– Бабуля, сядьте в сани, по-хорошему вас прошу, – взывал майор. – И кота своего заберите. И больше не давайте ему убегать.

Однако Наска снова швырнула Ермака далеко в сугроб. Расставив ноги, она приготовилась сопротивляться.

– Подойдешь ко мне с этими веревками – укушу!

Бравый майор сдался. Он добрел до кота, принес его Наске и со вздохом уселся на край саней. Наска опустилась рядом, решительно поджав губы.

– Киурелия избили и забрали, а тут у вас старуха, которую так просто не увезешь, – заявила она.

Майор сдался: этот «груз» тяжело будет довезти до места назначения. Будь его воля, он оставил бы бабку в Куопсувара. Но что на это скажет Ойва Юнтунен? Майор объяснил Наске, что лично он не согласен с ее высылкой, но так велел начальник, Ойва Юнтунен. У каждого господина есть свой господин. Напрасно Наска его ругает и плачется.

– Поедем домой. Если этот Юнтунен будет выпендриваться, ты его поколоти. Человеком станет, – поучала Наска.

Майор посмотрел в сторону Пулью. Глубокий снег и белые шапки деревьев не очень-то манили продолжать путь. Придется побарахтаться в снегу, прежде чем они доберутся до места. Надо привязать старуху к саням и заткнуть ей рот кляпом. Кота точно придется пришить… Некрасиво будет появиться на людях с привязанной к саням старухой, у которой еще и кляп во рту… Прямо-таки позор. И майор принял решение. Он развернул сани в обратную сторону и велел Наске сесть.

Удивленная старуха побежала за санями, держа на руках кота. Когда майор велел ей сесть, она ответила звонким голосом:

– Ой-ой-ой, да я по следу могу бежать, ты, главное, эти тяжеленные сани до дому дотащи!

Ойва Юнтунен из окна следил за процессией, во главе которой шел майор Ремес, таща за собой пустые сани, за ним вышагивала энергичная саамская бабушка. Замыкал шествие кот Ермак. Ойва Юнтунен почему-то обрадовался. Он вышел во двор встречать экспедицию и спросил, не случилось ли в лесу какого несчастья, раз майор вернулся со старухой и котом. Ремес испепелил Ойву Юнтунена взглядом. Тот больше не стал задавать вопросов и помог майору затащить сани в дровник. Тем временем Наска с котом проскользнули в дом. Когда мужчины вошли в избу, Наска из кухни объявила, что уже забросила поджарку из оленины в кастрюлю.

– Жрать, конечно, охота, – буркнул майор. – А что до этой саамской старушенции, сам вези ее в Пулью. Настоящая ведьма.

Поджарка из оленины удалась на славу. После еды майор отправился в баню, где у него еще было не выстиранное постельное белье. Двух простыней на веревке не досчитался. «Воры, что ли, здесь были?» – ворчал он. Вскоре он заметил, что простыни забрала Наска, которая постелила себе в комнате для поваров. Кроме того, она натаскала в кухню дров и начала топить печь. Растопив ее, Наска выскользнула в сумерки зимнего вечера и вернулась с полным ведром воды. Она сказала, что на ужин будет что-то полегче и кофе, хотя сама она вечером кофе не пьет, потому как сон пропадает.

– В моем возрасте и так спишь чутко, как собака.

Вечером они смотрели цветной телевизор. Наска страшно рассердилась после новостей – ее фото показали всей стране, объявив, что от поисков пропавшей старухи решено окончательно отказаться.

– Где они такую уродливую карточку откопали? – пыхтела Наска. – Есть же, где я лучше вышла. Вот с Киурелием в Салмиярви, в Печенге снимались, хорошая карточка, то ли 1912-й, то ли 1913 год, при царе Николае дело было. Я тогда все думала, убили Анастасию или она все-таки выжила? Тогда, в революцию-то… Да вы же не знаете, вы ж совсем молодые еще.

Наска быстро освоилась на новом месте. Она хлопотала по дому, готовила мужчинам еду, подметала полы, стирала. Воду и дрова она бы тоже носила, но ей не позволили. Такая жизнь, особенно для майора, стала казаться слишком беззаботной. Когда мужчины зевали и жаловались на скуку, Наска предлагала им заняться настоящим мужским делом:

– Идите уже лис да песцов ловить! Прошлой ночью опять лисья стая рылась за баней. Весь колодец обоссали. Один мешок с сухим молоком в дровнике разорвали напрочь.

Наска объяснила, почему кругом столько лис:

– Если бы было больше филинов и прочих сов, лисицам пришел бы конец. Но нынче плохой год для филинов. В Севетти вообще ни одного нет.

Майор Ремес усомнился в зоологических познаниях Наски. Он заявил, что совы лис не едят, и филины тут, стало быть, ни при чем.

– Ну ты скажешь тоже, сынок. Уж, наверное, я понимаю, что филин лису в когтях не унесет. Однако в позапрошлом годе развелось много леммингов. Были бы филины, они съели бы всех леммингов, но их не было и нет до сих пор. Ну, лисы и стали ужас как плодиться, раз у них лемминги-то есть. Теперича, значит, лемминги съедены, лисы их поели. Этих лис из-за леммингов в Лапландию прибежало миллион точно. Да и здесь, вокруг избы, каждую ночь добрая сотня крутится.

Наска рассказала, как в старину в Суонъйели ловили лис. Расщепляли верхнюю часть высокого пня и туда вставляли в качестве приманки кусок мяса. Когда лиса пыталась выхватить приманку, то застревала передней лапой – так и оставалась висеть.

– Ой, как они страшно визжали, когда попадались! Тогда шли их убивать, – вспоминала Наска.

Ойва Юнтунен знал способ получше. Однажды в Стокгольме он от нечего делать забрел в Музей Севера. В одном зале была представлена история таежного охотничьего промысла.

– Там было одно интересное приспособление для охоты. В дереве толщиной дюймов шесть-семь высверливают отверстие на уровне мужской груди, через него протягивают крепкую веревку. На одном конце веревки петля, как на виселице, а другой конец привязан к макушке крепкой березы. Березу сгибают, словно тетиву, для того чтобы потом петля затянулась. Ставят ловушку и приманку. Как только приманка дернется, ловушка захлопнется, береза выпрямится и со всей силой затянет смертельную петлю.

Ойва Юнтунен набросал на бумаге схему. Майор изучил рисунок вдоль и поперек.

– Хитрая система, офигеть! – восхитился он.

– Сынок! Слова-то какие! Покажи-ка мне эту бумажку.

Наска подтвердила, что ловушка действительно хороша. Она подбила мужчин поставить коварные капканы на склонах Куопсувара и в Юха-Вайнан Маа. Когда начнут попадаться лисы, Наска обещала освежевать тушки, а весной выдубить шкуры.

– Весной ты, Ремес, поедешь на лыжах в Норвегию. Там продашь шкуры и купишь норвежской шерсти. Нужно связать варежки и фуфайки, синтетика тут не пойдет.

Ойва Юнтунен и майор Ремес загорелись идеей охоты на лис. Они насверлили дырок в нескольких десятках деревьев, просунули в них петли, согнули упругие березы как тетиву, а для приманки положили в капканы сосиски.

– Черт побери, а если Пятихатка попадется?! – испугались они.

Ойва Юнтунен высвистел Пятихатку. Лисенок уже подрос, но старых друзей узнал. Он подошел ближе, но гладить не дался. Майор Ремес предложил сосиску – Пятихатка отказался. Одну, конечно, взял зубами, отнес подальше, закопал в снег и обдал сверху струей. Когда мужчины показали на ближайший капкан, в котором лежала промерзшая сосиска, Пятихатка ею совершенно не заинтересовался. Вместо этого он убежал в лес, пробыл там довольно долго и вернулся с резиновой костью в зубах.

– Он даже случайно в наш капкан не попадется, – заключил Ойва Юнтунен, и мужчины продолжили работу.

Через неделю мощные капканы были установлены более чем на шестидесяти деревьях. Если очень повезет, то лес будет полон повешенных лисиц. Они решили назвать эту капканную трассу «Лес повешенных лисиц».

На всякий случай к каждому капкану прикрепили кусок картонки, на которой было написано: «Если ты человек, берегись ловушки, это опасно. Very dangerous».

Ремес предложил написать также и по-немецки, но по зрелом размышлении они решили, что ничего страшного, если несколько любопытных немецких туристов попадутся в ловушку.

Пообедали мясным супом Наски. Когда ей рассказали о капканах и записке, она высказалась так: «В Германии этой полно народу. По мне, так пусть вешаются».

Пришла зима: шел снег, мороз крепчал. Мужчины решили, что наконец-то купят снегоход и еще продуктов. В экспедицию опять отправили майора Ремеса. Поскольку Ойва Юнтунен пожелал сходить к своему золотому кладу, пришлось Наске и Ремесу на это время сесть в кутузку.

Ойва Юнтунен запер дверь и побежал к колодцу, там бесшумно поднял со дна один слиток, отнес его в дом и отколол несколько сот граммов золота. Затем вновь опустил его в колодец.

Чтобы замести следы, Ойва Юнтунен пошел прогуляться по окрестностям, сходил на ручей, где они раньше намывали драгоценный металл, поднялся на вершину Куопсувара, заглянул в Юха-Вайнан Маа, сделал несколько кругов и наконец, уставший, вернулся домой. Для верности он еще повалялся часок в кровати, прежде чем выпустить заключенных на свободу.

– Чего только в старости не увидишь! – всплеснула руками Наска. – Довелось даже с ихним благородием в тюрьме посидеть!

Золото измельчили на куски нужного размера и, взвесив, сложили в бутылку. Затем Ремес отправился в путь.

– Веди себя там на людях как человек, – наставляла Наска, когда майор побрел по снегу в сторону Пулью.

– Купи Пятихатке новую кость, – напомнил Ойва Юнтунен.

Глава 21

В Рованиеми майор Ремес, как всегда, поселился в отеле «Похьянхови». Перво-наперво он заказал в номер выпивку, а потом, ощущая приятное послевкусие коньяка, позвонил жене в Испанию.

На югах погода была хорошая. Жене не на что было жаловаться, только наличные подходили к концу. Ремес отправил в Испанию пару тысяч марок, затем позвонил обеим дочерям. Оказалось, что младшая две недели назад родила ребенка.

– Ах вот почему ты так торопилась под венец, – сухо заметил свежеиспеченный дедушка.

Обеим дочерям ушли денежные переводы.

Продав золото Юнтунена, майор Ремес решил, что неплохо бы попьянствовать. Он же теперь дед… надо как следует надраться. Рованиеми задрожало, когда майор начал кутить.

В эйфории начального опьянения майор совершал крупные покупки. В магазине, где продавалось оборудование для водопровода, он приобрел бойлер для горячей воды на сто литров, электрический водяной насос, несколько десятков метров труб для водопровода и приличное количество соединительных фланцев, отводов и хомутиков. Он так разошелся, что в довершение ко всему купил двухметровую стальную эмалированную ванну, так и сверкавшую белизной.

«Будет, где Наске плескаться», – подумал майор, пораженный собственной щедростью.

Из жизни в браке он помнил, что женщинам нужно намного больше воды, чем мужчинам, и, кроме того, вода должна быть теплой. Впредь Наске не придется подмываться в тазике. Электричества от генератора вполне хватит для бойлера, одновременно можно смотреть телевизор и включать электроплиту. Майор обрадовался, представив, как саамская бабушка Наска Мошникофф будет дремать в пене горячей ванны.

Еще Ремес купил дорогие рождественские подарки для Ойвы Юнтунена и Наски. Скоро же Рождество, вот майор и не устоял перед соблазном.

К вечеру в хмельной голове майора всплыли старые мысли о Стиккане и веселых стокгольмских девицах, которые так почему-то и не явились в Куопсувара. Он справился об этом у руководства отеля, его заверили, что описанные женщины в Рованиеми не приезжали, по крайней мере пока. Оставленные майором инструкции о том, как добраться, у них сохранились. Господину Ремесу не стоит сомневаться в готовности персонала отеля всячески ему услужить.

Майор принялся названивать в Стокгольм. Дозвонившись до Стиккана, он заорал в трубку:

– Черт побери, Стиккан, где твои шлюхи застряли?

Стиккан заверил, что дело на мази. Нужно только немного подождать. В это время года очень сложно найти девочек, желающих путешествовать, учитывая к тому же высокие требования заказчика к качеству услуг. Но в самом скором времени все будет.

Удостоверившись, что и здесь все под контролем, майор продолжал отрываться по полной. Раздвижные двери номера были окончательно выведены из строя. Шампанское рекой лилось в хрустальные сосуды. Майор пил за Родину, за мир, за Рождество и просто за все самое ценное в жизни. Вырезка из оленины исчезала в голодных желудках, официанты сбивались с ног, подавая пломбир и клюквенное мороженое. Ремес отрывался, распоряжался и наслаждался.

Утром отяжелевшие полушария головного мозга никак не хотели вспоминать события предыдущего дня. Чудовищно рано позвонили из магазина сантехники и сообщили, что ванна и водопроводные причиндалы загружены в машину, можно в любое время подойти и забрать. Это известие весьма удивило майора, ибо он не помнил, чтобы покупал водопроводные трубы и ванну. Покупки, оказывается, были уже оплачены.

Всю первую половину дня в номер майора то и дело несли всякую всячину. Одних только рождественских подарков было несколько охапок, и все в красочной упаковочной бумаге. Были елочные украшения, елочная звезда, свечи…

– Вот черт. Неужели все это я купил? – спросил Ремес у курьера из супермаркета.

Завтрак майор заказал в номер. Он не решался выйти в город, так как могли еще что-нибудь принести. Майор только надеялся, что среди покупок не окажется чего-нибудь совсем безумного.

Товарный поток не иссякал. Постельное белье, лыжные ботинки, ветровки, несколько пар лыж с лыжными палками, электробритва, какие-то диковинные ножницы со звуковым сигналом, электрическая зубная щетка…

В полдень в дверь постучал человек из магазина техники:

– Ваш снегоход во дворе. И стальные сани, как мы договаривались.

Снегоход погрузили в прицеп вездехода. Еще не оправившийся от похмелья майор приказал ехать в Оунасвара, где снегоход и протестировали. Майор отметил, что машина хорошо ехала по снежной целине. Но и стоил снегоход прилично, хотя это неважно. Содержимого золотой бутылочки Юнтунена хватило на все.

Обкатав покупку, майор предложил менеджеру пообедать, после чего они поехали на склад магазина сантехники, где снегоход и прицеп погрузили на платформу грузовика вместе с ванной, бойлером и прочим барахлом. Туда же поместили, прихватив веревками, рождественские подарки, лыжное снаряжение и все, что накупил майор. Ремес приказал водителю ехать в Пулью, куда сам он прибудет на такси.

Счет за проживание в отеле «Похьянхови» был четырехзначный. Рука Ремеса чуть дрогнула, когда он его оплачивал. В счет были вписаны отдельный кабинет, музицирование и всякие там ужины. Неудивительно, что Ремес даже не запомнил кошмарную цифру с нулями.

Затем они чертовски быстро гнали на такси до Пулью. Около деревни Мелтаус они обогнали грузовик из магазина водопроводного оборудования, на платформе которого качалась огромная пузатая ванна.

– Вот дураки. Сейчас ванны уже никто не покупает. Душ экономнее, – заметил таксист.

– Ванна – это уровень жизни, – буркнул майор. – Только бедняки под дождем моются. И лесные звери.

В Пулью Ремес прождал больше часа, пока не приехал грузовик. Вместе с водителем они все переложили в сани. Сверху привязали ванну.

– Что с такой штукой делать в тайге? – поинтересовался водитель. Майор Ремес разговор поддерживать не стал, а сердито завел снегоход с тяжелым грузом и направился к унылым сопкам. Уже наступил вечер. Нужно было спешить, чтобы засветло успеть в Куопсувара.

Мощный снегоход на широких гусеницах еле справлялся с внушительным грузом. Ванна предательски покачивалась сверху. В районе Исо-Айхкиселькя она упала: веревки ослабли. Ванна стукнулась о крепкую сосну, раздался гул, будто ударили в церковный колокол в Кемиярви. Майор от души выругался.

Дважды он привязывал ванну, но стоило прибавить газу, упрямое судно каждый раз опрокидывалось в снег. Майор психанул и остановил снегоход. Он задумался: стоит ли вообще эту дуру тащить в лес? Может, умнее закопать ее в Юха-Вайнан Маа и забыть, как страшный сон?

– И дернул же меня черт накупить всякого дерьма, – корил себя Ремес.

Наконец майор догадался привязать со стороны крана веревку, другой ее конец он завязал узлом в задней части саней. Так ванна превратилась в своеобразное корыто. Майор сложил в него рождественские подарки, продукты, и снегоход пошел более гладко.

Дальше дорога пошла легко. Снегоход тащил сани, а за санями неслась эмалированная ванна.

«Где смекнет боец, там врагу конец», – ухмыльнулся довольный майор.

Ванна была более удобным и просторным прицепом, чем лапландская керёжа. Майор подумал, что на юге страны, где все меняют ванны на душ, можно было бы неплохо заработать, продавая старые ванны лапландцам.

Навстречу лихо несся другой снегоход. Его яркая передняя фара заставила майора отвлечься от мечтаний от ванных мечтаний. В снегоходе был полицейский Хурскайнен, выслеживавший оленекрадов. Он был одет в теплый снегоходный комбинезон и подбитый мехом шлем. Полицейский знак в виде меча на лбу Хурскайнена придавал ему очень серьезный вид.

Хурскайнен остановил свой снегоход. Он рассказал, что несколько минут назад прошелся по дороге в Пулью, где были обнаружены останки нескольких оленей. Судя по пулевым отверстиям, олени умерли не от голода. Похоже, это дело рук какого-то завистливого оленекрада из соседнего округа. Хурскайнен спросил у майора, не доводилось ли ему встречать в этих местах подозрительных путников?

– Нет, не встречал таких. Да и кого здесь, в дремучей тайге, увидишь?

Полицейский полюбопытствовал, куда майор держит путь. Майор ответил, что снял сторожку у лесничего по фамилии Северинен.

– У меня отпуск… академический год. Здесь легче дышится.

Майор старался не дышать в сторону полицейского. Хурскайнен сам мог захмелеть от перегара, которым благоухал Ремес.

– А, значит, годовой отпуск? Вы, наверное, православный?

– Мне пора, – ответил майор и завел машину. – Желаю вам поймать оленекрадов.

Таежный детектив рассеянно смотрел вслед удалявшемуся майору. У офицера явно новый снегоход, новые сани, нагруженные вещами… а за санями ванна. Полная рождественских подарков.

Полицейский напряженно думал: с какой целью майор ездит в этакой глуши с ванной? На кой она ему сдалась, если тут даже водопровода нет, не говоря уж о ванных комнатах?

Хурскайнен попытался вспомнить, не является ли нарушением провоз ванны по территории Управления лесного хозяйства в зимнее время. Депутаты явно никогда не задумывались о том, что такое возможно.

Полицейский вздохнул. В здешних лесах вообще странный народ болтается, иногда просто сумасшедшие, тащат с собой всякую всячину, законную и незаконную. Но чтобы ванну – такое он тут видел впервые.

– Издеваются, гады, над полицейскими. Ванны возят…

Хурскайнен задумался: не поехать ли ему следом и не выяснить про ванну, но в итоге решил продолжить поиски оленекрадов. История с ванной представлялась до того нелепой, что разумнее было вообще о ней забыть.

Глава 22

Майор Ремес с лицом, покрытым инеем, въехал во двор избы золотоискателей. Он был похож на Деда Мороза с полной ванной подарков. Только Деды Морозы редко бывают с такого похмелья, как Ремес. Возможно, потому, что они обычно везут подарки с сопки Корватунтури, а не из отеля «Похьянхови».

Уставший Ремес перенес подарки в тюрьму. Затем продемонстрировал Ойве Юнтунену снегоход. Приобретение было принято с благодарностью. Ойва Юнтунен решил сделать пробный круг по Юха-Вайнан Маа, и Наска захотела прокатиться за компанию. Машина шла, легко похрустывая по глубоком снегу и кустарнику. Наска визжала от радости – наконец-то ее прокатили как надо! Это было так же захватывающе, как тогда, в начале века, когда они с Киурелием промчались от Суоникюля до Салмиярви на необъезженном олене. За обручальным кольцом для Наски и водкой для Киурелия.

Майор без особого энтузиазма продемонстрировал ванну. Пришлось купить, раз уж женщина в доме. Ремес перенес водопроводные трубы в избу. Ванну задвинул под лестницу, спрятав от снежных заносов и чужих глаз. Электронасос майор засунул под кровать ждать своего часа.

– Роскошные вещи ты купил, – похвалил Ойва Юнтунен. Особенно его порадовала идея строительства ванной комнаты. Теперь в Куопсувара было лучше, чем в муниципальных квартирах. Так и должно быть в деревянной усадьбе, где даже колодцы заполнены чистейшим золотом.

Ремес тихо провалялся весь день и заставил себя встать лишь к ужину. Наска приготовила мясной суп и блины. На десерт – консервированные фрукты со взбитыми сливками. Вечером кофе, потом спать.

Утром майор снова был здоров. Он освободил одну из кухонных кладовок. Отделать ее доской, и получится прекрасная ванная комната. Бойлер можно прикрепить к навесному потолку. Трубы протянуть сверху в коридор и оттуда под снегом подвести к колодцу. Водяной насос был разработан так, что при выключении он через возвратный клапан выпускал воду из труб обратно в колодец. Таким образом вода в трубах не замерзала. Как только на кухне или в ванной открывался кран, насос автоматически включался и качал воду.

Наска постоянно крутилась на строительной площадке. Она то подавала Ремесу разводной ключ, то кусок трубы и все расспрашивала про детали. Она попросила майора летом приехать к ней и собрать у нее дома такую же насосную. Наска рассчитывала, что к лету она уже спокойно туда вернется.

– Ехали бы вы, бабуся, лучше в дом престарелых. Тогда на водопровод не придется тратиться, – сказал Ойва Юнтунен, изучая инструкцию к электронасосу. В более серьезных сантехнических работах он участия не принимал.

Наска рассказала историю из жизни деревни Суоникюля. Случилось это после заключения Тартуского мира, когда Печенга оказалась под финнами. Дошли они и до поселка православных колтта-саами.

– Нам втюхали новые законы силами полицейских. Людей пересчитали, имена переписали, расспросили, сколько кому лет, какой веры, сколько оленей, сколько сетей, кто читать умеет, кто нет. И тут им попалась старуха Ярманни, и решили, что она слишком стара. Мол, надо ее в богадельню. Только старуха не поехала. Куда она из своей лачуги поедет?! Первый раз ее не увезли, хотя грозились. Старуха решила уже, что пронесло, но не прошло и месяца, как снова приехали забирать. Как она воевала! Несколько мужиков тащили, пришлось ей, бедной, сдаться – слишком стара была, не устояла перед таким напором. В Печенге ее погрузили в грузовик, сказали, поедем на юг, у тебя, наверное, еще и болезни всякие. Ну а она возьми да и убеги от них в горы. Долго искали, а старуха сидела себе тихонько в укрытии. Не поймали, а потом пришла зима. Летом нашли ее в одной пещере. Она замерзла и умерла, как была, сидя, руки на груди скрестив. Вот какая баба! И огромная куча костей куропаток высилась перед пещерой. Чем она их ловила? Тело ее финским властям не выдали. Ночью перенесли в Суонъйели и тихонько похоронили, никому ничего про старуху не сказав. Правда, никто о ней и не спрашивал. И тогда я решила: ни за что так долго жить не стану, чтобы в дом престарелых пришлось ехать. И не поехала, хоть и явились осенью меня забирать. Как старуха Ярманни, я убежала!

– Но времена-то изменились, – заметил Ойва Юнтунен.

– Да что ты! Так изменились, что приходят сначала вроде как с днем рождения поздравить, а потом хвать – и понесли! – Наска рассердилась и ушла дальше работать. По пути она все ворчала: – Ох и жестокие в Финляндии законы! Состарится бабка – ее тут же вяжут – и в город. И вы силком хотели меня в Пулью отвезти. Не заори я – поди знай, в какой тюрьме остаток дней провела бы.

– Да забудь ты об этом, Наска! – успокаивали ее мужчины. Но еще долго из жилой части доносился сердитый грохот, когда Наска подметала полы и ругалась на кота.

Через неделю Ремес закончил монтажные работы. Он завел генератор, подключил электричество к системе и дал насосу набрать воды из колодца. В трубах шумело и трещало, когда вода поступала в бойлер. Расширительный бачок наполнился. Кран слегка приоткрыли, чтобы из труб вышел воздух. Вскоре из крана в кухне потекла прозрачная вода, вначале холодная, затем все теплее и теплее. Завернули кран и стали ждать. Ойва Юнтунен сходил покликал Наску. Он объявил, что госпожа Мошникофф должна принять контрольную ванну. Быстро раздеваться!

Майор Ремес принес Наске мочалку, полотенце и шампунь. Но старушка не решалась окунуться. Она с подозрением смотрела на ванну:

– Старому человеку в ней и утонуть недолго. А я всегда плохо плавала.

В ванну пустили воду, от которой пошел приятный пар.

– Ну, давай, залезай, – командовал Ремес. – Мы не будем подсматривать, закроем двери. Надо тебе, Наска, новый аппарат испробовать, для тебя же старались.

Наска сопротивлялась. Она предложила, чтобы сначала искупались мужчины – у них опыта больше.

– Я в таком ящике никогда не лежала. Боязно…

Но когда майор Ремес и Юнтунен пригрозили, что привяжут Наску к саням и вместе со всем скарбом и котом отвезут в Пулью, если она сейчас же не искупается, Наске пришлось подчиниться. Она закрыла дверь и медленно разделась. Мужчины из-за двери давали указания:

– Если вода слишком холодная, спусти немножко и долей горячей. Попробуй пальцем, чтобы была теплая! – кричал Ремес.

– И осторожно, не поскользнись, – предостерегал Ойва Юнтунен.

Какое-то время в ванной было тихо. Наска собиралась с духом. Затем подняла одну ногу к краю ванны и потрогала пальцем воду. Вода была приятно теплой. Что ж, придется, видно, лезть. Из-за дверей доносился подбадривающий голос Ойвы Юнтунена:

– Смелее, это не опасно!

– Чего только не придумают… – ворчала Наска. – Мыться в избе, посреди зимы… Видел бы меня Киурелий, не поверил бы.

Итак, Наска Мошникофф впервые в жизни купалась в теплой ванне. Она по шею погрузилась в воду, раздувая пену на поверхности. Каждой косточке было так тепло, что хотелось смеяться. Два часа Наска провалялась в ванне, пока не устала. Она вымылась, вытерлась и оделась. Выйдя из ванной, похвалила мужчин:

– Спасибо, золотые мои, удобный какой ящик! Можно я буду каждый день в нем лежать? Как только пенсию получу, я вам заплачу!

– Для тебя же его сюда притащили, – великодушно ответил Ремес.

По очереди ванну приняли и мужчины: сначала Ойва, затем майор. Затем они побрились, натерли подмышки дезодорантом и сменили нижнее белье. После вечернего кофе они улеглись в кровати читать и разгадывать кроссворды. Это было просто блаженство.

Вечером, когда выключили телевизор, на улице вдруг раздался дикий вопль. Похоже, со стороны Леса повешенных лисиц. Обитатели избушки пулей выскочили на крыльцо.

Из Леса повешенных лисиц доносился душераздирающий крик. Аж мороз по коже!

– Там медведь! – срывающимся шепотом сказала Наска.

Мужчины мигом оделись. Ремес вооружился ломом, Ойва Юнтунен взял карманный фонарик и топор. Если в лисий капкан попался медведь, их ждала жестокая схватка – придется добивать его ломом. Майор без страха ринулся в темноту. Ойва Юнтунен осторожно последовал за ним, но был готов в любой момент удрать.

Один из лисьих капканов сработал. У толстой ели бился зверь с длинными конечностями, из его глотки вырывались приглушенные крики. Ремес попросил Ойву Юнтунена посветить, пока он будет разбираться со зверем. Майор замахнулся для сокрушительного удара.

К счастью, Ойва Юнтунен успел осветить зверя прежде, чем майор Ремес опустил лом. В капкане оказался не медведь, а полицейский Хурскайнен, охранявший оленей. В руке у него была заледеневшая сосиска.

Глава 23

Полицейский Хурскайнен был раздосадован. Он так и не смог поймать оленекрадов, хотя уже напал на их след. Однако Господь распорядился так, что выпал снег и запутал представителя власти. Опять преступному лапландцу удалось избежать карающей длани сведущего в законах Хурскайнена.

Но это еще не все! Когда полицейский в вечерних сумерках возвращался с погони, фары его снегохода высветили удивительное творение рук человеческих: гибкая береза была наклонена к стволу ели. Хитроумное сооружение стягивала бечева, к стволу дерева была прикреплена какая-то записка. Рядом с обрывком лежала сосиска. Хурскайнен был голоден. Он слез со снегохода, чтобы взять сосиску, а заодно и прочитать, что написано на бумаге.

Только рука таежного детектива коснулась сосиски, как воздух прорезал странный свист. Натянутая береза распрямилась и затянула веревку на шее Хурскайнена. Петля накрепко приковала несчастного полицейского к покрытой инеем ели, и вначале он не мог издать ни звука. В руках осталась лишь ледяная сосиска.

Хурскайнен попал в серьезную переделку. Ему удалось кое-как просунуть вторую руку между шеей и петлей, но особого толку от этого не было, потому что упругая береза всей своей массой затягивала смертельную петлю сильнее и сильнее. Задыхаясь, Хурскайнен уперся горячим лбом в ледяной ствол ели и заорал так громко, как только смог.

Родился Хурскайнен на юге Финляндии, в Хювинкяя. Он был разведен – жена его бросила. Чтобы забыть о неудачном браке, он поехал работать полицейским на север. В молодости Хурскайнен был известен как предводитель фанатов спортивного клуба «Хювинкян Тахко», поэтому в нужный момент мог заорать как следует. И вот он настал, этот нужный момент…

Хурскайнен кричал, глаза его уже привыкли к темноте, и он смог прочитать надпись на обрывке картона: «Если ты человек, то поберегись. Это опасно».

Даже будучи на волосок от смерти, полицейский Хурскайнен все равно смог разозлиться. «Если ты человек…» В грош не ставят нашего брата полицейского! За человека не считают, а здесь, в горах, особенно. Эти морально извращенные лапландцы смеялись ему прямо в лицо и что-то бормотали на своем замысловатом саамском языке, как бы желая показать, что законы Финляндии для них не писаны. Забивают друг у друга оленей и пивпиво бухают. Дьяволы!

Хурскайнен периодически вскрикивал из последних сил.

Лисенок Пятихатка услышал зов о помощи. Он поспешил на место и увидел, что у большой ели застрял человек. Человек производил столько шума, что Пятихатке стало страшно. Он смотрел на Хурскайнена как на возможную добычу. Ночь-другая, и человек перестанет кричать. Тогда его можно будет съесть. Однако совсем близко подходить пока не стоило, поскольку человек производил впечатление злого и опасного. Пятихатка ограничился тем, что несколько раз обошел ель с капканом, пометил место и отправился восвояси. Он испытывал удовольствие от произошедшего. Жизнь в лесу кажется как-то стабильнее, если знаешь, что на твоей территории вызревает огромный кусок мяса, которого маленькому лисенку хватит до самой весны.

Таежный полицейский Хурскайнен кричал часа два-три. Он уже стал терять надежду. Неужто его жизнь здесь и закончится? Не очень-то завидный финал для блюстителя порядка.

Но тут из глубины темного леса до него донеслись голоса. Мгновение спустя ослабевший Хурскайнен различил блуждающий луч света, который приближался мучительно медленно. Хурскайнен закричал, насколько позволяла смертельно затянувшаяся петля.

Когда полицейский уже считал себя спасенным, в свете карманного фонаря он различил чернявого майора, на лице которого было написано воинственное бесстрашие: вояка занес над ним тяжелый лом. Майор Ремес готовился нанести спасительный удар. Тот самый ванновоз! Лом был направлен на бедную голову полицейского. Хурскайнен, прикрыл глаза, ощущая себя Иисусом на Кресте. «Я смогу испить эту чашу» – промелькнуло в его голове.

В последний момент Ойва Юнтунен закричал:

– Это же полицейский, не хищник!

Лом майора Ремеса медленно опустился. Таежному полицейскому даровали жизнь.

Как только Ойва Юнтунен сообразил, что в петлю попал полицейский, он, не привлекая внимания, скрылся. Ойва побежал к избе, велел Наске побыстрее одеваться и, поскольку старуха уже была тепло одета, погнал ее в тюрьму. И сам с ней там заперся.

– В лисий капкан случайно угодил полицейский. Теперь надо сидеть тихо, чтобы он нас не нашел, – шепнул Ойва Наске.

Майор Ремес перерезал удавку. Хурскайнен судорожно глотал воздух, пытаясь отдышаться. Кадык болел. Казалось, за последние часы шея у него вытянулась на полметра.

Ремес отвел полицейского в дом. Он заметил, что Наска и Ойва Юнтунен успели спрятаться. Хорошо. Ремес пригласил Хурскайнена присесть. Полицейский растянулся на кровати Ойвы, растирая горло, опоясанное темным кругом. Хурскайнен подумал, что у него, наверное, повреждено мягкое нёбо – так сильно болело. Надо бы допросить майора по горячим следам, но как вырвать признание в том, что это он незаконно расставил капканы, когда глотать больно, как будто нож в горле?

– Может, чаю хотите? – гостеприимно предложил майор.

Хурскайнен устало помотал головой – совсем не хотелось.

К счастью, ночь выдалась теплая. Майор Ремес отнес старушке и приятелю несколько одеял и предусмотрительно запер дверь. Он замел следы перед конюшней, чтобы полицейскому не пришло в голову утром повнимательнее обследовать окрестности. Спал в ту ночь майор Ремес плохо. Он думал о том, что произошло. Может, просто прибить этого полицейского, если он что-то пронюхает и найдет Наску и Ойву? Достаточно ли будет одного удара в висок, чтобы лишить памяти?

Ойва Юнтунен и Наска Мошникофф сидели в яслях, тесно прижавшись друг к другу. Старушка была маленькая, иссушенная старостью, но от нее исходило столько тепла, что Ойва Юнтунен не мерз. Ойва прикинул: 45-килограммовая старушка под одеялом вырабатывает тепла не менее пятнадцати, а то и двадцати ватт. А вот амперов гораздо меньше, чем молодые. Наска спала спокойно. Она видела во сне Киурелия, она снова была в его объятиях. Было так надежно, так тепло – хоть бы целую неделю так проспать, но наступило утро. С улицы доносился слабый голос оленьего полицейского Хурскайнена:

– И все же я обязан выписать вам небольшой штраф. Такие капканы противозаконны.

Майор спросил, можно ли оплатить штраф после Рождества.

– Отличная идея, – согласился полицейский и распрощался. – Благодарю за ночлег. В этих местах редко встретишь умных и рассудительных людей. Нам, представителям власти, нужно держаться вместе.

Взревел мотор снегохода. Скоро рокот стал слабее. Полицейский с черной шеей снова помчался по следам оленекрадов. Да, правда, надо остерегаться незаконных капканов.

Наска Мошникофф и Ойва Юнтунен были освобождены из заключения сразу же, как только стих гул снегохода. Одеревеневшие от холода, они вошли в дом, где майор налил им горячего кофе.

– Надо же, с мужиком ночь провела! Повезло! – радовалась Наска.

Ойву Юнтунена обеспокоил визит полицейского. Что принесло сюда этого Хурскайнена? Все еще Наску ищет? Или у него есть данные о золоте и Ойве Юнтунене?

– Он за оленекрадами гоняется, – успокоил Ремес. – Меня вот за капканы оштрафовал.

– Если бы мы поставили просто капканы на лису, полицейский бы в них не попал. У человека нога намного толще, чем лисья лапа. Хурскайнена такой капкан не удержал бы.

– Наска пусть спать идет – бедная старушка.

Ойве было жаль, что охота на лис закончилась поимкой полицейского. Они тут скорее сами скрывались от полицейских, чем пытались их поймать. Ойва Юнтунен был зол и тоже отправился спать.

Майор Ремес вышел на улицу, чтобы не мешать спящим. Он походил по двору. Время тянулось медленно. Ремес смотрел на бесконечные сизые зигзаги гор и болот. Полярная ночь дышала синим сумраком, одиночеством и безвременьем… Сердце майора разрывалось от тоски по женщине. Вряд ли девяностолетняя старушка тут поможет…

Вот если бы в Юха-Вайнан Маа был офицерский клуб! Как приятно было бы ездить туда на снегоходе, болтать с капитанами. Клуб нестроевых офицеров – и то хорошо! Даже солдатский клуб… и чтобы там продавали пончики и сок.

– Даже обычной столовой нет! Вот черт.

Майор протопал в сарай и с горя принялся колоть дрова. Жена и та в Испании. Одинокая выдалась зима!

В это самое время к Рованиеми подлетал самолет компании «Финнэйр», следовавший рейсом из Хельсинки. На борту находились несколько бизнесменов, пара депутатов, группа мужчин в меховых шапках, уже набравшихся по случаю посадки, и другие пассажиры, по которым не скажешь, кто они, туристы или путешественники. Среди них выделялись две стройные девушки из Швеции – изящные и хрупкие видения. Они были молоды и красивы, развязно смеялись, красили губы, то и дело открывали и закрывали дамские сумочки. Рядом с ними стюардессы казались серыми воробушками.

Самолет совершил посадку на покрытый морозной пылью аэродром. Девицы, облачившись в теплые шубы, вышли из самолета.

– Ух!

Несколько заиндевевших северных оленей застыли на краю летного поля. Наверху, среди морозных облаков, гудел одинокий истребитель лапландской эскадрильи.

Женщины взяли такси и попросили водителя везти их в отель «Похьянхови». Таксист подумал, что опять какая-то конференция, раз из-за границы таких вот моделей самолетом доставили.

– Плиз! – сказал он, открыв дверцу машины перед отелем «Похьянхови». – Плиз! С вас семьдесят этих ваших…

Глава 24

Девушки зарегистрировались в отеле. Одну звали Агнетой, а вторую – Кристин. Одна шведка, вторая датчанка по происхождению, но обе проживали в Стокгольме. Они поинтересовались у портье, не оставлял ли некий майор Ремес для них письма и инструкций. Они те самые женщины.

Портье протянул им конверт, в котором находились пространные описания дороги и пачка банкнот.

Майор писал, что гостьи должны взять такси и ехать прямиком до Киттиля. Там следовало нанять в проводники какого-нибудь знающего тайгу лапландца, и под его защитой они благополучно доберутся до Куопсувара. Советник по туризму коммуны Киттиля с радостью поможет им найти подходящего гида. В письме Ремес советовал девушкам запастись теплой одеждой. Также рекомендовалось захватить достаточное количество алкоголя. «Не забудьте косметику и прочие женские штучки. Добро пожаловать в финскую Лапландию. С наилучшими, майор Суло Ремес».

Женщины потягивали сухое белое вино, красили ногти и болтали о работе.

– И все же работа шлюхи очень интересная, – говорила Агнета. – Если бы я пошла в институт, то вряд ли оказалась бы тут. Учила бы сейчас в какой-нибудь дыре глупых сопляков.

Кристин, однако, видела в профессии и темные стороны:

– Иногда кажется, что все мужики – свиньи. Мы даже детей не можем завести, а я так люблю малышей.

Агнета считала, что дети действительно забавны и трогательны, но пусть Кристин не забывает, что они очень быстро вырастают.

– Вот мальчик. Он вырастет в большого мужика. А ты сама знаешь – все они лентяи и бездельники.

Кристин согласилась. Мир был бы намного лучше вообще без мужчин. С другой стороны, и этой поездки в Лапландию тогда бы не было. А ведь так классно летать на самолетах, сидеть в барах дорогих отелей, позволять мужчинам открывать тебе дверь!

Девушки провели в Рованиеми два свободных вечера. Они ходили по местным ресторанам, брали напрокат лыжи и катались со склонов Оунасвара. Долго спали, а горничная приносила им завтрак в постель. Мужчин они не принимали, хотя коридоры отеля «Похьянхови» просто гудели от обилия ретивых северных джентльменов. Особенно в поздние ночные часы.

На третий день девицы собрались в дорогу. Они проехали на такси по дремавшей в лапах полярной ночи Лапландии. В Киттиля спросили советника по туризму, не мог бы он порекомендовать им проводника по тайге дня на два. Девушки решили провести зимний отпуск в Финляндии, и в таежной избушке их уже ждали. Они показали чиновнику по фамилии Йоутси-Ярви топографическую карту, на которой майор Ремес крупным крестиком отметил место, где стояла избушка лесорубов.

Советнику эта работа была по душе. Наконец-то его многолетние старания по развитию туризма в коммуне Киттиля увенчались успехом! И приехали не какие-то там туристы с рюкзаками, а обеспеченные иностранки, которых привлекло сюда исключительное расположение Киттиля на земном шаре и которые наверняка оставят тут немало денег. Сколько раз Йоутси-Ярви втирал руководству, что именно таких туристов надо заманивать в Киттиля! Вместе с ними в провинцию, да и вообще в Финляндию, потечет вожделенная иностранная валюта. Будут созданы новые рабочие места в сфере услуг, а значит, эти окраины смогут с надеждой взглянуть в будущее, люди своими руками будут строить новую, лучшую жизнь.

Йоутси-Ярви решил выделить красавицам самого лучшего проводника – Пердуна Витторма. Мужику за шестьдесят, думал советник, к девушкам он не полезет, как делают гиды помоложе. К тому же Пердун знает здешние места как свои пять пальцев. Вообще-то он страшный раздолбай, безбожно крал оленей, с точки зрения закона совсем пропащий человек, но сейчас не до этого. Главное, чтобы у девушек был искусный опытный сопровождающий, человек, который родился и вырос в тайге и без компаса лучше перелетных птиц ориентируется на местности.

Пердун Витторм, услышав о работе, посмотрел на женщин и очень воодушевился. Ради такого дела время у него, конечно, найдется! Он помылся, побрился, причесался и нарядился в лучшее таежное обмундирование.

– Уж я вам тут туризм разовью!

В Пулью Пердун загрузил на снегоход чемоданы и пригласил туристок сесть в сани. Он был одет в теплую саамскую песку. Женщинам выдал оленьи шкуры для защиты от встречного ветра. Агнета и Кристин, хихикая, укутались. Все это их ужасно веселило. Они посмеивались над Пердуном: вот он, настоящий Дед Мороз, и везет их, наверное, к себе, на гору Корватунтури. Ха-ха-ха!

Пердун прекрасно знал, где находится Куопсувара. В 50-е годы он там рубил болванки для шпал. Там он поранил топором левую ногу так, что до сих пор прихрамывал. Порой по пьяни чертова нога отказывала, и тогда он опрокидывался навзничь. За больную ногу пенсию не платили, хотя некоторые здоровые люди получали и пособия, и другие пожизненные дотации. Не удивительно, что иногда Пердун забивал чужого оленя, торговал спиртным и резался в карты в избушке связистов. А то и в тюрьме посиживал, в одиночку разбираясь со своими и общественными взглядами на законный образ жизни.

Но сегодня ему повезло. В санях под оленьими шкурами сидели две очаровательные бабенки. Пердун не торопясь жал на педаль газа, погружаясь в сумрак зимнего вечера. Зачем спешить? Пусть те, кто ждет их в Куопсу, еще подождут. Он решил провести с девицами при свете таежного костра пару деньков. Сам он считал себя еще о-го-го по женской части. Только вот не везло: ни одна женщина так и не заинтересовалась им до такой степени, чтобы выйти замуж. Бабы жаловались, что от него разит водкой, потом и дымом от костра. И что он весь в собачьей шерсти и рыбьих костях. А еще сера в ушах. И пердел он часто и громко. Но когда бабы начинали ругать его за желтые зубы и перхоть, Пердун не выдерживал.

– Не нужны мне ваши письки! – заявлял он.

Но в этот раз лицо было выбрито, а сани просели под иностранками. Вокруг шумела зимняя тайга. Пердун потихоньку ехал в направлении Куопсу, обходя ее по большой дуге с северной стороны. Он вез свой роскошный груз к Сатталомавара, в миле от Куопсу. Там он заглушил снегоход и жестами объяснил удивленным женщинам, что с мотором произошло что-то непонятное.

Пердун для вида пощупал мотор, отсоединил карбюратор, выдул из него на снег бензин. Затем прикрепил его обратно и даже попытался завести двигатель. Но с чего бы он завелся, если зажигание выключено? Саамская шапка «четыре ветра» Пердуна так и взлетала, когда он дергал за стартер, но движок на все потуги хитреца отвечал мертвой тишиной.

Пришлось разводить костер. Женщин пугала темная тайга. Закутавшись, они сидели в санях, прижимаясь друг к другу, а Пердун уже свалил красивую сухую сосну и разжег меж двух бревен сторожевой костер. Из двух елей он смастерил опоры для навеса, сложил из веток крышу и поставил на огонь чайник с водой для кофе. Проводник раскидал по полу душистый лапник и пригласил женщин перебраться поближе к огню.

Небосвод разорвался тысячами звезд, мороз крепчал. Сполохи северного сияния озаряли ночь ночными играми. Где-то на Юха-Вайнан Маа тявкал голодный лис. Это был Пятихатка. Женщин особые звуки тайги пугали. Но Пердун был надежный старикан. Он растирал девушек и там, и сям, чтобы на морозе у них не застыли конечности. Хитрый лапландец засовывал умелые руки под шкуры, все глубже в меховые недра. Скоро он и сам утонул там с головой, сначала возле одной, потом возле другой.

Всю ночь Пердун Витторм кувыркался с девицами. Под навесом было тепло и весело. И каждый раз, когда Пятихатка заводил свою душераздирающую песнь в Юха-Вайнан Маа, открывался Пердуну путь к шведскому счастью. Бывают же на свете женщины: отдаются и даже не бьют, дивился Пердун.

– Вот ведь какие вежливые эти иностранки.

Пердун нежно укутал женщин в оленьи шкуры. Сам же нырнул между ними, чтобы под утро хоть несколько часов вздремнуть после ночных радостей.

Майор Ремес как раз проснулся и вышел во двор. Он прислушивался к голосу Пятихатки, доносившемуся откуда-то с севера. Но бесцветное утреннее небо не открыло Ремесу тайну Пердуна. Небо Лапландии все видит, но безмолвствует.

Майор тяжело вздохнул. Его обуревала такая тоска по женской ласке, что даже курить не хотелось. Последнее время он думал о женщинах чаще, чем о померанцевой настойке.

Господь испытывает, но не бросает.

Глава 25

И на следующий день Пердуну Витторму не удалось завести снегоход. Но он не сильно-то и расстроился, а пошел и подстрелил красивого заледеневшего глухаря. Выпотрошил птицу, ощипал и ополоснул в проруби. Затем напихал в глухаря полтора килограмма лука, четверть кило очень соленого сливочного масла и две горсти клюквы. Под конец загнал под гузку ветку можжевельника – на ней и стал жарить птицу на костре. Пердун крутил тушку, смазывая по всем правилам соленым маслом, чтобы она приобрела красивый золотистый оттенок. Какой аромат! Блюдо выложили на вытесанные из сухостойной сосны дощечки. Женщины разлили в покрытые инеем стаканы белое вино. На десерт выпили кофе, а потом играли в шведские пятнашки.

Лишь на третий день Пердун Витторм завел-таки снегоход и как ни в чем не бывало поехал в Куопсувара. Приезд группы вызвал в избушке удивление и переполох. Ойве Юнтунену пришлось признать, что он все-таки недостаточно глубоко запрятал золото, раз сюда запросто могут нагрянуть туристы. Сначала Наска, потом солдаты, затем полицейский, а теперь вот целый обоз.

Пердун Витторм выгрузил во дворе чемоданы и прочую поклажу. Тут в голове майора Ремеса промелькнула догадка, что это и есть заказанная им «посылка». Ремес вспомнил, как звонил из «Похьянхови» в Стокгольм, и уши его зарделись от стыда.

Скоро выяснилось, что женщин действительно прислал Стиккан. Они передали Ойве Юнтунену привет.

– Ой! Хи-хи, – смеялись девицы. Пердун Витторм занес чемоданы в избу. Ойва Юнтунен рассчитался с ним за доставку и прочие услуги. Вышла кругленькая сумма – Витторм уверял, что ему пришлось три дня проблуждать с женщинами в тайге и провести две ночи в Сатталомавара – снегоход сломался.

Когда проводник уехал, Ойва Юнтунен приказал майору пройти с ним в тюрьму.

– Что все это значит? – строго спросил он.

– Я это… с пьяных глаз, наверное, позвонил Стиккану…

Ойва Юнтунен разозлился не на шутку. Он сразу понял, кто к ним приехал: красивые, молодые, дорого одетые, то есть проститутки.

– И как это тебе пришло в голову заказать сюда шлюх?!

Майор Ремес кашлял и что-то мычал: мол, осенью ему было так одиноко, особенно в пору проливных дождей и штормовых ветров.

– Я подумал, что женщины бы тут не помешали… как-то так… взял да и позвонил этому Стиккану… стукнуло в голову. – В сумраке каталажки майор с надеждой смотрел на начальника. – Да вообще я о тебе больше думал: молодой мужик… Наска-то, если честно, уже сильно в возрасте. А ничего так, красивые, да?

Да, красивые, тут Ойва Юнтунен с ним согласился. Но для тех, кто прячется в лесу, затея со шлюхами могла выйти боком.

– За такую шутку тебя надо в тюрьму на полгода засадить, – ворчал Ойва Юнтунен, когда они вышли во двор. Наска уже выбежала на лестницу их звать. Женщины сразу обустроились как у себя дома: на стол выставили пять высоких бокалов. По центру – огромную бутылку шампанского. Агнета, брюнетка с тонкими чертами лица лет двадцати пяти, бросила рулон серпантина прямо на свитер Ойве Юнтунену. Кристин, блондинка, года на два старше, привычным движением открыла бутылку шампанского и разлила по фужерам пенный напиток. Наска залпом осушила свой.

– Ой, ну вы бы сказали, что у вас есть жены, я хоть бы оделась поприличнее! Да еще по-шведски говорят. Переведи-ка, Ойва, что они сказали!

Избушка золотоискателей стала теперь двуязычной. Ойве Юнтунену и майору Ремесу пришлось выступать в роли переводчиков между гостьями и Наской. Трудились они дни напролет – женщинам надо было многое обсудить. Сначала Наска удивлялась, что девушки ни слова не знали по-фински, но, видимо, так принято в высших кругах. В детстве Наска слышала, что при дворе царя Николая тоже говорили не по-русски, а по-французски.

– Я-то старая уже, поздно мне шведский учить. В Суоникюля учила немножко норвежский, да и то все позабыла. И по-русски не умею, разве что пару псалмов.

Бокал за приезд согрел душу и желудок Ойвы Юнтунена. Что ни говори, а компании молодых женщин тут как раз и не хватало. Наска – душа-человек, но безнадежно стара.

Майор Ремес провел для Агнеты и Кристин экскурсию. Осмотрели ванную, от которой гостьи пришли в полный восторг. Заглянули в кладовку, ломившуюся от съестных припасов, осмотрели груды постельного белья, сходили к колодцу, завернув по пути в баню и на конюшню. Женщины пощупали решетку на отверстии для выбрасывания навоза и поморщились:

– Фу, тюрьма!

Ойва Юнтунен продемонстрировал стереосистему. Посмотрели заставку цветного телевизора. Женщин поразила роскошь дома. Восторженные похвалы тешили самолюбие Ойвы Юнтунена.

Договорились, что Наска, как человек одинокий, перейдет из комнаты для поваров на кухню. Майор Ремес с «женой», в данном случае с Кристин, поселится в поварской. Агнета переедет к Ойве Юнтунену в жилую часть. Простыней хватило на всех, ибо майор Ремес накупил целую кучу во время поездок в Рованиеми. Да и туалетной бумаги оставалось больше сорока рулонов.

Наска относилась к девушкам чуть ли не как к невесткам. Очень хорошо, что в доме появились молодые женщины. Теперь ей не придется одной прибирать большую избу и готовить на двух прожорливых мужиков. Особенно Наску радовало то, что молодухи будут помогать ей со стиркой.

Агнета и Кристин вытрясли свои чемоданы в шкафы. С собой у них оказалось видимо-невидимо легких нарядов, которые они с готовностью демонстрировали Наске. Чудесные ночные сорочки, бюстгальтеры и чулки в сеточку, множество туфель на шпильках и тьма-тьмущая красных подвязок. Наска думала, что только у принцесс бывают такие роскошные туалеты и украшения. А еще у каждой с собой было огромное зеркало и дорожный утюг.

«Хозяйственные барышни, – отметила про себя Наска. – А сколько у них мыла пахучего да одеколону всякого!»

Обветренные ноздри Наски лопались от обилия ароматов. Кристин подарила ей целый флакон самых дорогих духов. От Агнеты Наске достался прозрачный розовый пеньюар до пят. Совсем невесомый, приходилось даже смотреться в зеркало, чтобы убедиться, действительно ли он надет. Агнета и Кристин были готовы подарить Наске красивый рыжий парик, но ту устраивали собственные седые волосы.

– Негоже нашему брату в искусственных волосах ходить-то. Да и Боженьке не понравится, как увидит на мне чужие космы… У Христа все цифры спутаются, говорят же, что у нас все волосы сочтены. Нет, ни к чему старой голове лишние патлы.

Договорились о рабочей части. Такса была определена – тысяча крон в день. Без вычета налогов и социальных выплат. Рабочая одежда за счет девушек. За косметику и духи Ойва Юнтунен платил пятьсот крон в неделю. Обсудили также вынужденные простои в «критические дни» и их компенсацию. Для начала договор заключили на несколько недель, то есть до Крещения.

Женщины передали Ойве письмо, которое Стиккан прислал из Стокгольма.

Послание было кратким и содержательным. Стиккан сообщал, что было трудновато найти им женщин, но в конце концов удалось. Жизнь в Стокгольме текла по-прежнему: секс-бизнес шел слабо, с кабаре масса хлопот, порнорынок перенасыщен, зато игорный бизнес процветал как никогда. На жизнь хватало, грех жаловаться.

«Как ты, наверное, знаешь, – писал Стиккан, – коммерс Хеммо Сиира вышел на свободу. Пару раз он заглядывал ко мне, спрашивал, где ты прячешься. Он был страшно зол. Говорил, у вас с ним счеты. Болтают, что он вынес тебе смертный приговор. Сиира может. Плохо дело, да? Кстати, Сиира ездил в Вехмерсалми и во Флориду. Здесь его недели две уже как не видно. Посадить его не посадили, где-то шатается».

Ойва Юнтунен тяжело вздохнул. Убийца-рецидивист идет по следу. Надежно ли он спрятался в тайге или теперь надо ожидать, что Сиира нагрянет в Куопсувара? В ту ночь Ойва спал плохо, и виной тому была не только Агнета.

– Кто рано встает, тому Бог подает! – закричала Наска Агнете и Кристин, которые до полудня нежились в постели. Старуха саами привлекла девиц к домашним делам. Немного непривычные они к работе, но Наска была терпеливым учителем. Буквально держа за руку, она показывала им, как подметать полы, как заправлять специями соус, как кипятить простыни в банном котле перед стиркой. За это Агнета и Кристин каждый вечер расчесывали Наске волосы. Они учили ее пользоваться термобигудями и выщипывать брови. Хотели даже покрасить ей ногти, но она воспротивилась.

– Кто ж пальцы на руках красит! – возмущалась старушка, но разрешила Агнете покрыть красным лаком ногти на ногах – в ботинках все равно не видно. Кристин набросила на серебристые волосы Наски легкую ткань с золотыми нитями. Наска засмеялась, посмотрев на себя в зеркало:

– Видел бы меня Киурелий!

Глава 26

Ремес совсем потерял голову от любви. Его суровое, будто покрытое колючей темной оболочкой «я» исчезло. Он превратился в рассеянного, деликатного гиганта: говорил нежно, открывал женщинам двери, то и дело снимая пред ними фуражку и целуя ручку. Вместе с объектом своей страсти он часто катался на лыжах в Юха-Вайнан Маа, с особым упорством прокладывая лыжню. Если Кристин изъявляла желание отдохнуть, Ремес тут же снимал шубу и стелил ей на поваленной сосне, чтобы у нее попочка не замерзла. Ремес был так влюблен, что его глаза время от времени увлажнялись. Походка бывшего пьяницы стала тверже, солидное пузо скрылось под ремнем, напряглось, там и оставшись. Офицерское сердце отчаянно билось из-за совершенных пустяков, особенно когда майор оказывался к любимой ближе, чем обычно. Кристин отвечала на чувства майора со всей нежностью и страстью, которые она, как профессионал, была способна продемонстрировать.

Ремес уже задумался о разводе с женой. Та вряд ли была бы против. Плохо лишь то, что Кристин была проституткой, ведь на таких даже пропойцы-солдафоны не женятся. Ремес описывал ей прелести возвращения к учебе и смены профессии, но его тирады не нашли отклика. По мнению Кристин, было поздно и безрассудно возвращаться к детской невинности и ее вечной спутнице – бедности. Все сразу становилось понятно, когда Кристин рассказывала о своих юных годах. Ей и правда пришлось хлебнуть лиха.

Девушка была немкой по происхождению. В Берлине времен Веймарской республики только что построенные каменные дома заселяли бедными многодетными семьями – свежеоштукатуренные стены были влажными, что вредно для здоровья порядочных людей. Семья Кристин обжила и высушила таким образом несколько десятков домов, каждый раз по полгода или по году. Это было «человеческое отопление» для немецких буржуа. В награду «сушильщики» получали бесплатное жилье, чахотку, коклюш и ревматизм. Родители Кристин бежали в результате в Данию, но и там оказалось не лучше: подагра навечно поселилась в костях ее родителей. Семья жила бедно, и как только у Кристин появилась грудь и достаточно округлились бедра, она уехала в Копенгаген, где устроилась официанткой в баре. Бородачи с пивной пеной на усах намекали ей о некой легкой и приятной возможности заработать. Этой возможностью бедная милая Кристин незамедлительно и воспользовалась. Из чувства стыда она перебралась в Стокгольм, где могла заниматься новой профессией, не боясь, что родители узнают. Она берегла своих больных близких как могла. До сих пор ежемесячно отправляла им в Данию тысячу крон на еду.

В конце своей исповеди Кристин даже всплакнула. Этот рассказ всегда навевал на нее грусть, хотя в нем не было ни слова правды. Просто ей нередко приходилось рассказывать мужчинам о своем прошлом, а эта печальная повесть самой Кристин нравилась больше других.

От печального рассказа у Ремеса чуть сердце не разорвалось. Он встал перед Кристин на колени и предварительно попросил ее руки. Если Кристин бросит это занятие, они смогут обручиться. Ремес уверял, что их маленькая семья вполне сможет достойно прожить на майорское жалованье. Кристин грустно покачала головой:

– Был бы ты генералом… тогда у нас была бы хоть какая-то надежда. – Она прослезилась. У нее было твердое намерение и страстное желание покончить со своей безнравственной жизнью, но она понимала, что на зарплату финского майора вряд ли удастся построить что-то надежное и высоконравственное.

Агнета с Ойвой Юнтуненом жили в дружбе, согласии и страсти. Агнета и раньше встречала Ойву на вечеринках в его квартире в Хумлегордене. Ах, как там бывало весело! Единственное, за что Ойва ругал Агнету, было ее пристрастие к наркотикам. Ойва Юнтунен строго-настрого запретил ей курить гашиш в избушке. Он даже пригрозил отправить Агнету обратно в Стокгольм, если та не откажется от этой пагубной привычки. С того момента Агнета курила только в тюремной камере, в которую можно было пробраться незаметно и где точно никто не помешал бы. Когда Ойва в очередной раз читал ей лекцию о вреде наркотиков, она вспыхнула:

– Для чего себя хранить-то, если вдруг – раз! – и ядерная война?

В роду Агнеты, как правило, умирали молодыми, и чаще всего от пьянства или распутства, а не как-то благопристойно. Агнета хвасталась тем, что вот уже много веков, как гласит предание, в их роду все занимались проституцией.

Бабушка ее тетки была куртизанкой в Хельсинки в конце девятнадцатого века. Ее прозвали Шелковой Сильвией, потому как она всегда носила одежду из натурального шелка. Шелковая Сильвия была богата, но насладиться своим богатством не сумела – она умерла от аборта в 1881 году в возрасте двадцати четырех лет. Агнета знала только, что Сильвию похоронили на каком-то хельсинкском кладбище, но памятник не поставили, а деревянный крест давно сгнил.

Наска отметила, что жены у Ремеса и Юнтунена веселые и современные. Старушка видела, что нынче люди ведут себя по-другому, но не все могла принять. Как, например, то, что по вечерам Агнета надевала туфли на шпильках, сетчатые чулки и полуголая расхаживала по дому. Наска ее бранила:

– Бесстыдница! Иди оденься по-человечески! Застудишь себе все – полуголая ходишь!

Наска Мошникофф была набожной старушкой. Она пыталась приучить шведок к вере, показывала, как креститься, пела им молитвы на церковнославянском, но результат был неважный. Изба дрожала от громкого мирского смеха. Веселиться-то можно, считала Наска, Боженька этого не запрещал, но зачем при этом полуголыми ходить перед мужиками, пить вино и постоянно курить? Молодые женщины должны понимать, что жизнь – это не только радость и веселье.

Наска сказала, что каждый человек в жизни должен насыпать гору из своих грехов. Тогда все грехи простятся и получишь вечное блаженство, как праведные монахи.

– Что это за гора грехов? – поинтересовалась Агнета, самая грешная из всех.

Наска рассказала, что раньше в Печенге было два монастыря, Нижний и Верхний. Известно, что монахи Верхнего монастыря были более праведными. Монахи должны избегать всех мирских соблазнов, Агнета и Кристин, наверное, знают? Так вот, в Нижнем монастыре служил один красивый молодой монах, он однажды темной осенней ночью пересек границу с Норвегией и сошелся с норвежской девицей. В результате девушка влюбилась в монаха без памяти. Она последовала за ним в Печенгу и оттуда до самого Нижнего монастыря. Хотела даже поселиться там.

– Прямо в ту же самую келью просилась. Плакала, умоляла игумена впустить ее. Обещала стать монахиней, если ей позволят.

Набожный игумен пришел в ярость. С громкими криками священники изгнали влюбленную норвежскую девушку. Ее провозгласили невестой сатаны, а те места, где ступала ее нога, много раз перемывали. Все комнаты, где она побывала, выскоблили дочиста и окурили ладаном. В завершение отслужили молебен всем святым, чтобы эта падшая женщина не сразу попала в ад, а смогла на Страшном суде замолить свои постыдные проступки.

Потом взялись за монаха, впавшего в блуд, да еще и с иностранкой. Вон сколько грехов на совести несчастного инока! Он неделями каялся, громко взывал к Господу и всем святым о прощении, корчился на земле, мазал себя глиной, изорвал в клочья полдесятка монашеских ряс в знак глубины своего раскаяния. В конце концов игумен смилостивился и снова принял его в братство, но не как равного, а как брата во грехе, который должен был вечно каяться как в монастырской жизни, так и в геенне огненной, что ему щедро пророчили.

В знак бесконечного раскаяния игумен повелел грешнику каждый день приносить на задний двор монастыря мешок камней и песка. Сто килограммов – тяжелая ноша. Послушно наполнял монах каждый день свой мешок и на подгибающихся ногах нес в указанное игуменом место. Вскоре греховные мешки превратились в гору грехов, достигавшую карниза здания. Монах привык носить мешки, мужик он был здоровый и в любом порту мог бы неплохо зарабатывать грузчиком. Через десять лет гора достигла высоты большого дома, но монах все таскал и таскал камни.

Однажды в монастыре появился новый игумен, который, посмотрев на гору, задумался. Он решил, что давний грех уже замолен и больше не нужно носить на гору камни, иначе монастырь потонет в ее тени. Монаха тут же помиловали.

Но несчастный настолько привык таскать камни, что отучить его от этого занятия не удалось. Он заявил, что не чувствует сладости искупления, ему для успокоения души надо продолжать. Наконец, гора стала просто огромной. На ней выросли деревья толщиной с ногу, а на вершину вели ступени. Даже из Норвегии приезжали посмотреть на это чудо. Говорили, что если падшая женщина заберется наверх, то вниз она сойдет целомудренной. В самый разгар туристического сезона сотни женщин карабкались на эту гору.

– Первый раз я была в Нижнем монастыре еще до замужества, – вспоминала Наска. – Тогда этому несчастному монаху было почти девяносто лет. И он все еще каждый день таскал на вершину горы землю. Зимой скатывался вниз на мешке, когда игумен не видел. Горка была крутая, и кататься было весело.

Когда монах почил под тяжестью мешка, его наконец-то провозгласили искупившим земные грехи и отпели, как других монахов. Десятки лет гора эта перегнивала, зарастала травой, пока немцы не захватили Печенгу. Они построили на вершине укрепления противовоздушной обороны – это было самое высокое место и самая мягкая земля. Затем пришли русские и взорвали гору грехов, вот и нет ее больше.

А грех остался.

Глава 27

Однажды темным зимним вечером беспокойный ум таежного детектива Хурскайнена заставил его вновь наведаться в лесную избушку в Куопсувара. Он подозревал, что майор Ремес неспроста поселился в заброшенном доме. Какой нормальный турист будет жить в тайге, да еще и в разгар полярной ночи?

Может, майор сумасшедший? Само по себе это не преступление. За это даже не оштрафуешь. Таков закон: за неосторожное вождение наказывают солидным штрафом, за неосторожную жизнь – никак.

А может, у майора совесть нечиста? А вдруг это какой-то суперсекретный объект? Тайный склад оружия, за которым кроется военный заговор, шпионаж? А вдруг майор пытается продать норвежцам списки единиц финского вооружения? Отсюда до Норвегии рукой подать, а она входит в НАТО… Майор легко может на снегоходе поехать в Норвегию и делать деньги на продаже военных секретов маленькой, долгое время кому-то подчинявшейся страны! Всего-то и нужно – добраться до Каутокейно и договориться с агентом Североатлантического блока о каком-нибудь тихом месте для тайных встреч. Миллионы норвежских крон перейдут в карман новому владельцу…

А еще ходят слухи о золотом прииске. Летом майор Ремес мыл золото в верховьях реки Сиеттелё, но есть ли у него на это разрешение? Может, майор нашел золотоносную жилу и теперь добывает металл, без документов на землю?

Хурскайнен заглушил двигатель снегохода метров за двести до избушки. К счастью, у майора не было собаки. Вот она, прекрасная возможность, не выдавая себя, проследить за незаконными действиями офицера.

Полицейский приблизился к избушке с подветренной стороны. В тот момент, когда он обходил конюшню, оттуда послышался слабый кашель. Ремес? Да нет, не похоже. Женский кашель, молодая женщина!

Хурскайнен заглянул внутрь через отверстие для сбрасывания навоза и остолбенел. На отверстие поставили тюремную решетку! За решеткой действительно сидела женщина, красивая брюнетка, одетая по-городскому. Перед ней горела свеча, и женщина нервно скручивала на машинке сигарету. Выглядело это очень странно: дорого одетая женщина вертит самокрутку, словно безработная со стажем. Все говорило о том, что женщина занималась чем-то не тем.

Агнета закурила косяк. Глубоко затянулась. А-ах… Олений полицейский Хурскайнен сразу сообразил, что это наркотики. От обычного никотина глаза так не закатываются.

«Ну и ну! Здесь, в тайге, не поставив в известность власти, построили тюрьму, а в камере употребляют наркотики. Молодая красивая женщина губит свою жизнь зря. Вот так дела», – думал Хурскайнен. Такого он от майора Ремеса не ожидал. Но теперь нарушитель закона разоблачен – даже без доноса!

Докурив косяк, Агнета задула свечу и вернулась в избушку, притворившись, будто выходила в туалет. Она и правда выглядела расслабленной. Хурскайнен отметил, что в доме проведено электричество: в конюшне жужжал небольшой дизель-генератор. Деньжата у майора явно водились, раз он смог привезти в эту богом забытую глухомань такую красотку и создать тут все удобства. Теперь полицейскому стало ясно, зачем Ремес тащил по тайге ванну. Такую мадам вряд ли устроит пластиковая посудина, купленная в дешевом магазине.

Ясное дело – это майор подсадил девушку на наркотики и держал ее в плену, как злобный горный тролль нежную беспомощную фею. У богатых свои мерзкие радости. Хурскайнен ощутил, как укол зависти пронзил его грудь. Он заглянул в окно и увидел, чем занимался Ремес.

В поварской были и другие женщины. Ну и гуляка этот майор! Та самая красавица теперь весело болтала с другой, еще более красивой. На обеих было так мало одежды, словно они готовились танцевать в кабаре. Сетчатые чулки, туфли на шпильках, черные бюстгальтеры… Непривычные к подобным зрелищам глаза полицейского Хурскайнена расширились, так он удивился.

Тут дверь кладовки отворилась, и на кухне появилась древняя старуха. Небольшого роста, закутанная в махровый халат. Кого-то она полицейскому напоминала. Старушка после душа – значит, Ремес превратил кладовку в ванную комнату. Хурскайнен заглянул в окно кладовки. Там стояла та самая ванна, которую майор вез по тайге на снегоходе.

Таежный детектив наконец опознал старушку. Это была та самая бабка, которая в ноябре пропала в лесу. Ее фотографии печатали в газетах и показывали в новостях. Получалось, старуха жива и здорова. Да еще и ванну принимает, как все нормальные люди.

Сквозь окно комнаты начальства Хурскайнен увидел наконец и самого майора. Тот с довольным видом сидел за столом и раскладывал пасьянс. Майор, видимо, играл сам с собой на деньги. Вот делать ему нечего, думал Хурскайнен. Когда-то он и сам таким занимался, но всегда проигрывал, порой даже очень приличные суммы. Тратя эти деньги, он испытывал чувство, будто сам себя обкрадывает. Время от времени майор прикладывался к банке с пивом и курил тонкие сигары. Вот ему хорошо! Живет как царь, наверняка дело нечисто. Насколько же глубоко засела в человеке склонность нарушать закон. Все так и норовят обойти правила, а если не получается, то просто плюют на них. Словно в каком-то Нью-Йорке.

Но на этом чудеса не закончились. Возле окна за столом кассира сидел мужчина помоложе, явно городской, с миниатюрным молотком и долотом в руках. Он стучал молотком по куску желтого металла, откалывая от него крошку. На столе стояла бронзовая ступка, почтовые весы, воронка и литровая бутылка. На скатерти лежали желтые зернышки, которые мужчина с помощью увеличительного стекла отбирал и сплющивал.

– Золото! – Вырвалось у полицейского Хурскайнена. – Да тут просто гнездо преступности!

Хурскайнен решил действовать оперативно и в рамках закона. Он зарядил пистолет, подошел к двери, отворил ее ногой и ворвался внутрь.

– Все к стене!

Полицейский проверил всех на предмет наличия оружия. Его не оказалось. У майора с пояса Хурскайнен снял нож. Когда он обшаривал Наску, старуха завелась и со всей силы залепила ему оплеуху.

– Нечего лапать! – гордо выкрикнула она.

– У вас тут, я вижу, даже домашняя тюрьма имеется. Марш туда, – приказал Хурскайнен.

Ему было интересно, зачем майор Ремес построил тут тюрьму. Все выяснится, главное – начать допрос.

Первой Хурскайнен взял в оборот Наску. Выяснилось, что старуха и есть та самая Наска Мошникофф, убежавшая по дороге в дом престарелых. Она ввела власти в заблуждение, на самом деле вовсе не сгинув в тайге, хотя об этом сообщили все газеты и телевидение.

«Это потянет на приличный штраф», – прикинул Хурскайнен. Женщина в возрасте, не стоит ее сажать в тюрьму. Даже короткий срок легко может стать для нее пожизненным. После допроса Наске было разрешено вернуться в камеру.

Затем Хурскайнен допросил девушек. Они оказались шведками и ни слова не понимали по-фински. Вспомнив школьные уроки шведского, полицейский Хурскайнен выяснил, что женщины не отличались высокой нравственностью. Вообще их можно было привлечь за бродяжничество.

«Как там у них по шведским законам? – думал Хурскайнен. – Пусть министр иностранных дел Финляндии с ними разбирается».

Майор Ремес отказался содействовать полиции. Он пригрозил размозжить Хурскайнену челюсть, свернуть шею и завязать узлом ноги. Майор ни в чем не признавался, зато дал понять, что Хурскайнену лучше прекратить трясти пушкой и поскорее убраться восвояси. Здесь и раньше делали вскрытия по живому.

Представив такое, Хурскайнен содрогнулся. Он несколько раз присутствовал на вскрытии. Приказав Ремесу проследовать в тюрьму, стал допрашивать Ойву Юнтунена.

Это было совсем другое дело. Ойва произнес пылкую речь в защиту саамской женщины Наски Мошникофф. Он сам чуть не плакал, рассказывая о бесконечных страданиях, выпавших на долю несчастной старушки и ее кота. Старейшая в мире представительница народа саами пробиралась сквозь метель и ледяную тайгу, с температурой, в полном шоке, когда он и майор Ремес спасли ее и предоставили теплый кров.

– Мы собирались сообщить о ней вам, властям, но старушка была против, вот мы и подумали, что успеем еще это сделать… к тому же у нее нет родственников, никто по ней не плачет. Я прошу вас войти в ее положение, это же бедная старая женщина, как-никак она тоже человек.

Хурскайнену пришлось согласиться с тем, что это было не тяжкое преступление. Но вот откуда золото? Кто он такой, этот Ойва Юнтунен? Имя, место работы, дата рождения?

Ойва Юнтунен сразу сообразил, что дело пахнет жареным. Он сообщил имя, а про дату рождения, страховой номер и профессию наврал. Затем пожалел, что назвался настоящим именем, и попытался сказать, что он младший сотрудник Асикайнен. Но это не произвело никакого впечатления на таежного детектива, решившего доставить обитателей Куопсувара в Киттиля любой ценой.

– Начальство вас всех допросит. Я доставлю вас в участок по одному. Закон – и в тайге закон.

Ойва Юнтунен попытался снизить накал страстей:

– Ну, здесь вопрос скорее в толковании содеянного, нежели в нарушении закона. Проявите гибкость, взгляните на это нашими глазами. Да, тут действительно находятся две иностранки, но разве это преступление? Из-за этого, что ли, вы нас арестуете? И золото есть, немного… можно, кстати, и вам отломить. Так, между нами, сейчас лучше всего в золото инвестировать.

Хурскайнен вспомнил свой развод полтора года назад. Жена ушла и забрала с собой детей. Алименты 845 марок в месяц. Это огромная сумма для полицейского. А теперь еще и долг за полгода висит. Машину пришлось оставить без антикора – денег-то нет. С другой стороны, она и так была ржавая. А чтоб на новую поменять, надо еще тысяч тридцать доплатить. Хурскайнен вздохнул. А кто-то вот так запросто говорит о золоте…

– Даже если дадите мне тридцать пять тысяч, все равно не закрою на это глаза, – холодно констатировал полицейский.

– Тут же не о тридцати пяти тысячах идет речь, вовсе нет! – игриво отмахнулся Ойва. – Я заплачу вам чистым золотом пятьдесят, если позволите нам вести тихую скромную жизнь в тайге и дальше. Мы же никому не мешаем, правда? Кого мы можем заинтересовать? Мы ничего не скрываем, я имею в виду, преступного. Мы просто немного странные… позади разводы и всякое такое. Иногда просто хочется одиночества и тишины. Мы оставили коварный мир далеко позади, пусть так и будет, чего бы это нам ни стоило. Пятьдесят тысяч – грош. Я готов выплатить их вам по-дружески сию же минуту.

Хурскайнен задумался. Если сразу погасить долг по алиментам, купить новую машину, к ней резину «Нокиа» девятой модели… это составит 44 000 марок. А оставшиеся шесть тысяч на что? Можно купить дубленку и электронные часы, как у водолазов, музыкальный центр, пошить костюм. В ресторане отеля попробовать мясо белой куропатки и в шутку пригласить официантку Ильзе на Канары.

– И речи быть не может, – неуверенно произнес Хурскайнен. Пятьдесят тысяч все-таки было слишком мало.

– Поверьте, вы получите семьдесят. Это же хорошие деньги за небольшую уступку, – не отступал Ойва Юнтунен.

Хурскайнен стал думать уже с позиций гражданского. Чего ради он всю жизнь вкалывает в полиции, да еще в Лапландии, где даже несчастные оленекрады над ним насмехаются? Можно все бросить. Хватит, намерзся у костра на ветру. За полтора года дважды лицо обморозил. До пенсии нос еще раз двадцать отмерзнет, не меньше. А полицейское управление разве это волнует? Все знают, что такое пенсия полицейского.

– Ну, а если чистым золотом, скажем, сто тысяч?

Ойва Юнтунен тут же согласился:

– Договорились! Сто тысяч марок золотом либо, если хотите, банкнотами. Майор съездит в Рованиеми и обменяет. Нам вы можете доверять.

– Я лучше возьму золотом. У вас же есть почтовые весы. Но это не должно всплыть. И без меня в мире скандалов со взятками хватает.

Ойва Юнтунен заверил, что все будет строго конфиденциально. Он попросил полицейского сдать табельное оружие и отвел его в арестантскую, где женщины и Ремес ожидали результатов допроса.

– Еще один задержанный, – объявил Ойва Юнтунен, закрывая за Хурскайненом дверь. Затем он достал из колодца необходимое количество золота, поездил на снегоходе по окрестностям, чтобы запутать следы, и спустя некоторое время выпустил узников из тюрьмы.

Ойва насыпал в бутылку золота на сто тысяч. Хурскайнен дал расписку. Юнтунен взял с Хурскайнена слово, что тот будет вести себя как ни в чем не бывало и производить впечатление бедного человека, несмотря на сто тысяч марок в кармане. Хурскайнен заверил, что сумеет сохранить секрет. Он рассказал, что когда-то с успехом играл в самодеятельности бедного Юху[5] и за это получил больше похвал, чем актер, сыгравший Шемейку.

– Хорошо, поверим. Принеси-ка, Ремес, нам гуталин.

Ойва Юнтунен смазал пальцы Хурскайнена и приложил отпечатки к расписке. У Ойвы в этом деле был большой опыт. Он испытал огромное блаженство, что теперь сам прокатывал пальцы полицейскому. Что ж, и так бывает.

– Это чтобы тебе не вздумалось вдруг потребовать еще пару кило золота, – пояснил Ойва. Он поставил отпечатки пальцев и на других предметах – на бутылках с золотом, на задней обложке военного билета Ремеса, на женских туфлях и пряжке на ремне.

Хурскайнен так обрадовался бутылке с золотом, что тут же засобирался в дорогу. Ночевать он не остался, хотя обитатели избушки и предлагали ему поесть и выспаться в теплой постели. Счастливый таежный детектив летел на снегоходе через Лес повешенных лисиц в сторону Пулью. Он решил, что обязательно высыплет на голову своему начальнику корзину с мусором, как только вернется из Рованиеми, продав золото, и попросит перевести его на юг. По самые уши натянет корзину шефу.

– Мелкий штраф дадут, да и то вряд ли.

Глава 28

На Рождественской неделе майор Ремес, одолжив у Пердуна Витторма охотничье ружье, подстрелил двух глухарей, ощипал их и подвесил к потолку в тюрьме. В тюрьме, чтобы лисы, в том числе Пятихатка, не смогли до них добраться.

В лесной избушке готовились к празднику. Ойва Юнтунен с майором срубили на Юха-Вайнан Маа отличную рождественскую елку. Ремес вытесал для нее красивую крестовину. В баню натаскали воды, нарубили дров для печи, отдраили ванну и подмели полы. Ойва Юнтунен вырезал из дерева кучу рождественских снежинок. В свое время, когда он отбывал срок в центральной тюрьме города Турку, именно за эти звезды его поощрило тюремное начальство. Украшения тогда продали на блошином рынке. На вырученные деньги заключенные обычно покупали по своим каналам транквилизаторы. Вместе с девушками Ойва изготовил елочные украшения из ягеля и шишек, которые насобирал еще летом.

Чем ближе Рождество, тем настойчивее жаловалась Наска на то, что никак ей не попасть в церковь даже в такой праздник. Майор Ремес решил утолить религиозную тоску саамской женщины. Он выпилил огромную раму под икону. Кристин, мастерице по части макияжа, поручил нарисовать на иконе соответствующее изображение. Майор на метровой доске грубо набросал карандашом образ Богородицы с младенцем Христом. На раскрашивание святых у Кристин ушло четыре часа, тогда как на украшение собственного лика – час или два. Результат превзошел все ожидания. Пресвятая Богородица выглядела прямо-таки претенденткой на звание «Мисс Европа», будь она живой, а младенец Иисус был прекраснее, чем актриса Ширли Темпл в свои лучшие годы. Сохранность иконы для потомков сложно было гарантировать, ибо при ее создании Кристин использовала в основном тени для век, губную помаду и крем для лица, а также лак для ногтей и другую косметику. Ойва Юнтунен выковал из чистого золота розочки для каждого угла иконы, а затем молоточком расплющил Иисусу сверкающие золотые глазки. Богородице он сделал настоящие золотые зубы. Уникальную икону упаковали дожидаться праздника.

В Рождественский сочельник мужчины проснулись рано и принялись за глухарей. Промыли им желудки, насыпали туда соли, разожгли на улице большой костер, на котором поджарили дичь до золотистой корочки. Пока костер догорал, начинили дичь сушеными яблоками, сливами и салом. Зашив глухарей и завернув их в сырые куски бересты, закопали глубоко в золу. Майор посмотрел на часы:

– Думаю, к вечеру будут готовы.

В полдень Агнета и Кристин стали наряжать елку. На ветки повесили украшенные ягелем шишки и снежинки, к верхушке прикрепили звезду. Девушки нарезали из бумаги прямоугольники и раскрасили их в цвета флагов. По просьбе Ремеса был изготовлен даже флаг Вооруженных сил Финляндии.

Мужчины истопили баню, не жалея дров. Сначала туда сходили женщины, порезвились с час, затем, хихикая, убежали через заснеженный двор в избу. После них пошли майор Ремес и Ойва Юнтунен. В честь Рождества Ойва Юнтунен в виде исключения потер майору спину, затем они хорошенько попарились, поболтали о том о сем. Согласились, что Рождество в тайге выгодно отличается от празднования этого христианского праздника в армии или в тюрьме.

Пока женщины накрывали на стол, мужчины позаботились о мелких и более крупных обитателях леса. Майор ножом вскрыл банки с говяжьей и свиной тушенкой и выложил содержимое на ступени дровника – для лисиц и кротов. Было и для Пятихатки чем поживиться, только бы тот догадался прибежать за своей долей. Для птиц рассыпали вокруг колодца и крыльца овсяных зерен. На нижнем склоне Куопсувара повалили несколько осин – зайцам на закуску. За баней, в сарае и в избушке рассыпали полкило манки – на радость мышам. Все это было сделано втайне от Наски.

На рождественском столе чего только не было! Всевозможные деликатесы, русские блюда, особые финские яства, и все это венчали два дымящихся фаршированных глухаря. В стопках плескалась беленькая, в бокалах побольше переливалось прозрачное розовое шампанское. Наска прочитала молитву на церковнославянском. Ремес, покашливая, попытался произнести рождественскую проповедь и действительно довольно многое вспомнил.

После трапезы Агнета и Кристин исполнили эротический танец гномов. Затем передвинулись к горе подарков, внезапно выросшей под елкой. Ремес разошелся и пустился вприсядку: он утверждал, что научился у русских военных, когда те приезжали на военные учения в его батальон.

Веселье прервал стук в дверь. В избушку вошел запорошенный мужик и поздравил всех с Рождеством.

Олений полицейский Хурскайнен! Он приехал из Рованиеми и под мышкой зажимал упакованные в красивую бумагу рождественские подарки. Зажгли свечи. Хурскайнена накормили и разрешили раздать подарки.

Ойва Юнтунен получил электрическую зубную щетку, женщинам Дед Мороз принес очень смелые наряды, майору Ремесу – роскошный финский нож. Но самым лучшим подарком оказалась великолепная икона для Наски. Тронутая до глубины души, старушка страстно целовала святые лики. Икону установили над изголовьем ее кровати и зажгли перед ней красивую антикварную лампадку.

– Господи помилуй, – шептала Наска иконе со слезами на глазах.

Когда все подарки были розданы, Хурскайнен рассказал, что продал золото в Рованиеми. Его оказалось тысяча семьсот пятьдесят граммов с хвостиком, и он получил за него больше ста тысяч марок. Он решил как-то отблагодарить хороших людей из Куопсувара и потому привез им скромные презенты.

– В середине января меня переводят на юг, в Хювинкя. Больше не буду потеть у костра и дергать окоченевшими руками карбюратор снегохода. Сажать молокососов в кутузку – это фигня, не то что пасти этих чертей в Лапландии, – весело рассказывал Хурскайнен. – Долги по алиментам я погасил и детям отправил подарки к Рождеству – приставку и водяной пистолет. Малышне понравится!

За окном усыпанное звездами небо, мороз достиг градусов двадцати.

Во дворе горел фонарь из снега, который соорудил Ремес. Небосклон озаряли сполохи северного сияния. Одинокий заяц грыз осиновую кору. Из Леса повешенных лисиц доносилось тоскливое завывание волка.

Майор Ремес достал из рюкзака еще один рождественский подарок. Это была полуметровая палка, завернутая в бумагу с изображением зайцев в гномьих колпаках.

– Мы и про Пятихатку не забыли, – произнес майор.

Обитатели Куопсувары вышли на крыльцо. Ойва Юнтунен свистнул лисенка, который как раз вылизывал оставленную ему за баней банку с тушенкой. Зверек пришел в освещенный двор и, увидев полицейского Хурскайнена и всех остальных, слегка оскалился. Майор Ремес бросил ему подарок, к которому лисенок вначале отнесся с подозрением, однако не удержался и все-таки содрал обертку. Увидев, что внутри совершенно новая, обалденно пахнущая искусственная кость, он взвизгнул от радости и убежал с ней в лес.

– Угодили, – сказал Ойва Юнтунен.

Вернулись в дом, женщины продолжали водить хороводы, а мужчины пели рождественские песни, время от времени чем-нибудь закусывая. Однако больше всего собравшимся понравился исполненный Кристин на датском языке гимн «Земля так красива».

О как чудесен Он! Как дивен!

Величие Его во всем.

Я славу воспевать готовый

Мгновенье за мгновеньем, день за днем.

Как дивен Он, как дивен Он!

Величие Его во всем[6].

Песня закончилась, и все какое-то время сидели молча. Потом Наска сказала, что устала и поблагодарила за подарки. В честь праздника старушка приняла две таблетки от сердца. Обычно она довольствовалась одной, хотя иногда ей казалось, что сердце вот-вот разорвется. Она несколько раз перекрестилась перед иконой, затем погасила свечку и забралась под чистые простыни. Перед тем как уснуть, она подумала, что это, видимо, ее последнее Рождество. Что ж, зато оно было самым прекрасным. Наска уснула под успокаивающее мурлыканье Ермака.

На жилой стороне молодежь еще долго веселилась. Вокруг елки женщины в черных ботфортах исполняли танец гномов, вертели попами и пели задорные песни. Пили, ели и следили, чтобы огонь не погас. Спать легли уже на рассвете.

Когда свет погасили, майор Ремес, пробравшись к кровати Наски, осторожно дотронулся своей шершавой рукой до морщинистого лба и убедился в том, что старушка спит спокойно. Затем сходил в комнату, взял со стола большой кусок глухаря и положил в миску Ермаку. Майор поднял кота с кровати и отнес к чашке. Глаза Ермака так и сверкали в темноте, пока он уплетал свой рождественский кусок. А шерсть вспыхивала синими огнями, когда Ремес его гладил.

На улице под блеском северного сияния бежали по Юха-Вайнан Маа в сторону Норвегии три беззаботных волка, мечтая о парной оленине, которой они заполнили бы желудки. Пятихатка же возился с искусственной костью в кустарнике в Киматиева возле Пулью.

Глава 29

Рождество осталось позади, Хурскайнен уехал. Отпраздновали Новый год, на Крещение вынесли из избы елку и вновь зажили обычной жизнью.

У Агнеты к Новому году кончилась травка, да и вообще она соскучилась по работе. Кристин готова была еще какое-то время разнообразить отпуск влюбленному майору, но скоро ожидались месячные, к тому же она боялась влюбиться и растерять клиентов. Она тоже стала думать о будущем и решила уехать из Куопсувара.

Ойва Юнтунен выдал женщинам денег на дорогу. Ремес помог упаковать вещи, отнес чемоданы в сани. Наска жаловалась, что вот, мол, дамы торопятся уехать с началом морозов. Как она теперь одна будет обслуживать их мужей?

Майор Ремес с тяжелым сердцем повез красавиц в Пулью и оттуда – в большой мир.

Мир дал, мир взял. Будем благодарны за это миру. Пришлось смириться.

В Пулью майор Ремес потребовал от Кристин поклясться ему в любви. Он держал ее за руку и был серьезен, словно речь шла о воинской присяге. В трогательный момент неотвратимого расставания на глазах Ремеса набухли две горьких, суровых слезы.

От слез майора на пять градусов потеплело, снег растаял вокруг влюбленных. Затем кашлянула Агнета. Пришло такси и умчало мирскую радость прочь. В Куопсувара майор вернулся в молчании.

В Стокгольме девицы без устали рассказывали о чудесной поездке в Лапландию, о нежных волосатых мужчинах в тайге, о девственной тишине, которую лишь волки нарушали унылым воем – аж мороз по коже. Девушки говорили, что по весне вновь отправятся туда, если только лесные герои их позовут, в чем они не сомневались.

Слухи о приключениях девиц дошли до убийцы-рецидивиста Хеммо Сииры. С того самого момента, как его помиловал придурковатый король Швеции, он все свое время и силы тратил на то, чтобы выяснить, где скрывается Ойва Юнтунен. Он ездил в Вехмерсалми и во Флориду, выспрашивал, вынюхивал, но пока все было напрасно. Злость Хеммо Сииры на коварного подельника росла день ото дня. Убийца-рецидивист постоянно носил с собой оружие вовсе не для самообороны, а чтобы пристрелить на месте гнусного предателя, как только представится случай. Пять бесконечных лет в разных тюрьмах – кто угодно обозлится. Тут убийца-рецидивист Сиира ничем от других не отличался. Ярости в нем накопилось больше, чем в тысяче феминисток.

Устами детей и проституток порой глаголет истина (хотя чаще совсем наоборот). Сиира решил набиться к Агнете в клиенты. На это он потратил свое последнее социальное пособие. Игра стоила свеч. Сиира прошелся по турфирмам, стал искать зимнее спортивное снаряжение.

Проводив гостей, Наска затеяла большую стирку. Нужно было перестирать мужские подштанники, скатерти, шторы, гору постельного белья. А грязных простыней за время пребывания дам набралось полторы дюжины. Наска носила грязное белье в баню, целыми днями кипятила его в котле, вмурованном в печь, и слышать не хотела о покупке автоматической стиральной машины.

– Стирка – это мое дело! Вы, мужики, охотьтесь на лисиц, а я буду тереть простыни, – отшучивалась Наска.

Большая январская стирка все же подкосила силы старухи, хотя она и не подавала виду. Маленькими, посиневшими от холода руками с синими венами Наска развешивала чистое постельное белье на заледеневшую бельевую веревку на пронизывающем морозном ветру. Она хлопотала на улице и в бане. Когда наконец большая стирка закончилась и в бельевом шкафу до самого потолка были сложены изумительной чистоты благоухающие простыни, Наска слегла. Она простыла, вечером температура поднялась до тридцати восьми и трех.

Два дня промучилась старушка с температурой. Ремес вновь стал готовить и убираться в доме. Он варил Наске мясной бульон, а Ойва Юнтунен кормил больную с ложечки. Мужчины были молчаливы и опечалены так, словно слегла их собственная бабушка. Они подходили к кровати Наски, укрывали ее, щупали ее горячий лоб. Шторы в комнате больной опустили и старались поддерживать постоянный уровень тепла. Ермаку запретили громко мурлыкать. Когда Наске потребовалось помыться, Ремес набрал полную ванну горячей воды. Вместе с Ойвой Юнтуненом они выкупали бабушку и обтерли.

Но ничто не помогало. Температура все поднималась. На третий день Наска стала бредить. Казалось, ее интересовал только Боженька, да еще с Киурелием нет-нет да парой слов перекинется.

Мужчины тихо обсуждали, как вызвать к бедной старухе врача. Надо где-то раздобыть лекарства, пенициллин или что-то такое. Когда старики простужаются, это всегда серьезно. Их стали беспокоить тревожные мысли о смерти.

Они решили: если Наске станет хуже, ее нужно будет любым способом доставить в больницу.

– Я поеду в Пулью и вызову армейский вертолет, – заявил майор Ремес. – А ты спрячься на это время в тюрьме. Не можем же мы оставить Наску здесь умирать!

Ойва Юнтунен был того же мнения. Если состояние старушки ухудшится, он убежит из Куопсувара. Уйдет на лыжах в Норвегию. Сейчас главное, чтобы Наска поправилась. Нужно сделать для этого все возможное.

– Если с вертолетом не получится, тогда закажи самолет на лыжах. Если будет облачно, я разожгу на Куопсуянкке несколько костров, чтобы вы видели, где сесть. И давай попрощаемся – вдруг мне придется бежать в Норвегию и завтра мы не успеем пожать друг другу руки.

Мужчины с серьезным видом обменялись рукопожатием.

Наска, в бреду от высокой температуры, слушала их бормотание. Она различила несколько слов. Было похоже, что они говорили о больнице, об армии и вертолете. Старушка была возмущена. Опять ее, что ли, хотят отдать в лапы властям? Может, простыни выстираны недостаточно чисто?

Из последних сил несчастная встала с кровати, оделась и принялась подметать пол. При этом она тихо напевала. Когда мужчины, к своему удивлению, увидели, что больная принялась за работу, они попытались уложить ее обратно в постель. Однако Наска заупрямилась и стала готовить обед. Она зашла так далеко, что принесла из сарая дров.

– Я уже здорова, – убеждала она мужчин, пытаясь выглядеть бодрой.

Эта возня отняла у нее последние силы. Вечером несчастную стошнило перед плитой, и она упала на пол. Мужчины отнесли ее в кровать и вытерли пол. Когда измерили температуру, ахнули: столбик поднялся выше сорока градусов. Дыхание Наски стало затрудненным, сердце едва билось в ослабевшей груди, из глаз текла желтоватая жидкость. Наска попросила положить ей в ноги Ермака. Кот был серьезен. Он не мурлыкал: явно чувствовал, что дела у хозяйки плохи. Ермак лизнул сухую руку и смиренно взглянул старухе в глаза. Кот тоже все понимал.

Майор Ремес и Ойва Юнтунен дежурили у постели больной. Они постоянно измеряли ей температуру. Готовили горячее питье и вливали его в рот. Размалывали таблетки от гриппа в порошок, растворяли в горячей воде и поили Наску. Она вся горела, дыхание стало хриплым, голова больше не поднималась с подушки. Силы совершенно ее оставили.

Ночью Наска уснула. Мужчины не посмели включать свет, лишь зажгли перед иконой свечку. Майор Ремес периодически выходил покурить.

В три часа утра Наска очнулась. Чистым голосом она поблагодарила Ойву Юнтунена и майора Ремеса за все хорошее, что они для нее сделали.

– Я замолвлю за вас словечко перед Господом. Живите по-человечески.

Мужчины держали старую Наску Мошникофф за руку, когда она умерла. Майор Ремес закрыл ей глаза. Ойва Юнтунен скрестил на груди ее худые руки, натрудившиеся на своем веку. Мужчины накрыли покойницу чистой, ею самой выстиранной простыней. Майор Ремес зажег перед иконой новую свечу. Мужчины утирали слезы и скорбно покашливали.

Кот запросился на улицу.

Утром обитатели избушки нашли возле крыльца мертвого Ермака. Он замерз во сне. Старый кот навеки перестал мурлыкать.

Глава 30

Ойва Юнтунен и майор Ремес отнесли легкое тело саамской старушки в тюрьму, ставшую теперь покойницкой, и закрыли за собой двери. Ойва Юнтунен принес из поварской целлофановый мешок, в который положил труп кота. По мнению майора Ремеса, это было не совсем правильно.

– Ермака мы в мусорный мешок точно не бросим.

Ремес завернул кота в чистое банное полотенце, отнес в покойницкую, положил под покрывало старухе в ноги, туда, где кот провел большую часть своей жизни. Мужчины стали думать, как поступить с умершей старухой и ее бездыханным котом. Может, стоит известить о случившемся власти? Нужно, чтобы тело Наски было погребено на кладбище… Следовало организовать похороны, отправить некролог в газету «Народ Лапландии», купить гроб, заказать зал для поминок, найти могильщиков, подобрать надгробный камень…

– Ты займешься похоронами, – сказал Ремесу Ойва Юнтунен. – Увезешь тело и все организуешь.

Майор устало вздохнул. Ему еще не приходилось никого хоронить. Солдат убивают, а уж похоронами занимаются в тылу. У майора не было ни малейшего опыта и в организации поминок.

– Опять заставляешь меня везти Наску в Пулью?

– Да. Я тебе за это и плачу.

– Если мы исполним волю покойницы, нам не придется ее отсюда никуда вывозить. Ты же помнишь, что Наска не хотела в город. Она уже при жизни считалась пропавшей. Никто не будет искать тело. Никогда.

Ойва Юнтунен задумался. Если Наску похоронить в тайге, то не придется возиться с бумажками, не будет допроса в полиции. Правда и то, что Наска не хотела в город. Вряд ли она расстроилась бы, узнав, что ее похоронят, например, в Юха-Вайнан Маа[7]. Наоборот, покойница была бы этому несказанно рада.

Решение оказалось простым и естественным. Зачем тащить тело старухи и труп кота в Пулью и потом дальше, незнамо куда? Лучше всего похоронить Наску здесь вместе с котом.

– Только земля тут неосвященная, – раздумывал Ойва Юнтунен. Ремес же считал, что вся планета – освященная и имеет божественное происхождение, если подумать. Господь создал и эту глухомань, и кладбище в Инари. И Ватикан.

– Я могу выстругать хороший гроб, – пообещал майор Ремес.

Ойва Юнтунен размышлял насчет религиозного обряда:

– Батюшку я что-то боюсь звать на отпевание… он может настучать, что хороним без разрешения. Что сказала бы Наска, если бы узнала об отказе от услуг батюшки?

У Ремеса и на это был готов ответ. Наска при жизни была православной. Грех вызывать ей на отпевание лютеранского каналью. Кроме того, майор сказал, что знает целых два печальных псалма. Если уж на то пошло, он может их исполнить.

– Если мы сами будем хоронить Наску, то сделаем это, как подобает. Если отвезем ее в Инари, то за гробом пойдут какие-нибудь два несчастных работника из соцзащиты и похмельный пономарь. Мы провели вместе с Наской так много времени, что просто обязаны проводить ее в последний путь. Позаботимся о ней до конца.

Так и порешили. Майор Ремес срубил несколько сухих деревьев и принялся мастерить гроб.

Работа отняла несколько дней. Мужчины, горюя о Наске, были немногословны. Каждый день они ходили смотреть на тело, садились на несколько минут на край яслей и вздыхали. Их горе было искренним и глубоким. Казалось, они потеряли дорогого родственника. Аппетит у обоих пропал, посуду они мыли и полы подметали без особого усердия. Майор, сколачивая гроб, ударил по пальцу молотком, но даже не выругался – был в трауре.

Когда гроб был готов, мужчины обрядили покойную вместо савана в длинную ночную рубашку, расчесали белые волосы и положили под голову мягкого ягеля. Затем заколотили крышку. Кота Наски они положили сверху, в ноги.

Ойва Юнтунен связал из еловых веток огромный венок и украсил его самым красивым ягелем, который собрал летом. Когда все было готово, мужчины подняли гроб на сани, опустили сверху венок, положили закутанного в полотенце Ермака. Из инструментов они взяли железный лом, кирку и две лопаты – инструменты старателя, их тут было предостаточно. Ремес молча завел снегоход, и они медленно и торжественно двинулись. Ойва Юнтунен не стал садиться на гроб, а шел за санями до самого Юха-Вайнан Маа. Мужчины решили, что это самое подходящее место для покойницы, судя по названию, тут покоились и другие.

Выбрали красивое место на склоне. Сначала раскопали снег на метр. Ойва Юнтунен и майор Ремес работали молча. Был ясный морозный день, в воздухе звенела тишина. Казалось, что и на небе все стихло в ожидании прихода Наски. Только иногда с покрытых снегом ветвей срывался иней, украшая гроб, выструганный из красной сосны.

– Говорят, какая погода на похороны, таким покойник и был при жизни, – изрек майор Ремес со дна могилы.

– Наска была прекрасной женщиной, – согласился Ойва Юнтунен. – Конечно, она попадет на небо… я буду судиться, если ее не возьмут, и так вон туда сколько всякого сброду пускают!

– Я просто уверен, что попадет, – прокряхтел из ямы майор.

Когда полутораметровой глубины могила была выкопана, Ремес выбрался наверх. Сделали небольшой перерыв. Майор хотел покурить, но все же отказался от своего намерения. На похоронах не курят, особенно если у покойника при жизни была предрасположенность к астме.

Мужчины подняли гроб на край могилы, протянули под ним крест-накрест две веревки, сняли шапки и стали его медленно опускать. Легкими были бренные останки старой Наски, они вдвоем без труда вернули их в лоно земли-матушки.

Ойва Юнтунен принес из саней еловый венок и положил на крышку гроба. Майор Ремес взял горсть мелкого песка и рассыпал сверху. Глотая слезы, он пробормотал:

– Из праха ты, Наска, создана, в прах и вернешься…

Затем Ремес, откашлявшись, затянул погребальный псалом: «К тебе, мой Отче…» Красиво разносилось среди величественных сосен эхо молитвы. Ойва Юнтунен подхватил, и на третьем куплете мужчины услышали рядом жалобный вой. Пятихатка сидел на снежной кочке, задрав морду к небу. Лисья натура не давала ему спокойно слушать, когда пели псалмы.

Мужчины перекрестились, тихо постояли над разверстой могилой, эхо от их псалмов и воя Пятихатки все еще гудело на южных склонах.

Могилу засыпали землей. Не стали ни холм насыпать, ни крест ставить.

– Было бы ружье, я бы устроил почетный салют, – досадовал майор.

– Зажжем вечером свечу перед иконой, – предложил Ойва Юнтунен.

Но где закопать кота? Ойва Юнтунен пошел забирать Ермака со снегохода.

Пятихатка, закончив выть, утащил труп из саней. Он унес добычу подальше от места погребения и не соглашался расстаться с ней, несмотря на все угрозы. Лисенок пытался грызть труп, но вкус ему не понравился. Кошатину, тем более насквозь промерзшую, даже лис есть не стал. Мужчины видели, как Пятихатка убежал далеко на склон холма, вырыл в снегу яму и спрятал в ней кота Наски. Похороны Ермака прошли по естественным законам звериного мира.

Вечером мужчины поставили свечку перед Наскиной иконой, перекрестились и до самой ночи безмолвно просидели, горюя. Унылым и пустым стал дом без хозяйки.

Глава 31

Судьба отвела Ойве Юнтунену и майору Ремесу не так много времени для печали. Уже на следующий вечер они услышали со стороны Леса повешенных лисиц предупреждающий крик ворона. Они обеспокоено прислушались. Опять, что ли, кого-то принесла нелегкая?

Опять!

Из леса на лыжах неумолимо приближался невысокий мужчина в малице. Когда он подъехал ближе, можно было различить, что у него на груди болтался планшет с картами, а к лыжной шапочке прикреплен фонарь, как бывает у спортсменов, занимающихся ориентированием на местности. На лице застыло усталое и мстительное выражение. На поясе висела кобура и финский нож.

Ойва Юнтунен узнал гостя издалека. На лыжах шел не кто иной, как убийца-рецидивист Хеммо Сиира! Ойва Юнтунен спешно объяснил майору, кто этот незнакомец и для чего сюда явился. Сиира пришел требовать свою долю, из-за которой отсидел долгих пять лет в тюрьмах Норвегии и Швеции. Предвидятся разборки, скорее всего, с летальным исходом.

Майор оценил приближающегося человека. Не очень-то и грозный соперник. Из такого Ремес одним ударом дух вышибет. У гостя, конечно, было оружие и многолетний опыт. Сиира мог хладнокровно убить человека. Не гнушался он и пытками.

Ойва Юнтунен убежал в тюрьму, думая, что там он в безопасности. Он и майора завал с собой.

– Солдат никогда не отступает перед сражением, – прогремел майор, готовясь принять гостя. – Являются сюда всякие за золотом. Его тут и нашему брату не дают, – ворчал он. На всякий случай Ремес прошел к колодцу, у крышки которого лежал увесистый коловорот. Если этим коловоротом приласкать человека по животу, он должен быть очень крепкого сложения, чтобы требовать потом золотые слитки.

Встреча во дворе была напряженной. Хеммо Сиира приветствовал майора Ремеса с пистолетом в руке. Он спросил, где прячется предатель Юнтунен: в стволе несколько патронов специально для черепа этой скотины.

Майор пригласил гостя в дом. Сказал, что сварит кофе и они все обмозгуют. Ойва Юнтунен, так уж совпало, пошел проверить лисьи капканы, но должен до наступления темноты вернуться.

Осмотревшись в шикарно обставленной избе, Сиира злобно выругался:

– Вот, черт, как вы тут живете-то на украденное золото!

Майор поставил воду для кофе на плиту. Он попытался сгладить впечатление Сииры от увиденного:

– Да, пытались лачугу как-то обставить, скромненько, ничего лишнего. Зачем бросать деньги на ветер? Присаживайся, гость дорогой.

Убийца-рецидивист сел, предусмотрительно держа спусковой крючок на взводе. Он настороженно смотрел на чернобородого майора. Сиира был человек решительный. На последние деньги он отправился в длинный и тяжелый путь в ледяную тайгу. По дороге его согревала одна-единственная мысль: Ойве Юнтунену надо выпустить кишки. И отобрать у него золото. Если майор взбрыкнет, то разделит ту же судьбу. Пройдя на лыжах из Пулью через Исо-Айхкиселькя, Сиира устал и был зол пуще прежнего. Пять лет тюрьмы, потраченных впустую, словами не описать, каким камнем лежали на сердце убийцы.

Вода закипела. Майор встал и положил в воду кофе. Затем накрыл на стол, постелил чистую скатерть, поставил чистые чашки – все вымыто и выстирано Наской в последний день. Нашел в шкафу рождественское печенье и булочки, испеченные Наской вместе с проститутками.

– Да не надо для меня специально ничего накрывать! – противился Сиира.

– Тут редко гости бывают. После долгой прогулки надо чего-нибудь горячего выпить, – доброжелательно произнес майор Ремес. Он пригласил гостя за стол. Разлил горячий кофе по чашкам. Сиира уселся, в одной руке пистолет, в другой – булочка.

– Вкусно, – похвалил он.

– Попробуйте это печенье, тут его много, – потчевал рецидивиста майор. – Пожалуйста, берите, не стесняйтесь. Не стоит церемониться!

Сиира отложил пистолет и взял имбирное печенье в виде поросенка с изюмными глазками. Как только рот убийцы открылся навстречу поросенку, майор Ремес ударил кулаком прямо сладкоежке в лицо. Послышался неприятный хруст. Сиира отлетел к стенке – он так и остался там, рот в крошках печенья и крови. Майор убрал пистолет в карман, снял с пояса Сииры финский нож и, забросив надрывно кашляющего мужика себе на плечо, потащил его через двор прямо в тюрьму.

В кутузке прошел обмен пленных. Сииру бросили в стойло – пусть очнется, дверь на всякий случай заперли и пошли в избу обдумывать дальнейший план действий.

Девицы явно растрезвонили всему Стокгольму об обитателях Куопсувара… Новость дошла до Хеммо Сииры, и вот он явился за своей добычей. Ситуация у отшельников была сложная.

Ойва Юнтунен отхлебнул кофе из чашки Сииры и съел печенье. Собственно говоря, майор Ремес – мужик что надо. Подельник Ойвы упрятан в тюрьму так же надежно, как золотые слитки на дно колодца. Ойва Юнтунен мог вздохнуть свободно, по крайней мере, пока Сиира лежит в яслях.

Решили выждать время. Пусть Сиира посидит несколько дней под замком и подумает над своими требованиями. У него же богатый опыт отсидки. Не желающему раскаяться человеку тюрьма всегда на пользу, думал Ойва Юнтунен.

Но убийца-рецидивист Сиира оказался очень упрямым. Он требовал свою долю, поскольку отлично знал, что у Ойвы несколько десятков кило. В первый день переговоры вообще не дали результата. Майор Ремес урезал заключенному паек, чтобы тот умерил свои аппетиты, но и это не помогло. Отсидев в холодной кутузке целую неделю, Сиира заявил, что готов взять двадцать килограммов золота. Неслыханная наглость. Золота, конечно, оставалось еще килограмма тридцать три, но всему же есть предел!

Чтобы ускорить процесс, Сиира объявил голодовку. В Швеции это иногда помогало улучшить условия в тюрьме. Но в Куопсувара такие хитрости бесполезны. В результате обитателю кутузки перестали приносить еду и даже не каждый день приходили осведомиться о ходе голодовки.

После трех гневных дней поста Сиира поднял в конюшне страшный шум, ругая стражников последними словами, – он требовал еды и воды. Когда перед ним появилась плошка с холодной овсяной кашей и кошачья миска с мутной водичкой, Сиира согласился снова вернуться к переговорам.

Ойва Юнтунен предложил Сиире десять килограммов золота. Рецидивист размышлял над предложением еще двое суток. Мороз удачно достиг сорока градусов. Так как в тюрьме не было отопления, Сиира решил все-таки предложение принять.

В очередной раз раскрылись перед убийцей двери тюрьмы. Пленника отвели в дом, накормили, напоили и дали выспаться в тепле. Майор Ремес вновь отсидел пару часов в кутузке, пока Ойва Юнтунен отпиливал для Сииры кусок килограммов на десять. Этого было более чем достаточно, чтобы обеспечить ему старость. Шестьсот тысяч финских марок все же.

Сиира поставил свою закорючку на расписке. Майор предупредил, чтобы убийца даже не думал о мести: мало покажется – будет иметь дело с Ремесом. Сиира поклялся, что и в мыслях такого не держит. Он прекрасно запомнил кулак майора и унылые дни в конюшне. Кутузка в Куопсувара ни в какое сравнение не шла со шведской тюрьмой. Последняя была пятизвездочным отелем, а шведские охранники – галантные портье в сравнении с майором Ремесом. Вообще Ремеса можно похвалить за крепкий удар: в Стокгольме всегда нужны профессиональные вышибалы, чей кулак твердо припечатывается к цели.

– Вы бы нашли в Стокгольме отличную работку. На бойцов с железным кулаком в профессиональных кругах всегда огромный спрос, – посоветовал Сиира.

Оклемавшись после тюремного кошмара, рецидивист стал собираться в обратный путь. Майор Ремес положил ему в рюкзак двухдневный запас еды и десять килограммов золота. Пожали руки. Когда Сиира рванул в сторону Леса повешенных лисиц, Ойва Юнтунен кисло произнес:

– Этого бандита только могила исправит, что с него взять! Пришел и украл десять килограммов золота…

Когда они подходили к дому, со стороны Леса повешенных лисиц вдруг донесся душераздирающий вопль. Он напоминал предсмертный стон пронзенного током енота, только был громче и слышался дольше.

Ойва Юнтунен и майор Ремес, полные мрачных предчувствий, бросились по лыжному следу. Он вел прямиком в лес, где были расставлены капканы, и вскоре перед их глазами предстала ужасная и при этом комичная картина: убийца Сиира угодил в капкан. Руки и ноги преступника еще дрожали в предсмертных судорогах. Когда приятели подошли к телу, спасать несчастного рецидивиста было уже поздно. В одной руке Сииры была записка с предупреждением о капкане. Во рту застряла надкушенная сосиска.

Тело вытащили из капкана и положили на лыжи. Майор встал над покойником на четвереньки и попытался сделать искусственное дыхание рот в рот. Ремес, словно тракторный компрессор, вгонял воздух в легкие рецидивиста, но жизнь так и не вернулась в его бренное тело. Видимо, шею свернул.

Молча отнесли они очередную жертву лисьего капкана во двор. Майор привычно принялся выстругивать гроб. В этот раз он использовал доски, которые оторвал от стойла. Ойва Юнтунен не счел нужным делать погребальный венок. Хватит с Сииры того, что его в собственном одеянии положат в грубо сколоченный ящик. Крышку навечно заколотили четырехдюймовыми гвоздями. На ночь гроб заперли в тюрьме. На рассвете его поставили на сани и повезли в Юха-Вайнан Маа. Ойва Юнтунен, расставив ноги, уселся сверху на гроб, чтобы при быстрой езде не свалиться в снег.

Могилу выкопали по старой схеме. В полдень она была готова: яма двухметровой глубины в двадцати метрах к востоку от могилы Наски Мошникофф, на противоположном склоне от хребта. Место было выбрано с учетом того, чтобы выходящая из тел покойников жидкость не смешалась, когда наступит лето. Мужчинам почему-то казалось, что будет нехорошо по отношению к Наске, если одни и те же черви будут глодать по очереди добрейшей души старушку и закоренелого убийцу-рецидивиста.

Ойва Юнтунен и майор Ремес молча опустили гроб в могилу, и он с эффектным стуком ударился о дно. Мужчины сняли шапки, но петь псалмы им не хотелось. Могилу забросали землей, а снег над ней разровняли. Ближайшая метель заметет следы. Летом на этом месте вырастет все скрывающий кустарник. Вот и окончилась земная жизнь убийцы-рецидивиста Сииры. Кто знает, может, он уже начал свое странствие в жерле геенны огненной?

Дома мужчины никак не могли придумать себе интересного занятия. Жизнь стала совсем унылой. Две безымянные могилы в Юха-Вайнан Маа словно убили всю радость в Куопсувара. По ночам где-то в стороне кладбища выли голодные волки. Через решетку покойницкой дул ветер – оконное стекло лопнуло от мороза. Генератор выключался без видимой причины. Когда начинали топить баню, дым лез в глаза. Не поднимал настроения и нахальный черный ворон, который, пролетая над избушкой, ронял вонючие объедки, так и норовя попасть в колодец.

В конце концов Ойва Юнтунен подумал: а стоит ли дальше прозябать в мрачной тайге? В самом деле, что им мешает уехать, вернуться назад в свободный мир?

Примерно о том же думал и майор Ремес. Чего тут попусту мерзнуть? Хотелось уже в Рованиеми, в «Похьянхови». Оттуда можно позвонить Стиккану в Стокгольм, а потом…

Ойва Юнтунен еще раз попросил майора запереться в тюрьме. Нужно было сходить набрать золота на дорожные расходы.

Ойва достал из колодца целый слиток и забрал из рюкзака убийцы-рецидивиста Сииры его добычу. Затем выпустил майора из заключения и протянул ему золото покойного:

– Возьми, ты человек семейный. Пользуйся, ты это заслужил, – торжественно проговорил Ойва Юнтунен.

Мужчины обнялись.

Майор Ремес истопил баню. На прощание попарились до изнеможения. После бани избушку заперли на все замки, а вещи погрузили в сани. До темноты надо было добраться до Пулью, а оттуда – в большой мир.

Пятихатка, успевший из лисенка превратиться во взрослого лиса, сидел перед дровником и смотрел, как мужчины готовятся к отъезду. Он вилял хвостом и хитро скалился.

– Вот бы забрать его в Стокгольм вместо собаки! – усмехнулся Ойва Юнтунен.

– А что, это идея! Только, помнится мне, Банк Финляндии запретил вывозить «пятихатки» из страны, – заметил майор Ремес.

Снегоход взревел, мужчины заняли свои места и вскоре исчезли в вечерней темноте, светя передней фарой в направлении Пулью. Проехали через Лес повешенных лисиц, мимо Юха-Вайнан Маа, и вот уже не слышно в Куопсувара гула машины.

Пятихатка поднял морду к небу и пару раз тоскливо тявкнул. Затем он медленно побежал в направлении Юха-Вайнан Маа. Там он намеревался помочиться на могилу Ермака, как всегда делал в это время суток.

Глава 32

Свершилось ли правосудие, восторжествовала ли справедливость? Осуществился ли непреложный закон природы, привели ли в исполнение общественный приговор?

В назначенный срок бывший экскаваторщик Сутинен тоже вышел на свободу. Начиная с этого времени он занимался уголовной мелочовкой, периодически навещая тюрьму Лонгхольмен, пока не испустил вонючий дух в какой-то разборке.

– Сколько веревочка не вейся, все равно конец будет, – сухо констатировал Ойва Юнтунен, узнав о судьбе Сутинена.

Агнета продолжала курить травку, пока не умерла. Говорили, что в могилу опустили редчайшей красоты тело. По слухам, производивший вскрытие патологоанатом влюбился в свою пациентку. Как бы то ни было, но работа заняла у него три дня и три ночи.

Кристин удалось стать одной из девушек Стиккана. Так она заняла прочное место в высшем эшелоне низкого преступного мира.

Пердун Витторм поселился в избушке в Куопсувара. Как и прежде, он тайком охотился на тетеревов и время от времени резал оленей из соседнего оленеводческого хозяйства, добывая себе пропитание. Стереосистема грохотала в жилище браконьера с утра до вечера.

После отпуска майор Ремес вернулся в свое подразделение. Полковник Ханнинен вышел на пенсию, Ремес принял у него бригаду и был повышен в звании до подполковника. Ныне подполковник Ремес с супругой известны в гарнизоне как интеллигентные светские люди. Ремес иногда играет на белом рояле и угощает гостей не дешевой водкой «Коскенкорва», а померанцевой настойкой.

На таможне города Турку был задержан немецкий турист, в багажнике которого под подстилкой обнаружили ценную икону высотой примерно метр. Контрабандист утверждал, что украл ее в заброшенной лесной избушке в Лапландии. Икона была конфискована и передана Православной церкви Финляндии. В настоящее время ее можно увидеть в православном приходе города Куопио. Митрополит Константинопольский несколько раз требовал передать уникальную реликвию в его распоряжение, но безрезультатно.

Лисенок по кличке Пятихатка, почти ручной скалящийся лис, породил на свет с десяток потомков. Это, если перевести на деньги, составило пять тысяч марок. Что в очередной раз доказывает: целевое использование леса гораздо выгоднее, чем сплошная вырубка.

Ойве Юнтунену после смерти Сутинена наскучила беспечная богатая жизнь. Он продал все свое имущество и уехал. Где он сейчас находится, никому не известно.

А в Лесу повешенных лисиц периодически попадают в капканы немецкие туристы, привлеченные сушеными сосисками. В общей сложности за все это время на них повисло шестьдесят туристов. Хищники обглодали мясо с костей. Сейчас в Лесу повешенных лисиц можно увидеть множество скелетов, которые в ветреную погоду раскачиваются, постукивая костями, словно призраки на висельных веревках. Во время сильных морозов скелеты покрываются белым инеем. На фоне заснеженной таежной природы они представляют таинственное и пугающее зрелище. Кто хоть раз это видел, никогда не забудет их странное очарование, как никогда не забудет экзотическую золотую Лапландию.

Примечания

1

Обыгрывается имя реального персонажа, полковника Сииласвуо, который одержал победу в битве на Раатской дороге во время советско-финской (Зимней) войны. См. ниже. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Битва длилась с 7 декабря 1939 г. по 8 января 1940 г. Результат – крупное поражение Красной армии, мало повлиявшее на исход войны, но значительно укрепившее боевой дух оборонявшихся финнов. С 4 по 8 января полковник Сииласвуо провел победное сражение на Раатской дороге.

3

После Второй мировой войны область Печенга (Петсамо) была возвращена СССР.

4

Отсылка к роману А. Паасилинны «Год зайца».

5

Отсылка к роману Юхани Ахо «Юха», в котором жена бедного крестьянина Юхи бросает мужа ради городского пижона Шемейки. По роману режиссером Аки Каурисмяки был снят одноименный фильм.

6

Перевод В. Перебиковского.

7

Дословный перевод с финского: «Земля Юхи-покойника».

Content

Арто Паасилинна
Лес повешенных лисиц

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 3

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания