Дмитрий Петровский

Дорогая, я дома

Одри и Максим, дилерам Алексу и Дэну, торговцу оружием Ватару, шоп-лифтерам Бонни и Клайду, парням с шестой линии берлинского метро и всем бойцам невидимого фронта – посвящается

Alle wissen, daß wir zusammen sind

Ab heute

Jetzt hör‘ ich sie!

Sie kommen!

Sie kommen Dich zu holen.

Sie werden Dich nicht finden.

Niemand wird dich finden!

Du bist bei mir[1].

Falco. Jeanny

…мне хочется… проучить какую-нибудь старую клячу за то, что разбазарила мой мир, то ли я просто психую из-за того, что мир слишком разросся – мы уже не можем его описать, вот и остались с этими вспышками на экранах радаров, огрызками какими-то, да с обрывками мыслей на бамперах…

Дуглас Коупленд. Поколение Икс

© Д. Петровский, 2018

© ИД «Флюид ФриФлай», 2018

© П. Лосев, оформление, 2018

Пролог

Он стоит за дверью, я чувствую его, я знаю – эта сволочь сейчас войдет.

Я – Кира Назарова, Вильхельмштрассе 7, 10969 Берлин – Центральный район. Бывшая девочка по вызову, псевдоним – Леди Кира, рост 176 (если с каблуками), 25 лет (по анкете на нашем сайте – уже который год), грудь 4 (увеличенная), волосы огненно-рыжие (свои). Предпочтения: доминирование, воспитание раба, унижения, флагелляция, оральный секс (активный), страпон, фут-фетиш, бут-фетиш (поклонение обуви), золотой дождь (выдача). Я не понимаю, почему эта цепь защелкнулась именно на моей руке.

А она оказалась на моем запястье, когда я впервые проснулась в этом подвале. В тот момент я не знала, что проснулась, мне казалось, я сплю дальше. Раскалывалась голова, тошнило, и хотелось пить.

– Цепь сделана так, что ты не сможешь подойти к двери близко, – говорил глухой мужской голос по-немецки. – Не пытайся бороться со мной: даже если убьешь меня, ты не выйдешь. Замок на двери с кодом, код знаю только я, но даже если узнаешь его – ты не дотянешься до кнопок. Ключ от твоей цепи наверху, я никогда не беру его с собой.

И еще что-то, похожее на ролевую игру, как будто сейчас мой ход и я должна его поправить, потому что это моя роль, – и еще надо обсудить обращение – «госпожа» и кодовое слово, по произнесении которого игру следует прекратить.

Но такого слова не было, это выяснилось позже – и, когда я поняла, что и игры не было тоже, я в первый раз бросилась на мерзостного старика. Но он просто отступил на шаг, а мою руку рвануло назад – цепь натянулась и зазвенела.

– Я никогда не ударю тебя, никогда не заставлю делать то, что ты не хочешь, – сказал он мне тогда, – более того, я попытаюсь выполнить все, что ты захочешь, – только скажи.

– Выпустите меня отсюда, – попросила я.

Он пожал плечами. Тогда он был выше и стройней, а голова была седой лишь наполовину.

– Боюсь, это единственное, что я не могу сделать. Еда в холодильнике, – и он указал на какой-то совсем древний агрегат в углу комнаты, малиново-красного цвета ящик с ручками как у старых машин и с полуотбитой надписью «Bosch». – Я приду позже.

Если вдуматься, если отбросить мою профессию, о которой знали очень немногие, а из друзей вообще никто, то я простая русская девчонка, таких много. Не уверена, что вы узнали бы меня на улице, когда я выходила как есть, без нарисованного лица и прически, построенной, как когда-то строили дворцы. Я жила одна, любила пить вино, покупать красивую одежду, ходить по клубам. Я встречалась с парнями, ни с кем – долго, ни с кем – серьезно, у меня был аккаунт в фейсбуке, и еще анонимный – в твиттере. Кто-то мог, пожалуй, сказать, что я одинока. Но значит, он ничего, понимаете, ничего не знает об одиночестве, об изоляции, о заключении. О том, о чем я тоже надеялась никогда не узнать.

Стены и потолок затянуты черной бархатной тканью, старинная мебель, как во дворце, а под потолком – люстра, похожая на маленькую крону золотого дерева, с которой свисают листья – подвески. Перегородка, до нее мне еще хватало цепи, зайти за нее – уже нет, но если отойти в противоположный угол, то можно было увидеть сплетение труб, масляные баки, стрелки как на паровых машинах и краны – отопительный котел. Возле перегородки стояло пианино, которое потом оказалось клавесином, или верджинелом. На стенах – фотопортреты незнакомых мне мужчины и женщины, остальные маленькие картинки в темных рамках – тонкие гравюры на желтоватой бумаге, изображающие разные цветы, снизу, почерком, каким уже давно никто не пишет, – латинские названия этих цветов. В общем, обычная старомодная комната при обычных обстоятельствах и до ужаса страшная – если ты просыпаешься в ней так, как проснулась я, потому что понимаешь, что владелец ее как минимум безумен.

Когда он заходил в первый раз, не решаясь приблизиться, он смотрел на меня, будто оглядывая удачную покупку. Пожилой, полуседой – он вдруг казался крайне довольным собой мальчишкой. Потом, уже позже, я поняла: он высматривал во мне кого-то другого, кто стоял перед его внутренним взором.

– Пожалуйста, уложи волосы иначе. Волнами, вот так. – Он покрутил руками у висков. – А сзади подбери, заколи наверх. У тебя пока недостаточно длины, но волосы отрастут. А я могу принести тебе фотографии.

Клянусь, это были его первые слова!

– Я не буду делать никаких причесок, пока ты не выпустишь меня! – вопила я. – Слышишь?! Я отрежу себе волосы ножом, и никаких причесок! Тебя найдут и посадят, а меня выпустят!

– Как угодно, – отвечал он и делал что-то вроде поклона. – Но я не думаю, что это случится, – и непонятно было, о прическе он или о полиции. – Я так не думаю.

Он уходил. На ночь специальное устройство под потолком щелкало, люстра выключалась, наступала полная бархатная тьма. В первую ночь я, конечно, не могла заснуть. Я вслушивалась, пыталась поймать какой-нибудь звук сверху, но слышала только монотонное гудение вентилятора, которое заполняло мозги и заглушало собственные мысли. Вентилятор вертелся в длинной черной шахте над кроватью, ревел, иногда перегревался и тогда захлебывался, и от него воняло горелым машинным маслом. Где-то на том конце колодца была другая решетка, которая лежала на мокрой земле, открывалась в свободный мир наверху, в холодный ночной воздух – и я вставала на кровать и тянулась вверх, к этой решетке. Потом, конечно, укладывалась и ворочалась, пыталась на ощупь найти что-то, сама не знаю что, снова вставала и ловила слабый ток воздуха из решетки. Только один раз я почти уснула – шум вентилятора превратился во сне в грохот самолета, старинного бомбардировщика с пропеллерами. Этот сон был первым и самым коротким из тех вязких видений, которые мне еще предстояло увидеть в том подвале.

Двадцатый век был веком увеличивавшихся скоростей, его техника научилась быстро передавать сообщения, быстро передвигаться по воде, земле и воздуху, быстро разрушать и так же быстро строить. Взгляните на европейские города – они похожи на слоеные пироги. Руины Первой мировой, сверху – руины гитлеровских перепланировок, сверху – бетонная крошка, оставшаяся после ковровых бомбардировок союзников. В Восточной Европе этот пирог присыпан относительно свежими обломками строек коммунистического блока – настоящий пир для археолога, который без труда раскопает кабинет с курительным набором и книгами, дамскую гардеробную с украшениями и трюмо, детскую комнату с игрушечной кухонькой и плюшевым зайчиком.

Ночью, когда вы прогуливаетесь по заново уложенной булыжной мостовой, цокая по ней шпильками или ботинками на деревянных каблуках, покуривая сигару или просто вдыхая чистый вечерний воздух, – прислушайтесь, и услышите далекий плач. Чье-то детство, задавленное рухнувшей крышей, упавшей стеной, заваленное в бункере, забытое в подвале – плачет и зовет маму в далекой земляной глубине.

Людвиг Вебер, предприниматель

День рождения

В Дрездене, возле оперы, когда выходишь из ослепительного, бликующего всеми оттенками пурпурного и золотого зала в прохладный весенний вечер, – на долю секунды можно поймать какое-то ощущение, смутно похожее на счастье. Даже не счастье, а скорее – гармонию. В том, как пустая, мощенная старинным камнем площадь заполняется людьми, которые только что слушали новую постановку «Дон Жуана», как подплывают машины, словно собирая их в свои удобные, баюкающие салоны, в вечернем воздухе, теплом ветре, несущем запах сигар, – есть в этом что-то вечное, что-то от незыблемого миропорядка, от первозданной красоты.

Тогда, тяжело опираясь на трость, по дороге к машине, милейший старый Бауэр, член совета директоров Müller Milch, рассказал мне, что после смерти хочет стать музыкой.

– Раствориться в окружающем, свободно лететь, – говорил он, с трудом ступая, и седая голова клонилась набок. – Стать звуком, может даже одной нотой, которую издает одна из скрипок, когда играет эту божественную, божественную музыку. Знаете, к старости и когда есть деньги, начинаешь ценить простую мудрость, настоящую красоту… Людвиг, скажите, вы помните вашего отца? Я недавно читал о нем, кажется, в Stern. Выдающийся был человек. Помните?

И я некоторое время иду рядом с ним, вглядываюсь в небо, и небо стремительно наливается аквамарином, становится похожим на темную воду.

– Нет, не помню. Я был маленьким, когда моя семья…

– Ах, Людвиг, какого вы года? Я все забываю, что я старше. У меня в календаре отмечен ваш день рождения, но без года. Спокойной ночи! – Он усаживается в машину, трудно засовывает ноги в тесное пространство перед сиденьем. – Наслаждайтесь чудным вечером…

И когда водитель уже отпускает тормоза и выжимает сцепление, когда машина медленно начинает катиться, замечаю, как из кожаного чемоданчика Бауэр достает эту маленькую дрянь, которая в последние годы захватила всех, плоский черный предмет с надкусанным яблоком на задней стенке. Мобильный телефон, айфон. Подумать только, он – тоже…

Я вспоминал это по дороге в аэропорт – в тот вечер я возвращался домой через Цюрих. Я ненамного моложе Бауэра. Наверное, ненамного беднее его. И сейчас, только сейчас я впервые понял, что такое – любовь и что такое – возвращаться домой. Под старость ценишь верность. Незыблемый порядок вещей, который с трудом удается установить. Не иметь телефона, который больше, чем просто телефон, не иметь доступа в интернет. Ждать своего рейса – и знать, что есть Дом, от которого ты можешь отойти на любое количество шагов, отлететь на сколько угодно миль, чтобы потом обернуться и…

* * *

Первые самолеты в моей жизни – английские бомбардировщики – появились в немецком небе в мае 1940 года. До них, до того как мне довелось впервые увидеть распластанную в воздухе тушу – у меня было вполне счастливое детство.

Наш дом стоял на берегу Эльбы, в Бланкенезе: большая гостеприимная вилла, сложенная словно из ступенек: западное крыло насчитывало четыре этажа, восточное – только два. Сложные системы переходов внутри дома наподобие эшеровских лестниц, множество уровней, комнаты странной конфигурации, многоугольные, с причудливо скошенными потолками: все это должно было пугать, но не пугало, было естественным – покуда веселый, энергичный голос отца рокотал в коридоре, его тяжелые, полнокровные шаги сотрясали винтовую лестницу и наша семья была в сборе: моя тихая, ласковая мать, мой брат, мой дядя Давид, часто наезжавший из Швейцарии.

Была у нас и прислуга: шофер, который иногда по утрам отвозил меня в гимназию, итальянец-повар и горничная.

«Champagne Socialism» – этот термин я прочел в газете, он был даже популярен несколько лет назад, так же, как «тосканская фракция» – это о тех членах социалистических партий, у кого есть недвижимость в Тоскане. Итальянский язык хорош для опер, от него устаешь через полчаса, когда на нем кричат на итальянских улицах, а итальянская Швейцария и вовсе только своим существованием оставляет легкий привкус нонсенса. Но вот шампанское – это было про нас, про наш дом. Мой отец – cоциалист, глава совета директоров электрического концерна, одного из тех, чьи лампочки занимают не один ряд полок в супермаркетах, ценил шипучие вина.

– Геноссе Ленин утверждал, что коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны, – говорил он, поднимая бокал золотистого брюта, в котором пузырьки рвались наверх, чтобы на поверхности раскрыться, закончить свою короткую жизнь. – Что ж, пусть tovarishi укрепляют советскую власть, а с электрификацией поможем мы.

Он нес свой бокал за тонкую ножку к центру стола, чтобы соединить его в общем «дзынь» с гостями. С обратной стороны стола «дзынькали» советский посол Юренев, Карл Радек, который, помню, разрешал мне и подергать бороду, и посмотреть на мир через его круглые очки, рассказывая при этом на своем смешном немецком какие-то похабные сказочки. Отец умел пить так, чтобы бокал оставался девственно чистым, сияющим, будто его только что принесли из лавки, куда наших слуг отправляли покупать столовый хрусталь. Бокал Радека быстро становился мутным – пальцы и следы губ. Потом, на процессе во время чистки 1937 года, губы Радека произнесли имена всех тех, кого хотел услышать Сталин, в том числе многих гостей моего отца и нашей гамбургской виллы. Губы отца в подвалах гестапо остались сомкнутыми и не запятнали его чести, как не запятнали бокала. Участь обоих была одинакова.

Отец любил принимать гостей, водить их по своей вилле – и в этом мы с ним не сходимся. Он хоть и предпочитал полумрак и темные коридоры и атмосферу, которая ему, вероятно, напоминала его любимую викторианскую Англию, – но виллу он строил для себя и друзей семьи, в доме было бесконечно много гостевых комнат. Отец охотно показывал все помещения, включая чердаки, и винный погреб, и даже странную комнату в подвале, стены и дверь которой были обиты черным бархатом, – там он делал какие-то опыты с маленькими лампочками, для которых нужна идеальная темнота.

Лампы отца вспыхивали в прожекторах берлинской студии UFA, а наш дом посещали киноактрисы и режиссеры. Отец с матерью всегда следили за тем, чтобы на наших «вечерах» (именно «вечерах» – слово, которое после войны превратили в огрызочное «вечеринки») в правильной пропорции присутствовали бизнес, политика и богема.

Юная Марика Рёк приходила в сопровождении отца, строительного магната Эдварда Рёка. Танцовщица-вертихвостка, она кружила меня, маленького увальня, поднимая вихрь юбками, потом бросала и мгновенно забывала – как раз в тот момент, когда я начинал пищать от удовольствия, от воздушной струящейся ткани, от запаха парижских духов. Лилиан Харви, темноволосая роковая красавица, на которую мне указывали родители, объясняя, как надо держать спину. Поле ужина, прогуливаясь с гостями в саду, спускаясь к Эльбе, отец частенько брал ее под руку и переходил на свой старомодный английский: мать Лилианы была англичанкой, и детство она провела в Лондоне.

По Эльбе шли пароходы и баржи, пахло илом и водой, воздух вспарывали гудки – мужчины в костюмах-тройках, одни с трубкой, другие с сигарой, кое-кто – опираясь на трость, спускались к берегу, где у нас имелись пристань и небольшой прогулочный катер.

– Вон там, слева, на холме, обратите внимание, – указывал отец, – виноградники. Да-да, существует такая вещь, как гамбургское вино – из тех трех кустов. Оно кислое и совершенно, между нами говоря, негодное, но безумно редкое.

Дамы смеялись, а мужчины спрашивали, есть ли среди винных запасов моего отца образчик.

– Увы, да, – отвечал он, смиренно наклоняя голову, – хоть это и глупо, но согласитесь, так же глупо каждый день видеть из окна виноградник и не иметь с него вина. И потом, это занятно – преподнести господину послу или даже господину министру в подарок бутылку чего-то, что он полагает несуществующим…

Моя мать махала на него рукой в белой перчатке, дамы ступали на мостки, гулко вышагивая по ним каблуками.

И полная, круглолицая шведка Кристина Сёдербаум опускала пухлую руку в воду, ее кудрявые волосы взбивал ветер, край платья опасно свисал, грозя намокнуть, – она словно предчувствовала все свои будущие роли в нацистском пропагандистском кино, где она будет красиво лежать в воде, изображая безвинно утонувшую, за что и получит пожизненное прозвище Reichswasserleiche – «государственная утопленница рейха».

* * *

Все это могло быть, а могло не быть, присниться, домыслиться потом. Что способен помнить мальчишка, который в те годы свободно помещался под стол и бегал между шуршащих нижних юбок и стянутых сложными ремешками туфель Лилиан, Кристины, Марики, Хильдегард?

– Надо быть верным себе, – говорил мой отец, когда мы сидели на южной террасе нашей виллы с видом на реку, откуда пристань была похожа на декорацию для моей игрушечной железной дороги, а наш колышащийся на мелкой волне катер – на мыльницу с бортиками и ярко-медной, но ненастоящей машинерией. – Господа национал-социалисты хотят утверждать превосходство арийской расы – флаг им в руки. Но покуда мы имеем пакт с Россией, покуда Сталин совершает там индустриальную революцию, покуда, наконец, эти, в сапогах и с буквами SS на рукаве, по воскресеньям жрут икру в советском посольстве на Линден – нашему бизнесу ничто не грозит. А я – я всегда буду при своем мнении, что бы ни придумал наш бесноватый рейхсканцлер. Смотрите, пароход! – говорил вдруг он, указывая пальцем туда, где горизонт сходился со спокойной водой Эльбы.

И мы с матерью и дядей Давидом доверчиво поворачивали головы, а наш отец, остававшийся невидимым, отец в крахмальной рубашке, при галстуке и жилетке, по которой сбоку шла легкая серебряная цепочка от часов, ловким движением поднимал тарелку своего кремового супа и быстро, почти бесшумно выпивал через край остатки.

Он остался верен себе и в тридцать седьмом, когда расстреляли Радека, и в тридцать восьмом, когда вызвали в СССР и казнили посла Юренева, поставив на его место зловещего Деканозова, и в сорок первом, когда он сам предстал перед коротким, с заранее известным приговором военным судом как социалист и спонсор антифашистского подполья. И часто потом, совершая мои сделки, становясь тем, чем я стал, я вспоминал его, думал, что надо оставаться верным себе и мир – мир тоже станет тебе верным.

И больше чем полвека спустя я иду по резиновому коридору на посадку мимо прелестных улыбающихся стюардесс, с таким тревожным вниманием приветствующих нас, пассажиров первого класса, и думаю, что очень долго, дольше, чем следовало, оставался молодым и глупым. Какое миру дело до тебя? Мир забудет о тебе в следующую секунду, как эти стюардессы, – даже если тебе казалось, что он тоже был к тебе внимателен.

Холодок из вентиляции. Демонстрация мер безопасности, электронные картинки на экране – я больше любил, когда стюардессы сами показывали все руками, преувеличенными жестами, и еще – кокетливо дули в трубочки на спасательном жилете. Нет, мир меняется, и с этим ничего не поделать.

Сейчас самолет поднимется, небо возьмет нас в свои ватные, облачные руки, будет укачивать…

Мы можем только надеяться, что останется нечто незыблемое. Моцарт и Вагнер. Рембрандт и Дюрер. Белые альпийские вершины и синий журавль на белом хвостовом оперении моих самолетов. Любовь. Наша с ней любовь – она будет вечной.

Но вот отцу – отцу в сорок первом, скорее всего, было уже все равно. И даже не столько потому, что годом раньше меня эвакуировали в Швейцарию, нет. Просто мой отец очень любил маму.

* * *

Что бы ни писали потом газеты, как ни спекулировали насчет моего отца, его вложений в кинематограф и, как следствие, романов с актрисами – все это ложь. Отец, сидящий во главе стола, гуляющий по нашему чудному саду, подающий руку дамам, помогая взойти на шаткий борт катера, – он смотрел на них равнодушно-учтиво…

Несколько раз, проснувшись раньше будильника, я видел его в окно, в белой рубашке и простом костюме, в котором он обычно выходил к завтраку, торопливо идущим по нашей сонной улочке. Чуть выше, дальше от берега Эльбы, была цветочная лавка из дорогих, где делали штучные, индивидуальные букеты, где составляли вместе редкие цветы с лепестками, похожими на крылья тропических бабочек, и могли поинтересоваться цветом волос дамы, ее пристрастиями в нарядах, ее темпераментом – а также тем, по каким дням и в какие часы букеты лучше доставлять. Но отец ходил сам, считая доставленный букет ненастоящим подарком, не знаком внимания, а имитацией.

Мать же ждала его каждый вечер, чувствовала приближение его автомобиля, и, когда он в сумерках заходил в холл, сбрасывал и отдавал служанке пальто или плащ и произносил нежно, но достаточно громко, чтобы она услышала из зала: «Дорогая, я дома», тогда мать расцветала, шла навстречу, так что ярко-рыжие волосы летели по ветру, и они встречались у лестницы, где она задавала один и тот же вопрос: «Дорогой, тебе чай или кофе?»

Но часто, возвращаясь к обеду раньше обычного, отец переглядывался с матерью весело и значительно. А потом удалялся в свой кабинет, и мать начинала торопливо ходить по комнате, надолго исчезала в гардеробной, требовала слуг. И если я, ускользнув от внимания няни, забредал по лабиринтам нашей виллы в ее комнаты, то мог в щелочку неплотно закрытой двери увидеть, как она, замедленно и мечтательно, как балерина в гипнозе, поворачивается у зеркала – в легких туфлях, во взлетавшем от движения, раскидывающем по ветру многие юбки платье, иногда – уже с вуалью, из-под которой ее зеленые с поволокой глаза вспыхивали и исчезали, чтобы снова отразиться в зеркале.

Потом выходил отец, в крахмальной рубашке, с платочком в кармане смокинга, стуча деревянными каблуками туфель по паркету, брал маму под руку, и они спускались по лестнице, освещенной неяркими огнями, чтобы исчезнуть в черном нутре отцовского автомобиля: папа с мамой пошли в театр.

А еще изредка, в полумраке гостиной (они любили полумрак, и вся наша вилла была, как я уже говорил, несмотря на внешнюю сахарность, несколько темноватой), они вдруг обменивались одним им понятным взглядом – и через несколько минут приходила няня и уводила меня прочь, в темные коридоры, в переходы и лестницы. Уходя, я еще мог видеть, как между отцом и матерью на столе появляется новая бутылка вина, как отец кладет свою ладонь на ее маленькую руку, потом сам открывает бутылку – и все: темные повороты и винтовые лестницы поглощали меня, в моей комнате я укладывался в постель – но долго не мог заснуть, потому что сквозь щель мне мерещился наблюдавший за мной рыбий широко открытый зрачок. И я никак не мог отделаться от мысли, что позже, когда папа с мамой неверной походкой отправятся в спальню, где происходило что-то, о чем можно было только догадываться, бессонный зрачок будет маячить и там, вглядываясь в смутную игру теней за неплотно прикрытой дверью.

Но утром – утром мрак рассеивался, в окна сквозь ставни проникало солнышко, утренний гудок первого парохода ревел, и я, быстро схватив за лапку любимого зайчика, путаясь в пижаме и замирая от страха, бежал по темному коридору. Дальше – по винтовой лестнице, через безлюдный зал, отражаясь в мебели и зеркалах, поднимая тонкий перезвон подвесок в огромной люстре в зале, люстре, похожей на крону плакучей ивы, – подбегал к дверям спальни, быстро стучал и, услыхав сонное «да-да», – вбегал, плюхался на перину между папой и мамой и только потом переводил дыхание. И отец, который всегда просыпался рано, щекотал меня, подбрасывал, потом уходил, а мама – она тихо лежала на боку, ее сонные зеленые глаза наполнялись нежностью, теплели, рыжие пряди стекали по подушке – она укрывала меня толстой, как в сказках про матушку-метелицу, периной с головой, получалось только окошко, в которое я смотрел на нее.

– Окошечко, – нежно говорила она, – маленький домик…

Потом мы вместе укладывали спать моего зайчика, серого, с большой головой, наивными глазками и крестиком вместо носа. Зайчик укладывался на подушку, ушки трогательно скрещивались, будто заплетались. Он тихо засыпал с краешка, а в его глазках-пуговичках отражалась крохотная лампа на золотой ножке, туалетный столик у кровати, и на нем, совсем малюсенькие – мамины бриллиантовые серьги-подвески, нитка жемчуга и несколько гребней для волос.

– Мама, а что будет на день рождения? – спрашивал я.

– Большой сюрприз, – ее глаза лучились, она медленно поворачивалась на кровати. – Большой сюрприз, но пока мы тебе ничего-ничего не скажем. – Она поднимала со столика колокольчик, и тот коротко мелодично звонил. – Вставай одеваться к завтраку!

* * *

Мир меняется, в мире остается мало нежных, приятных звуков. Не звонят трамваи, не звонят автобусы, а телефоны, которые прежде трезвонили требовательно и строго, теперь мерзко пищат. Когда самолет заходит на посадку, над головой пикает будто бы мелодично, но откуда им, с их электронной музыкой и виртуальной любовью, знать, как это – мелодично. В аэропорту Цюриха я выбираю букет – несколько роз, больших, едва распустившихся, на одном из листьев – божья коровка. К старости становишься сентиментален. Я посмотрел на нее, невинное создание, яркое, как детское платьице – мне захотелось, чтобы она так и осталась на листе, чтобы дожила до того, как я преподнесу ей букет. Я всегда сам покупаю для нее цветы. Сюрприз, большой сюрприз… Я не люблю мой автомобиль. Он большой, в нем много места сзади, есть стенка, которой можно отгородиться от шофера. В конце концов, он той же марки, что и тот, на котором ездил мой отец, – главный автомобиль Германии, романтичное женское имя. Но внутри – нет, внутри он не женский, что-то есть в нем холодное, безличное и пластиковое, – что-то, в чем не чувствуешь единственно верную руку художника, а чувствуешь – множество рук безымянных азиатских рабочих, молчаливой темной толпой окруживших конвейер.

Цюрих плывет за окнами, летнее солнце умирает над низкими крышами. Лето – время, когда происходит больше всего непоправимых вещей.

* * *

Летом, в тот самый год, накануне дня рождения, в наш дом приходили рабочие – они несли огромный, обитый деревом ящик с английскими надписями. Отец сам стоял у двери и, весело переговариваясь с ними, показывал, куда заносить. Мама, лицо которой светилось тихой радостью и предвкушением, старалась занять меня чем-то, сделать так, будто мы не видим ящика, и я подыгрывал ей как мог, но не в силах был не смотреть, как огромное нечто на плечах серых, остро пахнущих мужчин уплывает в подвал виллы. Скоро спустилась няня, я был передан ей на попечение, и мы отправились пешком к портному, который должен был дошить мой праздничный костюм, и к парикмахеру, чтобы постричь мои длинные, почти слишком длинные волосы. Я вышагивал рядом с ней по дороге, по нашей улице, той самой, которую я пытался потом найти, но которая, конечно же, успела полностью поменять свои очертания. А тогда – тогда на улицах пахло кофе и тонко поджаренным хлебом, а в одной лавочке играло радио – приятная музыка, что-то такое, чтобы прямо тут, на летней пыльной улице, станцевать, взметая пыль. Но когда мы подошли ближе, музыка вдруг оборвалась, и голос, хрипя и отчаянно сотрясая тарелку репродуктора, надсадно закричал о войне и об англичанах, о полном уничтожении и о войне до победного конца.

– А как же тетя Лилиан? Она же англичанка?

– Тетя Лилиан – хорошая англичанка, – поспешно затараторила няня, утягивая меня за руку куда-то вперед. – Ее папа немец, она живет в Берлине и снимается в немецких фильмах, так что она и не англичанка вовсе…

Костюм пришелся впору: фрачная пара, по-взрослому длинные брюки – я поворачивался у зеркала, пытаясь найти ракурс, в котором так хорошо выглядел отец, но костюм был слишком маленький, и я был маленький – будто игрушечный, аккуратный, очень точно сделанный, но все же ненастоящий вагончик железной дороги.

Костюм завернули в бумагу и положили в пакет с отпечатанным на нем клеймом портного – отец тоже шил тут костюмы, и пакеты эти то и дело попадались у нас в доме.

Парикмахер долго колдовал над моими волосами, щелкал ножницами, скреб по затылку длинным страшным ножом бритвы, приговаривая – «не двигайтесь, молодой господин, не двигайтесь», – а я боялся даже вздохнуть, не то что пошевелиться.

На обратном пути встретились солдаты, обдали грохотом сапог, короткими гортанными командами – и долго за поворотом улицы колыхались на рукавах когтистые черные кресты в красных кругах.

Обед прошел быстро, потом мы с мамой играли в карты, она немножко подыгрывала мне, я обижался – но ее пушистые ресницы взметались так нежно, глаза смотрели так ласково – и я успокаивался, приходил к ней, терся щекой о крохотные часики.

Вечером, на террасе, где я пил чай с молоком, по-английски, как это, несмотря на войну, было заведено в моем доме, я прогуливался по плитке с тонкой линией узора югендштиль, выглядывал через легкую металлическую ограду наружу, где над Эльбой заходило солнце, закатываясь ей под лесистое веко.

Мама в зале медленно перебирала клавиши верджинела – старинного английского клавесина, подарка дяди Давида. Играла что-то из Моцарта, иногда спотыкалась, обрывала и начинала позвякивать на клавишах какие-то барочные отрывки, менуэты, звучавшие будто из огромной музыкальной шкатулки.

Вдруг откуда-то раздался гул, страшный басовый рев, от которого я вздрогнул и присел – но это была всего лишь баржа, подавшая свой громовой голос откуда-то снизу Эльбы. Когда гул растворился в сладком вечернем воздухе, из-за дома послышались звон и легкое клацанье, позвякивание металла – соседский мальчишка, сын лавочника, накручивал педали, поднимаясь на холм на своем велосипеде – и тогда, именно в ту минуту, я в первый раз подумал о том, какое счастье, что я – это я, что у меня есть моя мама и что сейчас настанет вечер и автомобиль отца появится на дороге – как раз тогда, когда отцовские лампочки вспыхнут во всех фонарях на нашей улице.

Мама несколько раз весело ударила по клавишам – будто много легких металлических пластинок упали на пол, – и я, хоть и не видел ее, знал, что она закрыла крышку верджинела и пошла переодеться, чтобы встретить отца.

И вечером, когда няня отводила меня из зала в темный коридор, за угол, под скошенный потолок, к темной, извивающейся в глубокую темноту винтовой лестнице, дальше, мимо коридора с узкими окошками-бойницами, в мою комнату, где в полумраке уже ждали меня в кроватке любимые игрушки, мне жаль было уходить сюда от света, и странное, еще неизвестное, не названное, но щемящее чувство теснилось в груди.

Ночью мне опять снилось гудение, громовой гул реки, хотя пароходы вроде так не гудели, а потом, уже проваливаясь в дрему, я видел маму в белом пеньюаре, на цыпочках входящую в мою комнату, раскладывающую что-то вокруг кроватки. Так было заведено у нас в семье: подарки ночью раскладывались в спальне, чтобы именинник, едва проснувшись, мог их обнаружить.

Опустив что-то совсем маленькое на столик у кровати, она застыла, и я сквозь прикрытые веки видел только смутный ее силуэт, тонкую фигурку с еле различимыми кружевами по нижнему обрезу пеньюара, пару локонов, выбившихся за границу силуэта. Она стояла, будто слушая мое дыхание, впитывая его в себя, – а я уже заснул, и картинка сменилась – увиделась какая-то незнакомая дама, молодая, тоже в темноте и в пеньюаре встающая с кровати, – и, когда она вставала, я на секунду различил знакомые очертания бархатной комнаты, в которой отец проводил эксперименты с лампочками. Потом вдруг появилось темное узкоглазое лицо, лицо очень бледного худого китайца в черном, будто похоронном костюме, – китаец был страшным, я заворочался – и провалился в бездонную сонную тьму.

* * *

Проснулся я с первым лучом солнца, пробравшимся сквозь ставни. Утро было чудесное, чистое, еще не испорченное ни людьми, ни машинами, и я сначала проснулся, зная, что сегодня должно быть что-то радостное, а потом радость вдруг нашла имя, обрела смысл, и я совсем открыл глаза и увидел то, что оставляла мать ночью: аккуратно сложенный костюм, сшитый вчера, и конвертик на столе – белый конверт с золотым отрезом, на котором в правом углу был значок фирмы отца, а посередине – написанное почерком мамы «С днем рождения!», обведенное красной тушью. Я быстро вскочил, порвал конверт, обнаружив там сложенный вдвое листок.

«С днем рождения! – писала мама. – Одевайся и беги в зал, сюрприз там».

Я торопливо оделся, путаясь в штанинах, и, на ходу заправляя рубашку и хлопая по полу незавязанными шнурками, побежал. Дом казался пустым, я быстро несся, грохотал ботинками по винтовой лестнице и наконец вбежал в зал, снова как будто спугнув его чинный прохладный полумрак и отражения в мебельном лаке.

Пролетел ореховый комод, шкаф красного дерева с изогнутой дверцей. Пробегая, я притормозил возле спальни родителей – тишина, словно не было никого, – и понесся дальше.

В зале ничего необычного я не заметил, обежал его еще раз, пока не увидел еще один, точно такой же конвертик.

«Людвиг, с днем рождения! Теперь беги на террасу!» – рукой отца, скупым на украшательства, почти печатным почерком.

Взбегать по лестнице было труднее, на полпути я подумал, что отец отругает за шнурки, и кое-как завязал их, спрятав концы внутрь ботинка. Комната, выходившая на террасу, была светла, солнце заливало ее яркими лучами, и с трудом открывались шпингалеты на стеклянной двери. Терраса тоже была пуста, но, глянув вниз, я увидел фигурку отца, дежурившего у входа. Сверху, как на аккуратном рисунке, был виден наш сад с высаженными в строгом соответствии с мамиными рисунками цветами, и голубой изгиб Эльбы, и папин черный автомобиль, и виноградник с редким гамбургским вином, аккуратно огороженный заборчиком, был так четко различим на холме – казалось, что я видел каждый листок, каждую жилку.

– Папа! – крикнул я, но он сделал вид, что не услышал, продолжал ходить взад-вперед, засунув руки в карманы. – Папа! – крикнул я еще раз, но потом понял, что это – правила игры, часть сюрприза. И тогда я повернулся, обежал террасу, нашел еще один конвертик, в котором опять был листок: «Людвиг, спускайся вниз».

И я, смутно предчувствуя большую, больше всех до того случавшихся со мной радость, спустился по лестнице, сжимая в руках бумажку. Отец, увидев меня, положил трубку на ступеньку, отошел на два шага и, по-мальчишески скинув пиджак и запустив его в сторону двери, остался в одной жилетке. Серебряные запонки блеснули на солнце, и он вдруг побежал по саду, будто ему было шестнадцать. «Давай скорее! Беги!» – кричал он мне, и я со всех ног, с непривычки путаясь в своих длинных штанах, кинулся за ним. Он пробежал в ворота, помахав на бегу удивленному шоферу, застывшему за рулем автомобиля, и нашей соседке, супруге виноторговца фрау Гребе, которая, увидев меня, крикнула: «С днем рождения, Людвиг!» – и рассмеялась, звонко и лучисто. Отец мчался по дороге, его светлые ботинки поднимали пыль, он свернул с улицы и, перемахнув через деревянную перекладину, преграждающую путь возам и машинам, понесся прямо на холм, к одинокому винограднику. И я бежал за ним со всех ног и пролез под перекладиной, рассмеявшись оттого, какое замечательное приключение выходит сегодня, какой веселый папа и что где-то, где-то должна быть мама, такая же радостная. У заборчика, ограждающего виноградные кусты, уже стоял отец, наклонившись вперед, упирая руки в колени, – отдыхал от непривычных упражнений, его живот вздымался и опадал под жилетом, всегда идеально уложенные волосы растрепались, длинная прядь впереди спадала до подбородка. На заборчике было приколото еще одно письмо в конвертике, на котором, так же, как на том, у моей кровати, было написано: «Для Людвига», – и обведено тушью в красное сердечко. Я торопливо оторвал конверт, открыл его – там была карточка, точно такая же, как та, что была у меня в руке, и там маминым аккуратным почерком написано: «А теперь последний тест – на храбрость. Твой подарок – в темной комнате в подвале. Беги туда. Мама».

Я все еще часто дышал от бега и, прочитав, поднял свое, наверное, совсем красное лицо и вопросительно посмотрел на отца.

– Давай, – сказал он и толкнул меня в сторону дома, – беги!

Дом наш был виден с холма – он лежал в отдалении, его белые стены в утреннем солнце казались только что отмытыми. Вспомнился зайчик, оставленный в спальне на подушке, почему-то захотелось взять его с собой, прижимать к себе, когда буду спускаться в темноту подвала. Даже почудилось низкое гудение – то самое, что снилось этой ночью.

– Ну же, – позвал отец, – беги! Не бойся, там мама, она тебя ждет, с подарками!

И я уже видел, как бегу, как в секунду спускаюсь по винтовой лестнице вниз, как пробегаю все переходы – прямо, потом направо, сразу налево, толкнуть дверь – и там она, мама, и еще что-то, такое неизвестное, такое радостное. Гудение вдруг выросло из-за спины, стало густым ревом и тарахтением. Какая-то тень на секунду закрыла солнце, взметнула траву и пригнула кустики винограда к земле. Огромный самолет пролетел прямо над нами, показав свое клепаное металлическое брюхо – он пронесся в секунду, качнув крыльями, и, оказавшись над нашей виллой, грузно завернул, демонстрируя неизвестную эмблему на крыльях: белые звезды в черных кругах.

– Вот видишь, тебе ко дню рождения! Даже самолеты! – прокричал отец, когда грохот позади снова вырос и над нами так же грузно пролетел уже второй. Этот был еще больше, два его мотора ревели так, что я почти чувствовал, как дрожат стекла в окрестных домах. Он летел медленно, куда медленнее первого, и чуть выше – и я мог проследить, как он осторожно покачивается, тоже взяв наш дом за ориентир. Потом я увидел, как в брюхе самолета, будто в часах на ратушной площади, открылись две блестящие дверки и, когда он осторожно и грузно перевалился на крыло и описал аккуратный полукруг над нашим домом, оттуда начали медленно падать черные овальные предметы, похожие на баклажаны. И когда первый баклажан, как в замедленном кино, тронул край нашей южной террасы – всю округу вдруг осветил нестерпимо яркий белый огонь, словно зажглось еще одно солнце, и наш дом в секунду закрыло огромным черным облаком, изнутри которого в разные стороны полетели какие-то куски и обломки. Будто во сне, я увидел яркую тряпку, вылетевшую из пламени – отцовский галстук, который, разматываясь в полете, как лента серпантина, плюхнулся на ветку ивы и завис, раскачиваясь. И уж потом что-то низко, на пределе слышимости, бухнуло в ушах, меня подняло над землей, аккуратно положило на спину, и в следующую секунду я увидел, как голубое небо чернеет и затягивается едким всепроникающим дымом.

– Мама! – почему-то позвал я и не услышал своего голоса, а только смутно напоминающее его гудение в голове. – Мама! – Я понял, что лежу, и попробовал встать. Но мамы не было. Был отец, который неподвижно, как жуткая сюрреалистическая статуя, стоял надо мной и не мигая глядел туда, где только что был наш дом. Туда, где в подвале, в бархатной комнате, навсегда осталась моя мама и ее подарок – мне на день рождения.

Идешь к женщине? Не забудь взять с собой плетку. Так говорил Ницше. Или Шопенгауэр. А что берет с собой женщина, когда идет к мужчине? Не сомневайтесь, она может взять все что угодно. И если мужская фантазия не пошла дальше плетки, то фантазия женщины бездонна, как ее сумочка. И то, что она внезапно может достать из нее, не снилось ни Ницше, ни Шопенгауэру.

Кира Назарова, без определенных занятий

Летняя смена

– Девятиэтажки.

– Горисполком.

– Памятник Ленину.

– Пионерлагерь «Дзержинец».

– Электросчетчики в коридоре.

– ЖЭК, ЖСК, ЖКХ.

– Троллейбусы.

– Почему троллейбусы? Это даже слово нерусское.

– Потому что я знаю – в Европе троллейбусов нет. Только у нас. Завод «Ижмаш».

– Мозаики про космонавтов на домах.

– Надпись «Почта Телефон Телеграф» большими электрическими буквами, половина не горит.

– Памятник дружбе народов.

– Речные пароходы, где объявляют: «Товарищи пассажиры!»

– ЛЭПы.

– Что?

– ЛЭП. Линия электропередачи.

– Это везде есть.

– Везде это, наверное, иначе выглядит. А ЛЭПы – только у нас, – сказал он не без гордости.

Мы сидели на берегу ижевского пруда и перечисляли, что еще кондово-советского осталось в нашем городе в 1995 году.

– Турники во дворах.

– Электрички.

– Кинотеатр «Прогресс», кинотеатр «Восход».

– Поцелуй.

– Поцелуй?..

Летний поцелуй. Знаете, такой – когда пахнет водой, нагретым бетоном, пылью – еще песчинки, непонятно как попавшие в рот, похрустывают на зубах, а кожа того, кого целуешь, горячая и немного влажная.

И еще – тебе шестнадцать, завтра ты уезжаешь в пионерлагерь, а парень, которого целуешь, тебе не очень-то и нравится. Он веселый, с ним можно играть в подобные игры, но в общем не такой, как те, другие, за которыми ты следишь украдкой – запоминая каждое слово, каждое движение.

А что тебе остается делать, если ты – вотячка, рыжая и лагерь, в который ты едешь, – тоже вотяцкий.

Мы поцеловались, и он пошел через площадь, пересек тень от Лыж Гали Кулаковой и дальше, вдоль ижевского пруда – весь в черном, под июльским солнцем.

В каждом городе должна быть достопримечательность – какая-нибудь высокая бесполезная фигня, торчащая над городом и видная со всех сторон. Лыжи Кулаковой, он же Шаверма, он же Хуй – это очередной памятник дружбе народов на берегу пруда в городе Ижевске: две непомерно длинные плиты, связанные между собой какой-то лепниной. По задумке архитектора, он должен был символизировать связь двух этносов, русского и удмуртского.

Нас, удмуртов, нацменьшинство, местные русские называют вотяками. Что-то типа чурок про кавказцев. У нас нет особых признаков, вроде цвета волос или разреза глаз, но жители бывшей Удмуртской AССР почти безошибочно выделяют нас из толпы. У вотяков большие зубы, грубые рты. Часто – длинные носы. Простые крестьянские черты. В общем, если видишь лицо, будто собранное из частей, плохо друг к другу пригнанных, – это почти наверняка вотяк.

«Вотячка» – как «колхозница». Поэтому что еще мне оставалось, кроме как целоваться с не очень красивым и не очень интересным парнем возле Лыж Кулаковой?

Дома я собиралась под недовольными взглядами матери (Карты? Зачем тебе там карты?). Вообще-то подруга советовала взять презервативы. По дороге домой я потопталась у аптеки, но спросить не решилась. Тогда я еще была девственницей.

В шкафу, из которого я доставала и складывала в чемодан юбки, шорты, футболки, пахло застиранным тряпьем. Запах вместе с одеждой упаковывался в чемодан, туго перетягивался ремнями.

– Куда тебе столько вещей? Едешь ненадолго. Если что надо будет – я привезу. Куда тебе платье это?

– Мам, там дискотеки. Надену.

– Дискотеки… – Мать недовольно уходила на кухню.

На кухне телевизор что-то бухтел про приватизацию, там шумели заводы, а корреспондент с микрофоном надрывался, пытаясь их перекричать. Потом, уже когда захлопывала чемодан, я услышала, как играет погодная заставка, и побежала на кухню. На большом изогнутом экране нашего «Рубина», чуть подергиваясь, светилось изображение огромной моей страны и девушка с правильными чертами лица и в строгом платье тыкала палочкой в города. Но я следила не за ней, не за палочкой, которая углублялась все дальше на восток, – смотрела на левый край карты. К тому году моя страна уже стала меньше, намного меньше той, что была прежде, – но карта у девушки была еще старая, на ней слева были Киев и Брест, а за ними, за толстой змеистой чертой, обозначающей край земли, – была Варшава, а еще правее, у самого угла – Берлин, чуть выше – Любек, а еще выше – Киль. Дальше карта обрывалась окончательно, но я представляла себе, как камера передвигалась и как на экране появлялись новые очертания и значки: дождик над Лондоном и солнышко над Ниццей, синенький градусник над Норвегией и красненький – над Сицилией. Мать протягивала руку к телевизору, собираясь ткнуть в тугую кнопку с горящей цифрой, – переключить канал.

– Стой, стой, минуточку! – кричала я.

Мать взмахивала руками, отходила – она уже знала.

Передача заканчивалась, и на экране появлялось оно – волшебное слово «Реклама», недолго держалось, и его сразу сменяли несколько картинок, которые после унылой цветовой гаммы студии новостей буквально взрывали экран. Там застывший фейерверк над огромной металлической штуковиной – Эйфелевой башней – быстро сменяли тысячи огоньков на припорошенных легким снегом деревьях, булыжные мостовые и дома с огромными арочными окнами и кафе на первых этажах – Вена. И дальше, картинка за картинкой, – светящийся проспект с витринами и блестящими автомобилями, без единой пылинки, с настоящими трехлучевыми звездами на капотах – Германия, и сразу, без предупреждения – зеленые поля и домики с черепичными крышами между ними, ряды виноградников и голубая речка – Франция. А потом речка сменялась синим морем и снежно-белыми крышами под ясным, ласковым солнцем, совсем другим, чем то, наше, пыльное, отбрасывающее длинную тень от Лыж Кулаковой. Стройные, ослепительно красивые люди на побережье, беззаботные и сами светящиеся, подобно маленьким солнышкам – Италия. Завершала ряд картинок панорама, снятая сверху, – зеленые склоны, прозрачные, как в сказках про русалок, озера, в берега которых будто вросли старинные, похожие на шахматные ладьи замки, и над всем этим возвышались огромные белые от снега Альпы, снега такого, каким никогда не бывает растоптанный, размешанный в скользкую грязь снег у дома. Картинки мелькнули в десять чистых, как горный воздух Швейцарии, секунд – потом над Альпами проступили буквы «Туристическое агентство „Европа“», с адресом и телефоном, а потом все исчезло. Показали какие-то пыльные прилавки, старые кассовые аппараты, полки под мореный дуб, и голос, пародирующий президента Ельцина, стал рекламировать магазин «Братский». На балконе завизжала отцовская фреза – сказка пропала.

У отца там была мастерская. С тех пор как закрыли радиозавод, где он работал инженером, отец сидел дома, делал «товары народного промысла» – туески, хлебницы, «райских птиц», – а его друг сбывал это все иностранным туристам.

Потом я пила чай с молоком и двумя ложками сахара – вкус, который, через годы, города и страны, только сглотни и вспомни тот день – сразу появляется во рту. Потом звонил он, мой парень, который мне не очень-то нравился, а потом наступила ночь. Ночь перед отъездом в лагерь.

Я засыпала на своем продавленном диване, смотрела в потолок, на неясные отсветы, которые оставляли фары проезжавших мимо дома машин, слышала электрическое подвывание двигателя последнего троллейбуса. Ветер чем-то шелестел, залетал в открытое окно, мягко касался лица – и казалось, кто-то невидимый с нежным напором наползает поверх одеяла и следы его мягких касаний остаются на теле.

Вечером, сама с собой, я продолжала играть в игру, начатую с моим парнем, но слова – слова были другие…

– Лыжный курорт.

– Шампанское.

– Виноградники.

– Кабриолет, – шептала я в темноту.

– Швейцарский ножик.

– Мартини с оливкой.

– Квартира, где стоит не номер, а твое имя.

– Кофе по-венски.

– Ив Сен-Лоран.

Перед сном всегда хотелось, чтобы приснилась далекая Европа, хотелось увидеть себя на берегу моря, или в отеле, или в венском кафе за чашкой кофе, будто я каждый день сижу там – но постоянно снилось что-то другое: тяжелые лица вотяков-одноклассников, ссоры с моим парнем, наш пруд, проходная радиозавода с электронными часами над ней. Только один раз приснилась Швейцария – солнце заходило над озером, сахарные замки показались большими и грозными, какие-то тени лежали вокруг, – сон был тревожный.

* * *

– Вставай, вставай!

Это мать поднимала меня с утра на следующий день. Я как во сне одевалась, как во сне тащила чемодан, ехала с матерью в троллейбусе, что-то там отвечала на ее вопросы – и только когда оказалась на остановке автобуса, который должен был отвезти нас в лагерь, поняла, что это все-таки не сон…

Лица подростков, которых заспанные родители грузили в автобус, даже в сонном тумане, в утренней дымке были безобразно отчетливы. Ни одного нормального парня. Толстые, с двойными подбородками, или наоборот – худые заморыши, или крепко сбитые, с лицами, будто срубленными топором. Мамаша запихнула меня в смену, которая называлась «Встреча финно-угорских народов». Это модно было тогда у нас, в Ижевске девяностых – мэрия выбивала из финнов деньги на такие встречи, и нас там, в этих лагерях, знакомили с культурой нашего народа… И что самое ужасное – вожатой была девушка. Молодая девушка, русская, в спортивном костюме, с короткой стрижкой и тонкими европейскими чертами лица. Крепкая фигура, под курткой «Адидас» угадывалась грудь. Она здоровалась с каждым новоприбывшим, поднимала глаза, улыбалась, делала пометку в листке напротив фамилии, словно учетчик на заводе, и опускала глаза обратно в листок – во всем была небрежность, легкое снисхождение – к нам, вотяцким недорослям.

По-прежнему в легкой дымке, которую все чаще прорывало негодование и чувство обманутости, я видела мою мамашу, что-то втирающую вожатой, которую она уже называла Анечкой. Мать указывала на меня, заискивающе улыбалась, под конец впихнула какую-то дрянную плитку шоколада – «Анечка» кивала и улыбалась как бы мило, но слегка удивленно, а потому – унизительно.

Ты – девочка, которую родители отправили в лагерь для удмуртов… что тебе остается? Когда автобус трогается, набирает скорость – ничего уже не вернешь, надо жить с тем, что есть. Например, с твоими соседками. Рядом со мной сидела девушка с круглым, приятным лицом – даже не скажешь сразу, что вотячка: маленькие розовые ушки, пепельная коса, длинные ресницы. Вотячку выдавал нос – вздернутая кнопка, почти пятачок. С первых же слов стало понятно, что она – девочка-умница, девочка-скромница, рукодельница и стыдливая недотрога. Такие, наверное, в оркестре играют на арфах.

– Я очень рада, что мама отправила меня в этот лагерь, – говорила она. – Стыдно не знать родную культуру.

– Родную вотяцкую культуру! – донеслось с заднего сиденья, и я сразу обернулась.

Там сидели две девчонки, – одна вся в веснушках, с наглыми зелеными миндалевидными глазами и грубым низким голосом. Это она сказала про культуру – так, что моя соседка покраснела. Рядом с ней сидела ужасно бледная девушка, цвет ее кожи отдавал синевой. Веки были тоже подведены синим, и вдобавок ко всему – жирно накрашенные черным ресницы и черные волосы. Утопленница, – прикинула я на нее прозвище, а потом короче: Трупик.

Мы познакомились. Лиза, девушка-трупик, говорила, что лагерь нормальный, дискотеки есть и сбегать можно по ночам без проблем. Веснушчатая Оля сказала, что все было бы хорошо, если бы не стремные вотяки, что родителей, которые запихали ее в эту смену, она бы убила. Скромная Оксана промурлыкала что-то вроде: «Оля, но ведь ты тоже удмуртка!» – и услышала в ответ что-то такое, от чего густо покраснела, захлопала ресницами и надолго замолчала.

Автобус катился по лесному тракту, из-за деревьев иногда показывался ижевский пруд. Промелькнула огромная, ужасно уродливая чугунная скульптура, изображающая лося.

– О, моя сестра тут замуж выходила неделю назад, – сказала Оля, – ничо, нормального парня нашла…

На свадьбу все молодожены почему-то ездили «к лосю» фотографироваться, а иногда там же и напивались.

Промелькнуло несколько старых машин, приткнувшихся возле скульптуры, с пруда донеслись далекие крики купавшихся.

– Эйфелева башня.

– Монмартр.

– Колизей.

– Особняк, белая вилла.

Я подумала, что вот, мое приключение – эта поездка в лагерь, который находится «за лосем», практически за границей. И еще опять подумала, что, если не врут реклама и сериалы, есть же где-то люди, которые на свадьбу летают из Рима в Париж и из Парижа в Рим.

* * *

– Заходит мужик в трамвай, видит – куча народу. А на сиденье старуха сидит, ноги на соседнее место положила. Он ей говорит: «Бабушка, уберите ноги, я сяду». А она ему: «Мужчина, во-первых, это не ноги, а ножки. А во-вторых, их в семнадцатом году целовали». Ну, мужик ничего не сказал, остался стоять. Потом заходит другой, видит то же самое. И тоже говорит: «Бабушка, уберите ноги, я сяду». А она ему: «Во-первых, это не ноги, а ножки, а во-вторых, их в семнадцатом году целовали». На следующей остановке заходит пьяный матрос. И тоже: «Бабка, – говорит, – двинься, я сяду!» А она ему опять: «Это не ноги, а ножки, и их в семнадцатом году целовали». «Ну и что, – отвечает матрос, – если мне только что хуй сосали, мне его на компостер положить?»

Лиза-трупик смеется, Оксана, которую Оля прозвала Снегурочкой, вспыхивает, опускает глаза и хлопает ресницами. Оля, довольная тем, как рассказала анекдот, хохочет. Я смотрю на нее, улыбаюсь, но юмора не понимаю.

– Вот такой анекдот мой парень рассказал. Причем при матери. Я ему: заткнись, дурак, а мать ничего – смеется, – продолжает копаться в сумке Оля.

Нас, как мы и хотели, поселили в одну палату. Палат было не больше десяти, в деревянном коттедже, из окон которого видно ограду, а за ней – озеро. Как приехали, нас сразу собрали в рекреации, долго рассказывали о местных правилах и нашей программе. Получалось, что почти ничего нельзя, зато первую дискотеку назначили на тот же вечер – «чтобы всем познакомиться».

Потом был обед, потом мы с девчонками шлялись по лагерю, смотрели на другие отряды. Перед ужином к нам пришли парни, спросить, идем ли мы на дискотеку. Лиза-трупик, посмотрев на них, сказала: «С вами не пойдем», – но Оля повела себя более практично.

– Лиза, погоди, ты говорила, тут магазин есть? – спросила она быстро.

– Есть, из ворот прямо по тропинке. А что?

– Пацаны, купите нам вина какого-нибудь, а? – Оля посмотрела на одного, толстого и высокого, с курчавыми волосами, отчего-то похожего на петуха.

– И что мне за это будет? – спросил он.

– Ты принеси сначала! Давайте принесите, мы с вами тогда и пойдем.

Парни потоптались и ушли.

– Вотяки, колхозники! – сказала Оля, когда вся компания показалась за окном: видимо, уже шли к воротам.

Я молчала. А что еще делать?

– Мартини с оливкой.

– Абсент.

– Виски – напиток настоящих мужчин.

И где-то есть места, где у женщин вместо подруг – компаньонки…

Оля надела джинсы со стразами и розовый топ, Лиза-трупик нарядилась во все черное, а Оксана вытащила из чемодана какое-то бежевое платье, видно, еще мамино – с длинной, торчащей во все стороны юбкой.

– Снегурочка на бал собралась! – заржала Оля, надевая босоножки. Ноги у Оли, в узких джинсах и на каблуках, казались очень длинными.

– «Копыта очень стройные и добрая душа», – так меня пацаны называли, ха-ха! Девчонки, не давайте мне много пить, а то тут тоже узнают про мою добрую душу…

Парни пришли, когда уже темнело, принесли дрянной портвейн в завернутой в газету бутылке. Газету бросили на мою кровать, но мне лень было ее убирать. Пили из пластиковых стаканов, парень, похожий на петуха, говорил: «За вас, девчонки!» – и демонстративно опрокидывал стакан в огромную пасть. Я пила и думала, что есть места, где женщины в коктейльных платьях стоят у бассейнов и напитки им приносят молодые люди в бабочках.

– Мохито.

– Кайпиринья.

– Куба Либре.

Видела бы меня моя мать! Второй стакан, в голове шумит, а парни все в ужасных тренировочных, и я ни одного из них не подпущу к себе на выстрел, уж лучше тот, с которым целовалась у Лыж Кулаковой…

На воздух мы выбрались, когда все, кроме нас, ушли. Оля с Лизой шли впереди, мы с Оксаной – за ними, по дорожке, выложенной плиткой, к каменному корпусу столовой, откуда доносилась музыка…

– Eins, zwei – Polizei, drei, vier – Grenadier…

Хит того лета, непонятный язык, язык, на котором говорят в Европе.

Вспыхивали разноцветные фонарики, парни и девушки сбивались в темные кружки, неуклюже топтались, смущенно смотрели по сторонам. Другие просто сидели у стенок. Оля сразу бросилась к одному из кружков, Оксана встала у стенки. Я села и огляделась.

Вот тогда-то я и увидела его. Он был в голубых джинсиках и белой футболке без рукавов, в обтяжку. Он двигался, и мускулы перекатывались под этой футболкой неторопливо и мощно. Он весь был – спокойная сила. Невысокий и стройный, с тонкой талией и широкими плечами. С зелеными глазами, в которых играла легкая, веселая сумасшедшинка, неопасная, без демонизма. Волосы были почти длинными, волной разлетались на стороны, иногда закрывали лоб и глаза – быстрым, еле заметным движением он поправлял их. Он танцевал, изображая робота – пародировал брейк-данс 80-х, танцевал красиво и точно, но как бы в шутку, несерьезно. И по тому, как он двигался, было видно: с ним не может быть скучно. Не может быть неловко, и за него никогда не будет стыдно. А я теперь затаив дыхание все время буду смотреть, как он танцует – снизу вверх, снизу вверх. И в эту смену я непременно влюблюсь. Уже влюбилась.

* * *

Ты просыпаешься в палате от стука в дверь, крика «подъем!», от утреннего солнца… В голове немного туманно, и ты помнишь, что что-то такое случилось вчера, что-то изменилось. Что-то сделало твое пребывание здесь осмысленным, и ты знаешь уже, чем будешь заниматься здесь до конца смены… но только не помнишь, что это было.

Оксана уже встала, оделась и застилает кровать. Лиза спит и выглядит на белой подушке настоящим трупом. Оля зевает, тянется – так и ждешь, что с зевком, по-мужски, скажет «бля-а-а-а…», как делают все парни.

И думаешь о том, что в Европе есть места, где женщины спят в пеньюарах, на огромных кроватях с пологом, но теперь у тебя есть что-то, чего нет у них…

– Париж, город влюбленных.

– Рио-де-Жанейро, танцы всю ночь.

– Италия.

И только тогда вспоминаешь его.

С утра нас строили на линейку, поднимали флаг, потом поотрядно вели в столовую. Я увидела его там во второй раз – он был вожатым, вел свой отряд, по дороге разговаривая с нашей Анечкой – наверное, о своих вожатских делах. Потом они вместе ели, за одним столом, а мы с девчонками – за нашим, и я смотрела на него через всю столовую, с трудом поднося ложку ко рту.

– Стремный пацан, – услышала я вдруг низкий Олин голос.

Я вздрогнула и уставилась на нее. Кто-то из вчерашних парней шел через зал.

– Вчера вроде целовалась с ним на дискотеке. Не помню. Он мне еще водки наливал на улице. Я после этого кого хочешь поцелую…

Парень подошел, о чем-то заговорил с Олей, а она демонстративно закатывала глаза. Кажется, обещал достать лодку, если мы пойдем купаться.

– А чо, девчонки, пойдем сразу, как поедим. На лодке загорать можно, – отвечала Лиза.

Я представила себе Лизу загорающей, и мне стало смешно.

Он, в другом конце столовой, встал, взял тарелки – свою и Анину, – отнес в мойку. Сильная рука, согнутая в локте, держала их так легко и изящно… Где-то есть места, где женщин приглашают кататься на яхтах – и они загорают там в шезлонгах, на белоснежной палубе. Он прошел вместе с Анечкой мимо, и я проводила его глазами – снизу вверх, снизу вверх…

В палате, пока девчонки собирались, я рассматривала себя в зеркало. Рыжие волосы, грубый крестьянский нос, куцые ресницы, водянистые глаза – непонятно, зеленые или голубые.

– Кирка, кончай в зеркало пялиться! Мы готовы…

Оля надела купальник, и я с удовольствием заметила, что у нее совсем нет груди.

– Я догоню, идите!

Они ушли, я осталась в палате одна. Не люблю переодеваться при всех. Сумка забилась под кровать, вместе с ней вылезли клочки газеты «Комсомольская правда», наверное той, в которую была завернута вчерашняя бутылка. Большая фотография профессора Лебединского, черно-белая, зернистая, ниже – про группу «Агата Кристи», которая мне вообще-то нравилась тогда, справа – заметка о том, что компания «Дойче Люфттранспорт» начинает регулярные рейсы в Москву, еще ниже – колонка происшествий.

«Трое девочек-подростков связали в школьной раздевалке одноклассника. По рассказам пострадавшего, они жестоко издевались над ним, били ногами и принуждали к извращенному сексу. Все трое исключены из школы, дело передано в районную прокуратуру. Подробности не разглашаются».

Я скомкала обрывок газеты и сунула в карман джинсов. Представила себе этих девчонок, должно быть таких же грубых, как Оля, и парня, скорее всего отличника и тихоню, – на заплеванном полу в вонючей спортивной раздевалке. Били ногами… в кроссовках или в туфлях на каблуке? И зачем он, дурак, все это рассказал?

Есть места, где солнечные, смеющиеся люди на такое неспособны.

На озере я снова увидела его. Он с разбегу кидался в воду, встряхивал мокрыми волосами, звал Анечку купаться. Она сидела на берегу и читала газету. Кажется, тоже «Комсомолку».

* * *

Смена в лагере потекла своим чередом. Мы праздновали вотяцкие праздники, участвовали в соревнованиях, в которых надо было понимать удмуртский язык – спотыкающуюся скороговорку поднимающихся и падающих интонаций. Еще был конкурс красоты, в котором каждый отряд выставлял свою претендентку. Мы отправили Оксану, и она взяла приз «мисс Скромность».

– Снегурка молодец, – довольно ржала Оля. – А чо, могла бы и я участвовать! Почему я не мисс Скромность?

В волейбол наша команда выиграла у соседнего коттеджа – все парни играли неуклюже, но наши были брутальнее. Оля прыгала на своих длинных ногах выше всех и орала на наших противников так, что те пригибались.

Зато за игрой вожатых я следила безотрывно – как красиво он вставал к линии, подбрасывал мяч, легко и хлестко бил по нему ладонью… Ему, наверное, надо играть в теннис – ведь где-то в Европе есть места, где мужчины после работы играют в теннис на белоснежных кортах и произносят:

– Сет.

– Гейм.

– Матч.

Я пробовала курить, я пила с парнями и девчонками, играла в бутылочку, два раза мы сбегали из лагеря ночью к туристам, у которых были палатки «за территорией» и с которыми Оля где-то успела познакомиться. Один раз нас поймали и чуть не отправили домой.

Я ни разу не заговорила с ним за это время – если не считать той дискотеки, где мы потанцевали с ним один медляк и он что-то спросил меня, но я не расслышала – и только смотрела на него и чувствовала его руки на моей талии – и мне так хотелось, чтобы он сжал ее чуть крепче… Если бы после танца, так же молча, он взял меня за плечи, увел куда-нибудь, что-нибудь сделал – я бы пошла, и я бы разрешила, что бы он ни захотел…

Но он просто улыбнулся, показал белые зубы – и ушел танцевать к своим вожатым, извиваться в лучах фонарей, ухватив за плечи Анечку.

И все лица вокруг мелькали в разноцветных огнях так отчетливо и отвратительно – вотяки, в тренировочных штанах, старых белых кроссовках, с лицами, похожими на чернобыльские картофелины, – и они, наши вожатые, – как сверхлюди в этом паноптикуме.

Уже когда смена подходила к концу, я один раз увидела его после обеда на крыльце коттеджа. Он сидел, перелистывая газету. Я увидела его из окна и осторожно вышла. Он сидел так спокойно, так безразлично, только один раз остановившись глазами на каком-то месте газетной страницы. Я посмотрела через плечо: он читал «Комсомолку», и я увидела все ту же фотографию профессора Лебединского.

– Привет! – сказала я неуверенно.

Думаю, он меня не узнал, – лицо у него было типа «не помню, откуда помню», но не сказал об этом, а просто весело поздоровался.

– Скучаешь? – спросила я еще более неуверенно.

– Да нет. Аню жду. Вот газету читаю! – Он, заметив мой взгляд, быстро перелистнул страницу, немного помолчал. – Смена скоро кончится, да?

– Ага, – ответила я.

– В королевскую ночь, наверное, оторветесь. – Он имел в виду последнюю ночь в лагере, которую почему-то называли королевской.

– Да, наверное, – отвечала я – и, собравшись с силами: – Приходи к нам! Вам ведь тоже все можно в эту ночь, да?

– Нет, не все, – засмеялся он, – но я приду. Так и так приду.

В этот момент из-за коттеджа появилась Анечка, он свернул газету, быстро вскочил на ноги и пошел с ней – в зеленую теплую даль, вглубь лагеря. Я осталась сидеть, глядя, как он уходит: снизу вверх, снизу вверх.

* * *

Тебе шестнадцать, ты вотячка, рыжая, ты влюбилась в красивого парня и не знаешь, что делать. Не знаешь, что сказать. Что тебе остается – ты пишешь письмо. Ведь есть же места, где пишут письма и запечатывают именной печатью.

Конечно, это не письмо Татьяны Онегину, а просто: приходи ко мне в последнюю ночь, третий коттедж, четвертая палата, Кира. Но что еще пишут в таких случаях?

* * *

Королевская ночь в лагере – это что-то вроде ночи последних шансов. Все, кто не нашел здесь того, чего хотел, думают: теперь или никогда.

– Девчонки, я предлагаю на озеро, – говорила Оля за ужином, – там парни с лодкой. Говорят, дофига выпивки будет. И пацаны вроде нормальные… бухнем, покатаемся…

– Не, я в коттедже останусь, – сказала я.

– Кирка, ну ты что, дура, что ли? Последняя ночь, все тусуются, а ты сидеть в палате будешь?

– Я не буду как дура сидеть. Ко мне придут.

После отбоя почти сразу пришли соседские парни с водкой и колбасой. Бутылка у них была одна, я почти не пила, Оля с Лизой налегали, Оксана пила маленькими глоточками и хихикала.

– Сидит она, принца ждет! – ржала Оля, показывая на меня. – Он ей мартини принесет или амаретто, ха-ха!..

Я молчала. Есть места, где женщинам приносят мартини: в бокалах конусом, с оливкой внутри.

– Кампари.

– Амаретто.

Когда пьют амаретто… до еды, после, перед? Ты девочка, тебе шестнадцать, и ты этого не знаешь. А где-то далеко, в призрачной Вене, в светлом Милане, в темном Берлине, черно-белые официанты разносят бокалы.

Один парень положил мне руку на плечо, и я сбросила ее коротким движением.

– Ну ты чего, я ж просто… – обиделся он и подсел к Оксане.

Водка почти закончилась, когда наконец пришел он. Я не думала, что он придет так скоро, – а вот, появился в дверях, улыбнулся весело и нагло, стрельнул зелеными глазами.

– Ну чего, мальчики-девочки… Пьете?

Парни быстро убрали со стола бутылку, виновато заулыбались…

– Да не, я что ж… не против… королевская ночь – пейте, хрен с вами, только не упивайтесь… окей?

– Окей, – подтвердили парни смущенно.

Он вошел, сел напротив Оли. На меня он не смотрел. Оля уставилась на него с интересом, пару раз глянула в мою сторону, будто подбадривая. Я не знала, что делать. Я молчала. Есть места… Есть места…

– Налить тебе? – спросила Оля, посмотрев на него своими наглыми глазами.

Он быстро скользнул взглядом по ней, по ее ногам, и кивнул:

– Налей!

Она плеснула ему остатки водки.

– Ну и чего вы с вожатыми делаете в королевскую ночь, а? – спросила Оля.

– Да то же, что и вы, – ответил он, – только поскромнее… Нам еще за вами, алкашами, следить… Ну, давайте, – он поднял бокал, – чтобы сбылись все мечты. – Мы чокнулись, он сделал глоток. Скривился. – Колитесь, девчонки, какие у вас мечты?

– У меня… – Оля по-мужицки выпила залпом. – Ну, чтобы все было и ничего за это не было. А у тебя, Снегурка?

– Замуж хочу. За хорошего человека. – Оксана взмахнула длинными ресницами и покраснела.

Все в голос заржали.

– Чем я не хороший человек? – грохнул похожий на петуха пацан, и Оксана засмущалась окончательно.

– Я хочу, чтобы мне машину подарили. Ну, как Марии Лопес в сериале, на день рождения…

– Разбежалась, Лизка! Машину ей… Ну, Кирка, а ты?

– А я… – Я отпила, не почувствовала вкуса, сглотнула, ответила, глядя на него, снизу вверх, снизу вверх, – обращаясь только к нему: – Я хочу уехать отсюда. Навсегда. Хочу в Европу.

Он не ответил – наверное, просто не услышал.

Они с Олей разговаривали, а парни молчали и как будто все больше чувствовали неловкость. Тот, который пытался обнять меня, встал и ушел. Потом второй, повернувшись к нам, сказал:

– Ну, девчонки, все, типа, в силе… Знаете, где нас искать, если что…

Так ушли все.

Он все болтал с Олей, потом прервался, хлопнул рукой по колену и сказал:

– Ну ладно! Что-то вы тут разбрелись… давайте, идите к своим, а я к своим пойду…

Я смотрела на него, пытаясь удержать взглядом. И потом, когда он встал уже, глянула, как обычно, снизу вверх, снизу вверх, и сказала:

– Останься, а?

– А чего мне? Парни ваши ушли, выпить у вас нет, и вообще вы тут скучаете… – и он двинулся к выходу.

– Выпить? – Я что-то припоминала, соображая. – Выпить? А если есть – ты останешься?

Он весело посмотрел на меня:

– А что есть?

Где-то есть места, где пьют… пьют…

– Мартини, – сказала я.

Девчонки все разом посмотрели на меня.

– Кирка, ты чего?! Не, правда! Мартини заначила? Нам не сказала… Ну дает! – выпучила глаза Оля. – Давай доставай…

Он посмотрел на меня в упор, и глаза его смеялись:

– Мартини?.. Давай, посидим еще…

– Сейчас, – сказала я, вставая. – Я принесу… сейчас…

– Ты куда? Что, под камнем где-то заначила? – заржала Оля…

Я уже выбегала.

Дорожка проносилась под ногами, фонарики мелькали, кружились вокруг… Есть места, где женщины и мужчины пьют мартини… Есть места… есть… Но вокруг мелькало совсем другое.

– Памятник Ленину.

– Пионерлагерь «Дзержинец».

– Красные звезды.

Из железных ворот с узором в виде звезды, прямо по тропинке, и там бревенчатый домик… Лишь бы был в магазине, лишь бы…

– Девочка, зачем тебе? – удивленно выпялилась на меня толстая продавщица.

Понимаете, мне шестнадцать лет, я вотячка, рыжая, меня мама запихала в вотяцкую смену. Я влюбилась, я обещала мартини, он пришел, и иначе… иначе он уйдет!

– Надо, – ответила я. – Есть у вас?

Продавщица полезла куда-то под прилавок.

– Ты что? Такая молодая, и уже…

– Уже – что?

Я удивленно смотрела на нее.

– То самое… Ладно, чо ты мнешься, все в порядке… Тут из ваших, которые на трассе стоят, они за коньяком да мартини приходят. И из лагеря еще – но этим или водку, или портвейн… – Она протянула мне бутылку. – Триста тысяч!

Я выгребла из кошелька всю мелочь, все мятые бумажки… двести восемьдесят тысяч, двести девяносто…

– Небогато, девонька, небогато… Клиент не идет! – засмеялась она. – Хрен с тобой, бери! Потом десятку занесешь!

Я схватила бутылку и побежала. Не благодарила – какое там… Темный лес, какие-то крики и в лагере, и в поселке рядом, шум близкого шоссе, отсветы фар на деревьях… Ворота, фонарики, плитка на земле, и воздуха не хватает – бежала быстро…

Он все еще сидел в палате. Когда я вошла, глянул на меня – но теперь к этому взгляду что-то добавилось… какая-то насмешка или что-то такое, неуловимое. Похожее на то, как Анечка смотрела на нас, вотяков, у автобуса…

– Ну ты даешь! Вообще королева! Ну, давай попробуем, что у тебя там.

Мы разлили по стаканам. Я попробовала – сладкое и жгучее, невкусно. Может, все дело в стакане… в оливке… в ситуации… Есть места…

– Ну и чего, понравилось тебе тут, в лагере? – спросил он.

– Ага, – выдавила я.

– Приедешь еще?

– Ага…

Что-то такое мы выдавливали друг из друга, допивая стакан, другой. В бутылке было еще больше половины.

– Ну ладно, – он встал, снова посмотрел на меня, а я – на него, – спасибо большое, меня ждут… Правда ждут. Побегу… Я приду еще… Обязательно. – Он прошел мимо меня, подошел к Оле и чмокнул ее в щеку. Потом, уже в дверях, повернулся ко мне: – Бутылку, – показал на мартини, – слушай, бутылку можно мне с собой взять? А?

Я кивнула, и он ушел.

Оля задумчиво посмотрела ему вслед.

– Дура, – сказала она, как будто очнулась, – вот дура! Ты зачем ему бутылку отдала?

– Пусть, – сказала я. Мне хотелось плакать.

– Молодец! – Оля уже кричала. – Он теперь пойдет к Анечке с твоим мартини…

– Какой Анечке? – спросила я машинально.

– Ты что, не знаешь?! Он Анечку трахает, нашу вожатую… Думаешь, почему он заходил? Вот увидишь, ее сейчас тоже нет…

Головокружение. Мутное, сладкое – как мартини… Что-то надувается в горле, что-то душит, в глазах как будто сверкает множество драгоценных камней. Моргаешь – и комната, Оля, Оксана – все плывет, а на щеках – холодно и мокро… Есть места… Есть люди… Есть что-то еще… У меня – нету.

– Девчонки, – я сглотнула, собралась с силами, а они сделали вид, что не видят, как я плачу. – Что там парни говорили? С этой… лодкой?

* * *

Все качалось. Лодка качала меня, водка качалась во мне, иногда опасно поднимаясь к горлу. Какой-то парень, кажется тот, что клал руку мне на плечо, тормошил меня – и я устало соглашалась. Все продолжало качаться на берегу – ночь кончалась, надо было расходиться по палатам, и деревья и кусты так рябили в глазах, трудно было идти по дорожке прямо, и Олю, и Лизу поддерживали парни, и даже Оксана нашла себе кого-то, кто держал ее под ручку, а я шла одна, и мир качался вокруг. Я еще никогда не была такой пьяной, и на все обрывки мыслей, которые возникали в голове, какой-то лихой, пьяный голос внутри отвечал мне в ритм шагов – все равно!

– Мне шестнадцать лет, я вотячка…

– Все равно!

– Я влюбилась, а он трахается с другой…

– Все равно!

– Где-то есть места…

– Все равно!

Сзади раздался пьяный крик, переходящий в хрюкающий смех, – Оля завалилась в кусты. Оксана потерялась где-то сзади. «Подруги!» – подумала я с отвращением, подходя к коттеджу. Ступенька, вторая – в третью я ударилась коленом, упала… В коттедже было тихо – как будто никого там не было. Пустота в рекреации, остатки черной ночи в окнах, поблескивающее ограждение – смена кончилась, и ничего не случилось.

– Все равно! – уже не так уверенно ответил голос.

Я шагнула в палату и увидела его. Он сидел на полу у кровати, весь растрепанный, с головой, упавшей на руки. Даже на расстоянии чувствовалось, что он какой-то горячий, потный и что спиртом несет даже от его волос. Он поднял голову – зеленые глаза были мутны и как будто съезжались к переносице. Он был ужасно пьян – а я, глядя на него, вдруг начала трезветь… Мир перестал шататься. Я смотрела на него, но не как всегда. Что-то не получалось. Снизу вверх, снизу вверх…

– А-а-а-а… – произнес он, вглядываясь в меня и как будто припоминая. – Это ты… это… влюбленная…

– Да, это я, – ответила я спокойно, – что же ты здесь? Почему не у Анечки?

Он махнул рукой, как будто мазнул себя по носу:

– А-а-а-а… Анечка… спит Анечка… ужралась… А я вот тут это…

– Чего – это? – спросила я. – Что, Анечке понравился мартини?

– Мартини… – Он мутно посмотрел на меня. – Мартини… Ты, это, скажи, твоя подружка… Она где?

– Какая? Оля? – спросила я еще спокойнее.

Я вдруг поняла, что ничего еще не кончилось. Под ногами лежала бумажка. В полутьме было не разобрать, но я была уверена, что это он – обрывок «Комсомольской правды». Избили, издевались… Принуждали к извращенному сексу…

– Оля, – ответил он, тоже увидел листок. Внимательно, качая головой, посмотрел на него, попытался взять, несколько раз промахнулся, наконец схватил в горсть и скомкал. – Да, эта… длинноногая… Она ничего, твоя подруга…

– Значит, Оля. – Я обошла вокруг него. Он ухватился рукой за кровать, попробовал встать – но не получилось. – Она скоро придет… А я? Скажи, чем я тебе плоха?

– Да ты, это… не плоха… Оля… Прид-дет Оля… А если не придет, то ладно, иди сюда! – Он протянул ко мне руку, хотел схватить за запястье.

Я совсем протрезвела. В голове что-то звенело, какой-то холодный, ясный лед, как льдинки в бокале. Европа… Есть места… есть мужчины… Они могли бы играть на теннисных кортах, водить яхты, разливать мартини… Он мог быть одним из них, а стал вот этим – пьяным идиотом на полу, в лагере, в палате…

Я присела рядом и положила руку на пряжку его ремня.

– Ну ты, это… быстрая, – замычал он, протягивая ко мне руку. Я резко ударила, его кисть тупо стукнулась о стену и упала на колени. Я вернулась к ремню, медленно расстегивая его. Он замычал, словно не понимая, что происходит. Ремень расстегнулся, и я потянула за пряжку, вытаскивая его из джинсов. Он смотрел на меня. Хотел, кажется, что-то сказать или потрогать меня – но боялся еще одного удара и как будто просто покорился тому, что я делала… Ремень был у меня в руке. Увесистая пряжка, грубая кожа… Как он, наверное, свистит при ударе… Я взяла его чуть выше локтя, за крепкий бицепс, весь мокрый от пота, и изо всех сил рванула вверх. Он крутанулся, ударился головой о кровать, перевернулся на живот. Я схватила обе его руки и затянула ремнем-петлей, как делала два года назад, когда думала о суициде. Он задвигался, замычал – вяло, все еще не понимая. Его руки уже были связаны. А я вытащила из его кармана пачку сигарет и встала.

Моя любовь, вожатый пятого отряда, красавчик, зеленоглазый танцор, лежал на полу в палате, пытаясь перевернуться с живота на спину. Я помогла ему – ткнула каблуком в плечо и снова встретилась с ним глазами – глаза его по-прежнему были мутными, и веселая наглость из них напрочь исчезла. Страха еще не было, была какая-то смутная тревога. Но я понимала, что смогу теперь вытащить из них любые эмоции – и страх тоже… Вот сигарета – я зажгу ее, сделаю пару затяжек, стряхну пепел на его лицо, на его пухлые губы. А потом смогу всадить горящий окурок ему в шею, в плечо – и он зашипит, и съежится, пойдет по шву кожа…

– Это… девчонки, я говорила, как меня называли у нас в поселке? – донеслось из коридора. – «Копыта очень стройные, – приближалось к нашей двери, – и добрая…»

Дверь открылась, на пороге стояла Оля в сопровождении Лизы и Оксаны.

– Кирка! – прошептала она быстро, увидев его на полу и меня с сигаретой. – Кирка! Вы тут что?..

– А ничего! – Я стряхнула пепел ему на голову. Было замечательно видеть, как наглая, грубая Оля съежилась, отступая, и только шептала: «Ты что, ты что…» – Я ничего! Эй! – Я ткнула носком в его щеку. – Оля твоя пришла! Ты ведь ждал ее! Девчонки! У меня тут парень на полу лежит, весь наш… Кто хочет?

Оля отступала куда-то в дверь, поравнялась с Оксаной и спряталась за ее спину…

– Кирка, ты с ума сошла! Ты что?!

А Оксана, Оксана-тихоня, недотрога, мисс Скромность в мамином платье, задумчиво ступила вперед, глядя на него так застенчиво, так робко… Потом вдруг подняла ногу, и ее каблук, каблук старомодной туфельки, оказался у него на груди.

– Девочки… Это интересно, – прошептала она, – я такое в кино видела… Давайте!

Где-то есть места…

Где-то в Берлине и Париже, в далеких переулках, есть маленькие кинотеатры, где…

Оксана резко ткнула каблуком в его грудь. Страх. Вот он – первый страх в его глазах.

Оля смотрела на нас круглыми глазами, потом тихо вошла и прикрыла дверь.

– Девчонки… Он же орать будет… Что тогда?..

– Будет орать – сунем что-нибудь в рот, – ответила я, глянув в сторону Оксаны. Тихие, глубокие глаза Снегурочки блеснули в ответ колючим огоньком. К нам подошла Лиза.

– У меня есть идея получше, если будет орать, – сказала она и медленно расстегнула молнию джинсов…

Я остановилась и затянулась. Стало непривычно легко – как бывает всякий раз, когда жизнь неожиданно открывает один из своих простых механизмов. Я поняла, что на том пьедестале, куда мне так хочется поднимать глаза, пусто. Было пусто, пока я не забралась на него сама. И еще многое поняла я тогда о мужчинах, о людях – именно в эту ночь я узнала то, благодаря чему мне легко было уехать. Из Ижевска. Из страны.

Увидеть почти все европейские столицы. Покупать украшения и картины, шубы и туфли. Сделать несколько пластических операций. Научиться разбираться в винах. Вспоминать Лыжи Кулаковой и ижевский пруд как милую сказку, а не как каждодневную, ненавистную реальность. И смотреть на самых молодых и красивых без страха, уверенно, оценивающе, пока они, связанные, смотрят на твою занесенную для удара руку, смотрят, как та девочка на танцующего парня: снизу вверх, снизу вверх…

Однажды в отпуске, кажется за завтраком в гостинице, я познакомился с забавным типом из Кёльна – содержателем гей-клубов в разных городах Германии. Тип выглядел как форменный шут, но при этом, надо отдать ему должное, увлекательно рассказывал об особенностях своего бизнеса. Настолько увлекательно, что несколько месяцев спустя, оказавшись проездом в Кёльне, я позвонил ему, мы вместе пообедали, и он показал мне одно из своих заведений. Конечно, при свете дня и до открытия – наверное, я бы не решился заглянуть туда в вечернее время. Сверху, впрочем, это выглядело как обычный бар, просто чуть более китчево, с блестками, дурацкими зеркальными шарами и креслами, обитыми розовым плюшем. Но был еще один этаж, подземный – так называемая «темная комната», которая, как сказал хозяин, есть в каждом таком клубе. Здесь была не комната, а целый лабиринт с обитыми черным кожзаменителем стенами, множество тупиков и поворотов, за которыми открывались иногда небольшие комнатки. Там были железные кровати или просто матрацы на полу, в некоторых на стенах висели черные инструменты, в стенах были кольца и цепи, а в одной комнатке стояла железная ванна на ножках. Кое-где было совсем темно, кое-где висела тусклая лампочка, еще где-то из-под потолка шел приглушенный красный или зеленый свет. Больше всего меня поразили дырки в стенах между комнатками, почти везде, одни на уровне глаз, другие – чуть ниже живота.

– Тут как в швейцарском сыре, правда? – смеялся хозяин. – Каждый найдет свое. Хочешь – участвуй, хочешь – смотри и оставайся неузнанным. А можно, – он усмехнулся, показывая на дырку пониже, – участвовать, но так, что никогда не узнаешь с кем…

Я кивнул – в свете бирюзово-зеленого фонаря с лица моего собеседника пропало все шутовское, проявилось демоническое.

– Этот клуб, – продолжал он, усмехаясь, – очень похож на нас, европейцев. Красивый фасад и сырое нутро. Снаружи – креслица-столики, вежливость и политкорректность, здравствуйте и до свидания, а внутри – подвал, полный самых темных фантазий. И это буквально в каждом. Не так ли?

Я кивнул и больше ему не звонил. Но воспоминание осталось надолго.

Людвиг Вебер, предприниматель

Эсэмэс

Ty menja obmanula. Ty ne v Berline. I ja videl sajt tvoego agentstva.

Ева нажала на «ответить» на своем айфоне, потом снова сбросила, потом открыла эсэмэс, еще раз прочла и убрала телефон в карман. Паника. Так все просто произошло – вот сейчас, в этом темном гроте, из которого так хочется убежать и нельзя. Так рушится все – непонятно где, в каком-то чертовом подземелье.

А ведь всего два дня назад, в четверг, она проснулась в самой середине сна – словно одним рывком выпрыгнув на поверхность, откинув одеяло, снова оказалась в своей квартире, своем доме, в своей жизни; и тогда еще пряное, очаровательное послевкусие сна оставалось где-то глубоко, то ли в голове, то ли под веками.

Ей приснилась Варшава, станция метро, та, что была возле ее школы, и как она стоит на выходе и ждет, вместе с другими девчонками. Правда, она уже не девчонка, она такая, как сейчас, а значит, и подруги давно не девчонки, но во сне все они почему-то ходят в школу. А потом на эскалаторе появился парень в кожаной куртке, в ботинках с высокой шнуровкой, с покрашенными фиолетовым прядями волос. И она сразу поняла, что ждет его, шагнула навстречу. Это был Рафал, Ева сразу поняла – у него был голос Рафала и глаза Рафала, и, хотя в остальном он был не очень-то похож, Ева знала: это он. Во сне никогда не перепутаешь, кто есть кто.

Она проснулась на том месте, где они, взявшись за руки, выходили со станции – во сне получалось, что они познакомились только вчера, и большая, пыльная и солнечная улица, по которой они хотели гулять, так радостно убегала вдаль – как взлетная полоса первых дней любви.

Dobroe utro ljubimij! Kak ty?

Первая утренняя эсэмэска – срабатывает точнее будильника. Сон все не хотел отпускать – а надо вставать, собираться, сегодня опять работать. Четыре часа, встреча в «Ритц-Карлтоне». Ева встала, отключила айфон от зарядки, медленно переступая по паркету мимо разбросанных прямо на полу вещей, двинулась в ванную. В ванной включила воду, дрожа под ночной рубашкой, села на бортик – ждать, пока наберется вода, и ответить на эсэмэску.

Tolko prosnulas. Ty prisnilsja mne v vide panka.

Рафал, наверное, улыбнется на том конце невидимого провода. С его-то любовью к рубашкам, пиджакам, классическим прическам – панк…

Воды в ванную набралось столько, что она могла спокойно сесть и согреться. «Джаз-радио», громкость почти на минимуме, шептало утренние новости, первой из которых была внеплановая забастовка железнодорожников. С ванного столика Ева сонной рукой сгребла пилочки, ножницы, щипчики. Телефон положила на полочку, и, уже когда растянулась в ванной и начала осматривать ногти на свет, льющийся из витражного окна за спиной, телефон зазвонил и на экране высветилось: Ludwig Schweiz. Она привычным движением сбросила вызов. Если очень надо – напишет эсэмэс.

И действительно, пока горячая вода, от которой поднимался пар и краснела кожа, прибывала, айфон коротко звякнул – Людвиг приглашал провести выходные в Мюнхене. Она ответила во всегдашней дежурно-вежливой манере, что предложение с радостью принимает, и снова принялась водить пилкой по ногтю.

Выходные она собиралась провести с Рафалом, ее парнем, тоже поляком, который учился в Берлине на режиссера, – и теперь надо как-то объяснять ему очередное исчезновение. Врать, хотя врать она не умела, выдумывать какие-то новые обстоятельства, хотя все уже было использовано до того. Или – молчать.

Именно из-за этого приглашения, из-за того, что он договорился с ней напрямую, в обход агентства, то есть она получит чистый гонорар, а не проценты, из-за того, что он захотел пойти на эту экскурсию во дворец Линденхоф, этот последний бред Людвига Баварского, – ее не было несколько дней, и в это время Рафал обо всем узнал.

Женщине, которая несколько лет назад, одна, без друзей, не зная языка, приехала в чужую страну, молчать не так уж трудно. Женщине, постоянно выслушивающей чужие разговоры, рассказы, иногда целые исповеди, молчать еще легче. Трудно было только то, что Рафал, кажется, любил ее и, потеряв, сходил с ума, напивался, обрывал телефон. И еще то, что она, кажется, тоже его любила.

:))))))) pank… i chto ja tam delal kak pank? Na vokzale sidel?

U menja vse horosho. Chto ty, uzhe vstala?

Покончив с ногтями, с соскребанием мертвой кожи с пяток, с удалением ненужных волосков, Ева вылезала из ванны, запахивалась в черный банный халат Vive Maria! с вышитыми белыми коронами.

«У меня тоже хорошо, – думала она, застыв у зеркала в ореоле матовых лампочек, как в голливудских гримерных, прищурившись, нацеливаясь хищным пинцетом на лишний волосок в брови. – Тоже хорошо, только мне надо ехать в Мюнхен, провести два дня с совершенно чужим человеком, включиться в его жизнь, принять его правила игры».

На полочках в шкафу выстроились ряды шампуней, гелей, пакетиков с масками, ампул с маслами, лаков, эссенций. В коридоре по стенке – ряды плоских шкафов, царство обуви, туфелек на шпильке, на танкетке, с высоким и низким каблуком, с бантиками и без, в стильный винтажный горошек или однотонных, из Франции, Италии, Америки. В комнате, в огромном шкафу – пальто и платья, кофточки и юбки, некоторые – еще с бирками, ни разу не надетые. Верные орудия для создания той безупречной картинки, которая будет явлена миру.

Волосы распутаются, лягут волнами на пробор, потом будут начесываться, встанут в подобие вавилонов на головах придворных дам восемнадцатого века, потом накрутятся на щипцы, будут виться, соберутся, наконец, в прическу, привет шестидесятым. Несколько масок, одна за другой, сделают кожу лица гладкой и отдохнувшей. Линии бровей тонкими эллипсами вытянутся над веками, пушистые ресницы почернеют, мелкие прыщики исчезнут под тональным кремом. Через час зеркало отразит красивую и безукоризненно стильную девушку в стиле ретро: шестидесятые, эпоха женственности и сексуальности, время, которое большинство ее клиентов вспоминают со счастливым вздохом. Рафал говорил, что она как будто сошла с целлюлоида, что на нее просто достаточно навести камеру и снимать – и фильм получится. Но пока она не готова. И пока собирается в гармонию хаос внешний, ничто не мешает подумать и привести в порядок хаос в голове.

U menja vse horosho. A u nas vo sne bylo svidanie. A vchera mne prishli novye tufelki. Volshebnye!

Ty mne pokazhesh?

Konechno! Ty samyj pervyj ih uvidish.

Неправда. Первым их увидит тот, с кем назначено на сегодня, – четыре часа. Но об этом никто никогда не узнает, и в конечном итоге это все равно не для него. Это все равно для Рафала.

Так-так-так-так-так – стучал эскалатор в варшавском метро, которое заложили советские строители, но успели закончить только полторы линии. Из-под земли вырастали люди, и, когда они появлялись настолько, чтобы быть узнанными, кто-то сдвигался с места, делал шаг навстречу, кто-то оставался стоять. Однажды Ева пришла на «свидание вслепую» – какой-то парень узнал ее телефон, еще школьницы, они встретились – он был ничего, но, в общем, и ничего особенного. Поболтались по городу, выпили из банки джина с тоником, разошлись и больше не встречались. Лица его она уже не помнила – осталось только странное воспоминание, как она стоит у памятника, смотрит на молодых людей – и каждый из них может оказаться тем, кого она ждет. Этого, с которым сегодня должна провести четыре часа, она тоже никогда не видела.

Она стояла перед открытой дверцей шкафа, на нее смотрели ряды платьев на вешалках, некоторые – одно на другом, потому что уже не было места. Донна Каран, Нью-Йорк, Ямамото, Токио, Виктор и Рольф, Амстердам, Эрме, Париж. Города, которые всегда с тобой.

Nu chto, my uvidimsja segodnja?

Пауза. Надо сначала выбрать платье, потом – подобрать слова для ответа. Сказать полное любви и сожаления «нет», чтобы оно прошло из одной трубки – в другую.

* * *

Люди, которых выносил на поверхность эскалатор эскорт-агентства, где работала Ева, были самыми разными. Помимо обычных командировочных там были и пенсионеры, и богатые наследники, и банковские клерки невысокого полета, рок-музыканты из не очень известных, был один школьный учитель, один аферист и один русский шпион. Людвиг тоже не был командированным – он даже приглашал ее домой и, судя по всему, не был женат. Она знала его уже настолько, что дала ему свой телефон, разрешила звонить напрямую. Он показался ей безобидным – извращенствовал в меру, сильно не лез, относился уважительно. И потом ему, кажется, больше всего нравилось просто быть рядом и чтобы она вела себя так, словно они давно вместе. Он был из Швейцарии – все лучше, чем немец. Дедушка – звала она его про себя.

С помощью приложения для айфона она купила билеты на поезд до Мюнхена, с досадой «прощелкала» сообщение о том, что немецкие машинисты бастуют, договоренность с профсоюзами не достигнута и возможны задержки. Задержки были – темные людские толпы выстраивались на перронах, чемоданы на колесиках и без громоздились от одного края к другому, репродуктор над станцией каркал с берлинским акцентом, призывая ждать, ждать, ждать… Один мужчина на перроне говорил, что договоренность по зарплате с машинистами достигнута, а другой доставал из кармана айфон, сверялся и качал головой: ничего не достигнуто, профсоюзы стоят на своем.

– Двадцать процентов работают, спасибо хоть на этом.

Ева кивала и вздрагивала, то ли от холода, то ли от отчаяния.

И уже потом, когда ей удалось сесть на поезд и интерсити экспресс Берлин – Мюнхен, как белый бесшумный призрак, летел через однообразные поля, оставляя за собой звенящие переезды и домики с черепичными крышами, она отдышалась и смогла прочитать эсэмэс. Затемненные стекла, анонимно белый пластик, хромовые светильники над столами – Еве раньше нравилось путешествовать в этих белых, тогда еще совсем новых экспрессах, брать такси, заселяться в гостиницу – делать все это, сохраняя анонимную значимость, оставаясь будто в прозрачной капсуле, не касаясь окружающего мира. Теперь это превратилось в осточертевшую рутину, и только время непослушно, но неизменно сжималось и разжималось – путь туда казался слишком быстрым, путь домой – слишком медленным, а немецкие поезда ходили все хуже, словно напрочь позабыв про расписание.

Она заказала еще белого вина, чуть подумав, украдкой вытащила из кармана еще таблетку успокоительного – и через два часа, когда решила перекусить в вагоне-ресторане, все вокруг было одето дымкой безразличия, мысли в голове вспыхивали неярко и мгновенно затухали. В зеркальном стекле на двери, соединяющей вагоны, она почти не узнала себя, хотя машинально поправила волосы и воротник.

Sizhu v kafe, chitaju knigu. Kak raz tu, kotoruju ty mne podaril.

За окном проносился скучный немецкий ландшафт.

Mogu ja prijti k tebe?

Daj mne nemnozhko poskuchat po tebje.

Эсэмэс ушла, и Еве вдруг подумалось, что самые волнующие их объяснения, самая пульсирующая жизнь уже давно происходит в телефоне. Они могли бы сейчас, сию минуту, услышать друг друга – но вместо этого пишут, а если бы он сейчас позвонил – она бы сбросила звонок, и он это знает.

Напротив сидела пара, хорошо одетые мужчина и женщина лет пятидесяти, он – в костюме, в пиджаке «в елочку», она вся в черном, с открытой, еще не старой шеей, на которой выступающие вены были аккуратно прикрыты золотыми украшениями. Наверное, ездили из Мюнхена проведать сына, который живет в Берлине. А иногда она ездит одна – и тогда он звонит по заветному телефону. А иногда он ездит один – и свидание с сыном получается на удивление коротким, хотя он уезжает на целые сутки. А раз в год они вместе ездят в отпуск, на побережье, и она, сидя на террасе, смотрит на загорелых и наглых местных парней и думает, что она еще не такая старая, а он ей улыбается, но и ему тоже хотелось бы, чтобы она исчезла, а была бы рядом та, с заветного номера.

Ljubimyj, ljublju tebja. Spokojnoj nochi.

Эта эсэмэска была последней на долгое время. Потом они с Людвигом сидели в ресторане, она слушала его, изображая интерес, они поднялись в гостиничный номер, и Людвиг мягко, но настойчиво попросил ее смыть косметику и накраситься иначе. Она повиновалась с неохотой – напудрилась так, что лицо стало белым, алые губы нарисовала бантиком. Накладные ресницы он одобрил, а брови пришлось рисовать заново. Когда она вышла из ванной, Дедушка сидел на кровати – его сухое загорелое лицо в сумраке номера было серьезно, глаза будто утопали в черных провалах, морщины обозначились резко, будто высеченные. Впервые Ева немного оробела, подумав, что Людвиг этот не так уж безобиден. В это время, думала она, пока он берет ее за плечо, разворачивает, примеривается с наручниками – на мобильный будут приходить все новые эсэмэски Рафала. Так происходило всегда, когда она не отвечала, – он начинал спрашивать, ругаться, умолять. Слава богу, он быстро успокаивался – когда она все-таки отвечала. После всего, в душном номере мюнхенского «Хайятта», душном еще и от присутствия чужого человека, ворочающегося на кровати, Ева вспоминала вчерашний сон, хотела увидеть что-нибудь такое же, но снились какие-то лестницы, переходы, а один раз приснилась темная комната с черными, будто бархатными стенами. На стене висело зеркало, она смотрелась в него, и в руке была то ли расческа, то ли старый бритвенный нож, и она боялась пошевелиться, потому что знала, что за спиной вот-вот появится страшный человек с узкими глазами, одетый во все черное, – она знала это наверняка, хотя человек не появлялся. Иногда она просыпалась, ходила в туалет, проверяла телефон – эсэмэсок не было.

Та эсэмэска с пожеланием спокойной ночи была последней. Сообщение без ответа, будто протягиваешь руку и вместо другой, родной руки, хватаешь пустоту и темноту.

* * *

Dobroe utro, ljubimyj.

Ответа не было. Они с Людвигом завтракали, он рассказывал что-то о Швейцарии, а потом предложил, поскольку есть время, посетить замок Людвига Баварского, Линденхоф.

Подвешенный к потолку телевизор показывал головной офис немецких железных дорог, рельсы, нескончаемые толпы людей на перронах, и человек в плохом костюме и в очках, волнуясь, говорил о том, что руководство железных дорог не пойдет на повышение зарплат.

– Так что, посетим замок?

Ева согласилась машинально, кивком головы, хотя любила замки, а про этот – слышала. Последний король, сумасшедший гомосексуалист, в опасное время смены веков ничего не желавший знать о политике, занимавшийся чистым эстетством, – он строил замки. Строил, пока хватало денег у вконец разоренного королевства, и Линденхоф стал его лебединой песней.

Ева слушала все эти рассказы Людвига, которые пробивались в ее сознание, как сквозь вату. Эсэмэс не было.

Rafal, ty zdes?

Разговор с Дедушкой зашел о ее родственниках. Она рассказывала, что почти не поддерживает контактов ни с одним, а про друзей – просто что они есть. Ева замечала, что Дедушка интересовался ее жизнью, слушал внимательно, но старался явно этого интереса не показывать. Смутно припомнилось его лицо вчера, в вечернем свете – но сегодня он был добродушен, шутил, не наседал с расcпросами. Заказал такси, и они поехали к замку.

Огромный парк с тщательно спланированными подъемами и спусками, аллеями и прирученными кусочками леса был кулисой для замка Людвига Баварского – а сам замок создавал ощущение сцены в зрительном зале. Небольшой, он постепенно открывался, выходил из-за зеленых стен и с каждой новой точки смотрелся иначе – но все время удерживал внимание, не давал отвести глаз. Королевский тезка, Людвиг Вебер, неторопливо шел, опираясь на палку, Ева то и дело открывала сумку, проверяла там телефон – и поднимала глаза к замку, странному каменному магниту в этой зеленой стране. Внутри было мало места, роскошная лепнина, слишком много версальского барокко для миниатюрной постройки, рассчитанной на одного человека.

– Я слышал, он жил здесь совсем один, – рассказывал Людвиг, показывая палкой то туда, то сюда, – почти без прислуги. У него был даже столик, который сам себя накрывал и сам себя убирал, – шедевр механики тех времен.

Столик действительно был в одной из спален – и всюду зеркала, отражавшие сумасшедшего короля, а теперь показывавшие Еве ее взволнованное, усталое лицо и спокойное, словно вырезанное из дуба лицо Вебера. В свете люстр, имитировавшем свет свечей, тени иногда ложились причудливо – и в какой-то момент Еве как сквозь вату подумалось, что добродушность слетела с Дедушки и что из всех экскурсантов, которые отражались в зеркалах, он один, пожалуй, действительно мог бы жить в этом замке.

– По-моему, просто сумасшедший, – пожала плечами Ева, когда они оказались на улице. Ей очень понравились парки и барочная избыточность внутри замка, но стол, накрывающий сам себя, ее испугал. И еще ей не понравились глаза Людвига, отражавшиеся в зеркалах, – как они смотрели, отсутствующе, словно внутрь самих себя. Ева знала этот взгляд – те, кто смотрел так, обычно вынашивали какие-то дрянные фантазии. Выходит, Дедушка совсем не прост.

– Да, странный, – согласился Людвиг, все еще туманно глядя перед собой, – я слышал, там еще грот был. Пойдем посмотрим?

– Пойдем, – кивнула она. Они пошли молча, гигантская зеленая кулиса Людвигова безумия мягко шумела под ласковым ветром, убегала вдаль.

Ty segodnja ves den molchish. Chto sluchilos?

Рафал не отвечал, тревога в ней росла, умножалась на километры зелени, полей, дорог, рельсов, шпал и железнодорожных забастовок между Берлином и Мюнхеном.

У входа в грот набирали группу для экскурсии – одиночек туда не пускали. Людвиг с некоторой досадой остановился, оглядел туристов, нескольких мужчин в шортах и сандалиях, пару полноватых женщин в мешкоподобных юбках. Потом появился экскурсовод, женщина лет сорока в овальных очках, рыжеволосая и вся в веснушках – тип вечной студентки. Она сняла со входа перегораживающую цепочку, вошла в холодную внутренность грота, толпа экскурсантов двинулась за ней.

– Это искусственный грот, выстроенный по проекту самого Людвига, – послышался ее голос впереди, и низкие базальтовые своды пещеры отражали его, приносили в хвост группы, где плелись Вебер и Ева. – Сейчас здесь холодно, но существует система отопления. Грот начинали прогревать за два дня до приезда Людвига.

Впереди что-то сверкнуло, узкая пещера раздалась в стороны – и открылось подземное озеро, гладкое зеркало стоячей воды с направленными прямо на нее зеленоватыми прожекторами. Искусственные скалы окружали его стенами, опускались сводами, как потолок адского концертного зала, базальтовые колонны опускались сверху, и свет, отраженный водой, тускло на них играл. В центре озера мягко покачивалась на воде ладья с изогнутой фигурой на носу и кормовым веслом, приделанным к деревянному боку большим заржавевшим болтом.

– Система водоснабжения, отопления и освещения были построены компанией «Сименс» по проекту самого Вернера Сименса, по заказу Людвига. Здесь, в этом гроте, Людвиг Баварский устраивал постановки опер Вагнера. Вот там, – костлявый палец экскурсоводши с большим деревянным кольцом указал в правый угол под одним из сводов, – находится так называемая ложа, в которой сидел их единственный зритель. Озеро и ладья – специально для оперы «Лоэнгрин».

В темноте Ева зашла за колонну и достала айфон – приема не было. Спина Людвига оставалась неподвижной, он не отрываясь смотрел на искусственную ложу. Ева сделала несколько шагов к выходу – так, что вдали показалась полоска белого света. В телефоне, там, где обозначалась сила приема, появилась одна точечка. Тишина, только монотонное бухтение экскурсовода, на таком расстоянии, в трубе грота – просто гул. Потом телефон дернулся, одна новая эсэмэска.

Ty menja obmanula. Ty ne v Berline. I ja videl sajt tvoego agentstva.

* * *

Руководитель отдела продаж или отдела рекламы, или даже один из акционеров банка, страховой компании, издательства, или глава профсоюза железнодорожников, нужное подчеркнуть, выходит утром из своего домика в пригороде Гамбурга, или Берлина, или Мюнхена. За утренним кофе он уже попрощался с женой, милой светловолосой женщиной, которая любит природу, экологию и современную литературу. Он завозит в школу младшую дочку, целует ее в лоб, подталкивает в сторону ворот, куда сбегаются ученики младших классов и лениво подтягиваются старшеклассники. Когда дочка скрывается, он переключает радиоприемник с Kiss FM на Radio Jazz и, неторопливо поворачивая руль с мерседесовской звездой в центре, направляется в сторону своего офиса, в центре Гамбурга, или Берлина, или Мюнхена – нужное подчеркнуть.

На работе он предупредителен – приветлив с шефом, приветлив и строг с подчиненными. Он смотрит что-то в компьютере, звонит по телефону, за чашкой кофе во время обеденного перерыва перекидывается новостями с коллегами: рынок, последние выборы, курсы акций. Он приезжает домой к ужину, когда на столе уже стоят блюда из биопродуктов, тарелки на африканских подставках, купленных на благотворительном рынке народных промыслов, чайник из йенского стекла, дизайн «мисс ван дер Роэ», чайные чашки из Италии, из последнего отпуска.

И когда дочка удаляется в свою подростковую комнату на втором этаже, а супруга начинает убирать со стола, он говорит: «Дорогая, я еще полчасика поработаю», – и с улыбкой переходит в свой кабинет. И там, на компьютере с большим плоским монитором, набирает в строке браузера заветные адреса, которых нет ни в памяти, ни в фаворитах, но которые помнит наизусть, кликает на баннер MEMBERS AREA, вводит все необходимые коды и, получив все приветствия, погружается в изучение картинок.

Девочки, связанные, с кляпами во рту, с повязками на глазах, прикованные к стенам, подвешенные на крюках. Распластанные, согнутые, повернутые покорно раскрытыми отверстиями к камере, и мужская фигура, тень Мастера за спиной, который имеет власть приказывать, наказывать, руководствоваться только своими желаниями, пока древнее, незнакомое с феминизмом и политкорректностью животное внутри не успокоится до следующего раза.

Наверху дочка смотрит MTV или разговаривает по телефону, в спальне милая супруга читает роман из новой серии издательства Ullstein, в гараже двигатель «Мерседеса» представительского класса почти остыл, дом освещает темную ночь теплыми огоньками своих окошек. Мужчина сорока-пятидесяти лет тоскует и ждет командировки – где будет комната в пятизвездочном отеле и заветный номер телефона. По нему можно заказать женщину, красивую и молодую, непохожую на жену, исполняющую все то, о чем он когда-то побоялся сказать жене, которая любит экологию и выступает за равноправие полов. Он смотрит в экран – вечером рабочего дня, в элитном пригороде Гамбурга или Берлина, а может, Мюнхена – нужное подчеркнуть.

* * *

Она быстро убрала телефон и вернулась в грот – он все еще стоял там, опершись на трость, и смотрел на ложу, словно увидел там воскресшего Людвига.

– Ты еще здесь? – зачем-то спросила она.

– Этот грот, – ответил он гулко и нехотя повернулся, – должен был находиться в Швейцарии. Это и есть Швейцария.

– Вот как, – снова нащупала она в сумочке айфон и тут же отпустила.

– Швейцария похожа на сыр, под ней куча подземных ходов, Альпы все изрыты тайными шахтами, а это, здесь, – сердце Швейцарии. А может, и Германии тоже.

– Вот как, – каждое слово стоило ей больших усилий.

– Ты понимаешь, это вопрос денег, – продолжал Дедушка, – каждый нормальный немец, имеющий тысяч двести, пусть даже кредитных, покупает квартиру или дом. Если он богаче – большой дом. Если еще богаче – дом в Италии. Но на самом деле каждый хочет построить себе вот это, – обвел он глазами грот. – Тебе, наверное, скучно?

– Нет-нет!

– Вижу, что скучно, – Людвиг слегка приобнял Еву за плечи. – Пойдем!

За обедом в ресторане Людвиг снова спросил Еву, что случилось, и она рассказала ему все. О Рафале, о своей жизни в последние месяцы, даже о том, как начала работать, хоть он ее и не спрашивал. Людвиг, задумчиво ковырявший микроскопическую порцию шестого из десяти переменных блюд, слушая, думал о чем-то своем. Огонек свечи, стоявшей на столе, отражался в его глазах, оставлял причудливые отсветы на лице.

«Обитатель замка», – опять почему-то подумалось Еве.

Осмотрев что-то, подцепленное на острие вилки, он прищурился на свет люстр, на официантов в униформе и спросил: – Ты хочешь к нему?

– Да, – ответила она.

* * *

Rafal? Ty tut?

Нет ответа.

В полутемной кассе вокзала она покупала билет, удивляясь, почему нет людей, которые еще вчера толпами громоздились на перроне.

– Сколько придется ждать поезда? – раздраженно спросила она, и кассир за стеклянной перегородкой недоуменно посмотрел на нее.

– Эта чертова забастовка, она ведь еще не кончилась? – Ева пыталась взять билет со скользкой стойки и никак не могла его подцепить.

– Все поезда ходят по расписанию, – улыбнулся кассир. – Вы ничего не слышали? Немецкие железные дороги наняли машинистов из Китая. Они не выдвигают никаких требований…

Ева кивала, не слыша, шла к перрону, непонимающе смотрела на белый, похожий на криво заточенный карандаш поезд – и, пока поднимала чемодан на ступеньку, мимо нее в самом деле пробежали два азиата в форме немецких железных дорог, у одного из них в руке был планшет, и он тыкал в него, словно просматривал какие-то схемы, которые должны были научить его водить этот немецкий поезд. Вспомнился черный узкоглазый человек из сна, который должен явиться, но так и не явился, и Ева вздрогнула, то ли от холода, то ли от отчаяния.

Потом интерсити экспресс буравил ночь, Ева смотрела на свое отражение в темном стекле, иногда отпивала воду из бокала. Третья таблетка успокоительного. Тело, будто невесомое, куда-то перемещалось, иногда в темноте мелькали световые точки: появлялись и пропадали автомобильные фары, вспыхивали вдали равнодушные красные огоньки ветряков, и этот поезд был теперь таким медленным. Дедушка отпустил. Кажется, обиделся. Должно быть, больше не позвонит. Что делать! Она сказала ему, что для нее важнее. Странно: этот поезд отбывал из Берлина, от ее дома, от ее спокойной квартиры, от постоянства, а возвращался в неизвестность.

В голове Евы промелькнули все ее любови – там, в Польше, здесь, в Германии – один раз замужем, местный предприниматель, надежный, но, как позже выяснилось, невыносимый, учеба в Германии, студенты, художник-иностранец – каждый раз они оказывались не теми, кем представлялись, вели какую-то двойную жизнь, были неискренни, пожирали ее любовь, когда вздумается, и ничего не давали взамен.

На дисплее над сиденьем появлялись названия остановок, поезд замедлялся, в салон входили несколько человек, рассаживались по зарезервированным местам. Толстый мужчина в очках, носик-кнопка, как у поросенка. Жена с ним давно не спит, а может, ушла, он мечтает о силе и власти, о том, чтобы забыть свой физический недостаток – и тоже играет за деньги в строгого хозяина. Сколько приходится пить, чтобы не стошнило….

Синие кресла, белый подголовник, журнал Немецких железных дорог в кармашке – все для спокойного путешествия. Пальцы Евы уже перебрали и то и то. Ответа на эсэмэс нет – нить прервалась. О чем ему рассказать, если еще получится рассказать? О том, что выбора не было? Но это неправда, выбор есть всегда. Просто она устала от этих, что были до, выбрала независимость, независимость и спокойствие очень дорогой ценой, но ведь они всегда так и стоят – дорого. А он появился уже после того, как она выбрала, – такой же ненадежный, такой, что не сможет сдвинуть ситуацию с места, но – любимый. Поймет он? Не поймет?

Поспать бы хоть немного. Поезд летел сквозь совсем непролазную ночь, чернота была в окнах с обеих сторон, низкие своды кремового потолка нависли, как этот чертов грот, про который рассказывал дедушка Людвиг. У каждого немца есть грот, в котором играет Вагнер, – так он, кажется, сказал? И спросил, не скучно ли ей, видимо решив, что она не поняла. «Нет, дедушка Людвиг, я поняла, – думала Ева, и чернота за окном плыла, лампочки дробились в злых слезах. – Поняла, потому что я разгребаю все эти ваши пещеры и ваших вагнеров – тайные желания, которые неспособны удовлетворить ваши жены. Вы сидите в них, чертовы людвиги, и ваши вонючие пещеры так и останутся вонючими пещерами, покуда в них нет любви».

Вокзал Ostbahnhof, противная морось за окном, неживой город, спрятавшийся за стекла домов и машин от дождя. Такси на стоянке, деньги из конверта, надписанного «Еве», – спасибо, Дедушка! Щетки иногда дергались, сгребали воду со стекла, таксист близоруко прищуривался куда-то в ночь, лениво двигал рулем. Ничего, там, за стеной дождя, дом, спокойное и любимое место, капсула, в которой можно спрятаться. Забраться в постель, выспаться… Рафал…

Машина остановилась у подъезда, внизу как раз закрывался ресторан, в полутьме усталые официанты убирали что-то со столов. Таксист вытащил чемодан из багажника. Усталость. Она медленно, со стуком, потащила чемодан по ступенькам – один пролет, два пролета, так-так-так-так – стучал чемодан, как эскалатор в метро в далеком году в далекой Варшаве. В третьем пролете, у двери квартиры, сидел Рафал, уронив голову на руки. На нем были черные вылинявшие джинсы, черный свитер, лыжные ботинки – первое, что успел надеть, волосы были растрепаны. Услышав шаги, он, кажется, проснулся, встал, глядя на Еву в упор черными, мутными глазами. Мне снилось, что ты панк, вспомнила Ева… Он перегородил ей проход, наклонился, точно что-то хотел сказать, – но вместо этого просто поцеловал в щеку. А потом взял из ее руки чемодан и поднял на последние три ступеньки.

Молодая бедная девушка из провинции и богатый мужчина. Пошлость, что и говорить, хотя почти всегда за этой пошлостью стоит настоящая драма. И те, кто смотрит страницы светских хроник, недоумевая, – зачем, зачем они тянут бог знает откуда этих провинциалок, которые ведь точно их не любят, – они просто не знают, о чем говорят. Они не знают, как это – открывать для молодой девушки мир ее мечты. Купить ей туфли и шубку, о которых она раньше не могла и думать. Ввести ее под руку в «Ритц-Карлтон», где для вас двоих уже заказана сюита. В первый раз сводить в ресторан, отмеченный мишленовской звездой. На ужин со знаменитостями. На яхту к друзьям. В первый раз ввести в дом, в котором пять спален и в котором живешь ты один. Это все твое, ты это заработал, добыл – но ты убил на это полжизни, слишком много крови и нервов, чтобы испытывать от обладания хоть какую-то радость. И тебе остается дать эту радость ей, тебе же перепадет ее детский восторг, широко распахнутые глаза и, если повезет, ее любовь – к тебе, сильному и доброму волшебнику. Как все кончается? Это вы знаете из тех же светских хроник: беседой с вежливым, компетентным адвокатом, который в дипломатичной форме излагает основное желание вчерашней восторженной девочки: иметь все то же, но уже без тебя. И они не без приятности доживают свои дни в небольших домиках на одном из побережий, обставленных в прованском стиле, а мы остаемся один на один с мыслями – как удержать ее, ту девушку, ослепленную золотом люстр и фотовспышками, навсегда?

Людвиг Вебер, предприниматель

Танец

Раз, два, три… – шепчу я про себя и стою перед дверью. Пока – закрытой. Вы когда-нибудь учили девушку танцевать? Может быть, девушка учила вас? А может, вы из того поколения, что вовсе не танцует, а кое-как дергается под музыку в одиночестве? Я не лучший танцор, но еще принадлежу к той отмирающей группе людей, для которых танец подразумевает наличие партнера, а умение вести даму относится к тому же джентльменскому набору, что и умение завязывать галстук разными узлами и искусство выбрать рубашку с правильным воротником. Хотя если быть совсем честным – галстук я завязывал каждый день, а танцевал много реже. Я подписывал бумаги, совершал слияния и поглощения, мотался по всему земному шару в самолетах авиакомпании, большей частью которой владел, пил перед собраниями убийственно крепкий кофе и пытался перехитрить моих деловых соперников – я делал деньги. Зато потом, когда все замечательно сошлось, когда судьба сложила свои невидимые, сотканные из росы пути в дивный узор, значение которого оцениваешь много позже, – вот тогда я станцевал свой танец, танец с камнем, положивший начало моей последней и единственной настоящей любви. Не смейтесь – я уже стар, мне мало осталось жить, а я только сейчас узнал, какая она, настоящая любовь.

Первой моей партнершей по танцу была Лилиан Харви – в те далекие времена, когда наш дом еще стоял на берегу Эльбы, а я мог зайти под стол почти не нагибаясь. А вот она нагибалась ко мне, вела сама, мои ноги немного заплетались, – но я пытался уловить далекий ритм из зала, где танцевали взрослые, и заставить тело плыть в его волне.

После того как я увидел с гамбургского виноградного холма, как в нашу виллу попала бомба, после того как моя мать навсегда осталась в темной бархатной комнате и я так и не узнал, какой подарок готовили мне ко дню рождения, после того как отец исчез в подвалах гестапо, а я, вместе с другими эвакуированными детьми, – в подземных переходах швейцарских Альп, – после этого моя память лишь отрывочно фиксировала события.

У меня было не так много женщин. И ту, которую принято называть первой, – ну, то есть ту случайную, слегка нетрезвую особу из выпускного класса, с которой происходит первое неумелое соитие, вся эта прыщавая нечистоплотность, привезенная американцами вместе с оккупационной зоной, кампусами, колледжами, скаутами и прочим – в общем, ту, самую первую, я практически не помню. Зато хорошо помню мою «нулевую» женщину – худощавую, перепуганную до легкого сумасшествия блондинку в бомбоубежище, по дороге в Швейцарию. Она была напудрена, в ее волосах была куча булавок и накладных прядей, старомодное платье шуршало по бетонной крошке, у нее были кроваво-красные губы, длинные искусственные ресницы и серьги-подвески. И все это сходило с нее, как штукатурка с рассыпающегося дома, она терла лицо, пряди искусственных волос оставались у нее в руках, накладные ресницы повисали на настоящих, пудра стиралась, от платья отлетали какие-то крючки. Она нервно теребила всю себя, а когда бомбы заухали наверху, когда внутри затряслось и заревело – то ли эхо наружных ударов, то ли кровь в ушах, – она крепко схватила меня, случайно оказавшегося рядом пацаненка, и принялась жарко и влажно бормотать мне в ухо какую-то абракадабру на смеси немецкого и польского, то кусая за ухо, то целуя его. А потом, когда адреналин уже зелеными волнами плавал перед глазами – ее рука легла мне на штанишки, а вторая то обтирала губы краем полуразорванного платья, то искала что-то глубоко в складках своих юбок и, найдя, начинала остервенело дрожать.

Все кончилось неожиданно – грохот прекратился, люди, замершие кто где, начали робко переходить от колонны к колонне, потом – искать выход. Появился дядя Давид и, кажется, даже поблагодарил женщину, судорожно оправлявшую платье, за то, что присмотрела за мной.

* * *

Я где-то читал, что современные города всеми своими заводами, электростанциями, квартирами, подземными коммуникациями и автомобилями производят столько тепла, что они уже по сути не стоят на земле, а парят, левитируют, подобно монгольфьерам, наполненным горячим воздухом, – иначе земля бы давно не выдержала всего этого, просела и все бы развалилось. И когда самолет, на котором летишь, выбрасывает в прозрачно-черную ночь свои колеса с такими же черными шинами, которые неслышно и невидимо проворачиваются в воздухе, готовясь удариться о размеченную разноцветными огнями землю и бешено завертеться, – вспоминаешь об этом. Швейцарские города с ночных высот действительно выглядят светящимися тепловыми пузырями. Наша земля изрыта тоннелями, наши Альпы прогрызены тайными ходами, вертикальными и горизонтальными шахтами, в них прячутся драгоценности, поезда, баллистические ракеты, люди – так что она, Швейцария, давно уже дрейфует в воздухе – и, подобно ей, дрейфует сейчас моя память. Я старею, тепла в теле все меньше, мозг уже не парит так легко – скоро сдуется, опустится, как остывший монгольфьер: колеса замедлят грохочущий бег и остановятся. Я становлюсь рассеянным. Самолет проделал свой путь между двумя точками «Б» – из Барселоны в Базель, а я все не знаю, что вам рассказать, как подойти к рассказу о ней, о моем особняке, о нашем танце, о ступеньках в подвал и том камне, который до сих пор лежит на столике в моей гостиной.

Этот камень – он как магнитная точка, к которой поворачивается стрелка моего компаса, независимо от того, в какой части света я нахожусь. Прямая линия пролегла от Барселоны туда, к нему, и большую часть ее длины я уже покрыл на самолете – осталось немного, на автомобиле.

Скажу больше: если смотреть на всю мою жизнь, то и она тоже пролегла прямой стрелой, из темной неопределенности, из сомнений, малодушия и занятий непонятно чем – туда, в точку, где наконец все сошлось. Костюм хорошо сидит на мне, рубашка холодит грудь, воротник накрахмален и платочек торчит из нагрудного кармана. На заднем сиденье мерседеса лежит букет цветов, который я, как это делал мой отец, собрал сам. Машина глотает нагретый асфальт, белые линии разметки – я возвращаюсь домой.

Мой заместитель, управделами компании, шут гороховый Вольфганг Цанг, говорит, что дела наши нехороши, что «зеленые» наступают, билеты по ценам, что мы предлагаем, не продаются, мы терпим убытки и летать с нами нерентабельно. Дело дрянь, говорит он. И раньше я бы заволновался, но сейчас – сейчас я спокоен. На мой век хватит. На наш с ней век.

В первый раз по-настоящему я танцевал в 1956 году. Это был волнующий год. Новое немецкое государство, потихоньку ожившее, сделало для меня все что могло. Меня называли «наследником миллионов Вебера», но это неправда. Наследник миллионов Вебера – мой сын Карстен, который болтается по Европе и распыляет эти самые миллионы, еще не унаследовав. Я же мой первый миллион заработал сам, но вот имя, доброе имя героя сопротивления Густава Вебера, – да, его я получил, и в этом смысле моего сына ожидает другое, несколько более трудное наследство. Как бы то ни было, я остановил мой выбор на авиации – у дяди Давида был какой-никакой пакет акций в «Люфтганзе», директора «Дерулюфта» были близкими друзьями отца и частыми гостями нашей виллы, имя Говарда Хьюза тоже было на слуху, и вообще авиаперевозки были молодым бизнесом, достойным молодого богатого человека, а эра реактивных лайнеров подоспела как нельзя кстати. Хотя чем пристальнее я вглядываюсь в узор моей жизни, тем чаще понимаю, что все не случайно, – и все чаще в подвалах моей виллы мне мерещится отцовская «темная комната», а в логотипе на фюзеляжах моих самолетов, схематических журавлях в синих кругах, видится военная раскраска английских бомбардировщиков. Когда-то ревущее чудовище разрушило нашу семью и мою жизнь – так что, сознательно или подсознательно, я решил приручить их, подчинить моей власти. Что ж, самолеты довольно быстро сдались. С женщинами было сложнее.

Это был прием в честь первого рейса нашей первой машины, винтового «Дугласа ДС-7», проходивший в здании берлинского Темпельхофа. В огромных помещениях этого больше похожего на тронный зал Калигулы аэропорта взад-вперед носились официанты, оркестр играл бодрый свинг, который гулким эхом носился между колоннами и гудел под недосягаемой высоты потолками, какой-то молодой идиот умудрился напиться, раздеться до пояса и упасть в зеркало, а я опрометчиво пригласил девушку, которая в детстве занималась балетом, а теперь, после работы, ходила на курсы современного танца. Мои ботинки скользили по мраморному полу, я танцевал с ней, как сейчас понимаю, из рук вон плохо – а она была слишком честной, чтобы мне льстить. Мы были вместе в огромном зале. Вокруг нас было множество мужчин – многие были красивее меня и уж, наверное, танцевали лучше. Но я не видел их, а видел только себя – в конце концов, это мой «Дуглас» только что грузно поднялся в воздух и исчез в сером берлинском небе, это мои успехи тут праздновали, это я был молод и богат. Самодовольный болван – вот кто я был, но на это мне было указано уже много позже.

Женщины появились за окном моего автомобиля, молодые женщины, пересекавшие дорогу, в брючках, в светлых блузках, отражающих в темноте свет фар, полувзмах ноги застыл при переходе через зебру, волна волос взметнулась на ветру – она идет так, словно приглашает смотреть на себя, может подойти и поздороваться, может взять под руку, может пойти за тобой, с тобой, заставить пойти за собой. Мелькнули и пропали. Так и жизнь, так и все, кроме той, – мелькнут и пропадут, если не хватит смелости удержать.

Я танцевал, всю жизнь танцевал на краю пропасти – и вот не упал, оказался на твердой земле, шагнул туда, куда надо.

Моя память снова дрейфует, и мысли разбегаются, но не волнуйтесь – мой ум еще достаточно крепок, чтобы протанцевать с вами через мою жизнь к тому, последнему танцу с камнем.

А пока мы танцевали с Лаурой, сначала в аэропорту Темпельхоф, под рев пропеллеров, потом в бальном зале в Шонеберге, потом в каком-то дансинге в Шарлоттенбурге – и кулисой нам служил вывод французских и американских войск, план Маршалла, нависшая над городом тяжелая бетонная тень, которая скоро станет реальной стеной, Конрад Аденауэр, Эйзенхауэр, генсек Хрущев и де Хевиленд «Комета» – первый реактивный пассажирский лайнер.

И один раз, когда мы собирались на очередной дансинг, она ходила по моей большой необжитой квартире в Тиргартене, мерила вечерние платья, искала нужный ракурс и освещение – и вдруг мечтательно закружилась перед зеркалом, осматривая себя будто со стороны, совсем как мать перед тем, как выйти с отцом в свет. Я сглотнул, вдруг трудно стало дышать, представил себе нас через десять лет – наш дом на берегу Эльбы, наш катер, нашего шофера, наших детей – и предложил ей выйти за меня замуж.

* * *

Мы оба были сиротами, у обоих родители погибли в войну – так что благословлял нас с моей стороны дядя Давид, а с ее – совсем древняя, чудом уцелевшая бабушка Хильдегарда, которая то ли не знала, кто я, то ли ей говорили, но она постоянно забывала. Я хотел, очень хотел устроить эту свадьбу в Гамбурге – но все закрутилось так быстро, что у нас просто не было времени организовать трансфер гостей, отель, рестораны – и мы просто и без лишних церемоний отметили нашу свадьбу в отеле «Кемпински». И если забыть, что за окнами лежал разрушенный и кое-как залатанный город, что мы были на острове, со всех сторон к которому уже подбиралась красная вода – то все выглядело почти так, как я хотел. Был директор «Люфтганзы», местный представитель British Airways и PanAm, был одетый в костюм с Сэвилроу, рокочущий мягким и милым моему сердцу ганзейским выговором Аксель Шпрингер – длинноволосый, но иначе, чем те, кто через десять с лишним лет попытаются убить его. Вспомнив отца, я пригласил советского посла (не пришел) и нескольких деятелей немецких киностудий. Гости приятно беседовали, поздравляли невесту, которая всем им улыбалась и спокойно принимала поздравления – ее отец был сигарный фабрикант, еврей, по которому тоже проехало гитлеровское колесо – но ее семья была одного с нами круга, и все эти люди были ей не в новинку. Гости искренне радовались за нас – молодую, красивую, состоятельную пару, официанты и швейцары почтительно склонялись, с прямой по-довоенному спиной, мы танцевали танго – наш последний совместный танец.

Дамы и господа, разрешите маленькую интермедию. Швейцария – небольшая страна, мы почти приехали в мой особняк под Люцерном. Я возвращаюсь домой после долгого рабочего дня, как и вы все, – каждый или почти каждый день. Вы приезжаете, съедаете ужин, выпиваете бокал вина или двойной виски, прочитываете газету или смотрите вечерний выпуск новостей. Ну а потом – потом идете в спальню. И вот вы, женатые мужчины, замужние женщины – скажите, кто из вас до сих пор дрожит, переступая порог спальни? Да, вы заходите – и ваша жена лежит там, скучная, в халате, в очках для чтения, с журналом или детективом в руках. И я могу поспорить, она даже не обернется на звук открываемой двери. Я волнуюсь, а мне уже восьмой десяток, хотя мы уже шесть лет вместе и я даже еще не вошел в дом. Я покупаю цветы – видите, каждый раз, как мой отец, – а она ждет меня, готов поклясться, с таким же трепетом.

Еще два поворота – и мы прибудем, я подойду к дому и отпущу шофера…

Реактивная авиация не то чтобы захватила меня – нет. Как хотите, в турбинах есть что-то нацистское, напоминающее геббельсовское вундерваффе. Все эти реактивные истребители, которыми нацисты хотели остановить темные полчища русских – в этом есть эффективность, но нет блеска. Я интересовался винтами и даже предлагал закупить один из самых экстравагантных лайнеров, какие знал, – советский Ту-114, воздушный гранд-экспресс, получивший в натовской кодификации странное прозвище Cleat – «зажим». У последнего вздоха сталинского большого стиля было четыре двигателя, по два соосных винта на каждом, которые ревели, как полчища голодных медведей, и уничтожали тонны керосина – но в нем была настоящая кухня, как в ресторане, с лифтом для подачи блюд наверх, и три класса – ряды кресел в третьем, столики под зеленой лампой во втором, и купе, настоящие купе с бархатными диванами – в первом.

Как бы то ни было – меня убедили в глупости моей затеи. Противиться турбинам было все равно что протестовать против восхода солнца, а в новой практичной Европе не осталось места для советских имперских фантазий.

И мы купили старые добрые «Дугласы ДС-8», в которых уже тогда началась эта нездоровая привычка – спрессовывать ряды кресел все теснее и теснее. Моя первая жена ушла от меня, когда мы подмяли под себя американский Berlin Air, а также TLU и собирались поглотить еще как минимум три чартерных линии. Руководителя TLU я вызвал к себе в кабинет, объяснил суть дела и показал на дверь, которая была у него за спиной. До сих пор помню выражение недоумения и обиды на его лице.

Потом я приехал из Франкфурта, по дороге из аэропорта зашел в цветочную лавку и сам составил букет, как это всегда делал мой отец. Когда пришел домой, в нашу огромную квартиру в центре, я обнаружил ее пустой, а шкафы – вывернутыми, будто в доме побывали воры и очень спешили. Букет упал на пол, так и пролежал там с неделю, засох и превратился в жесткий каркас былой нежности. Записка была приколота к двери, я нашел ее позже.

И ничего не случилось – просто дом, в котором мы жили, в секунду оказался пустой ненужной квартирой, с абсурдным количеством комнат и непонятно кому предназначенными шкафами, фенами, увеличивающими зеркалами и уж совсем непонятными, забытыми на полках пилочками и пинцетиками. В увеличивающем зеркале отражался он, уволенный руководитель TLU, – тот же жалкий и недоуменный вид. Что и говорить, я был неподготовлен. Директор TLU исчез так же, как появился, уступая место просто обиженному мальчику. Людвиг звал маму, звал папу – дом отвечал тишиной. Мой отец уходил из дома и возвращался, он работал и совершал сделки, а мать ждала его – и они любили друг друга. Он прожил недолгую жизнь и умер страшной смертью – но он никогда не знал, что можно прийти домой и обнаружить короткую записку на двери вместо жены.

Адвокаты развели нас, и я ее больше не видел. Слышал, что занималась экологией, защитой растений и, кажется, правами животных – если я не ослышался и такое вправду существует.

Оставшись один, я продолжал расширять мой бизнес и занялся несколькими побочными делами.

Вспоминая отца (да и Говарда Хьюза грешным делом), в начале семидесятых я финансировал пару фильмов и даже что-то похожее на смутную искру пробежало между мной и молодой немецкой актрисой, звездой Главного Немецкого Режиссера тех времен. Мы столкнулись на вечеринке в честь этого финансированного фильма, в Мюнхене – оказались вместе в медленно плывущем гостиничном лифте, и атмосфера этой раззолоченной кабины, похожей на брачную каюту Скарлетт ОʼХары на американском колесном пароходе, была такой интимной, что уже внизу, в фойе, я пригласил ее танцевать. Музыканты сыграли что-то медленное, огни летели, она была очень красива, а уроки Лауры не пропали даром – я кружил ее, и она шептала мне на ухо что-то о своем детстве, об имении отца на фьорде Эккерна – в этом путаном рассказе фигурировали и ее семья, и рояль в гостиной, и свечи в люстре, и даже английские бомбардировщики – словом, я чуть не расплылся, – но пришел Режиссер, усатый, с немытыми волосами, в кожаной куртке а-ля советский комиссар и сапогах – увел ее к своим длинноволосым друзьям.

«Женщине нельзя позволять делать то, что она хочет, – говорил он потом, тараща бездонные от наркотиков глаза и размахивая в воздухе бокалом. – Каждая женщина ждет того, кто ее окончательно подчинит».

Это не помогло – актриса вскоре сбежала в Париж к Иву Сен-Лорану, а режиссер продолжил с дикой и отчаянной скоростью снимать свои фильмы – казалось, он нахлестывает своих актеров невидимой плетью, тянет за лески – нелепый, накокаиненный Карабас-Барабас.

Понимание истинных ценностей приходит с возрастом и деньгами. Простота и ясность – удел богатых. Германия богатела, но не выздоравливала. Я бежал от реальности как мог – семидесятые годы были для меня временем маленьких эксклюзивных отелей, временем лимузинов, временем постоянных перелетов – мы открывали линию на Майами и в Лос-Анджелес, я часами торчал в лаунджах, потом усаживался в огромные кресла салона первого класса, обкладывался газетами и книгами, закуривал сигару и беспрерывно гонял стюардесс за кофе. Они боялись меня, но боялись совершенно зря – аэропорты и самолеты были для меня убежищем. Мир вокруг медленно сходил с ума – все кричали о сексуальной революции, женщины ходили в непотребных тряпках, мужчины носили совершенно идиотские прически и усы, они дергались под кошмарную музыку и беспрерывно что-то вопили на демонстрациях. В моих самолетах было не так – стюардессы носили форму, узкие юбки, колготки, пиджаки и туфли, им запрещено было вплетать в волосы цветные нитки и вдевать кольца в нос. В воздухе не было и равенства полов – мужчина сидел в кабине и вел огромную машину, женщина приносила ему кофе. Моя женщина номер два тоже принесла мне кофе.

Она была очень молода и стеснительна и, когда я пригласил ее присесть рядом со мной – просто стояла, не зная, что делать. Готов поклясться, она даже на секунду метнула испуганный взгляд в сторону старшей стюардессы, и та еле заметно кивнула. Пять часов, которые оставались до Лос-Анджелеса, были часами чистой прелести. Она была родом из Трира, прекрасной, идиллической немецкой провинции, у ее отца была там бакалейная лавка, она рассказывала, как бегала со своими друзьями по виноградным холмам вверх, к огромной статуе Германии, озирающей сверху Мозель, и как красиво горят огоньки и идут пароходы. Это был ее первый трансатлантический перелет. Я шутливо пообещал ей, что поднимусь к той статуе, хотя внутри себя был серьезен и не одно упоминание виноградников всколыхнуло мою память.

У нее было открытое лицо – лицо, на котором, как на новом песке, волны страстей и невыполнимых желаний еще не оставили своего следа. В первые же минуты разговора я заметил, как легко заставить вспыхивать радостью ее черные удлиненные глаза. Я представил себе, как покажу ей Лос-Анджелес, свожу в несколько клубов, приглашу на ужин в SPAGO, как она увидит океан, который затмит в ее еще почти детской головке Мозель, как счастливо будет она смотреть на богатство этого города, как будет фотографироваться на фоне огромных букв «Голливуд». Я вдруг понял, чего мне не хватало в первом браке, и, боясь спугнуть этот мираж, спросил:

– Вы умеете танцевать?

– Нет, – просто ответила она, и для меня все было решено.

* * *

Я научил Алиссию танцевать. Я вел ее, и у нас неплохо выходило. Я показывал ей движения, она копировала – я думал, что это любовь, слышите? Я приближаюсь к моей заветной двери, я волнуюсь, я хочу ее – мою настоящую любовь, но и Алиссию я хотел тоже. Я показывал ей, как двигаться, она выполняла – любовь прорастала через мою власть. Под шелест пальм и под джаз-банд лос-анджелесского «Ритца» у нас неплохо выходило. Мы двигались по залу, и я считал ей на ушко «раз-два-три», а она почти не слушала – озиралась вокруг, и в больших черных глазах бежали, как огни на взлетной полосе, отражения лампочек и свечей. «Раз-два-три», – и с каждым шагом я молодел, и тень Лауры исчезала, и снова возвращалась моя мать, поворачивающаяся перед зеркалом, вилла на Эльбе, катер, виноградник. Для Лауры наша совместная жизнь была эпизодом, для этой – станет исполнением ее желаний. Я научу ее. Сделаю такой, какой должна быть жительница моего, нашего дома. Она не уйдет – этот танец она не сможет оборвать. Океан шумел за окном, вторая бутылка вина была почти допита, ее язык уже заплетался и походка была неверной – мне вдруг захотелось обратно, через океан, домой – уже с ней. Я принял ее под локоть, мы вышли в холл, окна были открыты настежь, навстречу океанскому бризу, навстречу шуму огромного солнечного города, еще только просыпающегося к жизни, и портье, у которого где-то несомненно лежало резюме с пятью большими фотографиями, сообщающее, что он на самом деле актер и сегодня-завтра готов подписать голливудский контракт, – портье смотрел на нас, словно вспоминая прежнюю роль. У стойки мы остановились, и моя старомодность решала извечный вопрос: к тебе или ко мне? Распрощаться здесь, предложить выпить у меня или просто вести к себе в номер – этого вопроса, кажется, не существовало для нее, она была пьяна и счастлива, она мне доверилась. И в тот момент, когда я уже сделал первый робкий шаг к лифтам, портье наконец вспомнил:

– Мистер Вебер, сэр, вам звонил мистер Цанг из Франкфурта. Ему очень нужно поговорить с вами, сэр.

Я посмотрел на него, на Алиссию, улыбающуюся каким-то своим мыслям, и сделал еще один шаг от стойки.

– Мистер Вебер, сэр, это, кажется, срочно.

Цанг действительно звонил. Мой управляющий спешил сообщить, что «немецкая осень» 1977 года вступила в свою решающую фазу: патлатые угнали наш самолет, «Боинг 737», носивший название одного из немецких городков. Каникулы немецких туристов, отдыхавших на Майорке, продолжились – вместо Франкфурта самолет приземлился в Риме, и некто, назвавшийся капитаном Махмудом, требовал лететь в Дубаи. Я, мгновенно протрезвев, не испытывал ничего, кроме досады, – судьба опять странно вмешивалась в мою жизнь.

* * *

В старости становишься сентиментален. Я плачу над старыми добрыми мультфильмами вроде «Бэмби», и да, я купил плюшевого зайчика, почти такого же, что остался на разбомбленной вилле отца, в моей кроватке. И да, мне до слез жаль людей. С возрастом таких вещей перестаешь стесняться.

Они убили Ханса Шляйера. И если об этом старом нацисте я не очень печалился, то о капитане Шуманне, пилоте боинга, которого этот Махмуд пристрелил на глазах у пассажиров, я скорбел. Я был на похоронах, где встретил одну из пассажирок того самолета, даму средних лет, смуглую от майоркского загара. Она рассказала, как капитан Шуманн посадил машину в Йемене, возле полосы, потому что полосу блокировало местное правительство. И как потом отпросился осмотреть стойки шасси, а когда вернулся, Махмуд допрашивал его при пассажирах, орал, что он крыса, что он передавал что-то людям на аэродроме, – а потом нажал курок, и страшный грохот буквально взорвал внутренности самолета, так что, как умер первый пилот моего боинга, никто толком не увидел.

– Мне он понравился, – вдруг сказала женщина, пока мы шли по кладбищенской дорожке, я – к моей машине, она – к своей.

– Шуманн? – переспросил я. – Конечно, Шуманн был настоящим героем.

– Нет, не он, – тихо ответила женщина. – Махмуд. У него были бешеные глаза. Он смотрел так, будто видел не нас, а что-то другое… Какой-то другой мир. Он точно знал, что делает. А я… Я, похоже, совсем не знаю.

Махмуд снился мне потом. Один раз – накануне нашей с Алиссией свадьбы, он стоял у двери в кабину пилотов, водил стволом из стороны в сторону, его бешеные глаза смотрели на меня в упор – а я танцевал с той женщиной с Майорки, в узком проходе между креслами. Во второй – в 1993 году, когда мы с Алиссией развелись. Самозваный капитан сидел в каком-то черном помещении у печки и смотрел уже не бешеными, а грустными глазами, как в той печке горит что-то похожее на куклу. Алиссия ушла от меня с моим сыном, Карстеном, и последние ее слова были: «Если бы ты знал, как мне надоело изображать дурочку!» К тому времени я понял и признался в этом себе, что именно вспыхивало тогда в ее глазах, принимавшееся мной за радость: значки долларов, желтые, искрящиеся, перечеркнутые S, как в мультиках, что смотрел Карстен. В тот год я стал председателем совета директоров авиакомпании, узловым аэропортом которой является Франкфурт, а символом – синий журавлик на белом фоне. Тогда я познакомился с похожим на Льва Толстого адвокатом моей жены, который вежливо и изящно озвучил ее требование «своей половины». Я передал Вольфгангу Цангу управление всеми делами в Германии, вдруг поняв, что вряд ли успею потратить все мои деньги до самой смерти. Я устал.

– Людвиг, если ты хочешь моего совета, go east, – учил меня этот шут Вольфганг Цанг, хотя я ни от кого не желал получать советов. – Женщины любят богатых мужчин. Просто европейские женщины любят деньги как таковые, а женщины из бывшего советского блока – они любят самих мужчин. Любят за то, что те богаты, да – но какая разница за что? – С этими словами он доставал свой телефон с обгрызенным яблоком на задней стенке, показывал на экран: – Смотри, новое приложение для айфона, называется «Найди шлюху». Сюда вводишь: брюнетка, блондинка, что должна уметь, какие пропорции – и оно моментально выдает всех свободных поблизости. С фото и номерами агентств. Посмотрим? – спрашивал он, и я махал руками, пытаясь заткнуть его.

Дамы и господа, сейчас я говорю с вами спокойно, потому что старость и деньги дают спокойствие, дают мудрость. Мне радостно жить, я приближаюсь к моему особняку, я почти там – я приплыл на тот берег, до которого не чаял доплыть при жизни. Всего десять лет назад – я оглядывался на свою жизнь и понимал, что не построил ничего из того, что хотел. Тогда я часто сидел у дяди Давида в его швейцарском особняке, смотрел на него, сморщенного, похожего на древнего мудрого инопланетянина – а он, поправляя горчичного цвета шляпу, поворачивал свою иссохшую черепашью голову в сторону озер, потом в сторону гор и казался частью пейзажа, многолетним деревом, вросшим тут еще на пару веков.

– Возвращайся, Людвиг, – говорил он, – твой дом тут. Эта страна – место, где вполне сносно умирать. Кстати, – улыбаясь, он приподнимал углы проваливающихся губ, обозначая новую складку на коре своего лица, – у Air Swiss, кажется, финансовые неурядицы, и они не прочь избавиться от контрольного пакета. Хочешь, я подключу мои старые связи?

Я кивал и смотрел на Альпы – белые, как на обертке шоколада, сверху и полные мрачных подземных ходов внутри.

– И еще – тут, за городом, продают очень интересный дом, огромный участок, дом старинный. На любителя, но я помню виллу твоего отца… Может, это как раз для тебя. Он с виду небольшой, два этажа, но там еще третий, подземный – крайне любопытно…

Я представил себя, одинокого старика, в швейцарском лесу, в доме, пусть похожем на отцовский, и покачал головой. Маленький Людвиг в голове затопал ножками, заспотыкался, побежал по дому – гнутые переходы, темные коридоры, гостиная, балкон, решетка в югендстиле.

– Мама, папа! – звал он и получал в ответ только эхо. Дом пуст, он – один. Эхо этих шагов, как в пустом коридоре, летало в моей голове еще долго, сливалось с рокотом автомобиля, потом – с грохотом самолетных колес по взлетной полосе, становилось все более огромным, белесым, страшным. Даже маленький плюшевый зайчик – тот был далеко. Я дотанцевал до края пропасти, еще немного – и придет время туда падать. И вспомнив рекомендации моего заместителя, а теперь партнера, этого шута Цанга, по старинке набрал номер эскорт-агентства и попросил прислать девушку. Наверное, это смешно – но я мялся, объясняя, какую я хочу, и совсем застопорился, когда приветливая женщина на том конце провода спросила про особые пожелания.

– Не немку, – наконец произнес я. И потом с трудом выговорил: – Субмиссивную.

– В каком смысле? – терпеливо спросила женщина.

– Ну, чтобы подчинялась, – ответил я.

На следующий день моя хворь была излечена.

Они прислали мне польку, лет тридцати, красивую и бесконечно женственную, в таких прелестных, другого слова не подберешь, туфельках, в платье и с ажурным зонтиком. Никакой пошлости, никакого дешевого блядства. В сумочке она привезла секс-игрушки – дилдо, наручники, даже изящную плеточку, – чтобы я мог отхлестать ее, если захочу.

Мы гуляли по городу, говорили об искусстве, и к концу дня я понял, что хочу пробыть с ней все те дни, какие мне оставались, чтобы закончить во Франкфурте дела.

Я заплатил ей несколько тысяч. И был почти счастлив. Эта прелестная девушка позволяла делать с собой все, была покорной и нежной…

Мы не танцевали, пока нет, но каждое наше соитие было танцем – я вел, она давала вести себя, и, когда наручники защелкивались на ее нежных запястьях – в этом было что-то от циркового фокуса, когда укротитель кладет голову в пасть льва – она отдавала мне ключи от самой себя.

В памяти всплыло бомбоубежище, зеленые столбы, дрожащий потолок, надписи готическим шрифтом, обозначающие выход – и полусумасшедшая полька, поймавшая меня в том темном царстве страха, терявшая остатки одежды, косметики и накладных волос.

– Накрась губы вот так, – приказывал ей маленький Людвиг, – брови вот так. Больше пудры, я хочу, чтобы ты была бледной.

Мне удалось взять ее телефон, и во время следующей поездки, в Гамбург, я уже договаривался с ней напрямую. Все повторилось. Она рассказала о себе – где живет, откуда приехала, чему училась. В Гамбурге я приковал ее наручниками к кровати, запер номер и ушел в город, – а когда вернулся, застал ее практически в той же позе, с тем же взглядом – покорности и доверия. К тому времени в купленном мной особняке под Люцерном уже велись ремонтные работы, и мы с дизайнером обсуждали, какую мебель надлежит ставить в какую комнату. Для спальни я нарисовал ему кровать, какую хотел – большую, с железной решеткой у изголовья, с шариками и под пологом – гибрид роскошного брачного ложа и больничной койки. Пока я малевал ему как мог мой проект, мне представлялась очаровательная картина – как с утра, встав с кровати, я целую мою Еву, как нежно защелкиваю наручник на запястье и спинке кровати, как ухожу, чтобы прийти – и застать ее все там же. Я постепенно понимал, что любовь моего отца была властной и что если она обходилась без наручников – то лишь потому, что было другое время. Но Власть есть Любовь – и это такое же абсолютное понятие, как Моцарт и Вагнер, как любовь и семья, как синий журавлик на хвостовом оперении моих самолетов.

Контейнер с моими личными вещами был на пути в Швейцарию, когда дела привели меня в Мюнхен, и я вызвал ее к себе. «Побудем вместе, – думал я, – а в следующий раз приглашу ее ко мне в Люцерн». В тот вечер на ней было платье в стиле ретро, почти как то, что носили перед войной. Я объяснял ей, как надо краситься: вспоминал маму, показывал, как сделать помадой «губки бантиком» и как рисовать брови дугой. И ночью проснулся в предчувствии, в неясном ожидании, что я обниму ее, разбужу и она встанет и сонно закружится перед зеркалом в своей ночной рубашке. Мама, – почти позвал я сквозь сон, протянул руку, чтобы найти ее рядом со мной – и толкнулся в темную пустоту.

Свет горел в ванной, желтая световая линия резала комнату от угла до плохо прикрытой двери, зацепляя случайные, ненужные вещи: черную телефонную трубку, плазменную панель, путеводитель по Мюнхену. Она сидела на краю ванны, сонная и очаровательная, в пеньюаре, с растрепанными волосами, подогнув под себя ноги, руки с синяками от наручников на запястьях – но теперь свободные. И этими руками она держала телефон с огрызком на задней стенке, писала кому-то эсэмэски. Было три часа ночи – и в этой печальной темноте, прислушиваясь, как остывала справа от меня постель, – я снова был один и горько и жестоко смеялся над собой, решившим, как черт знает какой романтический Вертер, что ее привело ко мне в Мюнхен что-то еще, кроме заработка.

Я отвернулся и заснул. Мне приснился сон, длинный коридор виллы в Гамбурге со стенами из какого-то дрянного щелястого дерева, пропускавшего свет, с дырками от сучков. В конце коридора, в бархатной комнате, отведенной под отцовские эксперименты, меня ждали, торжественно и неподвижно столпившись, какие-то люди. Было много незнакомых, были совсем странные персонажи, вроде невысокого крепкого парня в форме охранника, на плече у которого была какая-то эмблема и надпись славянским шрифтом – он глядел прямо на меня, но, кажется, не видел, а видел что-то другое и иногда в беззвучном крике открывал рот.

Там была Ева, в прелестных туфельках и с кружевным зонтиком, под руку с парнем в пиджаке и белой рубашке без галстука, там был мой сын Карстен, тоже с парнем, тоже под руку. Был там дядя Давид, был одетый в кожаную куртку режиссер, к тому времени давно уже мертвый, и пилот боинга капитан Шуманн, с разводным ключом в руке, с застывшим, бесконечно грустным лицом. В центре этой полукольцом сомкнувшейся вокруг меня компании был Махмуд – и пока остальные торжественно и строго смотрели на меня, его бешеные глаза искали что-то наверху. Рывком он вытащил из толпы женщину, с которой мы познакомились на кладбище, – она была в наручниках, глаза завязаны черной бархатной повязкой.

– Людвиг Вебер, согласен ли ты взять ее в жены? – спрашивал его голос в моей голове, в то время как он ставил ее передо мной на колени.

Я пытался ответить, но голос не звучал, и я кивал.

– Каждая женщина ждет того, кто ее окончательно подчинит, – изрекал режиссер в кожанке, из носа у которого тонкой струйкой текла черная кровь, и утвердительно обращался к той, что стояла на коленях: – Лаура, Алиссия, Ева, – ты СОГЛАСНА взять в мужья Людвига Вебера и быть с ним, пока смерть не разлучит вас?

Я разевал рот, как рыба, не мог произнести ни слова, наконец проснулся рядом с ней.

Все утро она была мыслями далеко, и во время экскурсии в замок Линденхоф и грот безумного Людвига Баварского, где он в одиночестве слушал оперы Вагнера, она говорила отрывисто, отвечала невпопад. Я уже понял, с кем она переписывалась, и позже, за ужином, получил на прямой вопрос прямой ответ. У нее есть другой. Она его любит. Обманывает, скрывает, чем занимается. Ей нравится ее работа, потому что она любит деньги, но если придется выбирать – она выберет его.

Я молча покивал, дал понять, что усвоил, и попросил показать сайт ее агентства. Она достала все тот же телефон с огрызком яблока, открыла безвкусно, с претензией на роскошь сделанную интернет-страничку и показала, куда тыкать. Она думала, я хочу посмотреть на нее, но для меня ее уже не существовало.

Вот тогда, в тот вечер, когда мы с ней сидели в ресторане гостиницы «Хайятт» в Мюнхене, на моем счете лежало около сорока миллионов с копейками и жизнь моя неуклонно шла к финальной точке, я все окончательно понял. Бездельник поляк бесплатно имеет то, за что мне приходится платить огромные деньги и чего я в итоге все равно не получаю.

Богатые люди не циничны. Сентиментальность, вера в любовь, высшие ценности – все это приходит вместе с деньгами. Тогда и узнаешь, что люди не покупаются.

Так девушка по имени Ева преподала мне горький урок, зато я понял, чего хочу на самом деле. На той самой страничке, что была передо мной на крохотном экране ее телефончика, так что приходилось до боли щуриться – я вдруг увидел другую девушку. Одета она была обыкновенно, во что-то похабно сверкающее, обута в невозможно высокие сапоги и была с хлыстом в руке – но когда я увидел ее лицо, мне стало наплевать на все остальное. Огненно-рыжие волосы, мечтательные зеленые глаза, и даже нос точь-в-точь как у моей матери, погибшей в подвале при бомбежке.

Дамы и господа, это мой особняк, совсем недалеко от Люцерна, где жил, но, к несчастью, уже умер дядя Давид. До ближайших соседей полкилометра. Он небольшой, вы видите, ему далеко до виллы моего отца – шириной в четыре окна, высотой два этажа, с поправкой – два над землей. Белое крыльцо, мрамор, пять ступенек, в конце простая черная дверь с глазком. Сейчас я отопру дверь ключом – мой водитель дождется, пока я войду, и уедет. Точно так же шесть лет назад я открывал ключом эту же дверь, только с ней. У меня не было цветов, и я просто держал ее под локоть, потом пропустил вперед, и она вошла.

Я позвонил в то агентство. Я объяснил, какую именно девушку хочу, и, как только я сказал про рыжие волосы, дама на том конце провода удивленно спросила:

– Госпожа Кира? Но она доминантная…

Я согласился – это было даже лучше. Власть, дамы и господа, должна показать себя. Сила должна сокрушить силу – потому что только тогда рождается любовь.

Я включил свет – точно так же нам представилась моя прихожая, все просто – шкафы, стойка для тростей, несколько акварелей на стенах и винтовая лестница – в винный погреб, то есть нет – в подвал.

Я помог ей снять плащ, повесил в шкаф. Видите, я сейчас снимаю свое пальто, вешаю все в тот же шкаф, а ее плащ – он висит там же, справа, где теперь место для ее вещей, и пусть там уже шесть лет висит он один, все равно правая сторона – ее. Я не сказал ей об этом тогда, просто повесил плащ, проводил в гостиную и включил свет – окна особняка вспыхнули, и снаружи мы, наверное, были похожи на теневого короля и юную принцессу. Король предложил присесть, он взял со стола бутылку и дал посмотреть этикетку – принцесса любила вина. Мы выпили, завели разговор, светский разговор с намеками, и она чувствовала себя в своей тарелке, хотя не понимала еще, на что именно я намекаю. Я, например, рассказал ей, что в моем доме есть подвал, и она покивала, будто понимая, о чем речь.

– Я сделал там прекрасную звукоизоляцию, приглашал акустиков из Германии, – говорил я и нисколько не врал. – Еще там двойная дверь с кодовым замком и система вентиляции, а стены обтянуты черным бархатом. Мы обязательно осмотрим его чуть позже.

– Да, конечно, с удовольствием, – кивала она, отпивала вино, туманно куда-то смотрела. В ее сумочке были наручники, плетки, веревки и жгуты – доминирование было ее специальностью, она мерила меня взглядом, профессионально-ледяным, и готова была спуститься в подвал, чтобы безраздельно властвовать. У короля были другие планы – на вечер и ближайшие годы.

– Вы танцуете? – спросил я.

– Да, конечно, – ответила она.

Дамы и господа, вот она – моя гостиная, около пятидесяти квадратных метров дубового паркета, старомодные по сегодняшним дням обои, светильники на стенах, стилизованная люстра от Fontana Arte, вот махагониевые полки, свечи в подсвечниках – все от того же дизайнера. Диванчик для гостей, кушетка для любителей почитать лежа – все это собралось у стен. Вот стеклянный столик у дивана – на нем стояли бокалы и почти пустая бутылка. А вот другой столик, у противоположной стены – он достался мне от дяди Давида, а ему – от отца. Это старинный столик, столик эпохи югендштиль, на тонких ножках, с почти невесомой столешницей, на поверхности которой – воздушная резьба. Еще там – «Фауст» издания 1887 года, пепельница, отцовский подарок дяде Давиду, еще там – мамина сережка, из тех, что лежали на прикроватном столике, и отцовская запонка, длинная, с тускло-зеленым камнем, обе вещи – плотно рядом, они соединились. И игрушечный зайчик, не тот, с которым я засыпал перед моим последним счастливым днем рождения, но похожий, с такими же наивными глазками и трогательно обвисшими ушками. А сбоку – камень, булыжник, словно гладко обкатанный рекой – он мог бы быть с нашего причала, с виллы, с берега Эльбы, он лежит здесь как одна из реликвий, – но нет, это камень из сада, я нашел его во время одной из прогулок.

Немного правее столика – подсвеченная ниша в стене, в ней – стереосистема Burmister, все тот же акустик из Германии говорил мне, что эта – лучшая. Сейчас она молчит, красный огонек горит безразлично-бессонно, но тогда – тогда я перекинул никелированный тумблер, тогда я поставил танго.

У моего третьего и последнего свадебного танца не было свидетелей. Мы скользили по паркету, я вел, она шла за мной, мы дышали друг на друга вином, и ее прядь при поворотах отделялась от прически и касалась моего лица. Наши бокалы стояли на столике, они касались друг друга краями, как отцовская запонка и мамина сережка на столике, они тихо звенели в такт нашим движениям, бархатный звук лучшей в мире стереосистемы наполнял дом. Дамы и господа, только представьте, какой вид был снаружи – в лесу, в котором могли бы заблудиться Хензель и Грета – сказочный белый домик с резными окошками, который тихо поет, как музыкальная шкатулка, а на экранах его высоких окон идет спектакль театра теней – старый король танцует с молодой принцессой. Он лихо поворачивает ее, ведет от одного окна к другому и у столика, на раз-два-три-и, легкой рукой подхватывает камень и, не прерывая танца, плавно, как молодой тореро, опускает его принцессе на голову.

Круг замкнулся, все чудесным образом сошлось. В ее сумочке были наручники и веревки, она была не очень тяжелой – я справился, она, рыжеволосая принцесса-мама, вернулась в черноту бархата, – я вернулся домой.

Burmister все еще играл танго, когда король вернулся на опустевшую сцену. Он ослабил галстук, медленно допил вино из бокала, выключил музыку и, проходя мимо отцовского столика, забрал зайчика. Потом перешел длинную сцену гостиной и потушил свет – белая шкатулка погрузилась в темноту. Завтра будет новый день. Завтра – его день рождения. Завтра никто не отнимет подарка, спрятанного в бархатной комнате, – ни немецкий бомбардировщик, ни наглый русский парень, ни эгоистичная, жадная девчонка.

Она уже шесть лет живет у меня, и гостиная моя сейчас пуста, но что мне гостиная – я выпью вина, надену свежую рубашку, спущусь в подвал – с цветами, как мой отец. Она будет ждать меня – каждый раз, когда спускаюсь вниз, я чувствую ее, а она чувствует меня – сквозь двойную железную дверь, сквозь звукоизоляцию и бархат. Мы дрожим навстречу друг другу, когда я останавливаюсь у двери и набираю код. Раз-два-три – считаю я, стоя у пока еще закрытой двери.

Вы замечали, что врать в ответ на вопрос, откуда у тебя деньги, очень трудно… Гораздо труднее, чем, например, врать о том, где шлялся всю эту ночь… Вот, например, ты зарабатываешь тем, что потрошишь банкоматы. Или угоняешь в Польшу машины. Или торгуешь коксом. Или тупо гробишь людей за деньги, как я. Короче, делаешь что-то, что почти для всех неприемлемо, а для тебя – ну как бы уже почти нормально.

И тут, конечно, начинаются вопросы. Все лучшие твои друзья, чисто по-доброму, не могут удержаться и спрашивают: а откуда у тебя столько денег, ведь ты не работаешь! А твоя девчонка устраивает тебе сцены, потому что ты иногда отключаешь телефон и на время исчезаешь… И еще – тебе звонят странные люди и приходят странные письма. Обо всем об этом приходится врать, глупо и неубедительно, путаться в своем вранье – и в какой-то момент ты понимаешь, что больше не можешь. И когда тебе звонит очередной друг – ты просто не берешь трубку. И девчонке своей больше не звонишь. И вообще понимаешь, что с людьми, которые каждый день ходят на работу и подают налоговые декларации, тебе говорить уже особо не о чем. Ты оказываешься типа как в космосе, который такой огромный, пустой и весь – только для тебя. Макс, мой бывший друг, сказал бы, наверное, что такова жизнь недочеловека. Или околочеловека. Или сверхчеловека – я не помню. Он, Макс, был гораздо умнее меня.

Арно Больдт, без определенных занятий

Исчезновение

Взял бабло со стола – и пошел из кабинета, мимо сотрудников, приемной, секретарш и дальше – к лифту. Нацепил по дороге куртку, воткнул в уши плеер, побренчал молниями – не поминайте лихом, девчонки-мальчишки… И так я засиделся в этом вашем колл-центре, за этим вашим паршивым телефоном. Сейчас выйдем на воздух – и первым делом закурим, а потом посмотрим, что там у нас с жильем.

Нажал на кнопку айпода, и в ушах заиграла моя любимая «Guns of Brixton» Clash. Сколько ей лет – а все равно лучшая.

When they kick at your front door

How you gonna come?

With your hands on your head

Or on the trigger of your gun?

Круто выйти из душного офиса на свежий воздух. Еще круче – выйти навсегда, зная, что не вернешься. Еще круче – с пачкой бабла в кармане, наконец-то выданного. А вспомнить глаза этого управделами, этого червяка в директорском кресле – так и вообще ничего больше не надо для счастья.

Скоро зима, люди одеваются все теплее, дыхание становится паром – неважно, куришь или не куришь. По Кохштрассе все эти клерки, журналисты, страховщики топали к метро. Навстречу прошла официанточка из нашей столовки, улыбнулась мне, а я ей. Если по-хорошему подумать, прощаться жалко именно с этими секретаршами, продавщицами, официантками – они здесь такие все опрятные, красивые, приветливые. В Израиле я совсем отвык от таких девчонок.

У метро остановился докурить. Посмотрел, как они там все шаркают по лестнице, поднимаются, спускаются, ждут поезда – и пошел на другую сторону – к стоянке такси. Будем жить как белые люди. Теперь могу – хоть каждый день. И пока таксист спрашивал, куда ехать, а я искал бумажку с адресом, я вдруг подумал – зайти еще раз к этой пропавшей русской. Вдруг объявилась? Я бы долг вернул, купил бы что-нибудь приятное, и вообще – просто завалились бы с ней в постель. С ней хорошо – ну, почти как с той, в Израиле… Короче, я назвал ее адрес.

* * *

Колл-центр, если кто не в курсе, – это такое место, куда вы звоните, если что-то не так. То есть вот вы купили билет на самолет «Дойче Люфттранспорт», а вам приходит на мейл сообщение, что рейс переносится на следующий день. И вы звоните по телефону, который указан у них на сайте, в полной уверенности, что попадете в офис авиакомпании. Но это не так, вы попадаете к нам, ребятам, которые умеют бронировать и перебронировать билеты и знают наизусть готовые фразы типа «Добро пожаловать в сервис-центр „Дойче Люфттранспортгруп“, меня зовут Арно Больдт» или «К сожалению, по соображениям безопасности ваш рейс отложен. Мы приносим свои извинения». Ну и вы, конечно, побухтите-побухтите и положите трубку, полетите в другой день – хотя рейс отменили просто потому, что на него продали недостаточно билетов, а гонять пустой самолет туда-сюда нерентабельно. И мы – это не «Дойче Люфттранспорт», а «Дойче Люфттранспорт» платит нам за то, что мы вас грамотно сливаем. Точнее, платит нашим хозяевам, братьям Фельдерманам, господину Надману и госпоже Луках…

Короче, я бы там и дня не остался, если б не девчонки.

С девчонками у меня все нормально. В колл-центре этом была куча молодых, и от всех них, особенно от тех, что с иностранных линий, было ощущение, что мужики о них просто забыли. Я как только пришел туда, еще с израильским загаром, считай, с войны, из казарм – сразу понял: мне тут будет лафа. Я с ними и на дискотеки ходил, и на корпоративные вечеринки, и на свадьбе даже был на одной. А на одной такой вечеринке я и увидел эту рыжую.

Она, с виду вся такая свежая, была с каким-то старым, но, видимо, важным мужиком, которому Летиция, наша замдиректора, пыталась что-то впарить. Мужик говнился, Летиция наседала – а я и эта русская были как бы не при делах.

Я стал с ней разговаривать – она отвечала нехотя, смотрела на все неприязненно, даже зло. Купленный мной коктейль не взяла – просто сказала, что не хочет. Но телефон дала – и я ей потом позвонил.

– Ну что, давай встретимся? – предложила она.

– Давай, – сказал я, – а мужик твой что?

– Какой мужик?

– Ну этот, с которым ты на приеме… Манфред, что ли?..

– А-а-а-а… Я уже и не помню, как его зовут! – засмеялась она. И потом еще долго подкалывала меня тем, что я всех называю «мужиками». А я все равно называл – мне по фигу, кто он там такой и какая у него должность. Мужик – не баба.

Мы вместе поужинали. Терпеть не могу девчонок, которые ломаются и отказываются от еды, типа они на диете. Никакого кайфа куда-то с такими ходить. С этой все было нормально – она хорошо ела и пила тоже что надо. И кстати, настаивала на том, что сама заплатит. Я ужасно не хотел, но это спасало, потому что на работе мне платили плохо.

В колл-центр меня устроил дядя. Тот самый, через которого я попал в Израиль. Он очень просил не рассказывать, как оно было на самом деле с Израилем – вот я и лепил коллегам, и Максу, моему напарнику, горбатого про благородного добровольца. А потом, когда Европейский союз принял закон о полной демилитаризации и мы, доблестные воины Бундесвера, разъехались по домам – тогда я и оказался здесь. Как бы то ни было, я сразу знал: это ненадолго. А как только увидел своих руководителей – понял, что если там была война, то тут – просто гражданская разводиловка.

Они, считай, набрали сотню ребят с улицы, по-быстренькому, за две недели, научили управляться с программами по бронированию билетов, а потом предложили «Дойче Люфттранспорт» отвечать на их звонки и клиентов ихних обслуживать. Не знаю, чего там их главному наговорил наш главный, Фельдерман – не иначе наобещал экономию и золотые горы, – но тот согласился. Еще я слышал, что согласился он с тем условием, чтобы колл-центр был в Германии. Ну, типа, поддержать экономику. И наши покивали, но на самом деле втихую открыли второй колл-центр в Касабланке и часть звонков отправляли туда, а нас заставляли за грошовые сверхурочные, которые еще и вовремя не платили, обучать местных, совсем тупых арабов, по скайпу правильно отвечать на звонки. Я отказался – сказал, у меня нет учительского таланта. Но дело не в этом, конечно. Не могу я за просто так болтать с арабами, которых буквально несколько месяцев назад еще ставил под автомат.

Я там отдохнул – девчонки, столовка, работа непыльная. Все было окей, пока не начался этот долбаный кризис.

– Кризис, – говорил один из директоров, – нас не минует. Я только что видел цифры за полгода – они чудовищные. Так что готовьтесь, будет плохо…

Фельдерман, который про кризис толкал, был самый большой мудак. Толстый и маленький, в очках, председательствовал в какой-то еврейской организации, все время тусовался, изображал культурного – а сам жлоб жлобом. При других, чужих директорах, кидал километровые понты насчет того, какой у него великий бизнес и какой он магнат, а с нами, просто сотрудниками, корчил рожу и говорил, что денег нет совсем. У него это, клянусь, одновременно получалось – и что они есть, и что их нет. Он себе спортивный «БМВ» купил, как кризис начался.

Второй, его братец, жил где-то в Испании и появлялся редко. Ничего, нормальный мужик, хотя видно было, что ему эта вся история по барабану. Третьей была тетка, госпожа Луках, она к началу кризиса себе «Мазерати» прикупила. Она на молодых парней поглядывала, и я думал еще – а что если… Но потом противно становилось, как только представлял.

Да, а четвертый – четвертый, типа, помешан был на здоровье, на полезной еде и прочем. Он руководил финансовой частью, бухгалтерией – и к нему все ломились, когда с баблом были проблемы.

В общем, с той девчонкой мы познакомились удачно. Денег у меня не было. Дядя иногда помогал, но не все же к дяде ходить. А ей я иногда звонил, спрашивал, нет ли чего поесть. Приходил, сам готовил. Выпивали, забирались в постель. С ней классно было, она все умела, в постели. Даже жалко было, когда я того старого мужика вспоминал на приеме, – ее то есть жалко.

Я ей тоже помогал. У нее кошка дома жила, и эту кошку надо было кормить, когда она уезжала. Без понятия, куда она все время ездила – то на пару дней, то надолго. Она дала мне ключ от квартиры и перед отъездом просто звонила. У нее классная квартира, недалеко от моей работы, я там иногда даже на ночь оставался.

А потом она исчезла. Неделю нет, другую. Я захожу, кормлю кошку. Сплю иногда. Вот и теперь поехал посмотреть, что да как…

* * *

Вот представьте: ночью, в теплой стране, где со всех четырех сторон море, где ночью теплынь и небо не плоское, а огромной звездной чашей, и в центре – ты. Стоишь в карауле, ходишь по бархану над аэродромом – и в темноте вертолеты с обвисшими лопастями кажутся такими же барханами. Куришь, смотришь на сонно вертящуюся антенну на контрольной вышке. И вот когда хочешь уже присесть, покемарить, опершись на автомат, – со стороны границы, из темноты, сквозь колючку, на тебя вдруг прет, ломит что-то непонятное и опасное. И когда уже вскидываешь автомат, переводишь на очередь и готовишься палить, без прицела, «битым полем» – оно выпрыгивает из темноты, путаясь в юбках, чем-то звеня – такой колобок: черные волосы по ветру и глаза в пол-лица.

Оно падает под ноги и просит – по-арабски, на иврите, – а потом, когда видит белое лицо, просто повторяет: «Хелп, хелп!»

Я кое-что знаю по-арабски. Руки вверх, к стене, документы. Она выполняет только первое. Стены тут нет, и документов, видно, тоже нет. Надо вести ее на базу – и я тычу между лопаток автоматом, толкаю вперед, говорю «иди». Она идет, юбка метет песок, босые ноги мелькают, и она часто поворачивается ко мне – и у нее такие огромные, умоляющие глаза, такой прямой тонкий нос и такие пухлые губы. Говорят, на ресницы красавиц можно класть спички. А ефрейтор из Хайфы хвастал, что на ресницы его подруги можно положить стреляную гильзу от пистолета. Она оборачивается еще раз, и я понимаю, что ефрейтор не врал – на ее ресницы гильза ляжет спокойно. И чем ближе к темному зданию аэродрома – тем медленнее она идет и тем чаще оборачивается и просит, просит, просит…

И что-то происходит в этой теплой ночи – так, что ты вдруг тычешь ей стволом под левую лопатку – и она поворачивает направо, и идет к огромному темному ангару. И там, в ангаре, между бочек керосина, в запахе масла, под кучей каких-то темных плоскостей – ты кладешь автомат на землю, а она вдруг вспрыгивает на тебя – и ты путаешься в юбках, и снимаешь их, и рвешь – и ты так давно мечтал об этом, и вы оба – такие потные, жаркие, и в вас столько сил. Ее волосы хлещут тебя по лицу, под тканью что-то звенит, а тело в прорехах – гладкое, шелковое, горячее…

Под утро ты оставляешь ее в ангаре и выходишь на воздух – у тебя еще час, после чего заступает сменщик. Ты отходишь куда-то за территорию, против инструкций, потому что жизнь хороша, закуриваешь, смотришь, как поднимается ветер, ползет песок, ждешь, когда покажется солнце, – и вдруг что-то сверкает в воздухе, какая-то нестерпимая яркость до краев заполняет горизонт, и тебя швыряет вперед и вверх, и песок дыбится, свистит, летит со всех сторон…

А потом тебя находят, и ты – один из немногих, кто остался в живых после взрыва ангара. И на допросах ты вспоминаешь эти огромные глаза, ресницы, одежду и этот звон под одеждой – и на все вопросы отвечаешь, что нет, не видел, нет, не спал, нет, ничего не было.

* * *

В квартире было пусто. Я почувствовал это сразу, как открыл дверь, – воздух мертвый, и все осталось на местах, как и было. Кошка выбежала, стала дико мяукать, подниматься на задние лапы. От руки сначала отпрянула, потом принялась грызть. Я оттолкнул ее, пошел на кухню. Столько дней без еды – совсем одичала.

Кухня у нее огромная, не то что у меня. Мебель – хром и стекло, везде подсветка, куча маленьких полочек, на них – баночки со специями. Рядом с холодильником – стойка для бутылок и бутылки, пыльные, очень дорогие, поэтому я их не беру. А на холодильнике – фотка какого-то большого озера, хотя она утверждает, что это пруд, искусственный, в городе, где она родилась. Как называется город, не помню, что-то с кучей «ш» и «ж», но она сказала, там делают калашниковы…

– Ты держала в руках калашников? – спросил я.

– Нет. – Она тогда посмотрела на меня, будто ей и в голову не приходила такая мысль. – А зачем?

Я не ответил. Она взяла мою руку и сжала. Крепко сжала – она сильная была, тренированная. Смешная такая… если бы я родился в этом городе, я первым делом попал бы на завод, где делают калаши. Там, у них в России, в этом городе небось у каждого младенца есть калаш…

Я все смотрел на нее и ухмылялся. А она вдруг убрала руку и спросила:

– Ты что, думаешь, ты мне нравишься, потому что красивый?

Так прямо и спросила. А я не знал, что ответить. Откуда мне знать? Вроде нормально так, если в зеркало посмотреть, не жалуюсь. И девчонки не жаловались. Но, по-моему, дело не в этом.

– Не знаю, – сказал я ей тогда.

– Ты не красивый никакой. Обыкновенный, – сказала она.

– Ну и ладно, – говорю.

А она снова взяла мою руку и сжала еще крепче.

– Не красивый и не богатый. А я раньше мечтала о богатом и сильном. Но тут, в этой Европе, все наизнанку, здесь богатые – слабаки, они боятся красивых женщин, боятся молодых мужчин. Они тебя боятся, а ты их – нет. Они легко могут быть счастливы, но они жалкие и несчастные.

Я хотел ей сказать, что это все очень сложно, да и вообще ерунда – но вспомнил нашего Надмана, вспомнил госпожу Луках – и промолчал.

– Я раньше тоже боялась. Я раньше была некрасивой, – шепнула она. – А потом очень захотела, и все стало по-моему.

Больше она о себе не рассказывала.

Я еще прошелся по квартире. Все было очень модное, очень современное: черное дерево, кубы и пирамиды, стекло и металл. Плазменный телевизор на стене, обои белые в черную полоску. Пыль появляется, оседает на вещах. Но в комки не скатывается, потому что скатывать некому. Люди здесь давно не живут. В коридоре у нее висели какие-то картины с подсветкой, включалась отдельной кнопкой. В спальной – огромный шкаф для одежды, кровать, тоже огромная, со спинкой, одеяла красные, а простыня черная. Тоже впервые такую видел. Одежда стопкой сложена у кровати. Когда я впервые после ее исчезновения пришел сюда, шкаф был открыт и шмотки разбросаны по кровати. Будто шкаф сам лопнул и выплюнул все эти платья. Видимо, собиралась впопыхах. Я прибрался, когда спать приходил.

А в ванной бардак до сих пор – под зеркалом навалены пинцетики, кисточки, расчески, ватные диски… Я в этом никогда не понимал, не знал, куда сложить, вот и оставил. Я всегда любил девчонок, которые следят за собой. Стоят у зеркала, орудуют своими инструментами, будто делают сложную операцию. Русские девчонки молодцы, и эта была такой.

Почему была?.. Я посмотрел на белую ванну, на полочку с гелями для душа, шампунями, скрабами и пилингами, на весь этот девчачий мир и почему-то подумал, что она не вернется. Не знаю, как это объяснить. Просто потом, когда дядя прислал мне первый заказ, я заходил в квартиру, где жил этот Шеер, генеральный из «Порше», а когда выходил – он лежал в углу кухни и со всей квартирой что-то случилось. Она как будто превратилась в музей этого человека, вещи застыли – знали: хозяин не вернется, и теперь их будут трогать только чужие, безучастные руки. Я всегда этому чувству удивлялся.

* * *

Дядя всегда говорил, чтобы я терпел, – и мне ничего было, в этом колл-центре, не пыльно. Плевал на солнышко, как на утюг, и кризис, в общем, был мне не впадлу. Когда эти мудаки начали задерживать зарплату, не платить по месяцу, по два, по три – я точно так же перестал платить за квартиру и домоуправление кормил теми же байками про кризис, какими нас кормили на работе. На еду мне хватало, иногда заходил к дяде, иногда к ней, к этой пропавшей девчонке. Но настроение на работе было аховое, все жаловались, и все с ненавистью смотрели в сторону кабинета, где сидело руководство, а особенно – в сторону Надмана. Того самого, который постоянно интересовался здоровьем и сидел на диете. А поскольку его кабинет был в самом конце этажа, он просто не мог не пройти мимо и каждый раз, когда проходил, старался на нас особо не смотреть. Трус был, хотя ходил выпятив грудь, показывая перекачанные в тренажерке мышцы. А больше всего не любил, когда к нему набивались на прием и требовали денег.

Я к нему не ходил, а вызывал он меня трижды, и каждый раз это было приключение. Первый раз он еще не очень меня знал, вызвал в кабинет с огромным столом и панорамным окном и даже сесть не предложил, но я все равно уселся прямо напротив него. Он еще какое-то время смотрел в монитор, а потом вздрогнул, будто только что меня увидел, и выдал мне конверт:

– Вот, возьми и отнеси Беттине, домой. Знаешь, где она живет? – Я кивнул, а он махнул куда-то в сторону окна. – Тут недалеко. Отдашь лично в руки, понял? Если ее не будет – вернешься и отдашь мне. Понял? Давай, прогуляйся…

Беттина – это госпожа Луках, одна из совладелиц. Я слышал, что в ее кабинете стоял красный кожаный диван и стол красного дерева, весь заставленный стеклянными шариками, позолоченными или даже золотыми кошечками и собачками, поддельными яйцами Фаберже, корабликами в бутылках и прочим великолепием в духе турецкого базара. А чего, подумал я тогда, вот и посмотрю, как она живет. И пока шел к ней по жаркой Фридрихштрассе, точно помню, о чем думал. Думал, например, о том, что людей стало как-то слишком много, что машин, одежды, денег и кредитов уже не хватает на всех, работу не получается выбирать, квартиры становятся все меньше, самолеты и машины – все дешевле, рубашки уже не переживают второй стирки, и никто толком не знает, как должно быть на самом деле – все просто стараются удовлетворить эту растущую толпу. И еще думал про этих несчастных арабов в колл-центре в Касабланке. Они, конечно, враги, но мы-то тут получали по семь евро в час, а они – небось по два и пахали по десять часов. По-моему, уж лучше пуля на войне.

С такими мыслями я подошел к дому Беттины, шикарному домине на Жандармской площади, где в подъезде всегда живые цветы и ковры на лестнице. И пока поднимался на третий этаж, на втором я неожиданно встретил Фельдермана. Ну, то есть я уже потом понял, что это был он, а сначала я его даже не узнал.

Он стоял у приоткрытой двери, низенький такой, плотный и лысый, и на его приплюснутой лысине были крупные капли пота. Одет был, как всегда, хорошо, в черный костюм, пригнанный просто на зависть. Но почему я его не узнал – вид у него был, будто он неделю спал в сарае: без галстука, белая рубашка вся измята, платок из пиджака торчит кое-как, а глаза – глаза буквально прыгали за очками, как две сумасшедшие рыбы в аквариумах. Когда мы столкнулись на лестнице, он оглядел меня, будто впервые увидел, потом отступил назад, как бы пропуская, но в действительности только загораживая дорогу. К двери квартиры, из которой, видимо, только что вышел, он стоял боком, и через щелку прорывался странный свет – совсем не солнечный, а мерцающий, нервный – будто там, прямо за дверью, горел камин.

– Молодой человек, – произнес он наконец, – молодой человек, вы к Луках?

– К Луках! – Я остановился. Конечно, откуда ему помнить всех по именам, жлобине.

– Госпожа Луках у меня, – Фельдерман смотрел на меня как-то жалко и почему-то тер одну руку о другую. – Мы как раз обсуждаем очень важную тему. Зайдите, – быстрым движением указал он в сторону двери, – нам надо поговорить.

И пока я соображал, он просто взял меня под руку, втолкнул к себе в квартиру и захлопнул дверь.

В его прихожей было полутемно – встроенные в стены лампы светили тускло, как в баре. У входа стоял старинный круглый столик на тонких ножках и такой же старинный стул, на столике была тарелка с виноградом и яблоками. Еще на стенах висели старинные портреты, небольшие, в простых черных рамах, а лепной потолок был темный, будто закопченный. Длинная прихожая заканчивалась тупиком, коридор уходил резко вправо – и там, из-за этого уже совсем темного поворота, был виден мерцающий свет: то ли много свечек, то ли вообще целый костер – и огненные отблески дергались и метались, словно от ветра.

– Сюда, садитесь, – хлопотал Фельдерман. Я сел, а он куда-то убежал. Судя по тому, как долго он шел, коридор был очень длинный. Еще бы – на Жандармской площади квартиры квадратов по двести, не меньше. Но вообще, я практически сразу понял, что Беттина не здесь, хоть они и соседи. Я поглядел на конверт, на тарелку с виноградом. Тарелка тоже казалась старинной – фарфор с рисунком по краю, рисунок вроде греческого, но сплетенные линии очень напоминали свастики, связанные между собой.

«Херня, греческий узор», – думал я, но ребята на портретах – они были чистые нацисты, а когда пододвинул на тарелке яблоко, я увидел на ней орла и край самой натуральной свастики. Так бывает в фильмах – когда герой открывает дверь в подвал в своем пригородном доме, а там, в подвале, – подземное царство. Долбаная черная курица и подземные жители. «Ё-мое, ведь он же еврей!» – подумал я и тут услышал шаги.

Но шел не он – цокали каблуки, и я сначала решил, что это все-таки Беттина. Всего на одну секунду – потому что Беттина, конечно, ходила на каблуках, но она грохотала своими тяжелыми копытами, как слон. Тут шли легкие длинные ноги, ноги молодой женщины. Скоро она появилась из-за поворота – сначала колено, потом вся нога в черном кожаном сапоге на длинной стальной шпильке. Сапог был высокий, почти до колена, но носка и пятки у него не было – были прорези, как в босоножках, и спереди можно было видеть ногти с черным лаком. Потом появилась она вся, в черном платье, и талия у нее была неестественно тонкая, будто стянутая, а грудь очень высокая. Рыжие волосы уложены в высокую прическу, лицо очень белое, как напудренное, и бесконечно длинные ресницы, через которые смотрели зеленые кошачьи глаза – из-под полуприкрытых век, высокомерно и как будто оценивающе. Но я все равно ее узнал – это была та русская. Самое жуткое было в ее руках: в длинных пальцах она держала тонкий, похожий на огромную черную иглу хлыст. За спиной у нее метался свет, и вся картина выглядела совершенно нереально. За ее спиной послышались шаги, и голос лысого спросил: «Ну что, подходит?»

– Нет, не подходит! – ответила она, и по акценту я понял, что точно: она.

Она снова посмотрела на меня и, конечно, узнала, но виду не подала. Просто развернулась и ушла.

– Молодой человек, мне очень жаль, – забормотал Фельдерман. А мне что? Я вышел, но к Беттине мне уже не хотелось, и конверт я просто вернул Надману.

* * *

Через несколько дней она позвонила как ни в чем не бывало, эта русская. Был уже конец рабочего дня, мы с Максом считали секунды до закрытия линии. Она позвонила на мобильный, которые нас заставляют выключать, но я не выключаю – фиг ли мне?

– Привет, – голос был бодрый, язык слегка заплетался. Она любила пить вино, делала это с удовольствием. – Что делаешь?

– Работаю, – ответил я, и Макс за соседним столом усмехнулся.

– Молодец! – сказала она. – И долго тебе еще? Мы с подругой пошли на вечеринку, вроде ваша компания спонсор. В «Феликсе». Может, подойдешь к нам?

– Может, подойду, – ответил я. Обрадовался, с одной стороны, потому что не знал, куда в этот вечер деться. А с другой – получалось неудобно, потому что денег у меня не было. Но еще оставался шанс передумать.

На всякий случай я взял у секретарши приглашение на вечеринку. В тяжелые времена их давали сотрудникам, а так в «Феликс» попасть нелегко…

Бумаги, которые надо было обработать, сдвинул в сторону и стал смотреть на часы. Часы у меня, кстати, нефиговые – Breitling, здоровенные и дорогие. Ну то есть, между нами, куплены они у китайцев за 50 евро, но выглядят ого-го – девчонкам нравится. И вот пока я смотрел, как ползет секундная стрелка, мимо проходили начальники смены, «контролеры качества» – крысы, которые слушают наши звонки. Начали подтягиваться «ночники» – те, кто закрывал линию в 12. Вот выбрался из кабинета Надман, оглянулся и выбежал вон. Макс вернулся из курилки, подошел, постоял рядом. Сказал: «Арно, скоро я уйду отсюда», – и сел за свой комп.

Я промолчал, не стал уточнять. Потом прошла наконец начальница смены, – тупая дура с писклявым голосом, которую за глаза называли «мышью». Подождал, пока хлопнет дверь, заработает лифт – и тоже сорвался к выходу.

– Что, свидание? – спросила секретарша. Типа, подколола. С ней как-то тоже было один раз, просто так, для удовольствия.

В «Феликсе» было полно народу, я еле протолкнулся. Если б не ВИП-приглашение – точно не прошел бы. Концерт группы еще шел полным ходом, она и подруга, молчаливая девчонка, тоже русская, сидели за столиком. Она чмокнула меня в щеку.

– Думали, не придешь… Мы уже выпили неплохо… Но хотим еще… Возьми себе что-нибудь, а нам – по бокалу шампанского…

Я отвалил от стола, и первым, кого увидел, был Надман. Сидел за соседним столиком с девчонкой. Не со своей любовницей, с какой-то другой. Эта была одета как с картинки про старые моды – вуаль, перчатки, прическа как у Мерилин Монро. Сигарету курила через мундштук, двигалась с кошачьей грацией, и даже под вуалью было видно, какие длинные у нее ресницы. Что она делала рядом с этим мудаком? Что делала моя русская рядом с тем Манфредом, или Зигфридом, или как там его? Да бог с ним, с Зигфридом, что она делала у Фельдермана? Ведь не с ним же она… Было в этом что-то не то…

Перед Надманом стояла бутылка шампанского в ведерке, он сидел выкатив грудь, важный. Увидев меня, махнул рукой и отвернулся. Я вспомнил, что у меня нет денег. Что мне должны, и вот этот, который сидит за столом с шампанским, в первую очередь должен. Не знал, как заказать им шампанское, себе виски или, там, коньяк, неважно, что покрепче. Дам карту. Может, чудо случится…

– Оплата невозможна, – безучастно ответил мне бармен, а я сделал круглые глаза и попросил попробовать еще раз. И обернулся на Надмана. Бармен еще раз проволок карту через машинку, и, пока что-то там нажимал, я увидел, как она, моя рыжеволосая русская, идет ко мне.

– Ну что ты? – спросила она.

– Да вот, оплата не проходит, что-то с карточкой, – сказал я. Мне было стыдно, и я снова посмотрел через зал на Надмана. Он тоже смотрел на меня, то есть не столько на меня, сколько на мою подругу. И отвернулся, как только увидел мои глаза. К его столу подошел официант, унес ведерко. Я вспомнил Израиль, песок, наш аэродром, вспомнил успокаивающую тяжесть калашникова – мне ее сейчас так не хватало… В Израиле этот Надман был бы штабным офицером, это точно…

– Давай, что ты будешь? Я заплачу, – вынула она кошелек.

Потом мы сидели за столиком, пили, смеялись. Напряжение прошло. У них был такой смешной акцент – у ее подруги чисто русский, знаете, когда немецкие буквы произносят очень жестко и все слова получаются с трудом узнаваемые. А она говорила неплохо, но ударения ставила почему-то все время на конец, и слова все не в том порядке у нее шли.

Группа тем временем играла джаз или не джаз, короче, что-то, что я не слушаю, но в тот вечер играли они приятно, и певица пела хорошо, даже не пела, а мурлыкала, как кошка. И на одной песне, которая показалась ужасно знакомой, будто я ее каждый день слышал, хотя я уже говорил, что джаз не слушаю, – так вот она, совсем пьяная и веселая, сдернула меня танцевать. И я пошел, расталкивая плечом толпу, и взял ее за талию, рванул за собой. Танцевать нетрудно – надо просто слышать музыку, доверять ей и уверенно вести девчонку, – они это любят. И мы танцевали почти как в кино, я кружил ее, и все было бы хорошо, если бы не какой-то подлый фотограф, который вдруг напрыгнул, сверкнул вспышкой – и лицо девчонки вдруг стало белым как мел, она испугалась, а у меня зашумело в ушах и на секунду будто пропал звук – все стали двигаться неподвижно, рты открывались, люди двигались, мы сами переступали ногами по полу – но я слышал только «шшшш», будто газ, который тихо шипит в трубе.

А потом все разом прошло. Я даже узнал песню, под которую мы танцевали – это была моя любимая «Guns of Brixton», только с музыкой там сделали непонятно что, одни слова оставили как были.

You can crush us

You can brooze us

You can even shoot us

But, oh the guns of Brixton…

Я подпел последнему куплету, а потом мы сели за столик, я выпил еще, предложил всем выпить водки, и она рассказывала, что в России парни пьют за женщин с локтя, и даже показала примерно как – хотя сама не умела. Я попробовал – и у меня получилось.

Я было собирался взять еще водки, когда мимо вдруг прошла та девчонка, что сидела с Надманом. Юбка, синяя, в складках, слегка обтерла угол нашего столика. Глаза посмотрели из-под вуали пронзительно и колюче, сначала на меня, потом – на мою подругу. Она сделала глазами какой-то знак, еле заметно дернула головой, вроде как пригласила куда-то. И тогда моя русская встала и пошла за ней в сторону туалета.

Они не сказали друг другу ни слова. Только прежде чем исчезнуть за поворотом, еще раз друг на друга посмотрели. Я повертел бокалы, вылил в рот остатки со дна – и вдруг снова увидел Надмана. Он, покачиваясь, шел к нашему столику. На лбу у него выступил пот, рожа покраснела, глаза за очками были мутные.

– Эй, Арно, привет! – Он подошел, склонился над моим ухом. – Как вы тут? Празднуете?

– Празднуем, – ответил я.

– Слушай, а она у тебя ничего, – кивнул он в сторону коридора, – эта рыжая. Крепкая такая, гимнастка, наверное.

Я кивнул, не зная, что ответить.

– Моя тоже ничего. Полька. Ты не представляешь, что она творит… А главное – что с ней можно вытворять…

Я посмотрел на него внимательнее. Он, кажется, был очень пьян, хотя и сохранял ту же отстраненно-важную мину. Я представил себе, как мы завтра с ним столкнемся на работе.

– Слушай, а они подружились, а? – Он снова кивнул в сторону коридора. – Это хорошо… И мы тоже можем…

– Можем что?

– Ну, вот у тебя подруга, у меня подруга… Можем это…

– Господин Надман, – начал я.

– А скажи, – он вдруг взял меня за рукав, – скажи, я выгляжу на пятьдесят? Только честно. Ведь не выгляжу, скажи…

– Господин Надман, надеюсь, вы завтра не вспомните об этом разговоре.

Девушки уже возвращались. Они по-прежнему ничего не говорили и только у столиков, расходясь, кивнули друг другу. Девушка с вуалью, проходя мимо Надмана, тронула его за пиджак, и он пошел за ней.

– Мой шеф, – сказал я, показывая в их сторону, – напился, гандон. Лучше нам уйти… Кстати, ты ту девушку знаешь, что ли?

– Так, один раз видела, – ответила она.

* * *

Сидя в ее квартире, я думал о том, куда она могла подеваться. Мне когда-нибудь надоест к ней ходить, все покроется пылью, кошка сдохнет… Я пошел на кухню, взял кошку в охапку, отнес в коридор и выставил на лестницу. Если вернется, скажу, сбежала. Но я почему-то знал, что она не вернется. Домоуправление начнет требовать квартплату, вызовет судебных приставов, взломает дверь… Я взял на кухне полотенце, обтер отпечатки пальцев с ручки, с полок, со стола, чтобы квартира стала совсем нежилой. Хотя чего там – я только кормил кошку, которая сейчас мяучет и скребется в дверь. Ее я не знал. Ее никто не знал. Она была исчезнувшей, уже когда мы познакомились, а сейчас просто исчезла совсем. Остались ее платья, всякие штучки в ванной, эта красивая, никому не нужная квартира.

Я знал только одну ее тайну, тайну большой круглой коробки. Коробка стояла в спальне, деревянная, вроде высокой табуретки, даже с мягкой круглой крышкой, похожей на сиденье. Я бы даже не подумал, что в ней что-то есть.

Но тогда, вечером, после клуба «Феликс», мы приехали на такси вдрызг пьяные, и она попросила меня открыть ее. Мы укладывались на кровать, целовались, как обычно, и, когда я повалил ее назад, на черные простыни, она указала на коробку.

– Что там? Презервативы? У меня есть…

– Открой…

Я встал с кровати и снял крышку. Сверху лежали пластиковые пакеты, оберточная бумага, всякий мусор. Я выкинул их – и в темноте, под ними, увидел что-то черное, резиновое, кожаное, металлическое. Сразу было видно, что это предметы непристойные, скользкие, опасные. Там были плети, хлысты, резиновые перчатки до локтя, наручники, мотки черных веревок. В свете ночника все это смотрелось нереально. Были еще блестящие черные сапоги с убийственно длинной, острой шпилькой, и еще куча ремешков, колец, цепей…

Я был пьян, видел это как сквозь сон, и смотрелось все кошмаром – но я знал, что никакой это был не сон.

– Я этим мучаю мужчин, – донесся с кровати ее голос, с акцентом и ударениями на последнем слоге, – привязываю и мучаю… Но я знаю, это не твое.

Она спрыгнула на пол, присела на корточки рядом:

– Тебе самому пойдет связать кого-то… Тебе должно понравиться. А я никогда не пробовала. Мне интересно, что они чувствуют…

Она дала мне в руки веревку и снова легла, повернувшись на живот. Руки убрала за спину, сжала в кулаки, свела за спиной. Я залез на кровать, наклонился над ней. Перед глазами плыло.

– Ты был на войне, ты, наверное, знаешь, как вязать пленных. Свяжи меня тоже, – сказала она в подушку и еще крепче сжала кулаки. Я захлестнул один из них веревкой, двинулся вперед, к ее сильному, крепкому телу, теперь неподвижному – будто зашел в темную глубокую воду…

* * *

В следующий раз Надман вызвал меня примерно через месяц.

– Арно, секретарша заболела, а сегодня важные переговоры. Сам Вебер, владелец «Дойче Люфттранспорт», прилетел из Швейцарии. – Надман вертелся в кресле и, когда говорил про этого Вебера, смотрел на меня так, будто я сейчас должен уделаться со страха. – В общем, сиди в приемной, если надо будет принести кофе или чай, мы тебе позвоним. От остальной работы на сегодня освобождаешься. Все, иди.

Я и пошел. Пока собирал со стола наушники и ручку, Макс пошутил:

– Чо, уволили?

– Щас, – отвечаю, – повысили. В секретари.

Все начиналось чинно – в переговорной за огромным столом орехового дерева восседали Надман, Беттина и оба Фельдермана. Людвиг Вебер, седой, но еще крепкий старикан с квадратной челюстью и глубоко запавшими глазами, его ассистентка, строчащая в блокноте, неулыбчивые люди в пиджаках.

– Вы должны понять меня, господин Надман, – втирал этот Вебер и улыбался одним ртом, глаза от улыбки не теплели. – Я очень ценю ваше сотрудничество, и мне глубоко симпатичен ваш проект. Но ваши обязательства по пунктам договора не выполнены, причем ни по одному из пунктов…

Я особо не слушал, к тому же меня тотчас погнали за кофе. Но потом стало интересно. Как-никак ходили слухи, что нас всех уволят и за нас будут работать арабы в Касабланке.

– А главное, – продолжал Вебер, когда я вернулся, будто угадал, о чем я думал, – загадочным образом возникло еще одно ваше подразделение, в Марокко, в Касабланке. А я настаивал на том, что колл-центр должен быть целиком расположен на территории Германии или как минимум Европы. Я понимаю, что в свете кризиса это прихоть, но я, как заказчик, имею право и на это…

Я поставил Надману его гребаный кофе. Мне нравился этот старикан, ей-богу, и хотелось, чтобы всех этих прохвостов он как следует натянул. И он начал натягивать.

– Да, я выхожу из проекта, – Вебер говорил ласково, как старый генерал в Израиле, – да, «Дойче Люфттранспорт» больше не собирается вкладывать в него деньги. – Он не нажимал, но все слушали затаив дыхание.

– Количество принимаемых звонков, как оказалось, не может быть удвоено за год, – отвечал Надман, – и с некоторыми пунктами договора мы были не очень точны. Но сейчас речь не об этом. Я буду с вами предельно откровенен: сумма, которую мы должны получить от «Дойче Люфттранспорт» в этом году, уже распланирована. Более того – она потрачена.

Тут он обернулся ко мне и кивнул в сторону двери. Я тихо отвалил в приемную. Присел на месте секретарши, перелистнул свежий номер «Штерна», интервью с министром обороны о результатах демилитаризации и полного упразднения армии. Посмотрел картинки солдатиков, все в форме, с оружием, все грустные. Вспомнил ту девчонку, подумал, что делаю я здесь что-то не то, говорю с непонятными людьми по телефону, ношу кофе хмырям, которым по-нормальному и руки не стал бы подавать. И все потому, что какие-то зеленые уроды отказались от армии, потому что все в этом мире должно быть дешево и эффективно, потому что давно, очень давно все идет не так, совсем не так. И тут вдруг резко захотелось уйти отсюда, непонятно куда, но – уйти. Вспомнился Израиль, пустыня, ползущий песок, пение вертолетных винтов, рассветы с автоматом в обнимку. Зазвонил телефон – Беттинин недовольный голос требовал еще кофе.

Я быстро налил ей чашку, поставил на поднос, зашел. И как зашел, сразу понял, что диспозиция поменялась. Вебер неслышно, но энергично барабанил подушечками пальцев по столу, а Надман говорил, приосанившись и глядя на Вебера поверх очков.

– Ваш отказ инвестировать проект означает для нас банкротство. То есть его повлекут ваши действия. – Он ткнул ручкой в сторону Вебера, который забарабанил дальше. – И вы знаете – мы не против. Потому что мы – это я, Йозеф Надман, Беттина Луках, Давид и Борис Фельдерманы – мы еврейские предприниматели в Германии. Которые ведут еврейский бизнес. В истории Германии уже были прецеденты, когда еврейский бизнес закрывали – это было в тридцать шестом году, тоже в Берлине. Поправьте меня, если я ошибаюсь… И вам, господин Вебер, вам не нравится то, что мы переносим наши мощности в Касабланку. Сегодня это – единственный способ ведения бизнеса вообще – переводить его туда, где дешевле. Но вы против – почему? Вы что-то имеете против марокканцев? Вам претят идеи мультикультурности?

Вебер весь сжался, обмяк и уменьшился.

«Не бойтесь, – хотел сказать ему я, но вместо этого как идиот стоял с подносом, – не бойтесь вы, старый немецкий бизнесмен, ваши слова должны быть прочнее рейнской стали! Этот идиот Надман, эти братья Фельдерманы – они бездари, они просто просрали ваши деньги и хотят еще. Не бойтесь, ответьте им!»

Но Вебер молчал, – а потом вдруг поднял голову и посмотрел вверх, на лампу, которая будто бы качнулась. На столе будто бы завибрировал стакан, я будто бы услышал рев моторов. Что-то отдаленно похожее на тяжелый бомбардировщик, пролетающий в вышине. Все остальные глянули в окно, на вечернюю улицу – тяжелый рев полз со всех сторон, надвигался, как грозовое облако. Потом он ярко обозначился над крышей, потом жахнул над ними и пропал, уносясь вдаль эхом моторного рокота. За окном по-прежнему была улица, темное вечернее небо и фонари.

– Я подумаю, – сказал Вебер, но было ясно, что он проиграл.

* * *

В разгар кризиса на нашей фирме, когда сотрудники начали говорить о забастовках, мне позвонил дядя. Макс к тому времени свалил, секретарша поменялась, а я начал конкретно класть болт на всю эту историю.

– Арно, сегодня мы с тобой встретимся. В час.

– Я в час должен быть на работе…

– Позвони, скажи, заболел. Это важно. В час…

– У тебя?

– Нет. На углу Линден и Фридрихштрассе. Черный микроавтобус «Фольксваген», я тебя подберу. Понял? До скорого.

Я надел брюки, рубашку, кожаную куртку, которую купил еще тогда, когда не знал, что перестанут платить. Чувство было веселое. Дядя никогда не устраивал попусту шпионских игр – значит, все серьезно. Наконец-то. Я почистил ботинки – может, надо хорошее впечатление произвести. Хотя дядя ничего не говорил. Я повертел айфон, думал набрать офис. Но не стал. Вместо этого прошелся несколько остановок пешком – время еще было.

С дядей мы встретились минута в минуту, на заднем сиденье микроавтобуса с тонированными стеклами, и он мне все рассказал. Что, как, почем. Как он будет сообщать о заказах, как буду получать деньги.

И пока он говорил, за нашими спинами на последнем ряду сидел неподвижный человек в черном костюме и черном галстуке. Его почти не было видно, но иногда, когда автобус поворачивал и солнце совсем ярко било в окна, – я боковым зрением видел его неподвижное лицо, черные как смоль волосы и узкие китайские глаза. Он сидел и смотрел в сторону. Но я отчего-то знал, что он наблюдает за нами, видит каждое наше движение и ловит каждое слово.

Дядя передал мне увесистый пакетик, сказал, лучше не хранить это дома.

– Я не храню, – сказал он, – и много раз это меня спасало.

Сказал, чтобы я немедленно нашел новую квартиру, любых размеров – денег хватит.

– А с работы уходи. Чем скорее, тем лучше.

– Дядя, а можно прямо сейчас?

– Если отпустят, то да, – он рассмеялся и высадил меня возле станции «Веддинг».

– Дать денег на такси?

– Не, не надо.

Я пошел прямо – если идти по Шоссештрассе, а потом до Фридрихштрассе – через полчаса придешь прямо в офис.

Когда я туда зашел, все смотрели на меня так, будто я воскрес из мертвых. Одна девчонка с французской линии сделала мне большие глаза, а потом подбежала начальница смены, писклявая мышь, и сказала, что меня хочет видеть шеф. Это был третий и последний раз, когда Надман меня вызвал. Я пошел – все получалось как нельзя лучше. Ты корчил мужика? Сейчас проверим, что ты за мужик…

Я зашел, когда он говорил по телефону. Увидел меня, кивнул, чтобы садился, и продолжал говорить. С любовницей. Я сел рядом, осмотрелся… Огромный кабинет, стол редкого дерева, кто его знает какого. Кресло – гораздо выше стула, на котором я сижу, но и я невысокий. Не хватало на столе лампы – чтобы светила в глаза – и картина была бы полной. Как у того полковника из ЦАХАЛ, который допрашивал меня после взрыва на аэродроме. Роли поменялись: я, немец, сидел на стуле, а он, еврейский офицер, ловил свой маленький кайф.

Директор со словами «тут проштрафившийся пришел» положил трубку и повернулся ко мне.

– Н-н-н-ну, – протянул он, уставившись на меня. Ждал, что я что-то объясню. Но я молчал.

– Сейчас три часа, – сказал он, не дождавшись, – твоя смена начинается в час. Объясни, что произошло…

Я смотрел на него. Мужику пятьдесят, он ходит в тренажерный зал, ест только биологическую еду, спит с молодой девчонкой, ездит на «Порше» и очень хочет показать, что он весь из себя железный мачо. И боится, что кто-то вдруг увидит, каков он на самом деле, – чистюля, трус и подлец.

– Мои коллеги в последнее время очень тобой недовольны, Арно. Опоздания, хамство по телефону, ошибки в бронировании. Объясни мне, что все это значит.

– Это значит, что я ухожу, господин Надман.

– Если уходишь, изволь написать заявление. По договору, оно действительно в конце месяца, и после этого ты еще месяц отработаешь. Так что твой уход не избавляет тебя от обязанности приходить на работу вовремя.

– Господин Надман, я ухожу сейчас. Сегодня. И требую, чтобы вы мне безотлагательно выплатили задолженность по зарплате.

Он опустил голову, будто собирался бодаться, и посмотрел на меня поверх очков – прищурясь, как крутой парень в дол-баном сериале на PRO7.

– Арно, ты подписал контракт. Там указаны условия работы. Это не обсуждается. Заявление подашь в отдел кадров. А насчет долга я скажу в бухгалтерии – тебе его погасят.

– Как Максу? Нет! Я хочу сейчас.

– Арно, я все сказал. Есть еще вопросы? Я занят.

Он крутанулся на кресле в сторону телефона. Я встал, пододвинул мой стул вплотную к нему и снова сел.

– Господин Надман, мне плевать на контракт. Я забираю деньги и ухожу сейчас. Я вам последний раз говорю, по-хорошему.

Он повернулся ко мне, и я увидел, как задергались жилы на его шее.

– Ты с кем разговариваешь?! – заорал он. – Ты кому это – «по-хорошему»? Денег нет! Если ты себя так будешь вести, и этих не увидишь! Ты что?! – и он вдруг замолчал.

Я достал то, что дал мне дядя: классную игрушку – восьми-зарядный «Вальтер» девятого калибра, смазанный, с глушителем и полным магазином. Обойму я вставил еще в лифте, мне осталось только передернуть затвор.

Господин Надман смотрел поверх очков – но на этот раз не щурился. Очки съехали на нос, и он не решался пошевелиться, чтобы их поправить. Потом повернулся, как обычно поворачиваются под стволом все пленные – боком, съежившись, будто стараясь завернуться в плечи. Я опустил пистолет.

– Деньги. Сейчас. Если нет – стреляю в ногу.

– Арно… – Голос его сорвался. У него дрожали руки. – Арно, ты что?! Убери сейчас же… Я полицию вызову…

– Вызывай. Они придут, и что ты скажешь? Что сотрудник сошел с ума и зарплату требовал? С пистолетом? Чтобы ты был завтра в каждой газете? Давай-давай! Вызывай!

– Арно, перестань… Не надо… Я все понимаю, но денег нет… Вот сейчас… Я в бухгалтерию позвоню, только убери, ради бога, пистолет…

Я вспомнил, как видел его с молодой девчонкой, полькой, в том клубе. Видела б она его сейчас.

– Звони, – ответил я и откинулся в кресле.

Он дрожащей рукой взял трубку, набрал номер. Все остальное было уже скучно. Он говорил бухгалтерше, что надо дать денег, прямо сейчас. Бухгалтерша говорила, что налички нет.

– Чек? – спрашивал он. – Я выпишу чек, получишь в банке.

– Наличкой, – отвечал я, и он звонил своей заместительнице и требовал, чтобы она, наверняка побелевшая от обиды, пошла в банк и принесла денег, «немедленно, сейчас же!»

Он еще что-то робко говорил, но я уже его не слышал и не видел. Видел за его спиной панорамное окно, холодную берлинскую улицу, дни одиночества, риска, свободы. Вспоминал пустыню, песок, юбки, звон под ними, взрыв и как исчезла она, прочь от нас, разлетелась взрывом, рассыпалась песком. Потом исчезла та, другая, русская, о которой я тоже ничего не знал, хоть и помнил наизусть каждый угол ее квартиры. А сейчас я получу деньги – и тоже исчезну. Поменяю адрес, телефон, разорву связи, стану одним из неопознаваемых прохожих на улице. И если что-то не сложится, мне не повезет, меня найдут где-нибудь с дырой в голове – звонить по этому поводу будет некому.

Взял бабло со стола и пошел из кабинета, мимо сотрудников, приемной, секретарш, и дальше – к лифту. Нацепил по дороге куртку, побренчал молниями – не поминайте лихом, девчонки-мальчишки… И так я засиделся в этом вашем колл-центре, за этим вашим паршивым телефоном. Нажал на кнопку айпода, в ушах заиграла моя любимая песня. Сколько ей лет, а все лучшая, потому что про свободу.

Сейчас выйдем на воздух – и первым делом закурим. А потом сольемся с осенней толпой, раз и навсегда.

Грот Венеры заложен по приказу короля Людвига II Баварского 15 сентября 1875 года в парке замка Линденхоф и построен в 1877-м. Грот представляет собой металлическую конструкцию, стены которой обтянуты полотном, в свою очередь облитым цементной массой. Из нее состоят также искусственные сталактиты. Грот поделен на два малых и один главный грот, который, в зависимости от освещения, становился Голубым Гротом на Капри или Гротом Венеры из оперы Вагнера «Тангейзер». Для обогрева грота было необходимо семь печей. Проекционный аппарат искусственной радуги и машина для волн создавали иллюзию полной реальности, когда Людвига возили по искусственному озеру грота на лодке.

Википедия, свободная интернет-энциклопедия

Грот Людвига Баварского

Жизнь Бориса Фельдермана, сулившая так много хорошего, была сломана в тот момент, когда чернокожая няня выпорола его шерстяными колготками, распластав поперек кровати. Многими годами и десятилетиями позже Борис, конечно, не помнил, откуда у его родителей были колониальные замашки и цветная прислуга, не помнил, как звали няньку, откуда она взялась и куда потом делась. Зато хорошо помнил, как напрягалась эта неопределенных лет особа в присутствии его родителей и как облегченно вздыхала, когда те уходили и оставляли ее с маленьким Борисом. Она громко свистела, крутила на шикарном ламповом проигрывателе Фельдермана-старшего свои пластинки и иногда пользовалась большой комфортабельной ванной: долго лила воду, громко пела, терлась мочалками и сушила свои непокорные черные волосы хромированным феном. Вот тут-то Борису и пришла в голову мысль выключить няньке свет. Ванная в их в целом хорошем, добротном доме была без окон, один поворот выключателя – и тьма наступала полная. Голая же она, рассуждал Борис, выбежать постесняется. Но он ошибся.

После нескольких включений и выключений, криков ужаса и хриплых угроз, когда маленький Борис в очередной раз с хохотом щелкнул карболитовым рычажком, нянька выскочила из ванной. Маленький Фельдерман был так поражен необъятным черным телом, складчатым животом, тяжелыми раскачивавшимися грудями, что даже не попытался бежать. Нянька же схватила его поперек поясницы, отволокла в детскую, прижав голым мокрым коленом к кровати, сорвала штаны и, схватив первое попавшееся – зимние шерстяные колготки, всласть отходила его по голому заду. Колготки – не ремень и не вожжи, следов не осталось, и родителям рассказывать Борис постеснялся – но именно тогда в его голову заползли странные, неуправляемые и стыдные желания, вместе с уверенностью в том, что что-то не так в окружающем мире. Фельдерман был отмечен этим скользким талантом: извлекать выгоду из несовершенства.

Пока машина преодолевала последние километры скверно отремонтированного автобана А24 Гамбург – Берлин, его айфон вздрогнул, пришла эсэмэс от доктора Блашке. Борис хоть и дрожал от предвкушения и готов был прямо за рулем отдаться на волю фантазий, все же взял себя в руки и направил мысль в конструктивное русло. День впереди был долгий – надо еще зайти в конгресс, да и доктора Блашке лучше увидеть до сеанса. Удовольствия удовольствиями – но и выгоды своей упускать нельзя. Было еще одно обстоятельство, которое немного замедлило течение мысли хозяина колл-центров, издателя и предпринимателя, – Борис Фельдерман второй день пытался сидеть на диете.

Асфальтовые швы мелькали под колесами, жестковатая подвеска спортивного автомобиля глотала их с металлическим стуком – Берлин приближался, скоро Борис въедет в город через Вайсензее – и там, справа от дороги, должен появиться он. Главное – проехать быстро, не смотреть.

Пока же по краям дороги бежали поля, серые длинные стебли какой-то травы и торчали огромные ветряки, вразброд мигавшие красными огоньками и медленно поворачивавшие свои огромные лопасти. Облака стояли низко, как тяжелая свинцовая крыша, со стороны Берлина уже тянуло чем-то особенным, берлинским – массивной серостью, приземленностью, похороненными надеждами. Слева медленно проплыло странное, черное, будто обгоревшее здание – круглое, как башня, с острой крышей, низкое, как почти все в этом городе, придавленное тяжелым небом, со множеством окон, теперь выбитых, ставших сквозными дырами. На улицах Гамбурга люди намного красивее, элегантнее, со здоровым цветом лиц, будто освещенных изнутри – как у жителей многих приморских городов. Гамбургские девушки – как правило, блондинки, смешливые, с зелеными глазами и правильными белыми зубами. Но попадаются иногда и брюнетки – с надменными губами, длинными ресницами, в высоких сапогах – такие могли бы стоять в витринах, одно колено вперед, подбородок поднят, глаза чуть опущены и оттого словно сощурены. А он, Фельдерман, молодой и глупый парень, продавец или грузчик, – он бы раскладывал по прилавку товар, ползая у ее ног, между стальными шпильками сапог, от одного вида которых – сразу и холод, и жар.

Ехавший впереди автомобиль вдруг начал опасно приближаться – Фельдерман затормозил. У въезда в город, как у горловины бутылки, поток сжимался и замедлялся. Он рефлекторно посмотрел по зеркалам и увидел то, чего так не хотел видеть, по крайней мере пока, по крайней мере до въезда в город. Свое лицо – капли пота на лбу, плешь, нездоровой красноты щеки и уродские очки. Унтерменш, выродок. Все приятные мысли, которые навела эсэмэс доктора Блашке – все они будто съежились и увяли. Пока Фельдерман тормозил на самом последнем километре автобана А24 – он вдруг с тоской подумал, что ему не хватает Рыжей. Рыжей, возле острых шпилек которой он и не видел себя, а если видел – она умела и это превращать в острое, цыганской иглой продирающее, унизительное наслаждение.

Наконец за поворотом показался он – и Фельдерман уже не мог думать ни о чем другом. Там, где дорога с автобана уходила в город, среди травы, показались весело раскрашенные детские горки, нарядная пластиковая крыша, изображающая черепицу, широкие окна и огромные желтые буквы с заглавной «М» – перевернуть, и получится схематичное изображение женских грудей. Машина метр за метром ползла к повороту, за которым была почти свободная парковка. У этого поворота он вспомнил Рыжую, ее мускулистые ноги, стек, которым она брезгливо водила по его складчатой спине, как она наступала холодной шпилькой и требовала: «Приведи мне другого, приведи другого». Машина впереди подалась еще на два метра, и Фельдерман включил поворотник.

Чизбургер, один чизбургер, думал он, вытаскивая кошелек, и рылся в нем в поисках одного евро. Кошелек оставлю в машине, чизбургер стоит евро, куплю и поеду дальше. Но монетки не было, была бумажка в 20 евро, и, когда Борис медленно и обреченно свернул на стоянку, он уже знал, что потратит их полностью.

* * *

Увлечение нацизмом пришло к Фельдерману в школе. Классный руководитель, учитель литературы и истории, был из тех прогрессивных немцев, которые считали, что порядочный человек должен придерживаться левых взглядов в политике. Появление Гитлера они долбили целую четверть, бородатый учитель в толстом свитере только что не прыгал на столе, пытаясь объяснить механизм прихода диктатора к власти. «Чтобы никогда больше не повторилось», – заканчивал учитель торжественно, а маленькому толстому Борису Гитлер был противен так же, как Бисмарк, Гинденбург и Ратенау. Он не был изгоем в классе, потому что умел смешно и цинично шутить, но девочки его не любили, а физкультуру в школе вела женщина лет тридцати, крепкая и смуглая, с загорелыми икрами, похожими на новые кегли, и упругой грудью под спортивной майкой. Училка, кажется, немного хипповала, была феминисткой и презирала всех маленьких мальчиков, а увальня Фельдермана – в особенности. Он отказался, когда отец предложил ему достать освобождение от физкультуры, – ходил, краснел, замирал от стыда, но какая-то вибрация неизменно проходила по позвоночнику, когда училка кричала на него, а иногда даже отвешивала подзатыльники. Было неудивительно, что история Германии как-то затерялась среди этих переживаний.

Учителя истории меж тем посетила новая идея – сравнить искусство идеологических противников, коммунистов и нацистов. Класс был дважды снят с уроков, первый раз – на «Броненосец Потемкин» Эйзенштейна, показанный историком с благоговением: режиссер творил свой шедевр для народа и во имя светлой идеи и к тому же был евреем. Во второй раз была показана «Олимпия» Лени Рифеншталь, с суровым комментарием о том, что режиссер служила злу и потому фильм ни в какое сравнение не идет с «Броненосцем». Но именно на этом фильме Бориса-подростка перемкнуло. Эта валькирия от кинематографа показала страну мечты Фельдермана, его персональный рай. Страна, в которой сильные красивые люди ходят обнаженными, в которой нет придуманных условностей, где сильные женщины, похожие на учительницу физкультуры, метают диски и прыгают с вышки, а мужчины буквально взлетают в небо. Он сразу понял, почему Рифеншталь и Гитлер так притянулись друг к другу, откуда взялась их дружба – у обоих перед глазами была одна картинка, и оба работали похожими методами. Рифеншталь не допускала в кадр людей, казавшихся ей уродливыми, – Гитлер убирал их за колючую проволоку и сжигал в печах. Фельдерман знал, что, попади он в этот мир, его бы первым уничтожили как физически неполноценного, – и чувствовал от этой мысли приятный стыдный холодок. Ясная же его голова работала и подсказывала, что в этом раю должен быть и кто-то, кто держит в руках рычаги, кто управляет сказкой.

Ему повезло – у него еврейская фамилия, хотя он точно знал, что если в роду и были евреи, то очень давно. Имя Борис, с ударением на первый слог, выбрала мать, потому что находила его мужественным – в то время как евреи из бывшего Советского Союза предпочитали ударение на второй. Фельдерман был из тех, кто стоял за возведением памятника Холокосту в центре Берлина, из тех, кто выбил из городского бюджета деньги на строительство Новой Синагоги, он был одним из соучредителей «Еврейской газеты» и с недавних пор – председателем Конгресса евреев Европы. У него был исключительный нюх на то, где и когда немецкому государству следовало деликатно напомнить о давней вине – чтобы трансформировать эту вину в современные денежные знаки. Что не мешало ему втайне грезить о рейхе, о царстве глуповатых голубоглазых юношей и властных женщин.

* * *

На Хакешер-маркт долго искал стоянку, кружил по узким улочкам с бутиками и ресторанчиками, пару раз пришлось посигналить туристам, идущим прямо посреди проезжей части. Доехал почти до Розенталерплатц, где путь преградила демонстрация. Редкие группки почти одинаковых, плохо одетых бледных людей плелись наперерез его машине, двое несли плакат «Верните наши рабочие места». Фельдерман испугался и не сразу понял, как надо развернуться – люди опасно надвигались, он вспомнил, что лет десять назад такие бы непременно перевернули его автомобиль. Но они прошли мимо, словно сонные, он с удивлением понял, что они не кричат и даже не разговаривают между собой. Прямо рядом с автомобилем прошел Макс, бывший сотрудник колл-центра, который Борис в этом году закрыл и перевел в Касабланку. Макс держал перед собой планшетник, кажется «Самсунг», и сонно тыкал в экран: наверное, отчитывался о демонстрации в реальном времени. Фельдермана он не заметил. Борис нажал на сигнал, толпа безучастно расступилась, и он наконец развернулся.

В одном из дворов он поставил свой «БМВ» на место, обозначенное «только для жителей дома». Еще какое-то время шел на шум голосов и электричек S-Bahn, плутал между старыми домами и гэдээровскими новостройками.

Потом сразу открылась надземная станция, старая, довоенной постройки, из рыжего обожженного кирпича – такие сегодня выглядят особенно стильно. На кирпичной стене в стальной раме висел огромный баннер – конечно, женщина, конечно, в черных туфлях на высоченной шпильке, с растрепанными волосами, с горящими глазами, шея и грудь то ли в поту, то ли в масле – и в руке она держала что-то, что было сильно увеличенной и вытянутой чайной ложкой, но напоминало, конечно, орудие пыток. Фельдерман вошел под арку станции, вышел с другой стороны – симметрично к тому плакату на обратной стороне висел еще один – молодой парень в одних трусах, с шестью кубиками на животе, с широченными плечами. Длинные волосы – примета времени, отрыжка семидесятых, но в остальном парень вполне мог бы сниматься в «Олимпии». Рыжая была бы довольна, если бы он привел с улицы такого. Несколько людей, выходивших со станции, толкнулись в Фельдермана. Он развернулся и пошел в сторону бывших складов, теперь – дорогих офисов, насколько недвижимость вообще может быть дорогой в Берлине. Пройдя через несколько дворов, оказался в стеклянном лифте, удачно вписанном в старый кирпич, который поднял его в офис Конгресса евреев Европы. В кабинете его дожидался адвокат.

– Я общался с юристами Вебера, – говорил он через пять минут после обмена рукопожатиями и любезностями, – думаю, все будет хорошо. Вебер не знает о том, что колл-центр в Берлине закрыт. И пока он не узнает, «Дойче Люфттранспорт» останется вашим клиентом. У него на уме что-то другое, он уже не тот, что раньше, – пожимал плечами адвокат.

Был он высок, подтянут и широкоплеч, – видный мужчина, только лицо подкачало. Глаза сидели слишком близко к переносице, лоб ужасно низкий, волосы на голове какой-то щеткой – лицо выродка, деревенского дурачка. И с этим лицом никак не вязалась обходительность манер и вкрадчивая, правильная речь.

– Этот Вебер – старая сволочь, – огрызнулся Борис. Он тихо ненавидел гордого и самоуверенного старика, хозяина «Дойче Люфттранспорт», которому, казалось, было глубоко на всех наплевать.

Адвокат молча и неопределенно кивнул.

– Я бы с большим удовольствием оставил здесь колл-центр. Вы же понимаете, каково мне, еврею, работать с арабами, да еще платить им деньги. Но налоги душат бизнес. Это нереально – платить столько налогов. Этих, – Борис махнул рукой в окно, в сторону, где встретил демонстрацию, – все равно не прокормишь.

– Да, конечно, – адвокат предупредительно склонил голову, – все сейчас переносят производство на Восток, так выгоднее. В Германии скоро вообще ничего не будут делать. Что касается «Дойче Люфттранспорт», реально компанией руководит управделами Вебера, Вольфганг Цанг. Он, скорее, на вашей стороне. Я даже слышал, – адвокат позволил себе два коротких сухих смешка, – он намерен продать компанию китайцам.

Они сидели за обширным дубовым столом, Борис смотрел на крупные черно-белые фотографии в стальных рамках, развешенные на вызывающе необработанных стенах. Виды Германии, порт, даже флаг со свастикой на одном из кораблей – старое фото, из песни, как говорится, слов не выкинешь, хотя немцы вот уже сколько лет пытаются. Он слушал адвоката, который говорил мягко и несколько сокрушенно, но слышал в его словах только хорошо скрытое безразличие. В принципе, Борису тоже было все равно – сейчас, как и весь вечер, он думал о сеансе у доктора Блашке.

– Что касается дела Тайхтеля, тут тоже все в ажуре. Суда не будет. Прокуратура понимает, что мы съедим их живьем, если они начнут дела против председателя Еврейского конгресса, жертвы нацизма.

Фельдерман кивнул. Речь шла о его предшественнике на посту председателя КЕЕ, который своровал госсубсидии на сумму свыше миллиона евро. Борису потом долго вспоминался сухонький старичок с огромными печальными глазами, смотритель еврейского кладбища, которого освободили из концлагеря советские солдаты и которому, среди прочих, на самом деле адресовывалась часть этого миллиона. Он смотрел непонимающе, обиженно, грустно и говорил бессвязно:

– Как же так… он нас опозорил… Всех нас… Как мы теперь будем…

– Прокурор еще немного зол, но сенат всецело наш, – Борис махнул рукой в сторону окна и виновато развел руками, будто извинялся за страну, в которой приходится жить. – Они закроют глаза на что угодно, когда дело касается нацизма, реального или мнимого. В крайнем случае напомним о нацистском прошлом семьи прокурора. – Он одарил адвоката довольной улыбкой, и тот снова предупредительно кивнул.

– Что касается компенсации жертвам нацизма, то пока не все гладко, – продолжил адвокат. – В бюджете, кажется, нет денег. По крайней мере в минфине на это напирают.

– Ерунда! – Борис прихлопнул ладонью по столу. – Деньги есть. На это у них всегда есть и будут деньги. Они должны помнить, что для всего мира Германия – это Гитлер. Не «Мерседес», не «Фольксваген», не Октоберфест и уж тем более не мультикульти и не «комплекс вины». Германия – это родина вот этого, – он вскочил, приложив два пальца к верхней губе, изображая усы. – Главное, что сделала Германия, – это национал-социализм. И они должны помнить об этом всегда, с этим вставать и ложиться. Или я не прав?

– Не знаю, – ответил адвокат, – вы клиент и потому правы. Но мне кажется, никакой Германии вовсе нет. Есть Евросоюз, который даже не Европа, а бесформенный интернэшнл, буфер между Америкой и Азией. И чем дальше – тем больше он похож на подвал.

– На что? – переспросил Борис.

– Ах, неважно! – махнул рукой адвокат. – Так, слетело с языка, не обращайте внимания. Скажите, вы сегодня едете к доктору Блашке?

– Да, конечно, – с удовольствием сменил тему Фельдерман. – Наверное, мы увидимся там. Вы получили эсэмэс?

– Разумеется, – улыбнулся адвокат. – Сегодня в меню аэропорт Темпельхоф. Доктор Блашке вечно придумывает что-то необычное… Я восхищаюсь его фантазией!

– Да, именно необычное, – Борис повеселел. – Хотя дело тут не в фантазии. Просто наш бургомистр – тоже клиент доктора Блашке, а ему нетрудно достать трехмерную цифровую карту аэропорта. И потом, может, его гложет стыд за то, что он распорядился закрыть аэропорт вопреки народной воле – вот и подкинул доктору мысль… Кстати, мне безумно интересно, в каком виде наш бургомистр появляется в мире доктора Блашке… Скорее всего, он там – одна из женщин. Как вы думаете?

– Никто не знает, кто есть кто в мирах доктора Блашке, – покачал головой адвокат. – Это один из принципов…

– Да бросьте вы! – Борис вдруг развеселился, он был в предвкушении. – Ну а вот вы. Скажите, кто вы там, какой образ вы выбираете. Слово чести – я никому не скажу…

– Борис, не просите невозможного, – грустно улыбнулся адвокат. – Я очень ценю ваше доверие, но я вам не скажу. И вы тоже мне не скажете – потому что я не хочу этого знать.

– Да, вы правы, – кивнул Борис Фельдерман. – И вообще, это изначально неправильно, что мы знакомы друг с другом до перехода этой черты. Будь это изначально мое дело, действующие персонажи у меня бы не пересекались вообще. Даже в реальной жизни.

– Кто знает, – пожал плечами адвокат, – может, это так и есть. Откуда вы знаете, сколько наш любимый доктор посылает эсэмэсок? Сколько у него аэропортов «Темпельхоф»? Может, сегодня вечером мы будем в двух разных! Может, вы ничего не знаете о тех, с кем проведете эту ночь…

– Ну нет! – Борис махнул рукой, словно отгоняя муху. – Мы с доктором компаньоны. И я знаю всех. Кстати, раз уж я здесь…

– Да, конечно! – Адвокат прошагал к шкафу, открыл дверцу, за которой оказался маленький сейф с электронным замком. У самого шкафа он остановился. – Или, может, все-таки пойдет в зачет моей консультации?

– Нет, увольте, – улыбнулся Фельдерман, – ваши консультации оплачивает конгресс, а также Макс Мустерманн[2], наш основной налогоплательщик. А вечера у доктора Блашке – совсем иная бухгалтерия.

– Как угодно! – Адвокат открыл сейф, достал оттуда пачку сотенных купюр и протянул их Фельдерману. – Кстати, я еду прямо отсюда. Не хотите поужинать со мной? Я знаю приличный французский ресторан…

– Нет, благодарю, – Фельдерман быстро посмотрел на часы. – У меня еще дела, я не успею. Но в другой раз – непременно.

– Как хотите, – кивнул адвокат. – Что ж, до вечера?

– До вечера, – Фельдерман задумчиво взял со стола несколько бумажек, сложил втрое, засунул в нагрудный карман и вышел. Пока бежал по кирпичному коридору, снова посмотрел на часы: к доктору он успевал. Но было еще что-то, о чем он думал, пока ехал сюда. Диета была разрушена съеденными бигмаком и картошкой – а на первом этаже офисного здания располагалась турецкая забегаловка, по сути лавка с дёнер-кебабом[3], но в ресторанных интерьерах и вдвое дороже. Пробежал по кирпичному внутреннему двору, мимо бутиков и магазинов с мебелью датского дизайна – через стеклянную дверь в желтое тепло, к лавкам из неструганного дерева, высоким деревянным столам, жару фритюрниц и – к огромным мясным конусам, вертящимся возле горячих электрических спиралей. Официант-турок длинным, как сабля, ножом стесывал с куска мясную стружку – с лезвия лился жир, в воздухе пахло холестерином, калориями, вредной, очень вредной едой.

– Один дёнер, пожалуйста, – торопливо попросил Фельдерман, – в пите. На тарелку. С картошкой, – добавил он совсем погасшим голосом, представляя себе, как жирная пища камнем оседает в желудке. Турок коротко кивнул. Подходя к своему столику, Фельдерман успел разглядеть адвоката в длинном черном пальто, проходившего по улице мимо стеклянной витрины, и поспешно закрылся рукой. Адвокат шел в свой французский ресторан – а председатель Конгресса евреев Европы сладострастно набивал пузо сплошным жиром в турецкой тошниловке. Еще через стекло были видны огни уже погрузившейся в вечер улицы и нереально длинноногие, как вечерние тени, девушки в корсетах и с маленькими сумочками на животах – они не спеша проходили вдоль стекла, заглядывали в проезжающие машины, иногда – в окна ресторана напротив. Одна заглянула внутрь турецкой забегаловки, презрительно, как показалось Фельдерману, отвела глаза и снова стала безликой тенью. В вечернем свете, в жарких огоньках сигарет, в притушенном свете фонарей в них было что-то средневековое, что-то, от чего вспоминалось старое слово «Рагнарёк». Как потерянные в чистилище тени, мимо прошли сонные демонстранты, и Фельдерману показалось, что где-то зажегся костер.

Он опять вспомнил Рыжую, ее напудренное лицо, ее прически – в ней тоже было что-то из Средневековья и Ренессанса – действительно было, а не казалось, как в этих безвкусных девках снаружи. Теперь Рыжей нет, и вся надежда на доктора Блашке. Денер был съеден, в животе сыто ворочался жир, во рту был привкус соусов и пригоревшего мяса. Борис быстро встал и ни на кого не глядя побежал искать машину.

* * *

Когда Борис съезжал в темноте на разбитую дорогу, он в очередной раз обещал себе, что продаст свой пижонский «БМВ» и купит внедорожник – колеса его похожей на сплющенную мыльницу машины месили грязь, то и дело под ногами проходила волна – машина скреблась днищем о неровности. Темные кусты протягивали сквозь ночь длинные костлявые руки, деликатно стучались в стекло, Борис вздрагивал, выруливая и стараясь не потерять колею. Потом колеса зацепили асфальт, свет фар отразился в тусклом металле решетки. Фельдерман потянулся за инфракрасным пультом, нажал кнопку – лесную темноту прорезал красный проблесковый маячок, решетка поехала вправо – в свете красных вспышек показался длинный ангар, армейские рогатки с колючей проволокой, сверкнуло черное окно железнодорожного вагона, бог весть откуда оказавшегося тут. Один раз свет горел в вагоне, и силуэт доктора Блашке, как в китайском театре теней, проступал на фоне полупрозрачной занавески. Ангар же всегда был темен – в нем не было ни одного окна, а швы были залиты изнутри черной резиной. Борис аккуратно поставил машину за вагон, потушил фары, чтобы не было видно снаружи. Дверь ангара открылась, не выпустив наружу света, потому что внутри был своеобразный темный шлюз, – и только красные вспышки выхватили из тьмы тощую высокую фигуру доктора Блашке, его белый китель и стекла очков – и еще в темноте, когда вспышки потухали, светился огонек его сигареты. Нажатием невидимой кнопки доктор выключил проблесковый маячок – и Борис пошел на огонек сигареты. Доктор ткнул белой рукой в темноту – они зашли, дверь за ними закрылась, потом Борис толкнул плотную портьеру – и свет наконец ударил в глаза.

Ангар внутри выглядел дико, напоминал смесь неимоверно разросшегося общественного туалета, автоматической прачечной и лошадиных стойл. Сразу от входа тянулся длинный коридор, в обе стороны которого уходили перегородки из дрянной вагонки с дырками от сучков. Эти перегородки создавали что-то вроде душевых или туалетных кабинок – стенки чуть выше человеческого роста, металлические крючки-запоры криво прибиты снаружи. Над каждой кабинкой с потолка свисала лампочка в железном конусе, на конусах были краской вкось намалеваны номера. Из-под дверей кабинок, из щелей, даже местами из дырок от сучков тянулись толстые провода в резиновой изоляции, черные, синие, непристойно оранжевые, все – пыльные и грязные, они уходили в другой конец ангара, где исчезали в разного размера черных коробках – с лампочками и без. Там же, на деревянном наскоро собранном из подручного хлама столе, стоял компьютер с надкусанным яблоком на корпусе, и он единственный напоминал здесь о прогрессе. В помещении остро пахло пылью и гниющим деревом и гудело, как внутри распределительного щита.

Доктор и Фельдерман прошагали мимо всех кабинок к компьютеру и коробкам с лампочками, и Фельдерман по дороге еще раз удивился про себя непрезентабельности антуража, в котором рождаются миры доктора Блашке. И только сейчас подумал о том, что ведь не знает, доподлинно ли Блашке доктор.

– Господин Блашке, вы доктор медицины? – немедленно спросил он.

– Нет, – ответил доктор, подходя к компьютеру и щелкая мышкой куда-то в экран. – Доктор, но никак не медицины.

Он затушил окурок в металлической банке, пристроившейся у клавиатуры вместо пепельницы, достал из нагрудного кармана и немедленно закурил новую сигарету. Вокруг компьютера стояло пять или шесть таких банок, все были полны.

– Сейф там, – доктор кивнул в сторону ящиков с лампочками, – за контроллерами. Положите туда.

– Пересчитаете? – спросил Фельдерман, пока лез в нагрудный карман.

– Нет! – Доктор снова повел мышкой по экрану. Борис тем временем извлек из кармана пачку денег, нагнулся и положил в упрятанный за черные ящики сейф, дверца которого была открыта.

– Доктор, почему «Макинтош»? – спросил он, распрямляясь.

– Реже падает, – отвечал доктор, стряхивая пепел то в одну, то в другую железную банку, словно между ними была какая-то известная его науке разница. – И потом, я не оставляю надежду выпустить мои адаптеры на рынок. В более компактном виде. Например, как приложение для айпада.

– Для айпада? – Фельдерман выпучил глаза. – Вот это… Доктор, это же огромная штуковина… Дорогая…

– А мы выпустим маленькую и недорогую, для нужд потребителя, – доктор усмехнулся. – «Эппл» работает с голограммами, со всей этой виртуальщиной – это будет логичный ход.

– Доктор, я вам столько раз уже предлагал, – грустно сказал Фельдерман, – постройте для начала одну персональную машину, для меня. Я заплачу любую разумную сумму. А потом выходите на рынок. Я даже помогу. Придумаю для вашего айпадовского приложения какое-нибудь более звучное название. Уж точно не «адаптер» – звучит как переходник с европейской электрической вилки на американскую.

– Так и есть, – снова улыбнулся доктор. – Именно переходник – от одного человека к другому. Во времена Адама и Евы люди были проще, им этого было не надо. Теперь они слишком сложные и их слишком много – как пазл, в котором миллион фрагментов и ни один друг к другу не подходит. Чтобы соединить их, нужен адаптер. Ладно, что уж, давайте ваши фотографии.

Фельдерман положил на стол рядом с пепельницей конверт, доктор Блашке, не вынимая изо рта сигареты, открыл его – внутри было несколько женских снимков.

– Хорошо, сделаю, – коротко сказал Блашке, и фотографии снова упали на стол. – Мне надо еще немножко подкрутить наш «Темпельхоф», а вы расскажите пока, что еще хотели узнать.

– Видите ли, – начал Фельдерман, склоняясь над монитором, заполненным какими-то текстурами и шаблонами, словно проволочными каркасами, – наш правящий бургомистр. Он тоже здесь бывает. Так не могли бы вы…

* * *

На вагонку с дырками от сучков было приделано большое пыльное зеркало – и Фельдерман стоял перед ним совершенно голый. Он был в одной из кабинок ангара доктора Блашке, а за его спиной стояло то, что доктор называл адаптером. Когда Фельдерман в первый раз увидел эту машину – его чуть не стошнило от отвращения, и, уж конечно, никакой речи не могло быть о том, чтобы в нее забираться.

Кресло-ванна, в которой нужно было полулежать и которая, по замыслу, повторяла форму человеческого тела, была почему-то выточена из деревянной колоды – потемневшая, в трещинах древесина смотрелась как половина какой-то сложноизогнутой человеческой кишки, будила темный викторианский страх. Железные части были привинчены к дереву грубыми металлическими болтами – по сторонам машины помещались полые цилиндры с черными резиновыми перчатками на концах – туда нужно было продевать руки. Для ног были цилиндры внизу деревянной колоды – от них к медицински белым ящикам у стены шли полупрозрачные трубки, в которых стояла вязкая желтая жидкость. Там, где сиденье повторяло форму человеческого зада, лежал еще один, самый маленький цилиндр – около двадцати сантиметров в длину и пяти в диаметре – он был из желтой полупрозрачной пластмассы, трубки и провода были приделаны к нему какими-то уже совсем непристойными зажимами. На стуле рядом с машиной лежали соединенные разноцветными кабелями листы фольги, покрытой неровными разводами, похожими на смоляную накипь. Когда Фельдерман осторожно спросил доктора, нельзя ли помыть эти листы, тот сразу ответил «нет».

– И не кривитесь вы так, – добавлял доктор, указывая на маленький цилиндр. – У женской модификации адаптера в этом месте стоит штука, похожая на дрель. И ничего – пока никто не возражал.

Фельдерман стоял перед зеркалом, дрожал от холода и отвращения и знал, что за стенками пара десятков точно таких же людей делает то же самое. В эти секунды ему всегда казалось, что доктор Блашке никакой не изобретатель, а тонкий садист, издевающийся над доверчивыми жертвами. В зеркале он видел жирные складки, волосатые пористые поверхности, фурункулы, кривые ноги – свое ненавистное тело. Но в зеркало все же приходилось смотреть – а еще на схему, повешенную рядом с ним. К иголкам, воткнутым под кожу висков, справа и слева, следовало подключить красный и синий провода, черный – к затылку, желтый обычный – к сгибу локтя правой руки, желтый полосатый – к левой, голубой – к разъему под левым соском, зеленый – под правым. Грудная клетка оборачивалась фольгой, фиксировалась зажимами, потом обматывались икры, ступни, бицепсы. Под горами фольги оказывались связанные с белым ящиком совсем тонкими проводками очки, похожие на нырятельные – их Борис надел на лоб, еще раз посмотрел на обмотанное фольгой страшилище в зеркале, сделал шаг назад и опустился на сиденье. Ноги проталкивались трудно – цилиндры были узковаты, фольгу на ногах надо было постараться не рвать. Наконец справившись, Борис посмотрел в высокий потолок ангара, в жестяной конус с лампочкой, висящий над его клетушкой, и все на секунду показалось ему каким-то невообразимо жалким. Он надел маленький цилиндр куда полагается, пристегнул ремешком, с трудом удерживающим тяжелый футляр на съежившейся плоти, с содроганием вспомнил про дрель – потом нащупал у бедра круглую кнопку, нажал ее, услышав громкое «пик», означающее готовность, быстро просунул руки в цилиндры и в перчатки. В те несколько секунд, пока машина не заработала, он пытался представить себе что-то приятное, но, как всегда, представил себе вид из-под потолка ангара – десяток людей в деревянных клетушках, распятых на своих викторианских ложах, с разинутыми ртами смотрят слепыми бельмами плавательных очков в потолок. Потом тело начало покалывать, перед глазами побежали точечки – и больше ничего себе уже не надо было представлять.

* * *

Из белых точечек, из редеющего электронного тумана медленно появлялся и наливался красками зал – неимоверной высоты здание с массивными колоннами, с мозаикой на потолке вокруг световых колодцев – зал с огромными окнами, пронизанный алым светом заходящего солнца – и желтым электрическим. Стойки регистрации были старомодные, деревянные, шрифты на всех рекламах неуловимо более благородные, чем сегодняшние, и везде поблескивали огромные хромовые весы с длинными тонкими стрелками и мелкой дробью делений – это, кажется, была эпоха расцвета аэропорта Темпельхоф. Но самым поразительным было другое. В центре зала был накрыт огромный стол, на белоснежной скатерти которого пирамидой стояли серебряные блюда с самой разной едой – издали можно было приметить блюдо с огромной рыбой, устрицы, вазочки с икрой, тонко нарезанное мясо, какие-то экзотические овощи. Джаз-банд, квартет с черным лакированным роялем, потрепанным контрабасом, трубой и очень маленькой по нынешним временам ударной установкой, играл что-то легкое, американское, в звуке трубы так и слышались хайвеи, полные белых автомобилей, загорелые счастливые люди, жемчужные улыбки и нитки настоящего жемчуга.

«The way to San Jose», улыбнулся Фельдерман, узнав тему, которую играл квартет – и официантка, разносящая шампанское, будто улыбнулась его догадке – была она высокая, в старомодной летной форме, белой полурасстегнутой блузке под ней и шляпке-таблетке. Брови ее были нарисованы дугой, а волосы, заколотые над ушами, спадали на плечи каскадом. Официантка предложила бокал, от которого Фельдерман отказался, и посмотрела на него заинтересованно, даже, как ему показалось, смерила взглядом.

Фельдерман медленно восхищенно выдохнул. Доктор Блашке – гений. А эта девушка – чудо, и неважно, кто скрывался в образе этого чуда.

«Бургомистр», – почему-то подумал Фельдерман, но увидел блеснувший вдалеке прямоугольник – и мысль растаяла. Он двинулся к нему – и ноги понесли его удивительно легко, пружинисто, молодо. Зеркало приближалось – и перспектива в нем вроде была правильной, но его пока не было видно. Вот отразилась часть зала, угол стола, еще одна официантка, удаляющаяся так, что было видно швы на чулках. Фельдерман осторожно приблизился к зеркалу с угла и только тогда взглянул в него. Здесь, в мирах доктора Блашке, бывало то, что называлось «обратной связью», – когда зеркала показывали совсем не то, в них билась какая-то пульсация, электронный шум, или бесконечно повторялся один и тот же узор, как в калейдоскопе. Но, кажется, и этот момент был отлажен – зеркало его отразило. Молодой человек с длинными стройными ногами, в легких брюках, тонкая талия перетянута ремнем – и от ремня вверх трапецией расширялся торс – к широким плечам пловца, к сильным, но изящным рукам. Он покачал головой – и длинные волосы волной упали на темные миндалевидные глаза. Он слегка подмигнул отражению – высокая скула двинулась вверх и вниз, пухлые губы улыбнулись. Он расстегнул пуговицу на белой рубашке, рассмеялся, расстегнул все пуговицы и бросил ее на пол. Лоскут белой ткани на секунду остался на теле, на рубашке обозначилась дыра, а в ней – тонкие проволочки намеченных электронных текстур, каркаса – секундой позже кусок ткани упал на пол вслед за рубашкой, точно закрыв собой прореху – система затормозила, просчитывая быстрое падение ткани, но теперь выровнялась. А Фельдерман стоял как загипнотизированный, глядя на шесть кубиков на животе, на гладкую, без единого волоска, широкую грудь, на шарниры бицепсов, – и смеялся в тихом восторге. Он будет ходить здесь так, подумал он, в мирах доктора Блашке можно все – он будет Тарзаном на этой вечеринке. Фельдерман обернулся – джаз-банд играл теперь что-то медленное, и несколько пар, как в старых фильмах, кружилось по наборному полу – а один молодой человек, танцевавший с высокой, в совсем простом платье девушкой, был на кого-то странно похож, на кого-то, кого Фельдерман знал – но не мог вспомнить. Низкий гул накрыл зал и на секунду заглушил оркестр – в стеклах появился тяжелый киль, огромные колесные стойки с черными каучуковыми шинами, винты взметнули пыль – большой и старый, даже старинный самолет грузно приземлился в международном аэропорту Темпельхоф, и Фельдерман снова подумал, сколь гениально все получилось у доктора Блашке.

– Простите, вы случайно не актер? – Девушка, которая минуту назад предлагала шампанское, стояла теперь рядом, смущенно улыбаясь, положив ему руку на голое плечо.

– Я? – Фельдерман смешался, пытаясь войти в роль. – Я – нет. Я, – он чуть было не сказал «политик», но потом понял, что это безнадежно испортит игру, – я здесь просто случайный человек.

– Ах, я вас, кажется, видела по телевизору, – прошелестела девушка, – вы снимались в рекламе. Или вели передачу. Ах, подержите, пожалуйста! – Она сунула ему бокал, в котором безостановочно бежали, бежали наверх пузырьки. – Я на секунду.

Фельдерман улыбнулся, опять повернулся к зеркалу и улыбнулся снова. Влажный жемчуг, как в створках раковины – идеальные зубы, и губы, которые этой девушке, наверное, скоро захочется поцеловать… Он вскинул бровь, поднял бокал на уровень глаз, шутливо чокнулся со своим отражением – но вместо «дзынь» не услышал ничего, а только со смутной тревогой увидел, что бокал наполовину ушел в зеркало. И тут он разглядел что-то, чего не должно было быть, – в зеркале, в отражающихся там кусках огромных окон аэропорта была ночь, и ее освещали разноцветные всполохи, вроде взрывов, – а здесь этого не было. Еще он увидел черноволосую девушку-стюардессу, появившуюся за его спиной, – она улыбнулась отражению, а потом шутя толкнула его – и полуобнаженный, красивый, рекламный и телевизионный Фельдерман выставил вперед руки, чтобы не упасть, вместо холодного стекла толкнул пустоту и шумно, впрочем, не без грации, провалился в зеркало.

* * *

Там, куда он выпал, все как будто было на месте – был стол, но с другой стороны были джаз-банд и танцующие. Но с обратной стороны окон, которые теперь были справа, творилось что-то не то – там был фейерверк, огненные брызги вспыхивали в абсолютно черном небе, хлопали ракеты, бликовали в стеклах разноцветные огни – и, как неестественно длинные тени на Рагнарёк, ходили снаружи черные фигуры, похожие на девушек с Хакишер-маркт, которые, если присмотреться, оказывались мужчинами в узких сапогах, фуражках и с сигнальными флагами в руках. Еще за стеклом, посреди взлетной полосы, почему-то был бассейн, вокруг него толпились фигуры в черных смокингах, а где-то совсем рядом со входом в здание, возле декоративных кустов, стояла на коленях перед мужчиной женщина в остроносых туфлях и ритмично двигала головой, а мужчина крепко держал ее за затылок. Фельдерман привычно усмехнулся – все посещения миров доктора Блашке заканчивались этим. Здесь можно было играть в дипломатические игры, плести интриги, можно было даже, наверное, забраться в один из самолетов и попробовать поднять его в воздух без риска для жизни – но все, попадавшие в эти невозможно правдоподобные декорации, неизменно превращали вечера в оргии. Фельдерман и сам здесь был для этого – он поискал глазами девушку, которая так неосмотрительно его толкнула, но не нашел. Тяжелый рев сверху всколыхнул здание, заставил дребезжать стекла – и джаз-банд перестал играть, а танцующие начали тревожно озираться. В стеклах блеснул еще один залп фейерверка, они озарились сначала зеленым, потом багровым, и Фельдерману стало тревожно. Что-то было не так – и даже не потому, что все оказалось не там, где было до того, не потому, что стол, точная копия того, по ту сторону зеркала, казался будто неприятно вывернутым, и даже не потому, что плывшие навстречу мужчины держали бокалы в левых руках, а их пиджаки застегивались не на ту сторону. Что-то происходило снаружи, скапливалось в небе как огромная гроза и отдаленно ревело.

– Вы старый немецкий бизнесмен, ваши слова должны быть прочнее рейнской стали! – выкрикнул вдруг чей-то голос в спину двум удалявшимся людям совсем рядом. Фельдерман повернулся и в новой вспышке фейерверка увидел знакомого молодого человека, одетого, правда, совсем не так, как он его помнил, а в очень дорогой с виду пиджак и розовую рубашку.

– Арно! – сдавленно крикнул он, и в этот момент от рева сначала затряслись, а потом посыпались стекла. За окном в темноте сверкнули огни, показалось синее пламя и тени гигантских винтов – тень огромного бомбардировщика, как глубоководная рыба, прошла над зданием – и в окна рванул огонь.

Через пустые рамы, из которых теперь тянуло холодом, через столы неслись длинные фигуры с сигнальными флагами, окружая толпу мужчин в костюмах и женщин в вечерних платьях. Один, пробегая, схватил Фельдермана за локоть, рванул за собой – а впереди люди уже бежали по лентам для выдачи багажа, ныряли в люки – черные недра аэропорта. Фельдерман пригнулся перед узким окошком, куда по бегущим лентам обычно заползали чемоданы, прополз, почувствовав голой грудью холод резины, выпрямился – теперь он был в сыром бункере с зелеными стенами и словом «Ausgang» со стрелкой, выведенным готическим шрифтом. Люди в черной форме и похожих на тазы шлемах молча стояли вокруг – и были еще толпы других людей, в неуместной какой-то одежде, в пиджаках, в разноцветных ботинках, с тростями и ветхими чемоданами, в платьях и шляпах. Прогрохотало снизу, затрясло, сверху посыпалась бетонная и каменная пыль – Фельдерман увидел трещину в стене, рванулся к ней, по дороге чуть не налетев на женщину в белом платье вроде свадебного, с похожей на торт прической, с накладными прядями, алыми губами и подвесками в ушах, которая обнимала мальчишку в коротких штанишках, гладила его исступленно, совсем не так, как гладят детей.

Кирпичный разлом в стене был совсем рядом – там, за ним, было почти темно, торчали трубы, толстая теплоизоляция, и Фельдерман обнял ее, чтобы схватиться за что-то, остановиться и отдышаться. Система явно дала сбой, думал он, стараясь не впасть в панику. С другой стороны, это все не по-настоящему, это сон, только сон, эту хреновину скоро выключат. «Интересно, можно ли тут умереть?» – подумал Борис и сразу прогнал эту мысль. Ему представилось тело в деревянной ванной, обмотанное фольгой, подключенное к проводам и трубкам. Здесь он чувствует – чувствует тепло, чувствует боль. Он представил себе, как эта адская машина посылает по проводам боль, неслыханную, непредставимую, и одновременно – трупный яд по трубкам и тысячи вольт на височные электроды. Металлический цилиндр самого малого диаметра, укрепленный на самом сокровенном месте – он вдруг сожмется, резко и сильно…

Фельдерман встряхнул головой и быстро выглянул в пролом в стене. Декорация сменилась. В свете пыльного фонаря, льющегося из пролома, чьи-то тени двигались на стене – одна в рост, вторая на четвереньках, и было видно, как одна поднимает руку, а вторая хрипит женским голосом. Фельдерман задрожал, как от внезапного холода, и понял, что женщина что-то говорит, но он не может понять что. Руки большой стоящей тени начали срывать одежду со стоящей на четвереньках женщины – Борис явственно услышал треск ткани, и шелест материи, и щелчки отлетающих пуговиц. На ватных, неверных ногах Фельдерман подошел к разлому – и на секунду увидел в нем голую девушку, привязанную проволокой к трубе, и парня, который ритмично раскачивался сзади, ухватив ее левой рукой за волосы. Потом лампочка замигала и погасла, и все пропало.

Борис снова схватился за трубу, за теплоизоляцию, и, перебирая по ней руками, двинулся вперед. Очень скоро он услышал то ли голоса, то ли шорохи, то ли и то и другое, слитое вместе, и только после нескольких шагов понял, что это звучит музыка. Пройдя еще немного, он различил траурные виолончели, скрипки, контрабасы, почти на пороге слышимости, и приглушенную, зажатую медь. Еще несколько шагов – и он узнал увертюру к «Парсифалю».

Труба изогнулась, и за поворотом показался свет, фиолетово-синий, как от дезинфекционных ламп, фантастический и невыносимо тревожный. Сзади была темнота, а впереди нарастал «Парсифаль», и Борис двинулся вперед. С каждым шагом картинка в конце тоннеля оказывалась все отчетливее – там было подобие пещеры, базальтовый грот со сводчатым, похожим на нёбо потолком и спускающимися с него сталактитами. Еще через несколько шагов показалась вода, подземное озеро, в котором колыхались блики синего света, а откуда-то сбоку бежала дорожка тусклого зеленого. Еще через несколько метров Борис увидел человека, который неподвижно стоял над озером на чем-то вроде естественной террасы, скрытый по пояс базальтовым бортом, и неотрывно смотрел мимо Бориса, туда, откуда лился свет, синий и зеленый. Старое, загорелое, похожее на темную кору дерева лицо было абсолютно неподвижно, седая шевелюра лунно белела на фоне темной каменной породы. Оркестр набирал силу, скрипки и виолончели медленно поднимались вверх, спускались мягким глиссандо, будто пол скоростного лифта под ногами, заставляя екать сердце и закладывая уши. Борис уже почти подошел к месту, где его тоннель раскрывался в грот, когда увидел, что человек на балконе – Людвиг Вебер. Старый промышленник стоял неподвижно, черная наглухо застегнутая тройка превращала его в подобие статуи, памятника самому себе – но он не был статуей, он смотрел, пристально смотрел на что-то, что происходило на воде. Борис сделал еще два шага, оказался у самого озера и тоже посмотрел. Справа по подсвеченной синим и зеленым воде наперерез плыла позолоченная ладья в форме изогнутого листа дерева. На крутом носу ладьи сидел золотой скульптурный мальчишка-купидон, младенец с похожим на тело змеи луком. Ладья прошла мимо, и купидон улыбался Борису застывшей улыбкой статуи. Тут показалась женская голова, копна рыжих волос – голова, запрокинутая назад, белое лицо и огромные, распахнутые вверх глаза – и Борис вздрогнул, узнавая. Женщина сидела в лодке, будто она гребла и как раз откинулась назад, чтобы сделать очередной взмах веслами, – и застыла. Ладья плыла дальше, показывался позолоченный борт с гирляндой искусственных цветов, вьющейся по кромке, и руки женщины, такие же бледные и бескровные, перетянутые на запястьях толстыми веревками, привязанные к уключинам, в которые должны быть вставлены весла. На женщине было белое платье вроде ночной рубашки или пеньюара, оно казалось истрепанным и порванным – в синем свете эта белизна вместе с белизной лица казалась невыносимой.

Это была Рыжая Кира, и Борис не мог оторвать глаз от ее лица, несомненно знакомого, но другого, странного и чужого, заострившегося, изможденного, полного страдания. Лодка показалась полностью, выставив роскошную корму, изгибавшуюся наподобие огромной раковины, такой же ребристой, украшенной тонкой позолотой. На корме стояли трое мужчин в одинаковых черных костюмах с длинными хлыстами в руках. В такт музыке, следуя медленному пульсу скрипок «Парсифаля», они опускали хлысты на Рыжую, черная дуга извивалась в воздухе, со свистом разрывала ткань, и Рыжая вздрагивала, но не издавала ни звука. Один из мужчин был ниже других, и пиджак топорщился на его шарообразном животе. Еще он был лыс, носил очки, нос его был пористым, это было видно даже в этом жутком, рвущемся из-за сталактитов и из небольших пещерок в стенах синем свете, а улыбка совершенно омерзительна – похотливая улыбка старого развратника. И глаза, чертовы эти собачьи глаза за очками – Борис Фельдерман, золотоволосый красавец атлет, узнал себя, себя настоящего.

– Прекрасный вечер, господин Фельдерман! – донеслось до него справа. Он обернулся – рядом, на берегу, стояла та самая девушка, что толкнула его в зеркало, – девушка с бровями-дугами, с прической каскадом – только теперь она была завернута, как в римскую тогу, в кусок плотного черного бархата, а на коленях перед ней стоял его адвокат. Адвокат беспокойными, паучьими движениями елозил руками по бархату, мял его, возил по нему ладонями вверх и вниз, а иногда припадал губами и облизывал серым языком.

– Не хотите искупаться? – предложила девушка, словно не замечая адвоката, и Фельдерман испуганно отступил назад. Длинной загорелой ногой в открытой босоножке девушка оттолкнула адвоката, который все цеплялся за ее бархатную одежду, вытянула вперед руку с длинными алыми ногтями и прежде, чем Борис узнал это уже раз виденное движение, рассмеявшись, толкнула его.

Влага быстро залила нос и уши, потом – глаза, и, сколько Борис ни вдыхал носом и ртом, лишь отвратительно вонючая, словно застоявшаяся и почему-то горячая вода подземного озера заливалась в него, застилала все над ним – и, сколько он ни барахтался – синий свет горел где-то вверху, а он видел днище лодки, на которой плыла Кира. И ему казалось, что сквозь толщу воды он видел стоявшего на террасе Людвига Вебера, и музыка доносилась сдавленно, как из-под одеяла – траурные басы, гудение, и опять жаркая жидкость, что-то вязкое и плотное – и синий свет уходил все дальше.

«Чертова машина, в ней нельзя, нельзя, нельзя умереть», – было последнее, что подумал Фельдерман и, пока силуэты над ним расплывались, коробились, рвались в воде, попробовал вдохнуть еще, но он уже весь был полон зловонной горячей жидкостью, и грудь рвало от отсутствия воздуха, и свет уходил все дальше, пока вдруг не взорвался вверху белой вспышкой.

– Борис! – позвали из света.

Большая рука водила полотенцем по его лицу, и жидкость уходила, сквозь воду, то ли озерную, то ли слезы, проступало смотрящее сверху лицо – Людвиг Вебер, который медленно превращался в доктора Блашке.

– Борис, очнитесь, все прошло, – говорил голос.

– Где? Что? – ошалело спрашивал Фельдерман, пытаясь поднять руки, но руки не слушались.

– Вы еще закреплены, Борис, я сейчас вас освобожу. Вас стошнило, прямо в маску, и вы чуть не захлебнулись.

Над головой медленно прояснялась лампочка в конусе, боковому зрению были видны провода и листы фольги. Появилась рука с полотенцем и снова поднялась – в складках ткани были видны бурые пятна и кусочки дёнер-кебаба.

– Борис, что за гадость вы ели?

Появилась брезгливость, его передернуло.

– Я… на диете, – бессмысленно ответил он.

– Понятно, – ответил голос доктора Блашке сверху. – Поднимайтесь, поднимайтесь, все прошло, сейчас умоетесь и поедете домой. Если хотите, я вас провожу.

* * *

Проблесковый маячок на воротах погас – и Борис включил дальний свет. Его машина выбиралась из владений доктора Блашке, пробуксовывая на колее и размазывая грязь по бамперу. Доктор, в черном пальто поверх белого кителя, сидел рядом на сиденье.

– У вас неудобная машина. – Доктор опустил стекло и достал из кармана кителя сигарету. Фельдерман нервно дернул плечами и сильнее нажал на газ – мотор взревел.

– Доктор, скажите, что это было? – спросил он наконец.

– Сбой системы, – безмятежно ответил доктор.

– Какой системы, вы что?! – с приглушенной яростью заговорил Борис. – Вы знаете, где я побывал? Как это все получилось? Вы что, нарисовали и это?

– Борис, я много раз просил не трогать зеркало, – улыбнулся доктор, затягиваясь. – Этот момент пока не отлажен. Что же касается того, что вы видели, ответ отрицательный.

– В смысле? – Борис крутанул руль, и машина наконец выскочила на шоссе.

– В смысле я этого не рисовал.

Шоссе было абсолютно темным, как разлитое широкой рекой черное масло. Автомобиль Фельдермана быстро ускорялся, он неподвижно смотрел на дорогу. Доктор Блашке снова поднял стекло, оставив узкую щелочку.

– Борис, вам не приходило в голову, что я – не студия Уолта Диснея? Что не в силах человеческих все это нарисовать? Или смоделировать – не важно. Эта штука, она выглядит как навороченная виртуальная реальность, да – но что это на самом деле, вы не думали?

– Не думал, – коротко ответил Борис. – Я просто ею пользовался, но теперь не знаю, буду ли еще. Какая мерзость!..

– Будете, – невозмутимо сказал доктор, – точно будете. Я просто хотел предположить, чисто гипотетически, что то, что вы видите внутри этой машины, не компьютерная графика. Это реальность. Альтернативная реальность, реальность фантазий – ваших, других людей, которые к ней подключены, а может, и не подключены… Мой адаптер лишь помогает вам там оказаться.

– Ерунда! – Борис махнул рукой, и автомобиль немного вильнул, зацепив колесами разделительную. – Я не верю во все эти иные реальности. И потом – вы точно знаете, где мы окажемся в следующий раз. Лучше объясните, как такое могло случиться… что я увидел там себя самого.

– Фельдерман, не подходите к зеркалам, говорю вам в последний раз! – Доктор затушил сигарету, выбросил в щель и прикрыл окно. – А в остальном вы правы. Я пошутил, это виртуальная реальность, а сбой произошел из-за некоторых реальностей, которые в проекте перемешались между собой. А насчет того, что вы увидели себя, – откуда вам знать, Борис, может, кто-то в этих виртуальных мирах мечтает стать вами!

Впереди на шоссе вдруг появился колеблющийся огонек. Он стремительно приближался, двигался и метался, как огонь свечи, и через несколько секунд Фельдерман и Блашке увидели факел, рыжий огонь которого рвался на ветру метрах в двух над землей. Фельдерман включил дальний свет – и в белом криптоновом сиянии сверкнула крупная мужская фигура, одетая с блестящую кольчугу и подобие лат. На голове у фигуры был металлический шлем, блестящее перекрестье скрывало нос, а остальное лицо оставалось в тени. В правой руке у него был поднятый факел, в левой – тяжелый двуручный меч, опущенный к земле. Человек шел по шоссе. Борис ударил открытой ладонью по клаксону, рев сигнала огласил пустую дорогу, потом, скрипя тормозами, вильнул на встречную – фигура пролетела справа и осталась позади.

– Блашке! – завизжал Фельдерман. – Где мы?! Что это за фокусы?!

Доктор рассмеялся, приподняв углы рта и издав короткий шипящий звук на выдохе, – он нисколько не испугался.

– Я тут ни при чем, – ответил он, – это фанаты Толкиена. Они здесь неподалеку играют в свои фэнтези. Им тоже не нравятся их тела и их время.

Ты живешь изо дня в день относительно стабильной жизнью. Покупаешь вещи и технику, говоришь по телефону, ходишь к зубному врачу и пластическому хирургу. Сидишь в социальных сетях и смотришь новости, в которых рассказывают про исчезнувших людей и показывают расчлененные трупы. И точно знаешь, что для тебя в этой жизни важно. Ты никогда не думаешь о том, что можешь оказаться по ту сторону телеэкрана. Что твоя и только твоя жизнь может в секунду обернуться кошмаром, и вот тогда и окажется, что важно в ней – совсем другое.

Кира Назарова, без определенных занятий

В подвале

Как-то я видела Арно, того парня, с которым иногда встречалась, – видела, как он шел по улице и не знал, что я его вижу. Это было начало осени, первые холодные, но еще ясные дни в Берлине – и он шел со своей работы по Кохштрассе, с плеером в ушах, руки в карманах кожаной куртки. Не знаю почему, я не стала окликать его, просто пошла за ним. И пока он то показывался среди чужих спин, то снова исчезал за кем-то, я чувствовала себя странно, будто попала в какое-то кривозеркалье, будто шла по улице голая, будто на мне был пояс шахида – хотя я всего лишь хотела посмотреть на то, как он идет, когда не знает, что на него смотрят. Он шел, слегка покачиваясь в такт музыке у себя в наушниках, широко шагал, лениво поворачивал голову – и люди сами расступались перед ним, давали дорогу, так что ему ни разу не пришлось хоть немного свернуть с той прямой, по которой он двигался. Он словно шел по какой-то другой, не той улице, он был один, один во всем мире и гулял по нему как хотел. Это было так восхитительно, что, если бы я была той девочкой из пионерского лагеря, которая когда-то открыла Большую Тайну Мужчин, – я бы непременно в него влюбилась.

* * *

Он знал, когда прийти, – и пришел, когда я сидела на кровати неподвижно, когда эта бархатная комната придавила и заткнула меня. Страшным был черный бархат на стенах, страшными были шкаф темного дерева и бюро со множеством ящичков, вроде того, что я видела в музеях, и кровать-монстр, металлическая, сваренная из тонких труб, согнутых в кружевной узор, с шеями и головами лебедей на спинке – к которой прикован конец моей цепи, и вся эта кровать – как один сплошной кошмар из детских снов. Но страшнее всего почему-то было из-за пианино или клавесина, к которому я боялась даже приблизиться. Инструмент был очень старым, от изгибов его темного дерева прямо несло каким-то средневековым ужасом, и еще вспоминался один клиент, который взахлеб рассказывал об изобретении Казановы, «кошачьем пианино». В это пианино запирали живых котят, и при нажатии на клавиши железные шипы вонзались им в хвостики. Картину эту никак не удавалось прогнать, а потом я чувствовала, что сама оказалась в таком пианино и вот-вот придет кто-то, кто на нем заиграет.

Я знала толк в страхе, в темных фантазиях, я зарабатывала этим деньги – и потому дрожала мелкой дрожью, ожидая его прихода.

Он вошел с перекинутым через локоть левой руки пальто и букетом цветов – в правой. Он улыбался.

– Дорогая, я дома, – произнес он в тишину, пальто протянул в мою сторону, но, увидев, что я не двигаюсь, не встаю с кровати, сам подошел к шкафу и повесил его. Цветы, огромный букет роз с зеленью, с веточкой каких-то крошечных ягод и даже каплями росы на лепестках, отчего особенно хотелось плакать, – он опустил мне на колени, и я, кажется, даже выдавила из себя «спасибо».

– Тебе нравятся розы? Или у тебя есть другие любимые цветы? Расскажи, я буду знать.

– Нравятся, – ответила я, и он деловито подошел к умывальнику с медными кранами и наполнил водой вазу, африканскую, черного дерева, с резными изможденными женщинами, которые держали анорексичными руками ее горловину, – еще одна вещь из ночного кошмара.

– Тебе еще принести что-нибудь?

– Принеси мне мой айфон.

Он усмехнулся, покачал головой – так, будто какие-то его опасения на мой счет подтвердились, медленно повернулся к двери, набрал на замке код, так что из щели, за которой не было видно практически ничего, снова на секунду повеяло свободой, и так же медленно закрыл ее.

Я думала, он больше не вернется, но он вернулся. Он принес мне мой телефон и еще какой-то пакет с вышитым на нем логотипом.

– Прошу, – он подал телефон с легким поклоном, и я недоверчиво приняла его из загорелой высохшей руки. Взяла медленно – так что успела заметить прекрасный шелк его рубашки, манжеты, аккуратно загнутые, прихваченные замочком серебряной запонки. Я аккуратно тронула кнопку, двинула пальцем слева направо, разблокировала экран. Телефон как телефон. Что сделать? Сразу набрать кого-нибудь, повернув экран к себе, и прокричать в трубку, что я в беде? Или не подавать виду, поиграться с ним, выйти в интернет и уже потом, когда он уйдет… Оставит он мне телефон? Что я успею сделать под его пристальным взглядом?

Но он не видел экрана, я держала его повернутым к себе, и, кажется, даже не смотрел на меня. И я уже ткнула пальцем в иконку браузера, а потом все-таки раздумала и хотела вернуться к набору номера – но вдруг поняла, что бессмысленно и то и это – и в отчаянии швырнула айфон куда-то в темноту. Он ударился об изогнутую дверцу шкафа, от него отделились крышечка с надкусанным яблоком и аккумулятор. Корпус от-рикошетило прямо к моим ногам, и я увидела, как по экрану поползла похожая на раздавленного паука трещина.

– Нет сети. Черт, нет сети, ты знал!

Я уже поняла, как буду жалеть об этом – дура, истеричка, ведь там были фотографии и эсэмэски, все это можно было смотреть и перечитывать, а сеть могла пойматься, например, у вентиляции. Но пока я лишь повторяла:

– Нет сети, нет сети!

Он виновато развел руками, хотя я видела, что он доволен.

– Ты молодец, – сказал он, – эти цацки – они ведь ни к чему. Тебе будет чем заняться и без того. Смотри, что я принес, – и протянул мне пакет с логотипом. Я взяла его, посмотрела внутрь – там, завернутое в полиэтилен, лежало платье, белое и длинное, со сборками на спине и плечах, с черным абстрактным узором, с поясом высоко под грудью. И когда я его развернула, на одном из рукавов увидела прорезь, которая закрывалась пуговками: чтобы я могла его надеть, не снимая цепи.

* * *

Мне приснился аэропорт – пустынный, без единого человека аэропорт Темпельхоф, который закрыли в этом году и из которого я летала на частном самолете с одним богатым клиентом. В непомерно огромном здании на стойках регистрации лежала пыль, табло прилетов и отлетов было мертво. Лучи холодного солнца, что прорывались внутрь сквозь световые колодцы, рисовали на полу ровные квадраты, и они были неподвижны.

Я неуверенно шагала, как Грета, сестричка Хензеля, попавшая в жилище ушедшего на охоту великана, шаги гулко отлетали от стен, и хотелось крикнуть: эй, куда подевались все? Но не получалось. Я медленно шла к выходу, мимо старинных весов, у которых сквозь стекло на циферблате было видно часть механизма, масляные внутренности, гири, мимо рамок металлодетектора, которые уже не звонили и не светились. На столике рядом с рамкой лежал забытый металлоискатель, черная лопатка – такой можно было бы бить клиентов по спинам и задницам, если бы они были – клиенты и вообще люди. Но, как это обычно бывает во сне, я точно знала, что, кроме меня, вокруг никого.

Был октябрь, желтые листья, холод и свет, а серые дома казались отцветшими, как на пленке. Я сделала несколько шагов через совершенно пустую стоянку такси, мимо автобусных остановок с погасшими табло и остановившимися часами. Там, за бесконечным полем свободных парковочных мест был магазин сотовой связи, в витрине – новые айфоны, хотя я понимала, что в ответ на любой звонок услышу все ту же тишину. В той же стороне в мутном небе висело холодное осеннее солнце, горело, как индикатор безнадежно испорченного прибора.

У перекрестка из земли торчал железный ящик с нарисованной на нем красной молнией – от него к столбу со светофором тянулся провод, и еще провода бежали от фонаря к фонарю – в тишине я слышала, что будка тихо, будто себе под нос, злобно гудит, и провода, что сплетались и расплетались в сером небе, гудели и дрожали – все громче, громче, громче. И когда я наконец опустила глаза, то сначала увидела, что светофор на пустом перекрестке все еще работает и показывает красный, а уже потом – заметила его. Человек в черном костюме и с узким черным галстуком стоял на той стороне неподвижно. У него были абсолютно черные волосы, смуглое, чуть желтоватое, неподвижное лицо – молодой китаец, зрачки которого горели странным черным огнем мне навстречу – сквозь узкие прорези глаз, как через смотровые щели. Он тоже смотрел на красный свет светофора и тоже ждал, когда тот сменится на зеленый.

– Что вы здесь делаете? – крикнула я ему через улицу, и вышло почти беззвучно, сипением, провода надо мной гудели гораздо громче, но он услышал.

– Люди ушли, теперь я живу здесь, – отвечал он, и слова его звенели в холодном воздухе. Он повернулся вполоборота и махнул рукой вверх по улице, над которой все еще висело красное солнце. – Мы мирный народ. Мирный рабочий народ.

И тут совсем далеко, в конце длинной улицы, что-то задрожало, загремело и подняло пыль. Оттуда медленно, но неуклонно приближалось что-то, неясная сонная масса, бормочущее и топочущее море, которое разливалось по улицам и закрывало горизонт. И тогда я побежала – прочь от перекрестка, от магазина сотовой связи, через пустыри стоянок – обратно в аэропорт, через рамку металлодетектора, в зал отлетов. И там, через багажные ленты, за резиновые шторки, по темным кишкам коридоров – я ползла, бежала, катилась, пока руки не нащупали бархатную поверхность, пока уши не услышали знакомый гул вентилятора и пока не открылись глаза – одновременно с тем, как под потолком включилась люстра.

* * *

Проснувшись в моем подвале, я сразу вскочила – все кружилось, я хваталась за металл кровати, пыталась привыкнуть к окружающим предметам, успокоить пляшущую перед глазами картинку. Бархат, черный бархат вокруг – мрак казался бескрайним, а люстра, и клавесин, и шкаф с изогнутой дверцей, и умывальник с зеркалом, и гравюры с изображениями растений – все будто висело в черном космосе, и оттого так ужасно кружилась голова.

«Черт, это кончится, это скоро кончится, не может не кончиться, – думала я, – кончится, и я выйду на улицу, и там будет солнце, и полные улицы народу, и свежий воздух» – но я вспомнила мой сон, и что-то во мне как будто оборвалось. А потом я вдруг впервые внимательно посмотрела на старую, черно-белую, или, правильнее сказать, коричнево-белую фотографию. На ней в объектив смотрели двое, мужчина и женщина. Они стояли чуть склонившись друг к другу, он – скорее, чтобы компенсировать разницу роста. Ему было лет сорок, но его лицо было узким и молодым, породистое лицо с тонкими губами, прямым носом, бровями, несколько нависшими над глазами, но нисколько не портящими спокойного и веселого взгляда, уверенность которого передавалась через десятилетия, через старинную фотокамеру, сейчас, когда его уже наверняка нет в живых. Он был в костюме-тройке и при бабочке, немного растрепавшейся, отчего смахивал на артиста, кинозвезду прошлых времен. Женщина была в белом платье, с ниткой жемчуга на шее и серьгами-подвесками в ушах, смотрела она грустно, но, когда я внимательнее вгляделась в ее лицо, я сначала отвернулась, а потом метнулась к умывальнику, к мутному зеркалу над ним – так что цепь, не успевая за мной, загремела по полу. Вглядываясь в свое лицо, я вдруг сделала то, что он попросил меня тогда, в первый день: собрала волосы, попробовала уложить двумя бандо, закрывающими верхнюю часть ушей, а то, что осталось, – поднять кверху. И хотя у меня действительно еще не хватало длины, – я вскрикнула, отскочила к кровати, забилась в угол и долго тряслась, пока он не пришел. Эта женщина – и я – мы были похожи, очень похожи. Тот же овал лица, тот же крупный, грубоватый рот, глаза, о цвете которых я могла лишь догадываться, но про себя уже не сомневалась, что они были зеленые. Нос – нос у меня когда-то был другой, большой, немного сплющенный, вотяцкий – но я переделала его в клинике, и он стал точь-в-точь как у той женщины. Я оглядывалась на фотографию и тряслась, потом начала икать, потом плакать без слез – я вдруг поняла, насколько все серьезно.

И когда он вошел, все так же элегантно одетый, в бежевом пальто, в пиджаке, на этот раз сером, в жилетке и тускло-зеленом галстуке – у меня уже не было сил ему противостоять.

– Дорогая, я дома! – произнес он снова в пустоту, снял пальто, повесил на вешалку и двинулся ко мне. – Не плачь, пожалуйста! – Его голос звучал сокрушенно, будто это не он запер меня, приковал – и я почти готова была поверить в этот момент, что нет, не он. – Что я могу для тебя сделать?

– Выпустить меня, – ответила я и подняла глаза, но увидела портрет и поняла, что просьба останется без ответа.

Он сел в кресло, и все происходящее каким-то сумасшедшим образом приняло вид семейной сцены. Вот истеричка жена, которой надо непонятно что, вот любящий муж, который ее успокаивает.

– Мой сын, – наконец сказал он.

– Что с вашим сыном?

– Меня зовут Людвиг, обращайся ко мне на «ты». В конце концов, – он вздохнул, – у тебя это получалось, когда мы танцевали. А сын мой не знает, куда себя деть. Иногда мне кажется, он сам себя боится.

– Он не живет с вами? – спросила я.

– Понятия не имею, где он живет, – ответил он, – мотается по всему миру и до сих пор не знает, что ему нужно. Мне кажется, он просто очень несчастный, – сказал он, и мне снова захотелось плакать. От этих слов «мотается по всему миру» – в них было столько воздуха, столько простора, столько воспоминаний…

– Зачем вы сделали это? – спросила я. – Зачем заперли меня здесь?

– Я влюбился. Я люблю тебя, хочу на тебе жениться, – сказал он.

Мы оба замолчали, – он думал о чем-то своем, посматривал украдкой на фотографию, я почему-то вспоминала распавшийся на куски айфон и оглядывала комнату, переваривая сказанное.

– Может, стоило просто предложить мне выйти за вас замуж?

– Ты бы не пошла. Я знаю, ты бы не пошла – и это в лучшем случае. В худшем – пошла бы ради денег.

Я промолчала. Как бы безумен он ни был – здесь он прав.

– Кто это? – спросила я, кивнув на фото.

– Мои родители. Оба погибли в войну.

Так мы сидели и говорили, заключенная и тюремщик по-моему, муж и жена – по его. Он рассказывал о сыне, о родителях, о странном современном мире, который он отказывался понимать. Я слушала. Моя голова медленно начала работать, и я стала пытаться найти что-то, за что можно зацепиться.

– Вы хотели бы другого ребенка? – запустила я пробный камень.

– Не другого. Просто ребенка.

– Я вам нравлюсь?

– Я же сказал, что полюбил вас.

– Мне очень лестно. Вы можете присесть поближе.

Он пересел. Большая Тайна Больших Мужчин – еще и в том, что они одиноки, и иногда, связывая их, заставляя ползать и облизывать туфли, я думала: чего они хотят на самом деле? Настоящей жестокости или тепла? Отчаяния и унижения – когда красивая женщина презирает тебя, – или чувства благодарного тепла в груди, когда после всех измывательств она все-таки подпустит тебя к себе?

Он разговаривал со мной, и я чувствовала, что он хочет спросить меня, но ему мешал врожденный такт – приличия он соблюдал даже здесь.

– В конце концов вы для того и заказали меня. Верно?

Несколькими минутами позже он встал с кровати. И помог мне освободиться от платья.

– Ну что ж, вот наша первая брачная ночь, – засмеялась я.

Он грустно покачал головой, с упреком глядя на меня.

– Пожалуйста, не шути над этим, – сказал он, – это не предмет для шуток, – и погасил свет.

Там, наверху, я часто говорила, что жизнь вынудила делать меня то, что я делала, – но это была не совсем правда. В конце концов, я действительно презирала этих богатеев, которые любили, чтобы их унижали, и потому унижала искренне. Девушки, что работали в этом бизнесе, те, кто поднялся с уровня борделя до эксклюзивного эскорт-агентства, знают – выживает только тот, кто не играет, а все делает взаправду. Оргазм можно сыграть, но удовольствие, а тем более страсть – никогда.

Среди тех, кто нанимал меня как Госпожу и платил как Госпоже, изредка попадались и те, кто хотел «классику». Мой тюремщик, кажется, из таких. Что ж, он упростил мне задачу тем, что выключил свет.

В темноте я слышала, как он возится с пуговицами, как расстегивает ремень, как падают его брюки, как он вешает жилетку. Потом почувствовала прикосновение его тела – твердого и прохладного, в старых людях всегда меньше тепла. Он осторожно лег рядом, я осторожно повела рукой по его груди. Его кожа была уставшей, рыхловатой, словно ношенной, но совсем не дряблой, и от него не пахло стариком. «Уже хорошо», – думала я, пока он осторожно трогал меня. И потом, когда взял за руку и начал все крепче сжимать, а потом перевернулся, навис надо мной и схватил за другую руку.

Девушки, которые во время «этого» считают про себя до десяти и обратно, рассказывают стишки, не забывая ритмично вздыхать, трудятся на улице или в «массажных салонах» за сотку в час. Я честно отрабатывала свои деньги, я не играла. В темноте, разложившись под чужим человеком, принимая его в себя, – попытайся поймать ритм, попытайся настроиться на его волну, соединить ее со своей. Почувствуй себя чуть пьяной, чуть отрешенной, вспомни, как тогда, в пионерлагере, ты напилась и в голове звучали одни и те же слова «все равно, все равно». Девушкам случается в подпитии оказаться в постели совсем не с теми, с кем они хотели, – но если так уже случилось, лучше попробовать получить удовольствие. Он крепко держал меня, двигался достаточно напористо, знал, когда надо подняться чуть выше, когда уйти в глубину, когда оставаться на поверхности. Вспомнилась ночь, когда я дала Арно связать меня, как уже под утро у нас случился самый лучший секс – и вот теперь этот, другой, держал мои руки, на одной из них была цепь, а если закрыть глаза, чтобы не видеть его белеющих в черноте волос, если попробовать плыть по его волне, если сосредоточиться на его движениях, на кончиках его пальцев, на вибрациях, поднимающихся вдоль позвоночника, – появляется правильное дыхание, и ты движешься ему навстречу, и твоя голова запрокидывается назад, все дальше, дальше, дальше, ах…

В ту ночь он со мной не остался, ушел, а я лежала неподвижно, плыла в черноте под колыбельную вентилятора – мокрые от нашего пота ноги раскинуты, там – мокро, мои соки, его сперма во мне, и капли – на внутренней стороне бедра, одна медленно и щекотно бежала вниз. Сломанная кукла, над которой надругался злой ребенок – но я гнала от себя эту мысль. «Погоди, дедушка, – думала я, – если с тобой все в порядке, если ты еще можешь – маленький головастик найдет себе дорогу, и у нас будет ребенок, которого ты так хочешь. А тогда ты просто обязан будешь отвезти меня к врачу – мужчины ведь боятся родов. И тогда – тогда запрут уже тебя», – думала я, а вентилятор гудел, гудел и сбивался на рев, и сверху приходил воздух – воздух пустынных улиц, покинутых городов и холодного осеннего солнца.

Эта история случилась в Лос-Анджелесе, где я когда-то учился. А может, и не случилась – мне рассказал ее однокурсник, сирота, его родители погибли в автокатастрофе, когда ему было 18, а его младшему брату – девять. Братик очень любил играть в игровую приставку, а когда родители, доведенные до ручки его зомбиподобным поведением, забирали приставку – он втыкал в телек. Причем не посмотрел до конца ни одной передачи, ни одного дебильного сериала. Просто щелкал каналы, тыкал в пульт так, что стер все кнопки.

Я не знаю, правда это или нет, – потому что того парня, который мне все это рассказал, не было, когда случилась катастрофа. А вот братишка был – он сидел на заднем сиденье, и, когда приехала полиция и спасатели с трудом открыли заднюю дверь, – он все еще сидел там, весь в крови, пялился в стекло, по которому разбрызгались мозги его родителей, и повторял только одно:

– Переключите на другую программу! Переключите!

Карстен Вебер, студент

Перезагрузка

Когда я проснулся, Дугласа уже не было. Я спал долго, часов до одиннадцати, во сне ворочался, отгонял навязчивые кошмары, но на левую половину кровати старался не закатываться – чтобы не потревожить его. И только когда вдруг на секунду, еще в полусне, открыл глаза, увидел рядом ворох откинутых одеял и зияющую пустоту вместо человека. Дуглас ушел. Просто встал и ушел на занятия. После этого открытия спать уже не хотелось.

Засыпаешь один, просыпаешься с кем-то. Или наоборот, засыпаешь с кем-то, а просыпаешься один. Это все – об одном и том же. Все – об одиночестве, потому что и в том и в другом случае ты не просыпаешься с тем, с кем хочешь.

Солнце било во все окна моей студии на пятом этаже, я поднялся, сощурился, огляделся вокруг. Какие сюрпризы поутру преподносит собственная комната? Несколько бутылок из-под пива на полу. Большая бутыль «Джека Дэниелса», недопитая. Стеклянный журнальный стол, на нем – запорошенная кокаиновой пылью кредитка, еще одна карточка, обрезок пластиковой соломинки. Использованный презерватив рядом с кроватью, пятно от него – на ковровом покрытии, и еще у кровати – забытые Дугласом часы Breitling Navitimer. Я прошелся голый по комнате, повертел мутной головой. Не понимаю, почему каждый раз так: еще вчера вечером и эта комната, и потрясающий вид из панорамного окна на набережную Ярры, и весь Мельбурн казались такими замечательными, а сегодня от всего этого тошнит – и кажется, так и будет тошнить всю жизнь.

Я потер карту о карту, прошелся ею по столику, собрал остатки кокаина в тощую линию – быстро втянул через трубочку и пошел в душ. По дороге включил стоявший на письменном столе ноутбук и поднял с пола айфон.

Стив звонил вчера в час ночи. Я помню, был звонок – но я тогда решил его проигнорировать. Мать – в девять утра. Наверное, еще перезвонит. Препод из университета – в девять пятьдесят. Я уже примерно знал, что он хочет мне сказать, – и именно поэтому перезванивать ему я не буду. Сегодня я в университет не пойду, так что и возразить ему будет нечего. Дженнифер – уйма неотвеченных звонков, с десяти и далее, каждые десять-пятнадцать минут. Экстази пережрала? Или, наоборот, отходняк… Вроде рановато. Пока стоял в душе, прокрутил перед собой лица всех этих людей и понял, что видеть не хочу никого.

Я люблю мою ванную – она похожа на маленький спа-центр в хорошем отеле. Пол и стены выложены мелкой зеленой плиткой, ванна очень большая, и душ – почти целая комната со стеклянной дверью. Жалюзи опущены, и в прохладном сумраке приятно стоять под водой, втирать в тело гель для душа от Origins, в волосы – шампунь от Abahna.

Вода бьется в пол, с легким шумом стекает в сток. Уносит с собой слои грязи от выхлопа, пыль с реки, следы чьих-то рук. Мерзкий наркотический пот, свой или чужой, еще какие-то неведомые жидкости, соки, гормоны, которые тело в ответ на прикосновение воздуха, одежды, воды, других тел выбрасывает на поверхность.

«Австралия, – когда-то сказал мне Алессандро, лежа на краю кровати – голый, похлопывая себя по боку чуть ниже линии загара, – там очень классно, я хочу туда снова. Я там придумал пьесу для моего диджериду, называется „Кенгуру и кокобара“. Хочешь послушать?»

Он взял свой диджериду, этот идиотский народный инструмент, большую трубку, из которой можно извлекать мало-музыкальные булькающие звуки – и начал дуть в нее, по сути плевать – и плевки, резонируя от полых стенок, звучали действительно как прыжки кенгуру – «боньк, боньк», как их изображают в мультиках.

Он был уличной шпаной, евротрешем, этот Алессандро – как и большинство моих друзей. Дело было в Берлине и, глядя из окна на свинцовое небо и угрюмые, нависшие над улицей здания, захотелось пожить в солнечном городе, где говорят по-английски и где на улицах полно глупой загорелой шпаны. Так что я сказал отцу, что учебу продолжу там. И вот я стою в душе – похмельный и на отходах, хотя остатки кокса уже немного зацепили. С кучей неотвеченных вызовов.

Пока я мылся, телефон снова начал звонить. Мать – взяв в мокрую руку айфон, я долго смотрел на экран и думал, отвечать или нет. Пока думал – звонок сбросился. Через секунду пришла эсэмэс: кто-то оставил сообщение на автоответчик.

Я выбрался из душа, на кухне поковырялся в баре – за бутылками лежала пачка тонких женских сигарет. Закурил, предварительно выдрав зубами фильтр, и вернулся в комнату.

Ноутбук завис еще на старте – я перезагрузил его, и он сонно заворочался, такой же похмельный, как я, – проснулся, с удивлением ощупывая себя, выбрасывая на экран: найден процессор Intel, два ядра 2,1 гигагерц, четыре гигабайта оперативной памяти, юэсби-устройства, видеокарта… Я всегда завидовал им, компьютерам, – при каждом включении они рождаются заново, в секунды загрузки ощущают себя, взрослеют – чтобы поработать, а после выключения – снова умереть.

Я посмотрел почту, набрал Дугласа. Шесть гудков, автоответчик. Я подумал, что он мог бы хотя бы отправить мне с утра эсэмэс. Впрочем, если надо, я всегда могу найти его в Чихуахуа-баре.

В почтовом ящике лежало непрочитанное письмо от матери. Я не открыл его, потому что наперед знал, что там. И потом, раз она звонит, наверное, и так все расскажет.

Я посмотрел из окна на набережную, на изгиб реки, на мост Принцесс. Прямо под окном прошел голый по пояс черный парень – широченные плечи, масляная блестящая кожа, шары бицепсов ходили под кожей, как поршни в масляных цилиндрах. Он шел с девушкой в бикини, обнимал ее за талию – груди торчат, аккуратные пальчики на ногах покрашены черным лаком.

Я потрогал себя, без особого желания, скорее вопросительно. Эрекции не было. Нашел на полу скомканные джинсы, вытащил кошелек. В кошельке, в одном из отделений для карточек, лежал маленький конвертик, сложенный из желтого листка post-it. Я аккуратно зачерпнул уголком кредитки горстку коричнево-бурого порошка из конвертика, раскатал дорожку на столе, вдохнул по очереди в каждую ноздрю. Сладко-травяной привкус в гортани, чуть тошнотворный, но приятный. Я взял бутылку «Дэниелса», повертел в руках, поставил обратно. Чья это сперма в презервативе? Не помню. С этой мыслью я прикрыл глаза и растянулся на кровати.

* * *

Я очнулся от звонка телефона – мягкая водянистая героиновая греза еще плыла перед глазами, когда я взял трубку. Почему-то показалось, что это Дуглас. Но это была мать.

– Карстен! – Ее высокий, крикливый голос был то ли взволнованным, то ли обиженным. – Карстен, почему ты не берешь трубку? Я тебе с утра звоню.

– Я заснул, – сказал я, удивляясь звуку моего голоса.

– Заснул?! У вас уже полпервого! Ты что, не в университете?

– В университете, – ответил я, – заснул прямо на паре. Вчера много учил.

В трубке настала тишина. Мать переваривала сказанное – и, кажется, решила не углубляться.

– Карстен, я сегодня приеду в Мельбурн. Я давно к тебе собиралась, а сегодня Сюзанна туда едет, и я решила ехать с ней.

Снова тишина – на этот раз задумался я.

– Да, мама, конечно, только… У меня тут квартира однокомнатная, одна кровать… Я много учусь… Может, на выходные хотя бы?

– Я уже взяла билет. И мы с Сюзанной остановимся в гостинице. Я прилечу в шесть.

– Но я не смогу тебя встретить, у меня вечерние занятия…

– Я приеду на такси. А часов в девять мы вместе поужинаем. Сынок, мы с тобой так давно не виделись… Я… Ты не представляешь, как я соскучилась…

– Конечно, мама, я тоже…

Я вдруг закашлялся, в ужасе понимая, что сейчас будет.

– Ты что, болеешь?! – в ужасе вскричала мать на том конце провода.

– Нет, мама, нет… Я подавился… Мне, это… в туалет надо… Можно я перезвоню?

– Ну конечно! И я сразу позвоню, как прилечу! И в квартире хотя бы прибери!

Я быстро сбросил звонок и побежал в туалет – меня мучительно стошнило. Сладковатый привкус героина все еще стоял во рту и был теперь отвратителен – от него хотелось блевать еще и еще. Я с трудом оторвался от унитаза, насыпал еще одну крохотную дорожку, вдохнул. Мне показалось, что сейчас стошнит опять – но вялая волна, как тепловатая вода, накатила снова, и вроде полегчало.

Я набрал Дугласа – он снова не подошел. Но как только я положил телефон на стол – тот зазвонил опять.

– Алло!

– Карстен! – прокричала Дженнифер, и голос захлебнулся. Послышались всхлипы, потом ее голос повторил еще раз, уже шепотом, мое имя.

– Что такое? – спросил я, уверенный, что она точно удолбалась.

– Стив… – прошептала она и тоскливо завыла в трубку, прерываясь, чтобы шумно втянуть воздух.

– Что Стив? Ушел от тебя? Передознулся? Принял ислам?

– Карстен, он умер… Бросился под поезд.

– Когда? – спросил я. Волна забрала пальцы ног – я вытянулся на диване, прикрыл глаза и поплыл, словно оттолкнувшись от берега.

– Сегодня рано утром. В метро… – Она снова захлебнулась рыданиями. – Карстен… Карстен… Он мне звонил вчера в двенадцать, а я не подошла…

– Да? А мне в час, – ответил я, но она не слышала.

– Карстен, приезжай, слышишь… срочно… Я у него… у него… дома.

– Дженнифер, у меня мама сегодня приедет. У меня бардак в квартире, и я месяц не показывался на занятиях…

– Карстен, Ка-а-арстен… – Она забулькала в трубку что-то совсем нечленораздельное.

– Хорошо, сейчас приеду…

Я сбросил звонок, снова набрал Дугласа. В трубке была тишина.

Тебе звонят, ты звонишь. Такое ощущение, что эти звонки, те, что от тебя, и те, что к тебе, никогда не находят друг друга в бесконечном эфире. Это все об одном и том же.

* * *

До Дженнифер я ехал на такси – квартира Стива была неблизко. По дороге я все пытался думать о нем, но не получалось. Стив был нормальный парень, не из тех, кто запоминается. И уж точно не из тех, кто прыгает под поезд. Вместо этого думалось о том, как приедет мать и придет смотреть, как я живу.

Думалось о том, что презерватив надо убрать, и о том, чья же, собственно, сперма, в нем и на ковре. На поворотах подташнивало, я надел темные очки, сквозь дымку заляпанных стекол смотрел на город, обожженный полуденным солнцем. По радио играла старая песня No Doubt, и Гвен Стефани шептала в микрофон: «Why do we get suspicious, do you want someone else?» – И дальше запевала в полный голос, будто ее, как и меня, вот-вот вырвет: «…’cause everybody wants everybody else, everybody wants everybody else…»

На водителе была рубашка с логотипом Polo, гораздо крупнее, чем он должен быть, на руке были часы Patek Philippe. Мельбурн. Еще один город.

Она наверняка спросит меня об отце. Она знает, что я ездил к нему в Люцерн неделю назад. Он был неразговорчив, все смотрел исподлобья, как я хожу по его особняку, смотрел и молчал. И только один раз, когда я хотел спуститься в подвал за пивом, что-то такое мелькнуло в его глазах, какая-то искра, какая-то жизнь. Он взял меня за рукав, усадил на диван и пошел сам, а я наблюдал, как он исчезает за поворотом, старый, крепкий, почерневший, как сухое дерево, в своем костюме-тройке, с воротником под горло. Потом вернулся и почему-то заговорил про Советский Союз, про тюрьмы. Сказал, что там очень гуманно расстреливали – выводили из камеры будто на допрос, а в одном из переходов неожиданно стреляли в затылок.

И мне тогда показалось странным, что я вижу каждый день десятки, а то и сотни людей, меняю друзей, страны проживания, языки, на которых говорю, – и везде, во все города и на все вечеринки мира, таскаю с собой свое проклятое одиночество. А он, мой отец, засел сиднем в своем гнезде и, кажется, вполне доволен, ждет не дождется, пока я свалю. Может, едва я отъеду, он рванется звонить молодой любовнице, и она сразу примчится…

Он не провожал меня в аэропорт – отправил с водителем. Когда машина отъехала от дома, стоящего на отшибе, в самом глухом углу какого-то леса, я вздохнул с облегчением. Уверен, он тоже.

Дженнифер встретила меня на пороге – с опухшим лицом и всклокоченными волосами. Симпатичная девушка, молоденькая куколка-тинейджер с большими глуповатыми глазами. Зареванная, она не стала безобразной, как это случается с женщинами постарше, – просто выглядела еще глупее. На ней были джинсовые шорты, топ D&G, и часики RADO Joaillerie на руке.

Я прошел на кухню, пнув пару разбросанных по полу носков, обошел раздавленную металлическую банку из-под пива. У Стива был пол из деревянных грубых досок, весь прожженный – о него часто тушили бычки. На кухонном столе стояла ополовиненная бутылка «Дэниелса». На кухне Дженнифер бросилась мне на шею и зарыдала в плечо. Я осторожно трогал ее волосы, удивляясь, зачем этот совершенно чужой человек находится сейчас так близко, и почувствовал себя лучше, когда она наконец отлепилась и села за стол.

– Карстен, он прыгнул под поезд… В метро… Просто так… А я не знала, он ушел ночью… Звонил мне…

– Да, Дженни, успокойся, мне он тоже звонил. В час.

– Да? – на этот раз она услышала, но отреагировала вяло, слишком погруженная в себя. – Что сказал?

– Ничего. Я не подошел к телефону.

Мы оба замолчали.

– Карстен, почему? Почему он это сделал?

– Я не знаю. – Я помолчал, посмотрел на нее, словно ожидая подсказки. – Ты же с ним встречалась… У него, может, неудачи были? Долги?

– Да, он был должен… Мне тоже. Но немного, пару сотен… Да я бы… я бы и не вспомнила, Карстен…

Я замолчал, потом встал со стула. Стив был должен и мне тоже, и тоже пару сотен. Он всем был понемногу должен, потому что жестко сидел на кокаине.

Я зашел в ванную, защелкнул дверь на ключ. Ванная была в порядке, большая и светлая – но полочку под зеркалом долго не мыли, она была мокрая и вся проржавевшая. Я сунул руку за зеркало – и нашел маленький свернутый пакетик. Заначка, которую Стив не успел использовать. А может, забыл. Я раскатал на крышке унитаза дорожку, вдохнул, нажал на слив и вернулся на кухню.

– Машина, – снова застонала Дженнифер, как только я вошел, – «Туарег»… Он ее очень хотел. Просил кредит в банке, ему отказали. Пару дней назад. А он так хотел… Хотел эту машину.

– Подожди, ты что, хочешь сказать, чувак прыгнул под поезд, потому что не смог купить идиотский «Туарег»? Дженни, успокойся…

– Я не знаю, Карстен, я не знаю… Мне просто плохо.

Я встал к окну. На кухне повисла тишина, прерываемая всхлипами Дженнифер. Я постоял еще, потом снова зашел в ванную и сделал еще дорожку.

– Дженни, мне пора! Ко мне приезжает мама, надо убраться в квартире. Ты это… держись! Я завтра позвоню.

Она поплелась провожать. И только в дверях вдруг схватила за рукав и зашептала:

«Карстен, Карстен… он играл в игры… Ты не знаешь, он играл в игры…»

– В какие игры? – Кокаин забирал, я подвигал челюстями. Хотелось скорее уйти отсюда, пробежаться по улице, зайти в кафе.

– В компьютерные… Знаешь, где стреляют, ищут потайные ходы, выполняют какую-то миссию. Целыми днями играл…

– И что? Все время от времени играют, это не повод прыгать под поезд.

– Карстен, он не так, как другие, играл! – Она смотрела мне в глаза, и тут я впервые увидел, что в этих глупых гляделках появилось второе дно, будто страх углубил их. – Он поиграет-поиграет и перезагружается, начинает все заново. С самого начала. Он говорил, это классное ощущение – начинать игру сначала, когда у тебя все есть, все оружие… Говорил, что жизнь, – она запнулась и снова заглянула мне в глаза, – что наша жизнь тоже вроде игры и, может, иногда стоит просто… перезагрузиться…

* * *

Первым, кого я увидел Чихуахуа-баре, когда вошел, был Дуглас. Он сидел с Риком за столиком, что-то рассказывал – и оба смеялись. Узнав меня, Дуглас быстро отвел глаза и сделал вид, будто не увидел. Я застрял в дверях, оглядел столы, официантов, один из которых, проходя мимо, задержал взгляд, вперился мне прямо в глаза. Уходить было поздно – из-за углового столика махал руками Марк, и мне пришлось к нему подсесть. Марк, блондин с водянистыми голубыми глазами и жидкой бородкой, пошел заказывать мне пиво, а когда вернулся и начал рассказывать, как съездил в Америку, постоянно касался моей кисти своей влажной рукой.

– В Лос-Анджелесе я бы остался жить навсегда. Там, знаешь, почти как тут, но все расслабленнее… Там такие пляжи… Там сёрферы… Там все люди красивы.

– Да, Марк, я там был, – отвечал я рассеянно, не переставая двигать челюстями.

– Подожди, ты же говорил, что учился в Лондоне… Или это не ты?

– В Лондоне я ходил в школу. А в Лос-Анджелесе начал учиться в университете.

– И что потом? Как ты уехал оттуда?

– Просто уехал… в Берлин.

Марк восхищенно смотрел на меня, потирая руки и нервно отхлебывая пиво. Часы Rolex Daytona болтались у него на запястье.

– Карстен, как это – быть таким богатым? Ты просыпаешься, выходишь на улицу, живешь… И у тебя все есть… Как это, чувак? Это круто?

– Да, Марк, наверное, круто.

– А ты жил в Швейцарии?

– Нет, но я туда езжу. Там мой отец.

– Круто! – Марк снова взял меня за руку и спросил, глядя в глаза, словно хотел узнать что-то важное: – Карстен, а туда правда не пускают с поддельными часами?

– Не знаю. Кажется, правда. Но меня пускают.

Марк одним глотком допил пиво, потом посмотрел на часы Glashütte у меня на руке.

– Пошли, а? – Он кивнул головой в сторону туалета. – У меня есть еще, нам на двоих хватит.

В туалете он суетился, доставал пластиковый пузырек, вычерпывал из него маленькой серебряной ложкой горки кокаина.

– Я скажу тебе когда – и ты вдыхай! – говорил он.

Я вдыхал, он подносил еще. По его лбу скатывался пот, бесцветные волосы были мокрыми. Он быстро сделал свои порции, а когда собирался выходить, вдруг положил руку мне на ширинку.

У Марка был плохой кокаин. Когда мы вышли, меня уже попускало. На столике все еще стояло мое пиво, никто его не убрал. Я сделал пару глотков – выдохшегося и теплого. Марк молчал.

– Стив умер, – сказал я, чтобы что-то сказать, – бросился под поезд.

– Да, – ответил Марк, – я слышал. Ему не везло. Он очень, очень хотел этот «Фольксваген». «Туарег».

– Марк, скажи, при чем тут «Фольксваген»?

– Я не знаю, – он шмыгнул носом, – думаю, богатым немцам этого не понять.

Из-за соседнего столика поднялись Дуглас и Рик. Я видел сквозь стекло, как они поцеловались на прощание и Рик пошел к своему мотоциклу. Ни слова не говоря я встал из-за стола и выбежал на улицу.

– Дуглас! Эй, Дуглас! – позвал я.

Он обернулся, сделал попытку улыбнуться.

– Как ты? – спросил я, нагоняя его.

– Нормально, чувак. А ты?

– Спал долго. – Я попробовал рассмеяться. – Ты чего так рано ушел? И часы забыл.

– Мне надо было. Слушай, я ужасно спешу… Давай завтра созвонимся…

– Может, поужинаем? – спросил я, пытаясь его задержать.

– Давай. А про часы даже не думай – можешь выкинуть. Я их сторговал за 25 долларов в Таиланде. Ты вправду думал, что они настоящие?

– Да, думал.

Он широко рассмеялся и похлопал меня по плечу…

– Кстати, не одолжишь сотню? До завтра. За ужином отдам.

Я закопался, доставая деньги. Он взял купюру, быстро спрятал в задний карман.

– Стив умер, – сказал я быстро.

– Да, я слышал, – ответил Дуглас. – Он был мне должен. Все собирал на эту, как ее… немецкую машину.

Я пошел прочь от Чихуахуа-бара, от Южной Ярры. Боковым зрением увидел черного, в куртке-кенгуру и с золотыми цепями, который шел за мной след в след. Пуля в затылок – идешь, и вдруг стоп. Это все об одном и том же. Уходя все дальше, я поймал себя на мысли, что в советских тюрьмах действительно поступали не так уж плохо.

* * *

Я иду через ресторан гостиницы «Хилтон», и мать машет мне рукой. Она неплохо выглядит в свои пятьдесят пять, загорелая, ухоженная, ее прекрасные светлые волосы завиты и аккуратно уложены. Один швейцарский писатель, когда встретил ее с отцом, который на двадцать лет ее старше и уже был женат, назвал ее «призовой женой». Тогда ей было тридцать, да и писатель был помоложе и понаглее, чем сейчас.

На ней все светлое, много золота на шее и запястьях – раньше она себе такого не позволяла. И пока я подхожу, то вглядываюсь в нее и не могу понять – с возрастом ли вкус притупляется, отступает перед желанием казаться моложе и привлекать внимание или она во все времена выглядела адекватно своим годам.

– Привет, мама, – я присаживаюсь рядом, растекаюсь по стулу. Перед свиданием с матерью я колебался между коксом и герой, выбрал все-таки героин.

– Карстен! – Она тянется через стол обнимать меня, но не получается – тогда просто сжимает мои руки и садится обратно. – Ты такой усталый… Что, учеба?

– Учеба, – отвечаю я.

– Что будешь есть? Я заказала бутылку вина, моего любимого… Помнишь, у отца было, в погребе?

– Мама, я не хочу вина! – При мысли об алкоголе меня передергивает. – Возьми мне воды…

– Надо же, мне кажется, ты раньше любил… Хорошо, возьму воды, как хочешь…

Она подзывает официанта, который безошибочно определил главного за столом и заговорил с матерью. Немолодая дорого одетая женщина и студент в типичном студенческом шмотье – конечно, мать и сын. Впрочем, могли быть еще жиголо и его клиентка. Я мысленно представляю себя со стороны – в волнах героина это получается на удивление отчетливо. Нет, не похож. У меня не то лицо. Не то для жиголо и вообще не то.

– Я есть не буду, мама… Не хочу…

– Карстен, ты что? Ты такой худой, усталый. Возьми что-нибудь…

– Хорошо, салат.

– Салат… Какой? – спросил официант.

– Какой-нибудь. Маленький.

В этот момент зазвонил телефон. Я его вытащил и хотел сбросить – но в последний момент увидел, что звонит Дуглас.

Мать с официантом изучают меню, она, должно быть, выбирает мне салат.

– Здорово, Карстен! Ну как ты?

– Нормально, – отвечаю я, – ужинаю с мамой. Ты как? Мы же с тобой встречаемся завтра.

– Ну да, да… – Голос Дугласа звучит неуверенно. – Карстен, тут это… Марк… передознулся.

– Марк? – спросил я. Какое-то мокрое, липкое воспоминание. – Марк… Какой Марк?

– Ты сегодня с ним был. Я думал, ты вообще с ним…

– Да брось, Дуглас. Я, с Марком?! – Я смотрю на маму через стол. – Мне неудобно говорить, но, Дуглас… это дурацкая идея.

– Карстен! – Голос на том конце звучал задумчиво. – Кар-стен, ты последний его видел… Он тебе ничего не говорил? Ты ничего не знаешь?

– Не знаю, – отвечаю я, – может, он просто хотел перезагрузиться.

– Перезагрузиться?

– Да. Как компьютер – бац, перезагрузился, и он теперь где-то в другом месте, типа Марк-два-ноль. Дуглас, где мы завтра встретимся?

– Карстен, ты идиот! – Дуглас зло шипит в трубку. – Вы, фашисты, все такие идиоты. Ты последний его видел, и ты теперь говоришь мне эту хуйню!

– Дуглас! – зову я, забыв про мать и про ресторан. – Дуглас, погоди! Я не это имел в виду. Так завтра?

– Иди на хуй!

В трубке раздаются гудки. Я оглядываюсь – мать сидит напротив, ждет, пока я закончу.

– Твой друг? – спросила она.

– Так, – ответил я, – из университета…

– Что-то случилось? С компьютером?

– Ничего страшного. Посоветовал перезагрузиться.

Мы замолчали, я оглядывал зал, медленно двигавшихся официантов, посетителей, одетых в белое. Мать и сын беседуют. Ужасно захотелось кокаина.

– Ты всегда разбирался в компьютерах. Я думала, ты будешь программистом. Зачем тебе эти психология, философия?

– Мама, я не разбираюсь в компьютерах. Я их включаю и выключаю. Это все.

– Ты был таким необычным… Все мои друзья говорили, что ты талантлив, что из тебя что-то выйдет.

Она мечтательно смотрит на меня. Без героина я бы не выдержал этого взгляда, – на моих глазах железная провинциалка, захомутавшая когда-то моего отца и отсудившая по разводу неплохие деньги, становилась сентиментальной клушей.

– Я так хотела, чтобы ты был другим. Посылала тебя во все эти школы… Я в твоем возрасте не видела ничего, кроме родного Трира. Мне казалось, там, за Мозелем, начинается другая жизнь…

– Мама, ладно… Что делает Сьюзен?

– Пошла за покупками. Насилу от нее отделалась. Хотела посидеть с тобой наедине. Что ты делаешь завтра? Покажешь мне свою квартиру?

– Да, конечно, извини, мама, я в туалет…

Слава богу, в «Хилтоне Мельбурн» в кабинках сливные бачки. Не надо нагибаться к крышке. Хотя в настоящих гранд-отелях есть еще и полочки. Все для клиента. «Хилтон» – дешевка.

Я вдыхаю последнюю линию, комкаю пакетик и кидаю в рот. Кокаиновая горечь на языке. Идешь на встречу с матерью – выбери правильный наркотик. Это все о том же. Возвращаясь к столику, привычно замечаю, как походка набирает пружинистость.

На столе уже стоит салат. Мама ковыряет свое карпаччо.

– Ну так что Сьюзен, мама?

– Сьюзен? Что Сьюзен… Спрашивает все время про тебя. А я не знаю, что ей рассказывать. Я сама ничего не знаю. Ты был у отца – как он?

– Нормально. По-моему, ему хорошо.

– Ну и слава богу. Про меня не спрашивал?

– Нет.

Тишина. Мама жует, отпивает вино из бокала. Я залпом глотаю стакан воды, салат остается нетронутым.

– Карстен, чем ты занимаешься?

– Мама, я учусь. Много.

– Нет, это ты уже говорил. Я не понимаю толком, чему ты учишься, но ладно. Я про другое.

– Что другое?

– Ты же делаешь что-то другое. – Она вздыхает, и я вижу, что ее лицо осунулось, она все-таки постарела, словно бы только что, прямо здесь. – Раньше ты писал музыку. Играл на гитаре. Я тебе учителя по фортепьяно таскала. Ты учил французский. Я понимала, чем ты живешь. А теперь? Ты только просишь денег и говоришь, что учишься. Я чувствую, что ты… исчезаешь куда-то. Что меня просто нет в твоей жизни.

– Мама, какая ерунда! – Я убираю руки под стол, разминаю кисти. Кокаин действует.

– Ну расскажи, чем ты живешь? Занимаешься музыкой? Пишешь что-то? Кто твои друзья?

Тишина нависает над ресторанным залом, пианист играет попурри из Моцарта, и люди в зале говорят приглушенно, и все это вместе звучит как фабрика издали – мерное гудение, позвякивание приборов. Закрой глаза – и ты как будто в полой трубе, и только музыка доносится с какого-то ее конца… Это все об одном и том же.

– Что тебе рассказать, мама? – спрашиваю я и чувствую, что кокаин помимо воли выталкивает из меня слова. – Что же наконец удовлетворит твое любопытство? Тебе рассказать, мама, как пахли те мужчины, которые поднимались в нашу квартиру и втаскивали купленную тобой мебель, а я, ребенок лет семи, вдыхал их запах? Пот и грязь, мама, пот и грязь, земля, улица – открытый мир, сладкое, запретное, как окраинные районы, как дворы новостроек… У отца был не такой запах, и те мужчины, которые приходили к тебе в гости, когда ты ушла от отца, и те, с кем он, отец, обедал – все пахли по-другому…

По-другому пахли и те мальчики и девочки из Лондона, с которыми я учился, – ради этого запаха не стоило менять страну. Зато парни с окраин, водители грузовиков, уборщики в ресторанах – они дышали потом и марихуаной, у одного из этих рабочих я принял из рук первый джойнт. Джойнт, мама, косяк, марихуана – я затянулся, потом еще и еще, и через пару затяжек и лондонский кокни, и ирландский джок, на котором они говорили, мне показался роднее моего немецкого. У меня были хреновые оценки по английскому, мама – зато твой обожаемый сын, на которого ты возлагала такие надежды, научился говорить, как парни с улиц, и вертеть косяки – ловко, на подоконнике, на колене, на кирпичной кладке, на борте грузовика.

Я смотрю в твои расширяющиеся глаза, мама, и думаю – ты так хотела огородить меня от жизни, ты выключала телевизор, когда на экране были сцены насилия, и говорила: мы это не любим. Имея в виду меня и себя. А когда в Лос-Анджелесе, на пустой и пыльной дороге, здоровенный бритый парень взял меня за задницу, отвел на задворки какого-то склада, толкнул в темноту – я не сопротивлялся, и сердце сладко замирало… И запах этого парня – солнце, соль, рабочая грязь – мне опять понравился больше, чем то, как пахли студенты и студентки в Лос-Анджелесе, – ради этого, право, не стоило менять континент и пересекать столько часовых поясов. Зато они долбили кокс. Кокаин, мама, – и деньги, которые посылала мне ты и посылал отец, – радостно оседали в карманах дилеров, а твой сын… О, твой сын ловче всех на курсе умел насыпать на стол горку, а потом провести по ней карточкой – и готова длинная, чуть загнутая дорожка, «автобан» – этому слову их научил я…

Немного эйфории, потом отходняк, когда вспоминаешь свои детские игрушки и готов заплакать, – это кокаин, мама. Все, больше ничего. Ну да, еще секс – когда трахаешь ты, тогда имеет свои плюсы. Когда тебя – то, в общем, лучше обойтись.

Я везде всегда ездил на такси, мама. И в Мельбурне тоже – этому я научился у тебя, до папы ты не могла купить машину, после – она была тебе уже ни к чему. А вот в Берлине я освоил и полюбил берлинское метро. Шестая линия, мне показал русский художник Леонид, – по ней ездят парни с мутными глазами, редкими зубами и зелеными лицами. Они выходят на Шварцкопфштрассе, на Веддинге, на Леопольдплатц – ты видишь их и идешь за ними. В переходе, где никто не смотрит, суешь десятку, и парень выплевывает из-за щеки шарик героина, туго завернутый в полиэтилен и запаянный зажигалкой. Почему выплевывает? Ну как же, мама? Если накроет полиция, а у тебя во рту десять шаров героина – просто глотаешь их все, и как бы не при делах. И потом весь твой путь домой – одна сплошная молитва. Чтобы пакетики не раскрылись в желудке, потому что тогда это твоя последняя поездка.

Да-да, я знал их всех, этих парней с шестой линии. И они знали меня, хотя как будто немного опасались – потому что тут ты все-таки добилась своего, мама, ты воспитала меня не таким, как они, и сколько бы я ни хотел сбросить с себя твое хорошее воспитание – они чувствовали во мне чужака.

Все это пусто, мама. Я мешаю кокаин с героином – это называется «спидбол», – сплю с мужчинами, у меня не будет детей, а у тебя – внуков. Я не знаю, чем мне занять всю оставшуюся жизнь. Я не знаю, стоит ли ее чем-то занимать или лучше попытаться прожить ее под героиновым наркозом, проскользнуть. Потому что нас всех обманули, мама, героин тоже не делает счастливым, он только приглушает боль.

Мама, все бесполезно. Все слишком усложнилось, я попробовал все, у меня сотни номеров в телефоне, все звонят мне, я звоню всем. Людей слишком много, они все случайные. И если кто-то не случаен тебе – ты ему точно случаен.

Это слишком много для одного, мама. Мне двадцать шесть, я опять сменил город, но это уже не помогает. Возможно, поможет перезагрузка… полная перезагрузка…

И я шевелю губами, не произнося ни слова, как во сне. Все это проносится в моей голове в одну кристальную кокаиновую секунду. И уже на излете, предчувствуя близящийся отходняк, я торможусь и говорю:

– Да, мама. Иногда занимаюсь музыкой. А мои друзья – это Дуглас и Дженнифер. Я вас обязательно познакомлю.

Мне очень нравится фильм «Кабаре», нравится по многим причинам. В нем прекрасные цвета, он музыкальный, в нем сочно отражен этот сладострастный позор, предшествующий рождению Третьего рейха. И я с прискорбием должен констатировать, что нацисты в нем – лучшие люди, потому что все остальные – либо проститутки, либо педерасты. Но более всего мне нравится его потрясающая, лунатичная концовка – когда все бляди в перьях отплясали и оттрубили в трубы, когда бесноватый Джоэл Грей прокричал свой последний оревуар, поклонился, как сломанный паяц, и исчез за занавесом – и тогда в неровном, мутном зеркале фольги, призванной на сцене изображать серебро, отразился зрительный зал – несколько господ в форме штурмовиков СА, со свастиками на рукавах, в первом ряду темной безликой толпы. Сидя в кресле самолета, в ложе театра, лежа в ванной, ужиная в ресторане – боишься и хочешь снова увидеть это зеркало, а главное – то лицо, что отразится в нем. Лицо будущего.

Людвиг Вебер, предприниматель

Вэйцы

Чай «Лапсанг Сушонг» – это лучшее, что они могут здесь предложить. Они смеются над тем, как мы понимаем их культуру, выбираем из нее то, что поярче и побезвкуснее, но сами поступают точно так же. Китайский чай в их понимании – это порезанная в мелкую стружку и заваренная в чайнике копченая доска. Однако это – мой исходный пункт на сегодня. Круглый чайник стоит на столике, его прозрачное пузо – центр, и вокруг него существуют и медленно вращаются: ресторанный зал с коричневыми обоями и белыми с зеленым цветами на них, гостиница «Сент-Джеймс», улицы Парк-плейс и Пикадилли, которые сейчас заливает холодный осенний дождь, район Мэйфэйр, который так притягивает нужных мне в этот вечер людей, город Лондон, размытый дождем по свинцовому небу, как неясная старая крепость.

Напротив меня за столиком сидит старый Вебер, авиационный патриарх, владелец одного из бастионов Европы – авиакомпании, чье название звучит для нас как Mercedes, как Prada, как Burberry. Он одет в коричневый костюм, под цвет обоев ресторана, в его нагрудном кармане – платочек того оттенка белого, что у цветов на обоях, а на пальце – кольцо, камень на нем сияет тем же бледно-зеленым, что и узор на цветах. Его голова украшена гривой белых волос, а лицо морщинистое и усталое. Он выглядит так, будто родился здесь, на этом обитом желтой кожей диванчике, а отель построили вокруг него, под него, для него. Я смотрю, как чаинки, маленькие бревна в золотисто-закатной воде чая, падают на дно, мягко касаются одна другой, оседают, образуя фантастичный непроходимый ландшафт. Людвиг Вебер не видит чая. Возможно, он не видит и столика, и своей чашечки кофе на нем, его глаза смотрят куда-то мимо меня и мимо всего, что вокруг. Возможно, он, как многие нынешние европейцы, не хочет видеть окружающего мира, а видит что-то другое, ведомое только ему. Возможно, перед его глазами за окнами отеля «Сент-Джеймс» вместо дождя падает крупными хлопьями снег, а в голове тихие колокольчики звонят рождественскую мелодию, и сам отель с его красными стенами и белыми фронтонами выглядит как сказочный домик на дне стеклянного шарика, в котором – только встряхни, – взовьется метель и наступит Рождество.

– Вы надолго в Лондон, мистер Вебер?

– Нет, – отвечает он рассеянно, – я, собственно, сегодня еду домой к Рождеству. У меня есть еще несколько часов, чтобы купить подарки.

– Подарки друзьям? – интересуюсь я.

– Я уже много лет не праздную с друзьями. Подарки семье.

И я киваю, хотя знаю, что у Вебера нет семьи – он был дважды женат и дважды разведен, а его сын, Карстен, вряд ли проведет этот день в Швейцарии. Мистер Вебер одинок, и его семья – того же рода, что и воображаемый снег за окном.

– А вы надолго в Лондон, мистер?..

– Чен, – отвечаю я.

– И вправду, мистер Чен, простите мою забывчивость. – Вебер виновато улыбается, будто и вправду когда-то помнил мою фамилию. – Так вы надолго в Лондон?

– На несколько дней. Надо встретиться кое с кем.

Он кивает, а я снова смотрю на чайник, в котором все еще происходит едва уловимое движение, и на гостиничный зал – наше игровое поле. В зале занято всего несколько столиков, и за центральным сидит небритый русский в обществе молодых девушек, стол хаотично заставлен блюдами с разной едой и разного калибра стаканами, огромная бутылка водки Grey Goose – в центре, будто колокольня над древним городом. Столик по диагонали занимают японцы, он пуст – только пара тарелок с какими-то символическими закусками стоят так, чтобы занимать как можно меньше места, и раскрытые серебристые ноутбуки, в их крышках свет люстр отражается холодно, а в стеклах очков двоих японцев – тепло. И за столиком в углу, противоположном нашему, я вижу соотечественников – несколько китайских предпринимателей в черных костюмах, среди которых узнаю Су Ши, хозяина сети гостиниц в Сингапуре, и, наверное, я один знаю, что его имя – не название японской сырой рыбы, а имя китайского поэта.

На их столах ни блюд, ни бутылок, ни ноутбуков. В центре стола – чайник, такой же, как передо мной, и чаинки в нем точно так же, как в моем, погружаются на дно золотистой воды. Кроме мистера Вебера, за столиками нет ни одного европейца – добро пожаловать в Лондон кануна 2020 года.

– По-моему, это прекрасный отель, мистер Вебер. Вам нравится?

– Нравился, – отвечает он, – раньше это был прекрасный отель. Теперь он изменился. Как, впрочем, и все вокруг.

– Конечно, мистер Вебер, сэр. Все меняется безвозвратно, и этого жаль.

Его глаза снова смотрят мимо меня. Они наверняка видят то время, когда его авиакомпания еще приносила доходы, и мистер Вебер останавливался здесь перед тем как навестить боссов из аэропорта Хитроу. Тогда Россия называлась Советским Союзом, и их партийные бонзы в плохо сшитых пиджаках скромно жались здесь по углам. Тогда они не сидели за центральным столом под люстрой, как тот небритый мужчина в окружении четырех полуголых длинноногих девок, не заказывали немыслимое количество еды и алкоголя, а их белые яхты не качались под лондонским дождем в гавани Челси.

– Мистер Чен, вы ведь родом из Китая? – интересуется Вебер.

– Не совсем, мистер Вебер, я из Гонконга, хотя формально – из материкового Китая, то есть КНР.

– Вот как, – кивает Вебер, – интересно…

– Вы когда-нибудь слышали про крепость Каулун?

– Нет, мистер Чен, никогда.

В его интонации нет вопроса, и я не рассказываю ему о крепости.

Русский за столом подхватывает бутылку водки, наливает сначала себе, потом, наклонив, проносит бутылку над рюмками девушек, так что половина оказывается на столе. Затем начинает что-то объяснять одной из девушек, складывая из салфетки самолетик – неумелое подражание оригами, древнему китайскому искусству, которое японцы приписывают себе, как почти все, что составляет так называемую японскую культуру. Это тоже суета, и это тоже проходит.

– Мистер Чен, кажется, вы хотели продолжить разговор о продаже компании, – мягко напоминает Вебер.

Такой разговор был с ним и еще несколькими акционерами во Франкфурте, и если другие акционеры это предложение обдумывали всерьез, то старик отверг его сразу.

– Не совсем, мистер Вебер. Я скорее хотел напомнить вам, что предложение все еще в силе.

Вебер улыбается, у него спокойная улыбка – наверное, такая же, как во времена советских бонз и его сверхприбылей. Он отвечает, что уже почти не управляет компанией, что все управление в руках у коллеги, мистера Цанга. Еще он говорит, что уже стар как монарх и что единственное право, которое у него осталось, – право вето. И он, на правах монарха, хочет им воспользоваться, так что, пока он на троне, компания продана не будет. Еще он делает движение рукой – едва заметное, но такое, что официант сразу его замечает, кивает и идет к кассе.

– Я против продажи, и это не обсуждается. Надеюсь, я не обидел вас…

– Что вы, мистер Вебер, – начинаю я, но тут подходит официант, и его внимание переключается. Официант помнит Вебера, и Вебер его помнит. За дежурной приветливостью, похоже, скрывается истинная симпатия к тихому гостю, который так хорошо смотрится на фоне интерьера.

– Кофе, сэр?

– Не надо, Уоррен. – Вебер достает кредитку. – Как дела? Много работы?

– Нет, мистер Вебер, сэр, все терпимо. Вы покидаете нас?

– Да, Уоррен, на Рождество положено возвращаться домой. Я надеюсь, эти, – Людвиг понижает голос и кивает в сторону «русского» стола, – не причинят тебе много хлопот. Ты не устал от них?

– Нет, сэр, – все так же ровно отвечает Уоррен, но по его печальной улыбке я ясно вижу, что устал, – мы всегда рады нашим гостям.

Уоррен прокатывает кредитку Вебера через сканер, Вебер ставит подпись, прикладывает двадцатифунтовую бумажку.

– Мой багаж уже внизу, Уоррен, – говорит Вебер. – Такси пусть подадут через два часа, я прогуляюсь до Сэвил-роу.

– Да, сэр, – Уоррен убирает машинку для карточек.

– Счастливого Рождества, Уоррен. Кстати, ты все еще болеешь за твою футбольную команду? Хорошо они играли в этом году?

Уоррен грустно вздыхает и виновато улыбается, словно извиняясь то ли за свою команду, то ли за свою страну, то ли за время, в какое им обоим выпало жить.

– С тех пор как мистер купил мою любимую команду, – он еле заметно кивает в сторону небритого русского, – они играют значительно хуже.

Уоррен кланяется и уходит, Вебер подает мне руку.

– Было приятно, мистер Чен. Мне жаль, что не обрадовал вас своим ответом. Мы ведь еще увидимся?

– Непременно, мистер Вебер, – отвечаю я, – кстати, я тоже скоро пойду на Сэвил-роу.

– Хотите сшить костюм? – без интереса спрашивает Вебер. – Могу вам рекомендовать портного.

– Спасибо, сэр, я по другому делу. У меня там приятель. Когда я в Лондоне, я всегда захожу к нему поиграть в вэйцы.

– Пардон?

– Вэйцы. Древняя китайская игра. Вам она, возможно, известна под японским названием «го».

– Ах, го! – Вебер вежливо улыбается. – Конечно, что-то вроде наших шахмат. Приятного вечера, мистер Чен!

Он медленной, хотя еще не старческой походкой идет через зал, и официанты кланяются давнему постояльцу, а я смотрю в пустой угол: кажется, будто с его уходом нарушилась симметрия зала. В золотом – с зеленым и коричневым – ресторане за центральным столиком одна из русских девушек истерично рыдает, хватая за плечо своего небритого покровителя, а он сидит неподвижно, буравит глазами стол, словно перед ним не рюмки и сгрудившиеся тарелки с едой, не белая скатерть и огни люстр – а реки и озера нефти и ржавые огромные трубы, вентили и манометры, глубокие земляные ямы и далекие, безлюдные просторы.

За соседним столиком мои соотечественники из Сингапура все так же медленно пьют чай, еще через столик галдят японцы, заглядывая друг другу в экраны ноутбуков.

В центре моего столика в вазочке стоит цветок – маленькая кувшинка, и по листьям ее словно текут застывшие белые капли. Я всматриваюсь и вижу, что это капли воска – видимо, свеча стояла слишком близко. Потом делаю медленный глоток – золотистая жидкость вливается в меня, и мысли текут еще спокойнее, подобно течению древней реки, а ум становится еще яснее.

* * *

Мой отец бежал из Китайской Народной Республики в 1967 году, прихватив с собой фамильные драгоценности и сборник классической китайской поэзии. Часть драгоценностей отняли на таможне, остальное он выменял на мебель и посуду, а вот сборник долго служил ему верой и правдой – между страницами он укладывал утрамбованные пакетики с кокаином, разбавленным парацетамолом, а то и вовсе зубным порошком, – книжка вручалась заказчику и возвращалась с денежными купюрами, проложенными, опять же, между страницами.

Крепость Каулун, она же Каулун-за-стеной, была кварталом внутри Гонконга, обнесенным стеной по периметру – сто на двести метров. Официально, пока Гонконг принадлежал англичанам, территория Каулуна была островком КНР, на самом же деле она не принадлежала никому. Люди были оставлены там на произвол судьбы и пока не вылезали за стену, наслаждались самоуправлением, или попросту анархией – так что прятать кокаин между страниц не было особой нужды. В крепости торговали наркотиками и женщинами, грабили друг друга, лечили зубы и размножались. Этажи громоздились на этажи, надстройки-скворечники лепились на крышах, улицы сужались – и к моменту моего рождения в 1978-м небо с земли можно было увидеть, только посмотрев вертикально вверх. Улицы исчезли, стали редкими проходами между домами шириной в метр, над землей же дома срослись – по крышам, по дощатым переходам, сквозь дыры в прорубленных стенах можно было обойти весь наш город. Нас было тридцать тысяч – на ноль целых две сотых квадратных километра.

Я вырос на крышах нашего города, как Карлсон из шведской сказки, – играл там, гонял на скейте и велосипеде, вот-вот готов был сорваться, но ни разу не упал. С крыши я видел странные дома вокруг, такие же высокие, но стоящие невероятно далеко друг от друга, с целыми полями травы и песка между ними, бессмысленными, ненужными. Оттуда я видел английские машины и самих англичан – высоких, надменных, со снежно-белыми лицами.

– Они уйдут, сынок, – говорил отец, пока мы сидели в нашей трехэтажной комнате, где было что-то вроде нар для спанья, в три ряда, а остальное было завалено отцовским хламом, и играли в вэйцы, я – черными, отец – белыми, – все уходят, сынок. Японцы ушли, уйдут и эти.

Отец потерял свою книжку с поэзией, когда мне было двенадцать, я нашел ее годом позже, когда рылся в хламе в надежде найти велосипедный насос.

Роса опадает, и небо высоко,

Осенние воды чисты.

В пустынных горах, в одиночестве, ночью,

Страшится душа темноты.

На странице с этим стихом я обнаружил несколько крупных купюр и решил оставить книгу себе. Насос я купил у соседа, а вечерами на крыше представлял себе пустынные горы и душу, которая в одиночестве страшится темноты – среди тысяч тусклых лампочек, бетонных плоскостей, жаркого дыхания соседей, криков и ругани в опиумных притонах.

А потом я спускался вниз, и с площади Ямен, единственного свободного места, если не замечать валявшиеся полуживые тела, смотрел вверх – на убегающее в небо вертикальное государство светящихся этажей, на тысячи жизней, рвущихся в поднебесье. Тогда я думал, что наш город будет расти вверх еще и еще и, когда мне стукнет тридцать, мы окончательно переселимся на небо.

* * *

Ровно через двадцать минут плывущая в сером дождливом сумраке Парк-плейс рождает еще одного посетителя ресторана. Средних лет, темноволосый, чуть небритый, но иной небритостью, нежели бледный русский за соседним столиком. Темная щетина на смуглой от южного загара коже – как тень в карандашном рисунке, наложенная художником. Другая тень – его тревожные глаза, они не бегают, как у воришки – но стреляют по углам, ищут чего-то, на чем могли бы наконец остановится и погаснуть. Он отряхивает зонтик и кидает на стойку, где уже лежат несколько таких же, похожих на подстреленных летучих мышей. В темной бесформенной куртке, джинсах и насквозь мокрых кроссовках он идет ко мне широким шагом, кивая удивленно смотрящим на него официантам. Это Карстен, Вебер-младший, наследник.

– Здравствуйте, – выпаливает он, – я вас с трудом нашел. У меня не очень много времени, мне надо еще много чего сделать, поэтому рассказывайте…

– Садитесь, – показываю я ему, он грузно падает на золотой диванчик, – хотите чаю?

Чаинки уже осели, но наследник берет круглый, похожий на прозрачную планету со случайными отростками, носиком и ручкой, чайник, официант приносит чашку. Он наливает – и буря в золотистой воде взбилась опять, коричневые размокшие бревна лапсанг сушонга медленно опускаются на дно. Скоро они сформируют еще один ландшафт, непохожий на предыдущий.

– Как ваши дела, мистер Чен? – спрашивает он нетерпеливо.

– Все хорошо. Только что встречался с вашим отцом.

– Как? Он здесь? – Наследник быстро окидывает тревожными глазами зал, но не видит за столиками никого, кто мог бы быть похожим на его отца. – И вы со мной договорились здесь? А если бы он задержался?

– Не волнуйтесь, он не задержался. Он поехал на Сэвил-роу, – успокаиваю его я. – Карстен, вы надолго в Лондон?

Он ненадолго. Приехал с друзьями, из Австралии, они хотели посмотреть Лондон, а он – словом, немного помог, и теперь они стонут оттого, что здесь идет дождь, и хотят увидеть Ниццу, а может, Берлин, но не столько сам Берлин, сколько бункер Гитлера, а он не знает, существует ли еще этот бункер и можно ли туда попасть. Они там хотят отпраздновать Рождество, в бункере.

Глаза смотрят на чайник, но, как и глаза отца, его не видят. Возможно, они видят содержимое собственного кармана, кожаный кошелек с кредитными карточками, какая-то уже заблокирована отцом, какая-то еще нет, но его не интересуют ни та ни другая – а интересует бумажный пакетик, стиснутый между ними, обычный крошечный пакетик из клетчатой бумаги, вроде тех, что мой отец прятал между страниц поэтического сборника, а внутри – совсем немного легкого, как пыль, порошка.

– Он не продал вам компанию, мистер Чен, так ведь? – спрашивает вдруг Карстен.

– Нет, не продал. – Я улыбаюсь и аккуратно, чтобы опять не вспугнуть чаинки, наливаю ему еще лапсанга.

– Спасибо. Мистер Чен, разрешите, я вас покину? – Он быстро снимает бесформенную куртку, остается в свитере с V-образным вырезом и голубой рубашке, даже неглаженая она выглядит очень дорогой. – Я сейчас.

Его глаза тревожно обыскивают столы, он поднимается, официант деликатно провожает его в туалет, хрусталь в люстрах позвякивает в такт его резким движениям. Японцы как один собирают со столов свои ноутбуки, вкладывают в кожаные портфели, дружно идут к выходу, чтобы исчезнуть под дождем. Русский делает резкое движение рукой, что-то рявкает, подвески на люстре снова еле заметно колеблются – и девушки встают из-за стола, собирают свои мобильные в одинаковые сумочки Louis Vuitton. У одной из девушек потекла тушь – должно быть, у той, что плакала. Ее глаза блестят, и свет свечей отражается в этом влажном блеске, и лицо девушки – такое, будто оно озарено картиной другого мира, неземным светом, в который она вглядывается, пытаясь найти ответ – но не находит и потому опускает усталую голову, и все они исчезают за дверью вслед за японцами. Русский остается один, наливает еще рюмку и тяжелым взглядом буравит тарелки с остатками еды.

Карстен возвращается из туалета, двигаясь неожиданно плавно и спокойно. Его глаза тоже успокоились, будто нашли опору, – и я теперь вижу в нем отголоски той силы, что излучает его отец.

– Я продам вам компанию, – доброжелательно начинает он, – я продам вам ее, когда унаследую, сразу. Причем именно вам. Потому что здесь, – он окидывает рукой золотой с зеленым и коричневым зал, но имеет в виду то ли Британские острова, то ли весь материк, – здесь вообще ничего не должно оставаться. Здесь все кончилось, уперлось в стену. Мы уже не знаем, что и зачем. Но я не уверен, что унаследую ее. У старика кто-то есть.

– Вот как? – спрашиваю я.

– Да, это точно. Я был у него – у него в шкафу висело женское пальто, хотя никого вроде не было видно. Он доволен, хотя совсем забросил дела. Наверное, она приходит, когда никого нет. Так что не исключено, что наследница внезапно объявится.

– Вас это огорчает? – спрашиваю я.

– Нет. А вас?

– Это меня не касается, – отвечаю я. Я нисколько не огорчился. С женщиной еще легче договориться.

– Вообще он немного странный, – говорит Карстен. – Когда встречаемся, рассказывает мне про детство. Про детство я уже много раз слышал, вы не думайте! – Молодой Вебер стал разговорчив, и я понимаю, что содержимое пакетика, хоть ненадолго, но подействовало. – Но он рассказывает другое. Про чекистские подвалы, про грот этого сумасшедшего короля Людвига Баварского. Вы слышали про такого?

Я качаю головой, но Карстен ничего не объясняет.

– И еще он говорит, что у него есть семья. Понимаете, мистер Чен, семья! Притом что живет один. Не удивлюсь, если скоро явится на арену молодая жена.

Чайник пуст на две трети, и к Карстену возвращается беспокойство. Он вдруг спрашивает, будем ли мы воевать. Он говорит «мы с вами», но опять, как в случае с жестом, имеет в виду весь мой народ.

– Я не военный, Карстен, я предприниматель, такой же, как ваш отец.

Но он настаивает, а беспокойство его растет, и я говорю, что мы мирный народ и никогда не хотели войны.

– Жаль, – вздыхает он, – я бы пошел на войну. Только пока еще не решил, за вас или против.

Тревога заливает его черные глаза, красивое лицо становится излишне подвижным, он сморкается, видно, что его мучает хронический насморк.

– Мне нужно идти, – говорит Карстен. – Мистер Чен, у вас не найдется двухсот фунтов? Мне только дойти до банкомата, я отдам при следующей встрече.

– С огромным удовольствием, – отвечаю я, передаю в длинные, уже слегка неверные пальцы несколько бумажек – и дождливая Парк-плейс снова проглатывает молодого человека в бесформенной куртке.

* * *

– Смотри, – говорил мой отец, показывая поле для вэйцы, девятнадцать на девятнадцать линий, – это Гонконг. Черные – это мы и наши соседи, все, кто живет в Каулуне-за-стеной. Белые – это англичане.

Решительно, Вебер зря сравнил вэйцы, или го, с шахматами, хотя именно шахматы помогают понять ход мысли европейца. Количество фигур на шахматной доске, максимальное в начале игры, к концу почти сходит на нет. Но их и в начале мало – а потому они все время движутся, мельтешат, меняя места, подчиняясь какой-то глупой условной иерархии, пожирают друг друга и в конце концов все гибнут за короля. В наших вэйцы все фигуры равны, фишка, раз поставленная на поле, уже не движется. И чтобы снять фишку или группу фишек, ты должен лишить их всех дамэ, то есть дыхательных пунктов. Иными словами – окружить. И количество твоих фишек на поле растет, как росло число жителей Каулуна-за-стеной, они покрывают все большие пространства клетчатой доски.

– Я даю тебе фору, пусть несколько твоих фишек уже стоит на поле. – Отец ставил на пересечения линий несколько черных кнопочек. – Вот она, наша крепость. Теперь ты должен занять своими фишками как можно большую территорию. Вытеснить англичан.

Наш дом упал в 1993 году, когда англичане наконец решили расселить нас. Старый дракон, дряхлое, кирпичное, обмотанное проволокой чудище с клетками балконов, все в проводах искрящей проводки, почтовых ящиках и бетонной крошке – его даже не взорвали и не разбили чугунным ядром. Его выпотрошили изнутри, сожгли наш хлам, а стену просто привязали тросом к тяжелому гусеничному бульдозеру. Бульдозер рванул – и медленно, как отделяется от бутона завядший лепесток, стена опустилась на песок, а следом, шумно вздохнув, повалились остальные стены. Падали квартиры, зубоврачебные кабинеты, падали опиумные притоны и мясные лавки, падали крыши – наши детские площадки. Наша скорлупа, в которой мы, стиснутые со всех сторон, лишенные почти всех дыхательных пунктов, жили, – треснула, развалилась и огромным пыльным грибом взвилась в небо, чтобы осесть на песок и окончательно раствориться. И мы, пятьдесят тысяч маленьких черных фишек вэйцы, – мы высыпались из нее наружу.

Я больше не бегал по крышам, но ходил по земле, в моей жизни появились расстояния. На велосипеде я стал ездить к морю и сумасшедшими глазами оглядывать бесконечную, сходящуюся с небом пустоту, залитую свинцовой водой, далекие корабли, уменьшающиеся, растворяющиеся в этой пустоте. Я знал, что могу тайно проникнуть в трюм одного из них и уплыть в мир, который распахнулся вокруг.

Море катило свои воды, и были малые волны, что накатывались на берег и тут же отступали, и волны большие – когда вся масса воды разом надвигалась и билась о причалы. И я слышал, что бывала Великая Волна – вода, прибывавшая с огромной скоростью, проникала всюду, и целые города оказывались под водой. Такая волна случалась редко, она, должно быть, подступала медленно, неспешно собирала свои огромные силы – но я чувствовал ее далеко за горизонтом – я знал, что она придет.

Британцы все еще хозяйничали в городе, но уже не были заносчивы, и мы знали – их волна скоро уйдет, и они уйдут вместе с ней. Шляясь в гонконгских портах, вглядываясь в грозовой горизонт, я чувствовал, что это будет только малой волной, а большая – большая еще впереди.

* * *

Чая в чайнике осталось совсем немного, золотистая вода стала почти черной и едва скрывает густой грунт, состоящий из чаинок, а место японцев заняли двое криминального вида арабов. Небритый русский сидит за моим столиком, его зеленые глаза устали. Его столик полностью окружен, и, если смотреть на столики как на партию вэйцы, он лишен всех дамэ, точек дыхания. Он, как и два моих гостя, смотрит на чайник, но тоже его не видит – а видит, возможно, недра земли, чернозем, сырую глину, глубокие скважины, насосы, огромные трубы, трассы черного золота, пересекающие земной шар. И все трубы подключены к огромному подземному резервуару, гулкому, похожему на наш чайник изнутри, а черная липкая жидкость, похожая на чай, плещется уже где-то в районе ржавого дна. Она кончается, выбранные почти до конца земные недра гудят пустотой, зовут, и мой русский, Николай, в ночных кошмарах с ужасом вглядывается в этот свой персональный подземный космос.

Я говорю ему, что, возможно, в Советском Союзе в Прилуках существовал военный аэродром. Там базировалась стратегическая авиация – дальние бомбардировщики Ту-95, турбовинтовые, и Ту-160, сверхзвуковые. А после распада Союза там осталось две эскадрильи, украинцы на них не летали. В 1998 году США выделили Украине деньги на уничтожение этих самолетов, и украинцы уничтожили только часть. Бомбардировщиков Ту-160 было 19. В 2000 году Россия списала Украине долги за газ в обмен на восемь Ту-160 и три Ту-95. Должно было остаться одиннадцать. Один отдали в музей украинских ВВС. Десять должны были уничтожить. Но возможно, и не уничтожили.

Николай сдвигает брови. Он смотрит на чайник не отрываясь. Я смотрю на восковые капли на листе цветка, на официантов, а те тревожно смотрят на арабов.

Я говорю, что, возможно, бомбардировщики где-то лежат, разобранные. И некое восточное государство, возможно, хочет их купить.

– Возможно, – кивает Николай, – но при чем тут я?

Я говорю, что, возможно, он финансировал предвыборную кампанию нынешнего украинского президента. И возможно, через свои связи мог бы помочь восточному государству. Каждый самолет оценивается в 250 миллионов долларов, добавляю я, и восточному государству необязательно нужны все, для начала хватит пяти. Но при любом количестве его доля – десять процентов.

Николай отвечает, что говорить надо осторожно, что теперь всех и везде слушают, тем более – его, тем более – в таком месте. Он просит меня рассказать, откуда я все это узнал, дать адресок – говорит, что с удовольствием купит себе один бомбардировщик, поставит его здесь, в аэропорту Лондон-сити.

– То есть ты мне сейчас, возможно, предлагаешь продать Родину. За сто двадцать пять миллионов, – заключает он.

– Я не знал, что вы родом с Украины, Николай, – отвечаю я.

Николай смотрит на меня в упор, я смотрю на него. В моей стране вэйцы называют еще и «разговором рук». И в отличие от шахмат, здесь можно пропускать ход, «пасовать». Николай делает рукой жест, будто изображая «отставить», а я не отвечаю, молчу.

– Fucking хохлы все равно слишком тупые, чтобы даже правильно собрать эти самолеты, – наконец говорит он. – Я о другом. Ведь вы с этих самолетов потом на нас же уроните бомбы, так? Ведь возможно?

Я снова пропускаю ход, и Николай смягчается. Он обещает подумать. Я говорю ему, что страна, которая предлагает эту сделку, – мирная страна. Стратегическое вооружение – это баланс сил. И этот баланс меняется. И он изменится, с нами или без нас. От того, что он решит, – ничего не зависит.

– Кроме того, кто получит бабки, – заканчивает Николай.

– Если хотите, так, – отвечаю я.

Через двадцать минут мы оказываемся на улице, и Николай идет к своей машине, рядом с которой, несмотря на дождь, как статуя, стоит могучий охранник, а я стою и жду, пока «Хаммер» Николая скроется за поворотом.

И тотчас же от стены гостиницы отделяется уже было совсем слившаяся с ней темная фигура – низкорослый, коротко стриженный парень.

– Видел того, что уехал на машине?

– Русского? – спрашивает он. У него ужасный немецкий акцент, по-английски он говорит еле-еле, но несколько лет назад я имел с ним дело и знаю, что он лучший.

– Да, Арно, русский. Данные у тебя есть. Я или кто-то другой позвонит тебе и скажет, что не получил твоей открытки из Берлина. Ты понял? Только тогда ты работаешь по нему.

– Не получал открытки из Берлина, – кивает он, – понял. – Он смотрит на меня, его взгляд неприятен – он будто целится или обдумывает, как лучше меня угробить.

– Скажите, а тот старик, что вышел раньше… такой седой…

– Вебер? – спрашиваю я с тревогой.

– Ага, может, и Вебер. Его не надо?

– Нет, не надо, – говорю я по возможности сухо, – этого не надо точно. И русского – только после звонка, он мне еще нужен живой. Ты понял?

Он кивает, потом втыкает наушники в уши и отваливает своей разлапистой походкой, исчезает под дождем – а я беру кеб, который отвезет меня на Сэвил-роу. На лице у меня вода, капли дождя, капли, принесенные с Темзы, а может, пот – малые части Великой Волны.

Лондон снова плывет за окнами, я снова вижу баннеры с логотипом фейсбука, сообщающие о рождественских вечеринках. Проезжаем несколько улочек, мелькает площадь с пятачком зелени посередине. Когда-то на этой площади были лавки, крытые палатки, торговцы, кричавшие о своем товаре. И были на этих улицах черные норы, в которых промышляли мастеровые, были фабрики, где тысячи ободранных двигали масляные рычаги и тянули цепи, были лихие уличные банды – был белый пенный гребень волны. Волна уходит, сейчас уйдет, обнажатся правильные линии пустых улиц, правильные куски зелени, упорядоченное движение, каждая песчинка займет свое место – геометрия дна после отлива.

Я выхожу на Сэвил-роу и сквозь прозрачное окно магазина вижу Вебера – он мечтательно ходит вокруг манекена, разглядывает вечернее женское платье, его фигура плывет и ломается в зеленоватом, нарочито грубом стекле, отражается в бегущих каплях, а перед его глазами, должно быть, предстает его подруга, которой платье предназначено, живая или воображаемая. Старый патриарх хочет создать свою ячейку, группу – он не хочет оставаться одинокой белой фишкой на бескрайней доске вэйцы, подобно тому, как ими, сами того не зная, становятся многие европейцы. Волна не знает стран, не знает религий – она просто идет, с Востока на Запад и с Запада – снова на Восток.

* * *

– Ты стал хорошим игроком.

– Спасибо, Цю Дань, – говорю я.

Мы сидим в его лавке, пошивочном ателье на Сэвил-роу, которое он недавно выкупил у англичанина мистера Парсонса.

Ателье чуть темновато, но по понятиям европейцев живописно: с деревянным полом, старой медной люстрой, с полными тканей шкафами, несколькими старыми манекенами, на боках и груди которых написаны мелом буквы и цифры. Я захожу сюда всякий раз, когда бываю в Лондоне, и мы играем. Мы играем медленно, несколько дней, и сегодня множество фишек уже стоит на доске.

– Раньше ты увлекался уничтожением фигур противника, – говорит Цю Дань, – но теперь ты стал лучше. Теперь ты понимаешь, как это – занимать территорию, не уничтожая.

Я вспоминаю сегодняшний день – Вебера-старшего, Вебера-младшего, официанта Уоррена и русского Николая.

– Кажется, да, – отвечаю я.

– Не забирай чужие точки дыхания, – говорит Цю Дань, – просто помни о своих.

Он аккуратно ставит белую фишку на пересечение линий. Слабые всегда начинают черными. Цю Дань – лучший игрок из всех, кого я знал.

– У тебя здесь почти как у меня на родине, в Каулуне, – шучу я, – только чище. Как твоя семья?

– Все хорошо, скоро переберемся в центр. Дети ходят в школу при посольстве. Словом, отлично. Ты придешь ко мне на новоселье?

– Конечно, приду, – отвечаю я. Потом оглядываю магазин, старинный кассовый аппарат, ветхую витрину с галстуками, доску, поеденную жучком. Цю Дань ловит мой взгляд.

– Она не такая старая, эта витрина. Ее мне делали здесь. А эти дырочки – представляешь, они тут стреляют по дереву мелкой дробью, из ружья. Чтобы был такой эффект. И за эту витрину я заплатил столько, сколько у меня в Пекине стоила вся домашняя мебель.

Мы смеемся, и я снова прогуливаюсь по мастерской, поднимая меловые облака.

– Но ты же здесь все поменяешь, правда, Цю?

– Поменяю. Мы прорежем там новые окна, – показывает Цю Дань.

– Да-да. И светлые стены, – говорю я.

– И плазменные панели сюда и сюда.

– И компьютеры с фейсбуком.

– И веб-камеры.

Над дверью звонит колокольчик, в мастерскую заходит Людвиг Вебер – все в том же коричневом костюме-тройке, с белым платочком в кармане, в его руке два пакета, из одного выглядывает край женского платья. Другой рукой он отряхивает зонтик и не глядя ставит в стойку в углу у двери. Цю Дань быстро выходит навстречу гостю, сгибается в поклоне и жестом приглашает войти. Вебер некоторое время недоуменно смотрит на него.

– Здравствуйте, – наконец кланяется он, – мистер Парсонс здесь?

Цю Дань улыбается, я выхожу из темноты и тоже кланяюсь удивленному Веберу.

– Мистер Вебер, сэр, разрешите представить вам нового владельца заведения, лучшего портного в Лондоне Цю Даня. Как бы ни шил мистер Парсонс – Цю Дань сделает еще лучше.

Я замолкаю, потому что вижу: старик растерян. Я пытаюсь найти слова, но вижу его глаза, глаза обманутого ребенка. Они не видят меня, не видят Цю Даня. Они видят улицу в Бангкоке, или в Хошимине, или в Пекине, по которой лет десять назад еще ходили бойкие люди, молодые и не очень – у них была карта города, список достопримечательностей, они владели английским – так чтобы подойти к растерянному белому иностранцу, завести легкий small-talk, спросить о его трудностях и как-нибудь невзначай рассказать, что в этом городе есть магазин «Бриони», где лучшие портные пошьют костюм указанной фирмы за сто долларов. Магазин «Бриони» неказист, там пыльные манекены с обломанными руками несут на плечах такие же пыльные пиджаки – но там есть столик и кресло, на столике – каталог коллекций мужской моды последнего сезона. А в задних помещениях магазина, темных ангарах с железными столами и голыми лампочками, безмолвные женщины в платках, склоняясь над швейными машинками, шьют одежду с глянцевых картинок.

Вебер много ездил, он часто бывал и в Таиланде, и в Китае.

Я смотрю на него, патриарха, аристократическую косточку, одинокую белую фишку, чьи дамэ одна за другой перекрываются со всех сторон. Он, кажется, и вправду верит в то, что у него есть семья, он купил платье для несуществующей жены, в котором она выйдет к рождественскому столу, а себе – себе хотел пошить новый костюм, костюм из Старого Света, с легендарной улицы британских портных, – но вошел и увидел нового хозяина, и в глазах, в открытых европейских глазах, в которых всегда так хорошо все видно, – я вижу ангар, полный безмолвных девушек за швейными машинками, только уже – на заднем дворе Сэвил-роу.

– Мистер Вебер, – зову его я.

Он не отвечает.

– Мистер Вебер! Я могу вам помочь?

– Нет, спасибо. Хорошего вечера, джентльмены! – Он медленно поворачивается, идет к двери, за окном я вижу, как он распускает зонтик и медленно направляется в сторону Пикадилли. Я подхожу к окну и провожу пальцем по пыльному стеклу.

И терновник растет

В знаменитых покоях дворца,

На Великой террасе

Олени резвятся весь день.

Где цари и вельможи? —

Лишь время не знает конца,

И на пыльные стены

Вечерняя падает тень, —

произношу я тихо.

– Они часто уходят, когда слышат про мистера Парсонса, – говорит Цю Дань, – хотят шить у него.

– Ничего, – говорю я, – привыкнут. Подожди.

– Подожду, – отвечает он.

– Здесь ведь будет светло?

– Будет, – отвечает Цю Дань.

– И будут плазменные панели?

– Будут, – говорит он.

– И веб-камеры?

– И веб-камеры, – подтверждает он, усаживаясь за доску.

– Отлично. А пока, – я тоже сажусь и ставлю черную фишку на доску, – ты заметил, какой костюм был на этом джентльмене?

– В общих чертах – да, – отвечает Цю Дань.

– Сошьешь? – спрашиваю я.

– Сошью, – кивает он.

В одном фильме, который я смотрела давно и названия которого напрочь не помню, главный герой, придурковатый лузер, продал душу дьяволу за шесть желаний. Желание у него, собственно, было лишь одно, но он никак не мог сформулировать его так, чтобы получилось именно то, что он хотел. Он потратил все шесть, не став счастливее. По-моему, он неплохо отделался: в конце он вернулся к тому, с чего начал, а душа, уж не помню почему, осталась при нем. Не понимаю, почему фильм был заявлен как комедия. Ведь это одна из главных наших трагедий: желания, которые сбываются неправильно и не вовремя.

Кира Назарова, без определенных занятий

Рождество

– Как только он войдет, ты убегаешь за дверь и бежишь туда…

Странные, то ли арабские, то ли узкоглазые, восточные лица обступают, кружатся, будто ты упала в обморок, очнулась, а они – склонились над тобой. Бомбардировщик ревет, злые моторы, и кто-то срывающимся голосом зовет маму, все невнятнее, все дальше – а над этим звучит то ли клавесин, то ли колокольчики – переливаясь, играют тихую снежную мелодию, легкую, как детская улыбка, но один фальшивит, и оттого что-то зловещее слышится в его звоне. Сквозь сон, как сквозь воду, начинает проступать люстра – ее золотые ветви, с которых, как с плакучей ивы, свисают хрустальные подвески, и желтые огоньки, переливаясь, дробятся в них.

Ты – девочка, пьяная и отчаянная, что заснула в пионерлагере в последний день летней смены. Пока спала – приснилось, что уехала в Европу, стала дорогой госпожой, доставляющей мужчинам бесценную сладкую боль, и познакомилась с молодым и красивым, но бедным, и еще с другим, пожилым, но богатым и обходительным. Ты танцевала с обоими по очереди, но после последнего танца вдруг проснулась не в лагере, а в подвале, среди стен, обитых черным бархатом, – вот так, без перехода. С тех пор люстра под потолком – твое солнце, а о том, что прошел год, ты узнаешь по тому, что твой муж и твой господин празднует с тобой Рождество. Щели между ресницами становятся все шире, сквозь них проникает все больше желтого света, ты видишь черные стены с двумя белыми портретами на них, и ореховый комод, и красного дерева шкаф с изогнутой дверцей, и стол под белую скатерть, на столе – свечи, жаркие огоньки. Сложная деревянная карусель, которая вращается от свечей, от исходящего от них горячего воздуха – она и играет зимнюю мелодию. Лицо твоей дочки, Лили, неподвижно, глаза смотрят на кружащихся ангелов, трубочистов, фонарщиков, на ее белых щеках жар свечей оставляет едва видимый румянец.

– Мама, скоро придет папа, – говорит она, не поворачивая головы.

Я толчком поднимаюсь, цепочка на запястье звенит вслед отлетающему одеялу – я остаюсь в ночной рубашке, белой, кружевной, на груди – крохотный красный бантик.

– Лиля, ты помнишь, о чем я тебе говорила?

– Да, мама, – отвечает она безучастно.

– Куда ты бежишь, когда он открывает дверь?

– Налево. И потом по лестнице. Что такое лестница, мама?

– Такая наклонная штука, чтобы по ней подниматься. Что делаешь дальше?

– Бегу туда, где свет.

– Что делаешь все это время?

– Кричу: «На помощь!»

Она говорит все это ровным голосом, не глядя на меня.

– Лиля, дай мне расческу.

Но Лиля не отрываясь глядит на деревянную карусель, будто увидела в ней что-то, чего не видела раньше, хотя у нас тут все одно и то же – вот уже много, очень много лет.

– Лиля, дай мне расческу.

Моя дочка худой белой ручкой тянется к шкафу, достает оттуда старинный гребень из слоновой кости и снова возвращается к карусели.

– Мама, – говорит мне Лиля, все еще пристально глядя на фигурки, будто только сегодня поняла про них что-то важное. – Мама, скажи, а это что – люди?

Карусель все крутится, снежная мелодия звучит, то и дело спотыкаясь на фальшивой ноте, и огромная разлапистая тень от лопастей карусели, которые приводит в движение горячий воздух свечей, все так же вертится на потолке. Трубочисты и фонарщики в национальных немецких, а может, и швейцарских костюмах – просто комбинации деревянных лакированных шариков, палочек, цилиндров с крохотными войлочными усами, с нарисованными глазами и ротиками-точками, очень приблизительная модель человека.

– Да, это люди.

– Как мы? – шепчет она страшным, изумленным шепотом.

– Как мы. Только игрушечные.

– Мама, а людей – сколько?

Мама говорит на русском, папа – на немецком. Кроме них в мире, который семь шагов в длину и пять в ширину, больше никого нет.

– Миллионы, дочка.

– Сколько это пальцев?

Карусель вращается, тени на потолке похожи на зубчатые колеса. Есть ли в нашем мире предметы, которые нельзя уже пересчитать по пальцам?

– Волосы, дочка. Волосы не сосчитать. Каждый волосок – это человек там, снаружи.

– Зачем их так много? Они придут сюда как-нибудь?

– Ты их увидишь. Если все сделаешь, как я сказала – увидишь сегодня же. Как только увидишь хоть одного – кричи: «На помощь!»

У Лили восковая кожа, будто прозрачная. Огромные зеленые глаза, распахнутые навстречу свету, которого здесь почти нет. Маленький носик. Однажды мы увидели, как по полу прошмыгнула мышь, и я вскочила на кровать, поджала ноги. А она, как маленький зверек, рванулась за ней, упала на ладошки, на коленки, поползла быстро – но мышь уже спряталась в дыру.

* * *

– Как только он войдет, ты убегаешь за дверь, туда, и – вверх по лестнице.

– Что такое лестница?

Моя берлинская квартира стерлась из памяти первой. Мебель, что подбирала в салонах, и вазы, и лампы, и картины на стенах – все вдруг потускнело, а потом, каждый раз, когда я думала о «квартире», когда силилась вспомнить мою спальню – перед глазами являлся ореховый комод и красного дерева шкаф и висели портреты господина Вебера и госпожи Вебер – на стенах то черных, то белых. Уходил и сам Берлин – оставались смутные воспоминания о бетонных глыбах, каких-то парках – как кучке деревьев и кустов, и о перекрестках, поворотах из одной улицы в другую, пустынных стоянках такси, призрачных аэропортах. И в полной темноте, в отчаянии от того, что не могу вспомнить, в памяти вдруг вспыхивали светофоры – красные огоньки, которые менялись на зеленые, но на каких улицах они висели, в каком городе – в Берлине ли, в Ижевске, я уже не понимала. И вспоминались слова, картинки, которые я описывала Лиле, повторяла – но все чаще среди них оказывались одни и те же.

– Девятиэтажки.

– Горисполком.

– Памятник Ленину.

– Пионерлагерь «Дзержинец».

– Электросчетчики в коридоре.

Слова из той жизни, от которой я приехала, оттуда – сюда, но куда сюда – это терялось, об этом я не могла рассказать.

И вот так одним вечером, когда я, как сказку, рассказывала моей дочке о жизни «наверху», – я и подумала о том, что когда-то эти воспоминания уйдут совсем. Это «совсем», пришедшее на девятый год моего пребывания в бархатной комнате, уже не казалось таким страшным, как показалось бы когда-то, оно только печально звякнуло в голове, и я подумала – надо выбрать что-то одно, что я оставлю себе. Лиля засыпала, но еще сонной рукой теребила меня, чтобы я рассказывала дальше, я замедлялась, и в голове моей выстраивались одно за другим воспоминания, просились на борт отходящего в серый туман корабля, умоляли взять их с собой. Просился пионерский лагерь, просился чай с молоком на веранде, просилось жужжание отцовской фрезы. Просились Лыжи Кулаковой и поцелуй возле них. Просились девятиэтажки, вдруг вспыхнувшие в памяти ярче берлинского рейхстага, ярче всех гостиниц, в номерах которых мне пришлось побывать, чтобы сделать то, что из воспоминаний стерлось самым первым. Памятник Ленину, горисполком. Я не пустила ни одно из них. Гостиничные номера, распластанные в разных позах мужчины без лиц, презрение, сыгранное, но чаще настоящее, деньги в конвертиках, такси и поезда – все слилось в какую-то однородную массу, а кроме нее осталось очень немного. Всплыл вдруг клуб «Феликс» в Берлине, подсвеченные колонны, танцующие молодые люди.

Вспомнилась Ева, которую я встретила там, она была с клиентом, а я – просто с молодым и красивым парнем, и он так смешно смущался оттого, что не мог заплатить за мой коктейль.

А потом в памяти всплыла мелодия, которую я могла напеть и даже промурлыкать английские слова, которых не понимала:

Вэн зе кик чего-то дор

Ха ю вона кам…

Визо хенд унд йо хед

Ор онзе та-та-та-та ган…

И следом за мелодией вспомнилась сильная рука, державшая меня за талию, и пронзительно-черные глаза совсем рядом, уверенные шаги и кружение танца, когда лица вокруг словно льются широкой струей. Вспомнился и какой-то еще танец, кажется в лагере, с вожатым, но это неважно – я помнила все, вплоть до запаха его духов и немного пота – и решила, что это воспоминание оставлю себе навсегда.

* * *

Я встаю с кровати и расчесываюсь перед зеркалом, которое мутным, словно свинцовым, окном висит на черной бархатной стене. В нем все видится как на старых фотографиях – отцветшим. Хотя, возможно, отцветшая именно комната, и я, и мое зрение, оттого что я не просто давно не видела света, но уже и не помню, какой он. А может, я не помню, какие бывают зеркала, – и они там, наверху, все такие. Волосы у меня теперь длинные, падают струями, водопадом, я расчесываю их долго – наблюдая за мной, он несколько раз читал стихи про Лорелею. Потом я открываю шкаф, где висят мои платья, и выбираю белое, с тончайшими черными полосочками по воротнику и нижнему краю, сшитое в Париже у портного, он говорил – специально для меня. Другие платья висят на старых деревянных вешалках, и в шкафу запах пыли, от которого смутно вспоминается, как я собиралась в лагерь, или, может, уже потом, когда покидала Ижевск, чтобы увидеть Европу, о которой так мечтала. Все платья в шкафу сшиты специально для меня, во всех на правом рукаве прорезь – для цепи, застегивается пуговкой или на молнию, на двух платьях – завязывается. Когда он впервые принес мне первое платье с этой прорезью – я разревелась, рвала на себя цепь, пыталась сломать кровать, а потом умоляла, чтобы он отцепил меня, что я не уйду, что не буду пытаться уйти.

Он то смотрел на меня, и глаза его казались грустными, то оглядывал внимательно каждый угол, каждую поверхность, словно пытаясь найти там что-то, одному ему ведомое.

– Не плачь, прошу тебя. Мне больно, когда ты плачешь. Ты привыкнешь. Ты поймешь, что так лучше. Посмотри на платье. Не правда ли, оно красивое?

Платье было красивое. Я привыкала.

– Повернись, – просил он, – перед зеркалом, попробуй посмотреть на себя со всех сторон.

Я поворачивалась, – цепь звенела, наматывалась вокруг воздушной юбки, прижимая ее к телу, – и он грустнел, но старался улыбаться – как мог тепло.

– Тот мир наверху – он испорченный, неверный, понимаешь, – говорил он, – ты сама это знаешь лучше всех. Но теперь – теперь все будет по-другому.

Он уходил, а я оставалась в комнате и, убедившись, что он ушел, что я больше не чувствую его за дверью, делала несколько шагов по бархатному полу, прикрывала глаза и дальше танцевала точно так, как в «Феликсе», тихо напевая под нос:

Вэн зе кик чего-то дор…

Ха ю вона кам…

Три шага, поворот, еще три – и воспоминание оживало, согревало, не давало сойти с ума в бархатных стенах.

Лиля наконец-то отрывается от карусели, медленно, как в танце, идет по комнате, открывает крышку клавесина, или верджинела, как его называет Людвиг. Берет аккорд, который звучит звонко, будто щепотка льдинок, упавшая на струны, и быстро затухает. Потом играет «Тихую ночь», медленно, чуть спотыкаясь. На крышке инструмента лежит самоучитель, мы с Лилей обе пытались выучиться по нему, у нее получалось лучше. На клавесине трудно играть печальные вещи – льдинки в нем звенят весело, специально для танцев на дворцовом паркете. Но если постараться – барочная мелодия может получиться темной, даже зловещей, будто придворная дама поскользнулась и лежит, медленно просыпаясь, а над ней нависают мрачные, как на фламандских картинах, лица, освещенные снизу трепещущими огоньками.

Это – следующая часть плана.

– Лиля, возьми этот конец пояса и зацепи за тот болт.

Лиля берет из моих рук тонкий поясок от платья, идет к железной двери с кодовым замком, до которой я сама не могу дотянуться. Внизу из бархатного косяка выступает железный болт, не до конца завинченный в стену, грубо нарушающий изящество нашего подвала, – за него Лиля цепляет пряжку пояса.

– Хорошо. Теперь это кресло – в тот угол.

Я толкаю, сколько могу, кресло в ее сторону, она маленькими ручками упирается в него и кряхтит, пока двигает.

– Мама, зачем это?

Действительно, зачем? Скорее всего, ничего не выйдет, но попробовать надо. Он войдет и споткнется об этот пояс – так просто. Упадет головой вперед – и тогда мне хватит цепи, чтобы достать его. Я смогу его удержать. Если надо – даже задушить той же цепью. А Лиля тем временем убежит наверх.

– Разыграем папу. Шутка. Такая шутка. Главное – как только он войдет, беги налево и по лестнице наверх, остальное сделаю я.

– Мама, как думаешь, что мне подарит папа?

Такой обычный, такой детский, такой невинный вопрос.

Мне, маленькой девочке, на Новый год дарили настольные игры, книжки, ракетки для бадминтона и платья. Современным детям дарят игровые приставки, компьютерные игры – все то, о существовании чего моя дочка даже не догадывается.

Я открываю верхнюю крышку бюро – под ней блестящая поверхность, набранная из каких-то небывало дорогих пород, этажи ящиков и перильца, как у кукольных балкончиков сверху – будто воздушный итальянский замок, сказала я себе, когда увидела в первый раз. Замок быстро забылся, когда я думаю о нем, то так и вижу – наше бюро на фоне невнятных гор. В бюро спрятана шкатулка с драгоценностями, и я вставляю в уши строгие жемчужные серьги, надеваю на шею бриллиантовое колье. Это все – подарки, хотя на первое Рождество я просила телевизор.

– Хорошо, – сказал он, и глаза его сделались грустными, – только не сейчас. Я боюсь, сейчас он тебя расстроит. Нарушит твой покой. Но позже…

– Когда позже? – закричала я, с ненавистью отодвигая от себя стаканы, тарелку с праздничным гусем и красной капустой, салаты и торт от венского кондитера. – Я не знаю ничего, кроме твоих паршивых книжек, не слышу ничего, кроме твоих пластинок, и не вижу никого, кроме тебя, а тебя я видеть больше не могу, не могу!..

Со мной опять была истерика, я рвала цепь, била стаканы и сметала на пол еду. Он ушел. Он никогда не пытался возражать во время моих истерик и вообще не принуждал ни к чему, потому что знал, сколь убийственно много времени у него есть.

– Тебя найдут! – кричала я. – Меня уже ищут, они выйдут на мое агентство, и тебя найдут и посадят, посадят и убьют в тюрьме!

– Не думаю, – говорил он мягко и покорно, оборачиваясь у двери. – Я так не думаю, – и смотрел с укором на то, что только что было праздничным столом.

Телевизор появился на четвертый год моего пребывания в подвале. К тому моменту я научилась вязать, спицами и крючком, прочла все книги, которые он приносил мне сверху, знала наизусть все оперы Вагнера и концерты Моцарта и сама пыталась что-то бренькать на клавесине, когда была уверена, что он меня не слышит. Лиле было восемь месяцев, на столе устанавливались все те же блюда, все та же деревянная карусель, все те же свечи – но только теперь я не устраивала скандалов, спокойно пила вино и ела мандарины, шкурки которых еще долго пронзительно пахли Новым годом. Что-то произошло, наверное, тогда, когда я рожала, когда требовала врача и крик мой заполнял все тесное помещение, от него дрожали подвески и звенели стаканы. Он спокойно приносил воду, успокаивал, объяснял, как надо тужиться, а потом, когда все кончилось, когда маленькая, вся в складочках и бело-коричневой смазке Лиля вышла на свет, показал ее мне и деловито перерезал пуповину. И позже, когда я вспоминала, как все случилось, я задним числом понимала, что он очень волновался и не знал, как правильно, – но его уверенность передалась тогда мне, и я в первый раз подумала, что, может, он и вправду все знает лучше, чем я.

Телевизор он принес в коробке, перевязанной ленточками, коробка была странно легкой, и я решила, что это очередное платье, похожее на те, что носила его мама. Но под оберткой была картонная коробка, а когда я ее открыла – увидела белый пенопласт, и из-под него вкусно пахло новой пластмассой. Телевизор оказался совсем маленьким, похожим на плоский монитор от компьютера. Он сам протянул сверху антенну, продел тонкий проводок под дверь.

– Хочешь посмотреть сразу?

– Нет, – ответила я.

В тот день мы съели целого гуся, мило беседовали за столом, попивая вино, и немного подурачились с Лилей, разговаривая разными голосами и обсыпая ее облачками разноцветных конфетти. Цветные бумажные кружочки липли к его черному пиджаку, оставались на галстуке, на крахмальном панцире рубашки – он смеялся сдержанно, но тепло, шутил и был по-своему очарователен. Он был единственный мужчина на нашей с Лилей женской планете, и он принес нам чудесную вещь – окно в далекий верхний мир. В ту ночь мы уложили Лилю за перегородкой, у отопительного котла, и я допустила его до себя.

Телевизор я включила, когда он уехал в одну из своих командировок, а Лиля спала. Я вытащила припрятанную бутылку брюта, достала из холодильника клубнику, изготовившись смотреть. Я включила его, и грохот, нестерпимый крик верхнего мира заполнил наше убежище.

Вот они, другие люди – несколько десятков ржущих масок, сидящие на скамейках кадавры, которые, когда не ржали, смотрели вытаращенными глазами на ведущего, человечка, бегавшего перед ними и извивавшегося, как на шарнирах.

Я переключила канал – несколько горилл пинали мяч, стараясь попасть в ворота, и трава, нестерпимо зеленая трава под их ногами была слишком далеко и слишком не в фокусе, а я очень много дала бы за крупный план. По другому каналу были новости, упавший самолет, горы искореженного металла, горелое мясо – вот там крупных планов было предостаточно. По третьему показывали демонстрации, толпы людей на улице с плакатами, и солдат, почему-то узкоглазых, которые неподвижно стояли вокруг. И все, все безостановочно кричали, словно ведущие разных каналов слышали друг друга и старались друг друга переорать. Перед глазами рябило и мелькало, и я выключила его, чтобы перевести дух. В голове заскреблось подозрение, которое никак не хотелось впускать в себя, но которое росло – подозрение, что он опять прав, с верхним миром действительно что-то не так. Строгие черные стены, волнистые формы нашей мебели, благородное дерево, наконец, клавесин и наши платья, из Франции, из Испании, из Лондона, наши бледные лица, наше свинцовое зеркало – в этом мире телевизор был лишним, он транслировал инопланетные сигналы, яркую бессмыслицу.

Отдохнув час, я включила его еще раз. Видимо, была глубокая ночь, и по нескольким каналам показывали вещи, которые можно купить, и только по одному шел старый фильм. На черном фоне, похожем на бархатный, в зеленых отсветах показалось лицо, бледное лицо в шапке черных волос, тонкая шея в наглухо застегнутом воротнике, ордена и эполеты. Человек сидел в подземном гроте, и со всех сторон текла музыка, в которой я сразу же узнала «Парсифаля» Вагнера, а потом камера скользнула по стенам подземелья, дальше, к освещенному зеленым озеру, по которому плыла позолоченная ладья, и кто-то был на ней. Кто-то прикованный цепью, но камера снова возвращалась к человеку, смотрящему на озеро с каменного балкона, и к нему входил другой, седой, в парадном мундире, низко склонялся и, обращаясь «ваше величество», докладывал что-то государственное. Человеком тем был король Людвиг Баварский, и я сидела в одном гроте, он – в другом, и все это было так жутко, что я опять выключила телевизор.

Я не сдалась, предприняла еще одну попытку – на этот раз с Лилей. Мы сели смотреть «Германия ищет суперзвезду», и я увидела, что за время, пока я была внизу, поп-музыка стала окончательно невыносимой. Мальчики одинаково педерастически ныли, а девочки блеяли невнятные слова и мелодии. Лиля с интересом смотрела на мелькающие краски, а потом вдруг замурлыкала мелодию, совсем другую. Мелодию, от которой я вздрогнула, – мелодию песни, под которую мы танцевали с Арно в «Феликсе». Я быстро выключила телевизор и стала подпевать как могла, придумывая на ходу слова, мешая немецкий с русским, и снова почувствовала его руки на моей талии. Телевизор исчез через неделю, Людвиг просто унес его, и я даже не спросила почему.

* * *

Последние приготовления закончены, я надеваю колье, бриллианты блестят при свечах, и думаю, насколько красивее, таинственнее драгоценные камни выглядят именно в таком свете. Я думаю о ювелирах, которые делали эти украшения, о портных, которые шили мое платье, представляю себе ателье и тех и других, каждое – копией нашей комнаты: бархатные стены, люстры и картинки с цветами, только вместо кровати – то столик с неведомыми серебристыми машинками, то стол с машинкой швейной, горами тканей, с ножницами и портновским метром. И ювелир с лупой в глазу, и портной во франтоватом пиджаке – оба в моих фантазиях похожи на Людвига.

– Лиля, ты помнишь, что надо делать?

– Да. Папа заходит, и я бегу…

Я подхожу к столу и беру вазу, тяжелую вазу черного дерева, на которой изможденные африканские женщины, как кариатиды, держат ее горлышко. Он может не упасть. Тогда резервный вариант – эта ваза. Я швыряю ее ему в голову. Он может упасть не вперед, а назад, и тогда я до него не дотянусь – но выбирать не приходится.

– Лиля, ты все поняла?

– Мама, а зачем нам туда, наверх?

– Там волшебная страна. Там тебя ждет лучший рождественский подарок на свете.

– А папа пойдет с нами?

– Да, дочка, конечно.

Он приближается, я это чувствую. Вазу я держу в руках, готовая к броску. Что-то щелкает в двери, пока он открывает замок.

– Лиля, готова?

Он заходит, в темно-коричневом костюме-тройке, с пестрым галстуком-бабочкой, в рубашке невиданного, довоенного, наверное, покроя, на манжетах которой сияют зеленые огни запонок.

Он заходит в дверь боком, осторожно, потому что несет в руках разноцветные пакеты. Он делает шаг именно там, где натянут наш ремешок, переступает, даже не заметив его. Я сжимаю вазу в руках.

Он ставит на пол разноцветные пакеты, и в этот момент Лиля бежит. Она несется ему наперерез, к полуоткрытой двери, к темной кишке коридора, за которой должна быть лестница, а там – свобода, которую я уже давно представляю себе как огромное световое пятно, море солнца. Пробегая мимо него, она зачем-то замедляется, а потом подпрыгивает. Он подхватывает ее на руки, с натугой поднимает и целует в нос.

– С Рождеством, папа! – говорит она по-немецки.

Он опускает ее на пол, поворачивается и закрывает дверь.

– Дорогая, я дома! – говорит он, потом смотрит на меня, будто ждет чего-то, и, не дождавшись, со вздохом садится за стол.

– Дорогая, ты не предложишь мне чай или кофе? – спрашивает он и снова смотрит, и в его глазах грусть – хотя лицо неподвижно и похоже на прихотливо изрезанный морщинами камень.

– Что бы тебе хотелось? – спрашиваю я, и он пытается улыбнуться и машет своей темной рукой с навсегда въевшимся в нее загаром.

– Не надо, не надо! С Рождеством, родные мои!

– С Рождеством, папа! – кричит Лиля и опять целует его.

Часом позже мы сидим за столом, на котором – красная скатерть, на столе гусь с красной капустой, и клецки, а мы едим закуску – фуа-гра из печени того же гуся и салат с рукколой и маленькими сухариками, залитый бальзамико, темным, как стены комнаты, – все это он принес сверху. Мы пьем красное, Richebourg Grand Cru, и при каждом глотке я словно чувствую вкус стенок той самой бочки, в которой хранилось это вино с 2012 года, восемь лет – сырой подвал, голый кирпич, вместо шкафа, вместо стола, вместо кровати – бочки…

– Ты считаешь, это вино созрело? – спрашиваю я, и он, болтая бокал сухой рукой, отпивая, говорит:

– Да, думаю, вполне.

– Может, и я созрела? – спрашиваю я. – Может, и я созрела, чтобы выйти из подвала? Может, пора выпустить меня?

Но он молчит и делает медленные глотки. Он умеет пить так, что край остается чистым, будто его никто и не касался.

– Что в Лондоне? – спрашиваю я.

– В Лондоне дождь, – отвечает он и хмурится, будто вспомнил что-то неприятное.

В Лондоне дождь. Наверху, вероятно, снег. Свет, бесконечный свет, которого я, должно быть, уже не увижу.

– Смотрите, мышка! – вдруг вскрикивает он и, когда мы с Лилей обе вздрагиваем и смотрим туда, куда указывает его палец, быстро хватает со стола тарелку и облизывает ее – чтобы мы не видели.

А еще через час он разрешает нам открыть подарки, и Лиля радостно бежит к своему, самому большому, пакету и тихо ахает, а глаза ее блестят в полумраке чистым детским счастьем. В пакете игрушечная плита, старинная, из металла, с медными ручками и горелками, крохотная утварь для нее: кастрюли, чайнички, чашки, кажется, из настоящего серебра. В другом пакете – куколка с фарфоровой головой, такая же бледная, как мы с Лилей, с ярко-голубыми глазами и в бежевом платьице с юбкой, расшитой кружевом. Отдельно – крошечный зонтик от солнца, такой же кружевной.

Лиля подбегает к Людвигу, усаживается к нему на колени и, почти мгновенно сползая, чтобы вернуться к своей кухоньке, спрашивает, указывая на свою новую плиту: «Папа, тебе чай или кофе?»

А я расстегиваю чехол с черным шелковым платьем, легким, как паутина, с кружевными вставками и с вышивкой антрацитовым жемчугом, прихотливыми линиями разбегающейся от груди к плечам.

– Примерь, – просит он, и я прошу его отвернуться и переодеваюсь – платье до конца расстегивается сбоку, рукавов нет, так что цепь без проблем проходит. Я беру из бюро самую длинную белую нить бус, надеваю «снизу», вступая ногами, как в обруч, – бусы большие, можно пустить по плечам почти до талии, а надевать сверху – мешает цепь.

– Готово, – говорю я, медленно поворачиваюсь перед зеркалом, а Людвиг вдруг сдержанно ахает, и, когда поворачиваюсь, я вижу слезу в уголке его глаза. Он смотрит на меня, но как будто и сквозь меня – на бледный портрет за моей спиной.

Я медленно подхожу к нему и присаживаюсь рядом.

– Спасибо, – говорю я, – это очень красивое платье. Ведь ты его шил для меня в Лондоне, да?

– Да, – тихо отвечает он и снова смотрит на портрет, а потом говорит, медленно, словно надиктовывая на невидимый диктофон: – Мой отец всегда заказывал там платья для матери.

– Людвиг, – тихо говорю я и провожу рукой по его жесткой, задубевшей щеке, – Людвиг, почему нам не съездить в Лондон вместе? Твоя мать ведь ездила с отцом в Лондон, да?

– Да, – отвечает он.

– Людвиг, почему бы нам тоже не съездить? Там, наверное, красиво, там прекрасные портные – они снимут с меня мерку, сошьют еще одно платье, а тебе – костюм. Мы вместе выберем ткань, я буду советовать тебе, какую выбрать. Ведь твоя мать тоже советовала отцу, да?

– Да, – отвечает он.

– Так в чем же дело?

Он молчит, тяжело оглядывая комнату. Его взгляд вдруг останавливается на кресле, что стоит у входа в наш подвал, к ножке которого привязан мой пояс. Во мне застывает ужас, но он будто не замечает, сидит и молчит.

– Дело в том, что нам некуда ехать, – отвечает наконец Людвиг и берет мое лицо в свои руки, а я не отстраняюсь. Его руки холодны, в нем осталось мало тепла, и все оно – в его глазах, в которых я вижу грусть и, что бы ни было, не могу не жалеть мужчину, единственного мужчину в моем мире.

– Ты ведь родилась после Карибского кризиса, так? – спрашивает он и, не дождавшись ответа, продолжает: – А я помню его, помню хорошо. Я много раз представлял себе, как упадет атомная бомба. И мы, богатые и информированные – успеем спрятаться в бункере. Отсидимся там, пока опасность минует, пока все пройдет, и вылезем… Вылезем в ничто, в отравленное пространство между белым небом и черной землей. Просто представь себе это, Кира. И поверь мне – той Европы, в которую ты так хотела, давным-давно нет. Там, наверху, есть кучка заблудившихся, ничего не понимающих и очень несчастных людей. Ты хочешь к ним?

– Людвиг, – спрашиваю я и, пока спрашиваю, смотрю то на Лилю с ее новой кухонькой, то на гуся, тускло блестящего при свечах, на вино, темная кровь Richebourg Grand Cru, – Людвиг, разве мы – не заблудившиеся и несчастные? Разве это не про нас?

Черный бархат на стенах поглощает звуки, но сейчас в комнате и без того устанавливается бархатная, черная тишина. Он первым ее нарушает.

– Там, в пакете, еще подарок.

Я открываю большой пакет, разрываю обертку, из-под которой проступает красный бок конверта от пластинки. На конверте в две краски изображена девушка, черноволосая, с порочными цыганскими глазами. Рот ее покрашен красным, а внизу пластинки затейливым шрифтом написано: «Nouvelle Vague. Guns of Brixton». Он никогда не дарил мне поп-пластинок, и я пытаюсь понять, что это, и, хотя отгадка проста и очевидна, не сразу ее принимаю.

– Я нашел ее, – говорит он. – Я измучил всех продавцов своим пением, – он снова пытается улыбнуться, а слеза в его глазу пропала, – но один паренек в Лондоне каким-то чудом понял.

И я, кажется, тоже понимаю и медленно достаю блестящий черный диск из футляра, осторожно сдуваю пыль, иду к проигрывателю. Через секунду она начинает звучать, и мое воспоминание бежит перед глазами – яркое как никогда. Клуб «Феликс», темнота, подсвеченные красно-розовым колонны.

Алкоголь после нескольких бокалов вина, как и сейчас, шумит в голове, а вокруг кружатся, галдят безликие люди, заблудившиеся и несчастные, – но они расступаются, когда Арно ведет меня за руку, обнимает и медленно вводит в круговорот танца.

When they kick at your front door

How you gonna come, —

темным, тягучим голосом поет вокалистка, и я приподнимаюсь на цыпочки: воспоминание ведет меня, я медленно начинаю кружиться по подвалу.

– Ты позволишь? – Людвиг подходит, берет меня за талию. И я доверяюсь ему, даю себя вести. Мы – под землей, в сердце Швейцарии, где-то под Альпами. В перезвоне гитары, в мягких аккордах пианино мимо течет гусь, текут бокалы с дорогим вином, и остатки фуа-гра, и рождественская карусель, и наша дочка – на полу с игрушечной кухонькой. Где-то над нами идет густой рождественский снег – и вся наша идиллия для того, кто глядит сверху, похожа на стеклянный шарик, внутри которого – домик с желтыми окошками и снег точно так же падает, только встряхни. Девочка хотела в Европу – и вот она здесь, и у нее семья, обеспеченный муж, много платьев, она справляет Рождество и танцует. Двое потерявшихся – нашли друг друга, думается мне, и почему-то уже не хочется противиться этой мысли – и я признаю ее, пропускаю в себя и кладу голову на его плечо. Я танцую с моим воспоминанием, а он – возможно, со своим, и Арно в моей фантазии облачается в костюм-тройку, у него галстук-бабочка, твердое, будто каменное, лицо, грустные глаза и шапка седых волос. Мы танцуем, и рождественский снег падает с далекой и непредставимой высоты где-то над нами.

– Мама, папа! – вдруг вскрикивает Лиля и идет к нам с куклой в руке, сует ее нам, показывает на нее. – Папа, мама, а это – тоже человек?

Когда-то в Дюссельдорфе на набережной ко мне подошла цыганка. Хорошо одетая молодая женщина, гуляющая в одиночестве, показалась ей легкой добычей. И правда – людей вокруг почти не было, и спрятаться от нее за чужие спины было нелегко.

– Я ехала в Мюнхен к родственникам, по дороге меня обокрали, я осталась без билетов, без денег, у меня в Мюнхене больная мама, – завела цыганка свою пластинку. – Старый богатый человек хотел спать со мной, но я отказалась – помогите чем сможете, двадцать центов, тридцать центов…

– Почему? – спросила я, и цыганка сбилась, не готовая к вопросу, и замолчала.

– Почему ты не хотела спать с ним? – спросила я.

Ева Ксешинска, без определенных занятий

Касабланка

– Ну, и что у вас опять случилось? – спрашивала Ева, сидя за столиком в кафе на Савиньи-платц, поправляя светлые волосы, которые перед выходом она два часа накручивала на бигуди, фиксировала муссами, укладывала особыми заколками, чтобы выглядеть героиней классического черно-белого кино.

И Сессилия, полноватая, по-спортивному одетая девушка, сидящая напротив, отвечала:

– Понимаешь, мы с этим кретином ездили в Касабланку.

Кретином назывался художник, американец Дэниел, которого знакомые звали просто Дэн и с которым Сессилия встречалась уже много лет. Это он познакомил двух девушек, и именно Еву Сессилия почему-то выбрала, чтобы плакать у нее на плече всякий раз, когда что-то случалось.

А случалось постоянно – трудно себе было представить более непохожих друг на друга людей, чем Сессилия и Дэн.

Дэн, с бритой башкой, в кожаной куртке и док-мартенсах на высокой шнуровке, завис в Берлине случайно. Он делал то, что у современной глобальной молодежи называется «путешествием по Европе» – шатался из хостела в хостел, по три дня на каждую столицу. В Берлине у него кончились деньги. Дэн устроился рецепционистом в тот же хостел, в котором жил, – потом снял квартиру и начал писать картины.

Вся квартира Дэна была уставлена холстами с одним и тем же мотивом – изображением немецкого герба, схематического квадратного орла, к которому вполне подошел бы слоган шоколада Ritter Sport – «Quadratisch, praktisch, gut»[4]. Полотна были метр на метр, два на два, одно даже шириной в четыре метра – с несколькими десятками маленьких орлов на белом фоне. В Германии картины успеха не имели.

Пока Дэн рисовал, Сессилия изучала экономику и проходила практику в компании «Дойче Люфттранспорт». Она была девушкой правильной и старательной и старалась не обижаться, когда руководители маркетингового отдела «Дойче Люфт-транспорт Ост» говорили в ее присутствии:

– Правда в том, что практиканты в больших компаниях – это рабы. Узаконенная форма рабства. Они делают все, что мы говорим, и ничего за это не получают.

Так одному из рабовладельцев маркетингового отдела пришла в голову идея специальной акции, приуроченной к запуску прямого рейса Берлин – Москва. Он решил собрать журналистов всех известных изданий и прокатить новым рейсом в Москву – на один день, но со всеми удобствами. Первым классом, с проживанием в пятизвездочном отеле и небольшой культурной программой. Сессилия должна была сделать всю подготовительную работу, обзвонить журналистов, зарезервировать номера, а в качестве приза – могла сама полететь в Москву.

Об этой поездке Сессилия потом рассказывала Еве, а Ева кивала и понимающе улыбалась – она-то хорошо знала, как обычно бывает. Сессилия не знала.

Управленцы «Дойче Люфттранспорт» вели себя в Москве как школьники на экскурсии. Огромный чужой город, показавшийся дикой смесью Гонконга и Лас-Вегаса, почему-то располагал к мысли о вседозволенности.

Вся компания вместе с журналистами посетила парк Горького, и Вольфганг, глава пиар-отдела, был ужасно разочарован, увидев, что это совсем не похоже на знаменитый фильм. К вечеру, после церемонного обеда в гостинице, журналисты разошлись по номерам, а веселая компания авиапромышленников пошла разведывать ночную жизнь Москвы. К двенадцати топ-менеджмент, пьяный и шумный, как гуси на выгоне, сидел в клубе, по которому сонно передвигались густо накрашенные девушки на высоченных каблуках и в откровенных платьях. Девушки ловили на себе взгляды мужчин и, если взгляд задерживался на них дольше нескольких секунд, подсаживались за столик.

– Русские женщины потрясающие! – кричал Вольфганг. – Вы когда-нибудь видели, чтобы немка так выглядела? Они совсем не думают о том, чтобы выглядеть женственно… – При этом он не забывал хватать Сессилию сначала за руку, потом за коленку и периодически целовать ее в шею. Впрочем, скоро он понял, что ему ничего не светит, и, сняв в банкомате деньги с корпоративной кредитки, остановил на одной из девушек долгий взгляд.

– В Москве русские раньше так ездили по центру, на извозчиках, с девушками и шампанским, – рассказала Ева Сессилии, слегка усмехнувшись.

Видимо, что-то подобное осталось в городе до сих пор, во всех этих огнях, широких улицах, в воздухе – компания из «Дойче Люфттранспорт Ост» возвращалась в гостиницу на такси, девушки в ярких платьях сидели на коленях. А Сессилия всю оставшуюся ночь просидела в лобби отеля с одним журналистом. Грустным взглядом проводив веселящихся директоров, тот заговорил о вкусе и чувстве меры. Сессилия поддерживала разговор и думала – а что если бы у этого журналиста, который тут ест и пьет по приглашению, было столько собственных денег? В какой-то момент она просто спросила его об этом.

– О, если бы у меня была такая потребность, я бы вызвал девушку себе в номер. Без всего этого балагана…

Сессилия замолчала и молчала все утро, пока похмельная компания завтракала, ехала в аэропорт, проходила контроль. Вольфганга у рамки металлодетектора обыскивала женщина-пограничник, он довольно хихикал и спрашивал, нельзя ли пройти через рамку еще раз.

Салон первого класса, как и на пути в Москву, был практически пуст – в первом ряду летел скучного вида мужчина в очках и с бородкой, в поношенной куртке. Сессилия села одна, подальше от всей компании, и готовилась лететь в одиночестве, спать, читать – но рядом на сиденье бухнулся молодой парень, бритый, в док-мартенсах и кожаной куртке. Сессилия подумала даже, что пассажиры первого класса никак не выглядят таковыми… Парень откинулся на спинку, закатил мутные глаза – кажется, ему тоже было плохо. Полистал газету, отложил. Со стюардессой говорил по-английски, заказал джин с тоником. Получив, посмотрел на Сессилию, поднял бокал к глазам, словно чокаясь.

– Что вы делали в Москве? – спросила она потом, на высоте, когда самолет сонно пробирался над облаками, глотая положенное количество километров.

– Пил, – ответил парень, – гулял. Видите ли, какой-то московский идиот купил мою картину…

По окончании практики Сессилию не взяли на работу в «Дойче Люфттранспорт».

* * *

– И что Касабланка? – спрашивала Ева, отпивая из бокала белое вино. – Вы, кажется, ездили туда?

– Ну да, – отвечала Сессилия.

– Это в Испании?

– Если бы, – вздохнула Сессилия. – Мне кажется, Дэн тоже думал, что в Испании. Это Марокко, Африка.

– О боже!

– Ты не подумай, я очень уважаю дальние страны, традиции… Просто – мне там было неуютно… Мы собрались туда, хотя у Дэна совсем не было денег.

– Погоди, он же продавал картины…

– Так когда это было! – снова вздохнула Сессилия. – И потом, за сколько он их продал? Даже ту, московскую: тысяч двадцать – двадцать пять, я думаю.

Ева снова сделала глоток, посмотрела на свои туфельки – с круглыми носками, на каблуке, с блестящей застежкой – стилизация под шестидесятые. Рядом под столом располагались ноги Сессилии, обутые в белые кроссовки Nike air.

– Я очень хотела посмотреть Касабланку. Другая страна, у моря. И потом – просто хотелось побывать там, где был снят этот фильм. Романтическое место. И представляешь, там – мы… Дэн рассказал мне, что ни одного кадра не было снято собственно в Касабланке – а большая часть в павильоне, ну и кое-что в берлинском аэропорту Темпельхоф. Я не поверила. Он показал статью в «Википедии» – но я точно знала, что есть это кафе, Ricks Bar, видела в интернете фотографии, мне туда хотелось. В общем, я его вытащила.

В Касабланке было всего две гостиницы, по крайней мере, так выдавал интернет. Мы заказали номер, купили билеты через Мадрид. Каждый заплатил за свой билет. Я немного заняла у мамы.

Накануне отъезда мы поссорились. Он ходил куда-то к друзьям, провисел там всю ночь, вернулся утром, чемодан не собрал. Я лазала в интернете, составляла программу поездки, смотрела на часы – а он один раз позвонил, пьяный, сказал, придет позже – и его телефон отключился. Я не спала, хотя, когда он пришел, сделала вид, что только встала. Хотела показать, что мне все равно…

– Ну да, – Ева посмотрела на Сессилию, которая, похоже, собиралась заплакать. С ней это часто бывало. Та самая Сессилия, о которой Дэн говорил Еве, что она «слишком холодная, слишком практичная» и которая спит под своим одеялом, отвернувшись: «Мне неудобно вообще с кем-то спать. Даже с тобой».

– Мы оба были сонные и злые, весь перелет до Мадрида друг с другом не разговаривали. В Мадриде я предложила пойти в музей Прадо, но он отказался. Я уже тогда знала, что он равнодушен к музеям. В Берлине он вообще не бывал в музеях – только в бункере Гитлера. И еще – в Музее нацизма в Нюрнберге. У него такая странность, и я уже поняла, что лучше об этом не говорить. В результате мы бесцельно прошлялись по улицам, зашли в какие-то магазины и поехали в аэропорт.

Самолет на Касабланку был маленький, нас посадили со старым арабом в тюрбане. Дэн, сидевший у прохода, сразу напрягся, и, когда стюардесса принесла еду и попросила его передать нашему соседу у иллюминатора, тупо выпялился на нее, и не двинулся с места – будто не понял. Я сама передала через него старику коробочку с едой и кока-колу – в таком же красном стаканчике, как во всем мире – но «кока-кола» было написано на нем по-арабски, хоть и знакомым всем шрифтом. Выглядело это совершенно нереально, и я тихонько показала Дэну на стаканчик.

– Ничего смешного, – сказал он громко. – И зачем ты ему что-то передала? Такой же урод в тюрбане сидел в том боинге, который разрушил Всемирный торговый центр.

Я зашикала на него, но он махнул рукой:

– Эти идиоты все равно не понимают по-английски.

Старик араб с трясущимися руками ел салат, и мне было его жалко.

Мы прилетели в Касабланку поздно и вышли в теплую ночь, полную цикад, тропических запахов и близости моря… Долго не могли найти такси, потом нашли маленький красный «Пежо», очень старый, с надписью «Le petit taxi»[5]. Водитель сначала не понимал, куда нас везти, потом вроде бы понял, но привез все равно не туда. Я пыталась объяснить ему – а он знал только три слова по-английски. Я сообразила, какие именно три слова, и пыталась объясняться с ним на «его» английском, чувствуя себя при этом полной идиоткой. Дэн не вмешивался, только смотрел на нас из-под полуопущенных век, и в эти моменты, знаешь, я любила его… В нем было так много от художника. Даже если он смотрел презрительно, все равно – что-то в этом было…

Ева кивнула, украдкой посмотрев на свой айфон – времени было еще достаточно.

– Я расплатилась с таксистом бумажкой в пятьдесят евро, больше не было. Все остальное – на карточке. Отель небольшой, в новостройке, такой мог вполне быть где-нибудь во Франкфурте. В лобби сидели какие-то подозрительные люди, похожие на тех, кто ошивается на «Котбуссер Тор». Я успокаивала себя, говорила, это другая страна, они все так выглядят. Нас отвели в номер с претензией на роскошь, кровать под балдахином, но белье несвежее и грязь во всех углах. В душе не было горячей воды. Мы повалились на диван, собирались уже идти спать – когда к нам в дверь постучался молодой араб.

«Пойдемте, я покажу вам город! Самые лучшие места, ночные клубы! Вы молодые, зачем сидеть в номере?»

Я мягко объяснила, что мы устали, хотим спать.

«Зачем спать, вы молодые! Касабланка-сити! Самые лучшие места!» – сверкал он в темноте белыми зубами.

Дэн, сидевший молча на краю кровати, вдруг резко встал и, подойдя к парню вплотную, заорал:

«Fuck off!»

Парень ушел, хлопнув дверью, Дэн вернулся в кровать.

«С ними можно только так, они не понимают по-другому».

Больше он в тот день не сказал ни слова.

У Евы зазвонил телефон, она быстро посмотрела на экран, взяла трубку и стала говорить на незнакомом Сессилии языке. Сессилия думала, что ее подруга слишком манерная, слишком много играет и выпендривается: разговаривает тихо, почти шепотом, делает руками такие округлые жесты, носит все эти туфельки-чулочки, и даже айфон у нее – с деревянными вставками по бокам. Сессилия ни разу в жизни не видела Еву без макияжа, без укладки. «Ева? – переспросил Дэн, когда Сессилия пыталась выяснить, нравится ли ему ее подруга. – Ты что?! Совершенно не в моем вкусе…»

Ева положила трубку, сбросив звонок, – быстрым движением пальчика с красным лаком на ноготке.

– Рафал? – спросила Сессилия, указывая на телефон.

– Рафал. Ну так что у вас было дальше?

– Наутро мы увидели город. Кучка обшарпанных бедных домов, на улицах гвалт, носятся велосипедисты и мопеды, на каждом углу кто-то пристает с вопросами. Мы с трудом нашли мечеть, которая была обозначена в путеводителе, – огромная, как корабль, чем-то напоминающая замок. Она стояла словно на отдельном острове – и все эти жалкие домики на фоне ее монументального великолепия казались ошибкой, случайностью.

«Хочешь зайти? Мне, наверное, нельзя», – спросила я Дэна.

«Научиться терроризму? Нет, спасибо, обойдусь…»

Мы захотели купить спиртного – в магазине для таких покупателей был отдельный выход, чтобы все знали, кто не блюдет Коран. С бутылкой местного вина поймали такси и поехали к побережью.

В такси, древнем белом «Мерседесе», у которого внутри вместо дверных ручек были какие-то деревянные колобашки, ехала шумная ватага – люди подсаживались и выходили по пути, как в автобусе. Какой-то парень пытался заговорить с нами, утверждал, что студент, но что он изучает, я так и не поняла.

На пляже тусовались арабы – большими группами, парни в джинсах и футболках, девушки – в длинных платьях, платках. Не купался никто. Я пришла в шортах, ловила на себе взгляды местных – о том, чтобы искупаться, никто из нас даже не обмолвился. Мы просто сели на край бетонной стены, отделявшей набережную от пляжа, и стали смотреть на море. Внизу в стене были каменные ниши вроде маленьких домиков без дверей. Я гадала, что это может быть. Живут там какие-то люди или это раздевалки для купающихся, но их никто не использует, потому что здесь не раздеваются… Может, что-то религиозное, молельни например.

«Как ты думаешь, что это?» – спросила я Дэна.

«Не знаю», – ответил он.

«Хочешь порисовать?»

«Где? Здесь? – Он устало вздохнул. – Ты же знаешь, я не пишу пейзажей. И людей тоже…»

«Но когда-то же писал? Когда учился?»

Он не ответил. С вершины мечети вдруг прорезался голос муэдзина – искаженный громкоговорителем, он чем-то напоминал вой замысловатой сирены. Я повернулась, увидела толпу, медленно исчезающую в необъятных дверях мечети, и тысячи глаз, которые поворачивались в сторону ее белоснежных минаретов, словно и вправду видели там Аллаха. И на секунду убожество их жилищ и странность жизни показались мне исполненными значения. Тонкие небесные нити словно тянулись от напряженных лиц, из черных глаз к острым верхушкам башен, огромная вертикаль – в самое небо, к чему-то огромному и величественному, тем более величественному на фоне их лачуг. Я не понимала, о чем говорил им этот голос, что обещал, как вдыхал смысл в их жизни: но мне представилось, как невидимый муэдзин, усиленный тысячей мегафонов на минаретах мечетей всего мира, вдруг укажет направление, куда им всем идти – и толпа двинется и, подобно темной волне, потечет туда, куда ей сказали. И еще я пыталась представить себе такой голос, за которым могли бы пойти я или Дэн, или директора «Дойче Люфттранспорт», – и не могла. Над Берлином вместо минаретов нависала телебашня, голос которой способен позвать разве что на распродажу в Media Markt.

Мы посидели еще немного и пошли в гостиницу.

«Пойдем сегодня в Ricks Bar!» – предложила я.

«Пойдем», – ответил он.

Вечером мы вышли из номера – я в платье и туфлях, он – по-прежнему во всем черном, но хотя бы снял свои докмартенсы. Я пошла к банкомату, который стоял в лобби, вставила карточку. Банкомат долго скрежетал и вернул карточку, выдав на четырех языках: «Карта нечитаема». Меня охватила легкая паника. Дэн толкался у выхода, рассматривал газеты на стойке, на меня не смотрел. Я еще дважды попробовала засунуть карточку в банкомат – и он снова возвращал ее мне. Представилась неделя в незнакомой стране без денег, скандал при выписке из гостиницы… На подгибающихся ногах я отошла от банкомата.

– Все в порядке? – спросил Дэн.

– Да, – по возможности весело ответила я.

На этот раз с таксистом не было приключений. Он пытался было повезти нас кругами, но я издали увидела светящиеся в темноте буквы и показала – туда. Дэн заплатил за такси – видимо потому, что в прошлый раз платила я.

Ricks Bar находился в огромном здании, напоминавшем старую крепость. К дверям нужно было подниматься по ступенькам, где стояли двое охранников. Увидев иностранцев, они заулыбались – швейцар впустил нас, его лицо от улыбки разъехалось вширь. Внутри, под сводчатыми арками с восточным орнаментом, под тяжелыми люстрами за столиками сидели люди – все до одного европейцы. Нас проводили к столику у барной стойки. Справа от нас был рояль, за которым сидел белый, очень бледный пианист – полная противоположность тому, что в фильме. Официанты, напротив, все были черные. Словом, все было совсем не так, но мне все равно нравилось. В баре была совсем другая атмосфера, чем во всем остальном городе, – колониальная, респектабельная. Там был островок Европы, которой уже давно нет на свете, и мне впервые за всю поездку стало спокойно. Дэн опустился напротив меня.

«Видишь, – сказал он, – это все новое, сделано недавно».

Но и он улыбнулся. Мы заказали по коктейлю, который был, как и все, что содержит импортный алкоголь, ужасно дорогим. Потом взяли бутылку местного вина, какую-то марокканскую еду. На подмогу к пианисту на сцену вышла небольшая группа, певица запела что-то из популярного джаза. Мы чокнулись вином, выпили – все тревоги как будто отступили. За стойкой напротив нас сидела немолодая, хорошо одетая женщина, что-то писала на маленьком ноутбуке. Иногда она уходила на кухню, разговаривала с официантами, многие посетители, видимо завсегдатаи, с ней здоровались.

«Наверное, хозяйка», – кивнула я на нее.

«Ну да, – ответил Дэн, – не Богарт же. Все тут не так…»

Мы допили бутылку, приятная атмосфера бара погружала в сон.

«Выпьем еще?» – спросила я.

«Нет, давай попросим счет».

Мы подозвали официанта. Дэн заглянул в счет, вскинул брови, полез за бумажником. Я тоже посмотрела на сумму. Он вынул из кошелька ровно половину, положил на стол и передвинул счет ко мне. Я не двинулась.

«Ну?» – спросил он, глядя на меня. Официант ждал.

«Дэн, – сказала я, – у меня сейчас нет денег. Банкомат не прочитал карточку… Там какая-то ошибка, мы разберемся…»

Официант с любопытством смотрел на нас. Дэн тяжело вздохнул, хотел что-то сказать, потом посмотрел на хозяйку и отсчитал остальное – ровно, без чаевых. Официант разочарованно забрал деньги и натянуто пожелал нам хорошего вечера. Дэн взял меня за локоть и повел на улицу.

«Что все это значит? – зашипел он на меня уже в дверях. – Как это у тебя нет денег? Ты меня потащила в эту дорогую забегаловку для туристов, и теперь у тебя нет денег?»

«Дэн, – пыталась успокоить его я, – с моей карточкой что-то не так. Дэн, пойми…»

Мы вышли на улицу, он резко зашагал к белому «Мерседесу».

«Что „пойми“?! – резко гнусавил он на своем ковбойском американском. – Какого черта? Ты меня потащила сюда, в эту страну террористов. Я за себя плачу, а у тебя, оказывается, нет денег!»

Мы уже стояли возле такси, араб-таксист открывал дверцу.

«А тебе неинтересно? – вдруг закричала я. – Тебе неинтересно здесь? Это другая страна, понимаешь?! Ты задолбал меня со своими террористами! Ты всех называешь террористами, а сам рисуешь своих нацистских орлов! И ничего другого не хочешь знать! Это другая страна, ты, художник! Другая культура!»

«Срал я на эту культуру! – отвечал он, садясь в такси. – А орлы эти не мои, это ваши орлы!»

«Пошел ты к черту со своими деньгами и своими орлами! – орала я, глядя на него, сидевшего в машине, сверху вниз. – Ты не можешь заплатить в ресторане за женщину – пошел к черту! Fuck off, fuck off!»

Он ничего не ответил – просто хлопнул дверцей перед моим носом. Машина немного постояла и поехала прочь.

Я осталась в темноте на улице, в незнакомой стране, одна, без всего. Я видела, как белое такси растворялось в темноте, становилось белым пятном, потом – двумя красными фонариками габаритов, потом – исчезло за углом. Компания подростков переходила улицу в моем направлении – я быстро свернула в переулок, привалилась к стене и заревела. Вокруг шевелился город, кто-то проходил, воздух, который я шумно втягивала в себя, был теплый, летний, – оттого было еще обиднее, что не получилось то, чего хотелось. Тушь текла у меня по лицу, я стукала ладонью в теплую стену, не знала, куда деваться, куда спрятаться, куда идти. И тут кто-то тронул меня за плечо.

«Эй!»

За моей спиной стоял молодой араб, державший за руль старый, грязный и как будто сию секунду готовый развалиться мопед. Он был в белых жеваных джинсах, кроссовках, куртке-кенгуру, под которой была видна большая металлическая цепь. Смуглое лицо, короткие вьющиеся волосы и большие, острые, наглые глаза – он смотрел на меня в упор, и среди всех других мыслей я подумала почему-то, что в Германии люди никогда так не смотрят друг на друга – пристально и хищно. Он увидел мое лицо, посмотрел на меня еще, словно соображая, как со мной говорить, и спросил по-английски, на котором говорил с трудом:

«Что случилось?»

Я пожала плечами, не зная, что ответить, но он, не сводя с меня глаз, опустил свой мопед на землю и подошел ближе.

«Что случилось? Тебя побили?»

Было ясно, что меня не побили, но я поняла, что он имел в виду «обидели».

«Нет, – ответила я, потом снова посмотрела на него, – да. Обидели. У меня нет денег и нет дома. У меня ничего нет», – и снова заплакала.

«Нет денег? Турист? Отель? Как нет денег?» – спросил он.

«Нет», – повторяла я, отворачиваясь, но он взял меня за плечо.

«Деньги нет проблем. Ты женщина, деньги нет проблем. Пойдем».

Я высвободилась, хотела идти, снова заплакала от отчаяния, но он снова поймал меня и смотрел уже по-другому – не нагло, скорее с жалостью.

«Не бойся. Я не делать плохо. Посмотри мой паспорт! – Он порылся в карманах, торопливо достал кошелек, из него – какую-то карточку с его фотографией, с арабскими и латинскими буквами. – Я помогу. Деньги нет проблем. Пойдем!»

И я пошла рядом с ним, между домов, между мусорных баков, распугивая уличных кошек. Он шел рядом, крепкий, уверенный, будто бодал воздух перед собой, и все повторял:

«Турист слабый, женщина красивый слабый, деньги надо брать. Деньги нет проблем. Я покажу, деньги нет проблем. Пойдем».

Из-за крыши дома показался знакомый перекресток, Ricks Bar светился вывеской, ступеньки ко входу, охранники в дверях…

Он остановился у стены, взял меня за рукав.

«Что теперь?» – спросила я.

«Увидишь. Стой здесь. Сейчас».

Он закурил, я переступала с ноги на ногу, смотрела на вывеску. Незнакомый город, я не знаю, что делать. Почему-то хотелось верить, что этот парень – знает. Мне хотелось исчезнуть. Не совсем исчезнуть, а просто бесследно раствориться в этом городе, стать частью его улиц, стать сразу всеми жителями его бедных домов, темных закоулков и крикливых базаров. Мне хотелось, чтобы голос с минарета среди прочих звал к молитве и меня, чтобы я шла, не зная и не спрашивая зачем. Двери Ricks Bar раскрылись, невысокий мужчина-европеец в костюме вышел, сверкнул очками в свете проходящей машины. Парень, стоявший рядом со мной, напрягся, проследил глазами, как мужчина уходит из светового пятна перекрестка, повторил: «Стой здесь», – и широкими шагами двинулся ему навстречу.

Из-за угла я видела, как они идут друг другу навстречу, как парень задел его плечом, остановился, стал разговаривать, заложив руки в карманы. Мужчина в очках метался, глядел за его спину, несколько раз попытался идти дальше – но парень лениво качнулся в ту сторону, куда тот хотел бежать, преграждая дорогу. Потом молодой араб резко толкнул мужчину в грудь, еще и еще, пока тот шарил в кармане пиджака, искал что-то, наконец нашел и отдал. Парень принял, остался стоять и смотрел, как мужчина быстро засеменил прочь, постепенно переходя на бег. Тогда он широким шагом двинулся обратно, в тень дома, где я все еще стояла, хотя и хотела бежать.

«Деньги нет проблем, – улыбнулся он, раскрывая на ходу бумажник. Вытащил несколько пятидесятиевровых купюр, толстую пачку местных дирам, сунул мне в руку. – Если надо деньги, деньги брать, и деньги нет проблем».

Он вдруг протянул освободившуюся руку, потрепал меня по щеке, потом развернулся и пошел. Я стояла, ждала, что он вернется, скажет что-то еще. Но он просто уходил, молодой арабский гопник, сутулясь, исчезал в ночи. Пачка денег все еще была в моих руках.

Я вернулась в отель, и мы помирились с Дэном. Мы даже больше не ссорились всю оставшуюся неделю, но что-то было уже не то. Наша поездка не задалась. Я нашла банкомат немецкого банка, деньги сняла, мы съездили в Маракеш, походили по базарам, но что-то было уже не то… И до сих пор не то. Я теперь сомневаюсь, хочу ли быть с ним дальше… Сомневаюсь, любит ли он меня. Люблю ли я его. До этого случая не сомневалась, а теперь сомневаюсь… Ева, ты его знаешь. Скажи, как ты думаешь…

Ева достала из сумочки мундштук, закурила длинную тонкую сигарету.

– Конечно, любит. Он много о тебе рассказывал. Мы с ним редко видимся, но он постоянно о тебе говорит. Кстати, а что ты сделала с теми деньгами?

– Я? – Сессилия посмотрела на Еву, обвела взглядом кафе, мужчин и женщин за столиками. – То, что сделали бы все нормальные люди. Я пошла на следующий день в полицию, вернула деньги, описала того парня… Я примерно запомнила его имя по паспорту…

Подруги еще посидели за столом, поговорили, потом спросили счет, Ева заплатила, и они расстались у метро. Пока Сес-силия рассказывала, Еве пришла эсэмэс из агентства, поздним вечером надо было ехать в отель на Кудамме и пять часов провести там с мужчиной по имени Ульрих. Ева думала о том, что если Сессилия позвонит еще, она, наверное, скажет, что у нее много дел. Или просто не возьмет трубку. Она вспоминала Дэна, рассказ Сессилии, представляла себе того парня, незнакомого, который дал ей денег в какой-то далекой Касабланке. Представила себе его лицо, когда его арестовывали, когда давал показания тот мужчина в очках. Американец? Француз? А может, немец? И было еще кое-что, о чем знала Ева и не знала Сессилия, – как они познакомились с Дэном.

В тот вечер, когда Дэн прилетел из Москвы, познакомившись с Сессилией, – он набрал номер того самого агентства, снял номер в гостинице и провел с Евой день. И еще – картину в Москве он продал не за двадцать, а за двести тысяч. Если не врал, конечно.

Некоторые говорят, что после смерти каждому воздается по вере его. Кто верит в перевоплощения, превращаются в камни и зверей, кто верит в рай и ад, попадают туда, куда решит Божий суд, если они верят и в него тоже. И это было бы справедливо. Но как быть с теми, кто ни во что не верит? С теми, кто закрутился, кто потерял нить? Что если у тебя так и не нашлось времени, или мыслей, или слов, чтобы обо всем этом подумать? Тогда – что?

Вольфганг Цанг, директор авиапредприятия

Турбина

Когда Вольфганг на высоте пяти тысяч метров принял штурвал «Боинга-747», он опять почувствовал резкую боль в животе, на этот раз такую острую, что невольно дернулся, и вместе с ним дернулась и кабина: сотни стрелок, экранов, светящихся цифр. Перед глазами поплыло. Он на секунду зажмурил глаза, а когда открыл – все было по-прежнему. Огромная махина гудела, мягко спускалась по глиссаде, неожиданным толчком штурвала он не свалил ее в пике или штопор. Вольфганг виновато поглядел на полного капитана с седыми висками, и тот улыбнулся из-под фуражки, давая понять, что он отлично ведет самолет.

Погода была изумительной, невыносимо голубое небо никак не кончалось, лайнер все проваливался в него, прямо на город, который словно плавал на самом дне этой синевы, и капитан обещал показать то, что называется «визуальным заходом». И вот теперь Вольфганг сидел вцепившись в штурвал и чувствовал только, что нехорошо потеет и что новый приступ боли в желудке сейчас согнет его пополам.

– Спасибо, – коротко сказал он, кивая капитану на штурвал.

– Господин Цанг, вы прекрасно ведете самолет, – капитан угодливо улыбнулся, – мы с вами спокойно можем опуститься еще на несколько тысяч футов… А потом я покажу, как заходить на Франкфурт при такой погоде…

– Спасибо, я пойду в салон.

– Как вам угодно. Управление принял, – шутливо улыбнулся капитан.

– Управление отдал, – ответил Вольфганг и, приподнявшись на шатких ногах, направился к овальной дверце кабины.

Дверь хлопнула, появилась вытянувшаяся в струну стюардесса, услужливо отодвинула занавесочку, за ней – салон первого класса. Там практически все свои, команда «Дойче Люфттранспорт» плюс приглашенные журналисты, только впереди – пожилой предприниматель откуда-нибудь из Рура, а в самом конце, рядом со шторкой, ведущей в эконом, неизвестный бритоголовый парень в кожаной куртке беседует с практиканткой Сессилией, к которой Вольфганг приставал прошлой ночью.

Вольфганг оглядел компанию и с внезапной ненавистью сел рядом с пиар-менеджером «Дойче Люфттранспорт» Юргеном, похожим на постаревшего Джона Траволту, и демонстративно отвернулся в проход.

Боль зашевелилась в нем вчера, когда Вольфганг Цанг, недавно назначенный управделами компании, торжественно открывал новый рейс на Москву. Это была его идея – пригласить на него всех этих журналистов, прокатить бесплатно, поселить в пятизвездочной гостинице, показать им ночную Москву – ошеломить, чтобы они разразились благодарственными изумленными статьями в своих блогах.

Вольфганг, поразительно крепкий мужчина для своих пятидесяти, болел всего несколько раз в жизни. И когда в лаундже первого класса, где в восемь утра собиралась его команда и сонные журналисты, он почувствовал первый укол где-то возле желудка, то не обратил на это никакого внимания. Пил кофе, шутил с заспанными неряшливыми газетчиками, облизывался на парадно одетых стюардесс, выстроившихся у резинового рукава. И потом, когда сам стоял там, в кругу все тех же длинноногих форменных красавиц, державших наизготовку подносы с шампанским, по бокалу на пассажира, и целился ножницами в красную ленточку, закрывавшую вход – что-то толкнуло его изнутри, двинуло и начало медленно и остро ныть, будто он перерезал не ленточку, а какой-то свой собственный важный внутренний орган.

Вольфганг посерел и собрал все силы, чтобы не согнуться, – сверкнула вспышка, и улыбка на фотографии получилась мученическая.

«Что-то съел вчера», – подумал он, припоминая поздний ужин в офисе «Дойче Люфттранспорт», где, разливая брют Mercier, он толкал Юргена в плечо и говорил ему:

– Ты не представляешь, какие там должны быть женщины… Русские – они лучшие, они не выходят из дому без двенадцатисантиметровых шпилек, и они по-настоящему любят мужчин. Не то что все эти лесбухи-феминистки, – кивнул он головой на стеклянную стену, за которой молча трудились, убирая со столов, секретарши, и оба довольно заржали.

– Смотри, – ответил Юрген, поднося к его глазам айфон, – новое приложение, «Вызови шлюху», с навигацией. Он видит, где ты, и прямо на карте показывает, какие свободны, сколько метров и как доехать. Приедем в Москву – как думаешь, он там работает? Наверное, зашкалит?

Ели немного, какие-то испанские tapas, вроде не острые, только слегка жирноватые.

«Старею», – вздохнул про себя Вольфганг и, обняв ближайшую к нему стюардессу, заулыбался фотовспышкам.

Самолет над Франкфуртом стало легонько потряхивать, он нехотя замедлялся, распластав по воздуху всю свою механизацию, отчего крыло через иллюминатор выглядело полуразобранным, турбины тихо подвывали. Вольфганг откинул голову на спинку кресла. Голова побаливала, шумела пустотой. Праздник не удался. Он вспомнил кабину боинга, свои две минуты за штурвалом, этот момент, о котором он так мечтал мальчишкой и к которому тот мальчишка, оставшийся навсегда внутри взрослого неугомонного человека, толкал его всю жизнь, – через немецкие компании, авиационный бизнес, через сделки, кресла и кабинеты. И вот теперь, когда пилоты стелются перед ним, когда он мог вдоволь наиграться этой гигантской игрушкой – проклятый живот все испортил. Он тряхнул машину, наверняка испугал пассажиров.

– Трясло вас? – спросил он Юргена, и Юрген, обернувшись, бодро ответил:

– Нет, не трясло совсем.

– Ни разу?

– Ни разу, мягко заходили. Слушай, а та брюнетка, которую я вчера взял, она… знаешь что?

Вольфганг хотел что-то сказать, но почему-то просто устало махнул рукой. Шасси тупым ударом врезались во взлетную полосу Франкфурта, и глухой, басовый, будто подземный гул понесся из-под пола. Вольфганг замер, вслушиваясь в этот грозный звук, который он уже сто раз в своей жизни слышал. Почему сейчас так громко – будто кровь гремит в ушах? Самолет останавливался, тормозил реверсами, тело по инерции рвалось вперед, в животе нехорошо ныло, словно что-то росло, завиваясь… Он подумал, что через полчаса будет стыковочный на Берлин, что там можно будет зайти в кабину и посмотреть из-за штурвала, как выглядит его собственный дом, над которым всегда снижались заходящие на аэропорт Тегель самолеты. Но знал, что не сделает этого. Что-то не задалось с рейсом Москва – Берлин, и он пока не понимал что.

* * *

Вольфганг Цанг был убежденным холостяком, женат был один раз, в молодости и недолго, после чего ошибки этой уже не повторял.

– Посмотри на это все, – говорил он своему давнему младшему другу и теперешнему коллеге Юргену, проводя через коридор в гостиную. Квартира Вольфганга в районе Бельвю была обставлена так, будто в сто квадратных метров площади какой-то неизвестный декоратор попытался засунуть весь Версаль с запасниками и хранилищами. Удивленным гостям открывались натюрморты и пейзажи в золотых рамах, зеркала, канделябры, окна за тяжелыми красными портьерами, кресла в стиле ампир.

– Подумай, разве жена, какая бы она ни была, вытерпела бы такую обстановку? Нет, обязательно устроила бы все по-своему. Зато молодые девки, когда их притаскиваешь сюда, начинают часто дышать уже на пороге. И тут-то, – Вольфганг довольно потирал руки, – ты и берешь ее…

Они с Юргеном ржали, и Юрген, самодовольно пригладив свои длинные, почти без седины волосы, говорил:

– Ну ты же старый, Вольф, тебе все это надо… Мне – пока нет…

– Я тебя еще хоронить приду, дурак! – отвечал мальчишка внутри Вольфганга. – Послушай лучше, я тут набрел на одно эскорт-агентство, и там есть одна девочка из Польши…

Берлин встретил забастовкой персонала – вещей ждали почти час, а таксистом, который вез домой Вольфганга, оказался китаец, который с трудом понимал по-немецки. Вернувшись, Вольфганг впервые за много лет плохо спал в своей квартире. Ломаные, причудливые силуэты ампирной мебели казались страшными, словно края какой-то подземной дыры, из которой слышался глухой басовый гул – тот самый, что так поразил его при посадке. А потом казалось, будто дыра растет в желудке – боль то пряталась, то вдруг снова появлялась. Летняя ночь за окном разговаривала тревожными голосами, а во сне виделся с невыносимой скоростью бегущий неон московских реклам, сотни и сотни слов, написанных непонятным шрифтом, и только два слова появлялись, выведенные строгой латиницей, но какие – Вольфганг не смог разобрать.

Проснулся он поздно, жмурясь на яркое солнце, бившее в щель между портьерами, в теле была усталость, живот все еще болел. Он подумал, что ничего не ел со вчерашнего утра, хотя есть не хотелось до сих пор. Пить хотелось очень – на кухне он прямо из горлышка прикончил полбутылки «Сан-Пеллегрино» и, не принимая душ, влез в костюм от Бриони и неверными шагами спустился вниз, к стоянке такси.

На работе ему впервые бросилось в глаза, как все изображают деятельность. Придумывались новые невероятные рейсы, новые стратегии борьбы с конкурентами, новые акции и рекламные кампании – бездарные, никому не нужные, пустые.

Просто если они ничего не будут делать, их придется уволить, – выросла неожиданно ясная мысль, – а делать в этой фирме ничего особенно не надо…

Деятельнее всех был Юрген – он то и дело врывался в кабинет, усаживался в кресло, перекладывал бумаги, говорил что-то о резонансе в прессе.

– Ах да, вот еще что, – вспоминал он, покачивая ногой, – помнишь, мы на кино деньги давали? Ну фильм, где все время летают на самолетах, на наших?

– Ну да, что-то было такое, – ответил Вольфганг, хотя припоминал все очень смутно. Кажется, у этого фильма была продюсерша, немолодая, но очень эффектная женщина с огромным бюстом, с которой Вольфганг, тогда еще заместитель отошедшего от дел Вебера, был старомодно учтив и спонсорство ей пробил.

– Тебя приглашают, персонально, сегодня вечером. Очень ждут. Пойди, посмотри кино, пожми ручки… Познакомишься с актрисами…

– Вечером, сегодня… вроде не собирался, – лениво отвечал Вольфганг, но вдруг вспомнил свою ночную квартиру и решил, что, может, стоит пойти.

– Знаешь, кто там еще спонсор? – Юрген усмехнулся своей тошнотворно-сладкой улыбочкой. – Alice, телефонная компания… И там будет сама Элис, их модель. Ну знаешь, такая… которая на всех рекламах…

Под смех Юргена Вольфганг вспоминал, как мчался в такси по вечернему Берлину в кинотеатр. Над улицей, по которой он ехал, как арка, стоял гигантский рекламный щит компании Alice, с той самой моделью. Она была в босоножках и короткой юбке, глуповатая, но смазливая улыбчивая блондинка. Машины проносились под ее юбкой, и точно под ней Вольфганг, невольно задрав голову, увидел металлические распорки, уродливые леса, сверкнувшие тусклой ржавчиной в свете фар. Водитель-китаец ехал, склонившись к приборной панели, будто колдовал там, и на фоне огней казался черной безмолвной тенью.

Когда Вольфганг зашел в кинотеатр, фильм как раз начинался. Приглашенные, держа невесомые бокалы с шампанским, в которых тонкими ниточками вились пузырьки, все еще заходили в зал. Элис он среди них не нашел, хотя узнал одного из топ-менеджеров компании, с которым когда-то встречался по теперь уже забытому делу.

«Неравнозначная замена», – подумал Вольфганг и смерил взглядом ассистенток, державших подносы с шампанским. Длинноногие блондинки – каждая вполне могла бы быть Элис…

Он сел на задний ряд, не хотел, чтобы его заметили, – но продюсерша, говорившая у освещенного экрана вступительное слово, выцепила его хищным взглядом и громко произнесла в микрофон слова благодарности. Пришлось встать, помахать ручкой, согнуться в полупоклоне, сесть – и потом уговаривать себя, что согнулся артистично, непринужденно, а не потому, что в животе опять ожила эта дрянь.

Фильм был хороший, но в общем неинтересный – что-то про Германию и Турцию, про постоянно перемещавшихся или просто бегавших туда-сюда людей, которых время от времени убивали, – тогда следующим кадром шел гроб, спускавшийся на транспортере из темного грузового люка самолета. Как и указано было в спонсорском соглашении, оператор прилежно давал общий план, обходил самолет полукругом – гроб оказывался на заднем плане, а на переднем – сияющее хвостовое оперение с логотипом «Дойче Люфттранспорт».

– Идиоты! – стиснул зубы Вольфганг и вдруг понял, что сердится не на подрыв имиджа родной компании, а именно на эти гробы, на то, как они, черные и тяжелые, безразлично опускаются на землю, в летнем зное, в солнечных бликах… Он захотел встать и выйти – но вовремя заметил, что продюсерша смотрит на него, и остался.

Свет загорелся, приглашенные сдержанно похлопали, режиссер собирался сказать что-то еще, но, почувствовав неуместность, просто пригласил всех в фойе, на неофициальную часть.

У самого выхода из зала подошла продюсерша, Вольфганг взял ее под руку, они вместе направились в красивый, в стиле двадцатых годов, вестибюль кинотеатра, где был устроен импровизированный бар и ловкие молодые люди наливали гостям напитки.

– Мы очень рады, что работаем именно с вами, – продюсерша легонько трогала Вольфганга за пиджак, порхала костлявыми пальцами, на которых громоздилось слишком много золота. – Ваши самолеты самые красивые, самые благородные… Они очень дополнили наш фильм.

– Я тоже рад, – отвечал рассеянно Вольфганг, – только я не совсем понял, о чем он.

Продюсерша принялась объяснять, Вольфганг кивал, с удивлением понимая, что ему противна эта женщина, ее заискивание, ее огромная грудь, ее густо намазанное косметикой лицо и немолодая, словно жеваная шея.

– Разные народы должны жить в мире и согласии… Вы что пьете? – спросила она, принимая из рук бармена вычурный, с зонтиками и горой фруктов сверху, коктейль.

Вольфганг, повернувшись к официанту, попросил двойной коньяк.

Уже допивая, вдруг заметил в толпе знакомое лицо. Девушка в туфлях с закругленными носками, в черном платье с белым воротником, с вуалеткой, под которой, словно пойманные, бились длинные ресницы, – он откуда-то знал ее. Вольфганг одним махом допил остатки коньяка и вспомнил, что это девушка из эскорт-агентства, которую он несколько раз вызывал к себе на квартиру, полька – она приходила с сумочкой, полной изящных игрушек – плеток, наручников, повязок на глаза…

Он шагнул в ее сторону, и она, повернувшись и увидев его, дернулась, отпрянула. Но Вольфганг уже махнул рукой, встретился с ее взглядом, неожиданно колючим из-под мягких ресниц.

– Привет! И ты здесь… надо же…

– Привет, – ответила она неохотно, и сейчас же рядом с ней оказался темноволосый парень.

– Это Рафал, мой друг. Он режиссер, а для этого фильма делал монтаж, – представила она поспешно.

Рафал был молод, идеально выбрит, с блестевшими гелем волосами. Он был в черной рубашке с запонками, в пиджаке из недорогих, который тем не менее ладно сидел на его стройной фигуре.

«Молодость», – подумал Вольфганг со смутным сожалением и протянул руку, которую режиссер не сразу пожал. А пожав, обнял свою девушку за плечи и увел ее в сторону, где беседовала кучка молодых киношников.

Вольфганг пожал плечами и направился к бару, где взял еще один коньяк. Тепло разлилось по всему телу, и впервые за этот день он ощутил спокойствие. Люди вокруг передвигались, разговаривали, женщины шумели платьями, мужчины подносили зажигалки к сигаретам и смеялись – все было уютно и мило. А главное – боль ушла, живот сладко молчал.

«Ну и слава богу, а то напридумывал чего-то», – сказал себе Вольфганг, приканчивая третий коньяк и заказывая четвертый. Опьянел он быстро и снова разговаривал с продюсершей уже благодушно, даже рассказал ей анекдот про большую грудь, показывая все жестами, и пару раз, в виде демонстрации, дотронувшись до ее бюста. Женщина изобразила возмущение, но, кажется, не обиделась.

Были еще турецкий консул и русский журналист, с которым все, в том числе и Вольфганг, выпили водки. Потом все курили, а Вольфганг сказал, что бросил. Он и правда бросил уже много лет назад, но вдруг, при виде дымящихся в пальцах сигарет, ему тоже захотелось покурить. Хмельные мысли путались, он не мог понять, как он будет курить, а тем более просить сигарету, если только что сказал, что бросил.

«Пойду на улицу», – решил он и, покачиваясь, направился к двери.

В летней прохладе, провожая тусклым взглядом проезжающие машины, стоял этот польский режиссер, Рафал, и отрешенно курил.

«Молодость», – снова пьяно подумал Вольфганг, чему-то обрадовавшись. Ему хотелось сказать ему что-нибудь такое, помочь советом, ободрить…

– Не угостите сигаретой? – немного несвязно произнес он, и режиссер не глядя вытащил пачку с зажигалкой и протянул.

– Фильм… понравился? – безучастно спросил он. – Я его монтировал. Понравился?

– Да… да… Только… о чем он все-таки?

Режиссер не ответил – он глядел куда-то мимо и, казалось, сильно сжимал зубы.

– Где же твоя девушка? – спросил Вольфганг, прикуривая.

– Девушка внутри, – ответил режиссер, и тут Вольфганг подумал, что ведь она, возможно, обманывает режиссера, что тот ничего не знает. «Бедный парень», – подумалось вдруг, и он заговорил заплетающимся языком:

– Ты с ней… с девушкой этой, поосторожнее… Она знаешь какая… Знаешь, что делает… – И осекся, потому что режиссер повернулся и посмотрел на него. Глаза были уже не мутные – а бездонно черные, две ямы, и на молодом остром лице, в углах побелевших сжатых губ, читалась бешеная ненависть.

– Я знаю какая. Я даже знаю, откуда это вам известно… Вы нехорошо выглядите, – заметил он с удовлетворением, – очень нехорошо…

И как только он это произнес, Вольфганг снова почувствовал, как растет и болит внутри него что-то чужеродное. И вдруг понял, что все это время оно никуда не девалось, было там, просто алкоголь притупил чувства.

– Ну да вот… болит… – махнул Вольфганг свободной рукой, очертив дугу где-то в районе живота.

– Это хорошо, что болит. Вы умрете, – режиссер смотрел на него в упор, и в черных глазах читалось презрение, – мучительно умрете. И на свете будет одним извращенцем меньше.

Вольфганг затянулся сигаретой, потом, не в силах выдержать взгляд молодого режиссера, еще и еще… И вдруг в желудке что-то поднялось, заклубилось, стальная пружина словно сжалась и разжалась, полоснув по стенкам. Вольфганг качнулся, бросил сигарету и, зажимая рот, побежал в туалет. В туалете он рухнул на пол рядом с унитазом, и его вывернуло пахнущей коньяком жидкостью, так, что в желудке что-то екнуло и сжалось.

– Черт, не ел ничего, – бормотал Вольфганг, и новый, а потом еще и еще позыв накатывал, его очень громко тошнило, возможно, всем посетителям туалета было это слышно. – Щенок, сопляк, будет мне сказки рассказывать! – ругался он, вспоминая режиссера. – Нашелся тоже… борец за правду…

Коньяк уже давно весь вышел, пошла желчь, внутри схватывало, при каждом позыве он сгибался и корчился, будто кто-то бил под дых. Просветами становилось лучше, Вольфганг успокаивался, пытался распрямиться – но волна накатывала снова.

– Дерьмо, – методично ругался Вольфганг, – дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Потом его вдруг вывернуло с какой-то особой силой, он поднял голову, и вокруг все поплыло – в унитазе была черная венозная кровь с какими-то комками, кровь была и на пиджаке Brioni, и осталась на руке, когда он провел по подбородку. Из последних сил Вольфганг рванулся к двери, открыл ее и упал. Снаружи стоял турецкий консул, видимо уже давно прислушивавшийся к происходившему за стенкой.

– Врача! – хрипло попросил Вольфганг, теряя сознание. – Вызовите врача!

* * *

Он очнулся ранним утром в больнице «Шарите», которую ему уже не суждено было покинуть. Главврач собственной персоной пришел, спросил о том, что произошло, потребовал подробно описать характер болей. Потом повезли на гастроскопию – на каталке, коридорами и подвалами, где по потолку тянулись сырые трубы. В процедурном кабинете давали наркоз, мир вокруг с тихим звоном выключался, включался снова в отдельной палате, где он вроде проснулся, вроде даже звонил по телефону в свою компанию и отдавал распоряжения, но потом, поспав и проснувшись еще раз, не помнил какие.

Появлялся врач, говорил, что надо взять ткани на анализ и что для этого придется перенести небольшую полостную операцию.

– Не волнуйтесь, совсем ерундовая, легче, чем аппендицит, – улыбнулся врач.

– Нет, я не про операцию… Почему ткань? Вы что-то подозреваете?

– Подозреваем, что желудок ваш в большом расстройстве от нервов и перегрузки, – улыбался врач, чем-то напоминая пилота в боинге, который Вольфганг заводил на посадку, – но проверить надо… Не волнуйтесь, пожалуйста, не волнуйтесь.

Его опять увозили на каталке, он опять, уже более послушно и обреченно, отдавался в чужие руки, плыл по несчетным коридорам. Его завезли в лифт вместе со старой женщиной, по голосу лет восьмидесяти, которая изучала руки катавших ее санитаров.

– Вот у вас хорошие руки, руки рабочего… Вы, наверное, умеете мастерить… Я люблю мужчин с такими руками… Мой отец, знаете, был слесарем…

Вольфганг закрывал глаза, представлял себе слесаря, отца этой ветхой старухи, у которого наверняка при Гитлере была аккуратная лавочка в каком-нибудь Ростоке, он обливался по утрам холодной водой, состоял в спортклубе, а на двери его лавки висела знаменитая памятка: «Wann ist das Geschäft rein arisch?»[6]

После процедуры и пробуждения от наркоза потянулись ряды посетителей – приходил Юрген с громадным букетом и открыткой «от совета директоров», пришла практикантка, Сессилия, которую Юрген потом уволил, приходили люди из German Wings, из Alitalia. Пришла бывшая жена, которую Вольфганг последний раз видел десять лет назад – она сидела рядом, сочувственно расспрашивала, рассказывала о своих детях от второго мужа – и видно было, что она хочет помочь, но не готова впустить в свою здоровую и полную радости жизнь больного.

Боль не проходила – днем ее глушили таблетками, телевизором, прогулками и болтовней с гостями, – ночью она подкрадывалась, сжимала в тисках, колола длинной холодной иглой, и постоянно шумело в ушах, гудело, будто сотни самолетных колес бежали по земле. Вольфганг просыпался, задыхаясь, словно боролся со змеей, и лежал, пытаясь то обмануть, то заговорить боль. Гости ходить перестали, пошли открытки. Через неделю кончились и они. Букеты увядающих цветов стояли в углу его палаты, и никто не посылал новых.

Зато с каждым днем становилось все тяжелее ходить. Встать с постели, дойти до коридора – чтобы там упасть на первый подвернувшийся диван, часто дыша, как после долгого подъема в гору. В первый раз, когда санитары предложили свозить его на прогулку в коляске, Вольфганг с негодованием отказался. Через неделю, когда он упал у входа в корпус и уже не смог встать, он вспомнил предложение санитара и смущенно попросил все-таки вывезти его.

Живешь, хватаешься за повседневные мелочи – бритье, обед и ужин, звонки на фирму, просмотр прессы, электронной почты. Составляешь бумаги, чувствуешь свое участие в жизни. Изгоняешь боль, не давая ей победить, – а боль изгоняет тебя и все равно побеждает.

Ему начали колоть сильные обезболивающие, дурманящие голову, заставляющие мозг точно плавать в теплой воде. В таком состоянии уже трудно было следить за делами на фирме, они рассыпались, размывались.

Пару раз он позвонил Юргену, замещавшему его на работе, попросил прийти. Юрген вежливо, но решительно отказался.

– Дел невпроворот, старина… Как ты это все успевал, не понимаю… трудное наследство, – сказал тот и неловко замолчал, понимая, что употребил слово не к месту, – в общем, увидимся… Тебя же, наверное, выпишут скоро.

– Юрген, не надо со мной как с маленьким, – грустно отозвался Вольфганг, – ты знаешь диагноз.

– С таким диагнозом люди живут до старости, Вольф, – хихикал Юрген. – Помнишь, ты меня хоронить собирался? Еще похоронишь… Кстати, слушай, ты мне про агентство рассказывал и про девочку из Польши… Которая из них, не скажешь?.. А то – мне скоро в командировку…

Тошнота взвилась столбом, голова тяжело закружилась. Юрген сейчас сидел в его кабинете, примерял на себя его место, обстоятельно планировал командировку, как когда-то сам Вольфганг. Вольфганг сбросил вызов, позвал санитара, попросил спустить в сад. И в саду, под тихий шум деревьев, давил, давил в себе боль и омерзение от этого звонка, от этой картинки, от того, как просто и гадко все выглядело со стороны. За стеной сада шумел Берлин, молодые сильные голоса кричали что-то, ездили машины. Часто пролетали самолеты, иногда он даже различал свою эмблему. Он провожал глазами, пытался думать об огромных лайнерах с нежностью, как о детях, но ощущал приступ злобы к ним – огромным железкам, которые так равнодушно поглотили всю его жизнь.

Совсем рядом, в нескольких шагах, к воротам приема подъехала карета скорой, из двери со стуком опустили каталку, на которой в белых простынях можно было различить загорелое лицо девушки лет двадцати пяти, с длинными разметавшимися светлыми волосами, с сережкой в тонком точеном носу и тремя в ухе…

«Девушка», – привычно подумал Вольфганг и понял, что никаких похабных мыслей, которые всегда приходили ему в голову при виде молодого мяса, сейчас не появляется. Что такое? Потому что у девушки закрыты глаза и безвольно перекатывается от толчков голова на подушке? Потому что ей, молодой и красивой, может быть так же больно, как и ему? Потому что она могла бы быть его дочерью? «– Это не самое страшное, если нет детей. Страшнее видеть, как они будут все реже приходить к тебе в больницу, пропускать посещения, не захотят связываться с больным и обреченным. Все правильно», – думал он, а ночами просыпался в слезах, закрывался подушкой, стараясь спастись от боли и подземного гула.

Все вокруг врали, в разговорах желали выздоровления, обещали увидеться через месяц, через год, про себя зная, что он не проживет ни года, ни месяца.

«А может, проживу», – думал он, и казалось вдруг, что боль отступила, что сил стало немного больше…

Ночью попытался подняться и упал. Встать не смог, лежал, одуревший от лекарств, в своей пустой палате, в перекрестье теней от стула и стола, сжавшись в комок, подвывая от бессилия, от жалости к себе, от страха. С этой ночи Вольфганг уже не вставал с постели.

Мысль о Еве, польской девушке по вызову, пришла как-то днем, когда особенно радостно светило за окнами солнце. С Юргеном соединять перестали уже несколько дней назад, секретарша вежливо записывала его пожелания или делала вид, что записывает. Мобильный тоже не отвечал. Ева, изящная, нежная девушка в туфельках с закругленными носками, начала появляться в мутной от лекарств голове. Он попытался написать ей письмо, но что-то не задалось, в самой его середине нахлынула, размыла все перед глазами муть, а горечь от того, что он сидит у компьютера, ему пятьдесят лет и ему некому написать, кроме этой совершенно случайной в жизни девчонки, стала непреодолимой. Веки тяжело захлопнулись, а когда открылись – оказалось, что у компьютера разрядилась батарея.

Ночью вместе с болью поднимался холод. Иголочки начинали колоть отнимающиеся руки и ноги, большая игла впивалась в живот, пусто и до крика страшно было вокруг, Вольфганг пытался перевернуться, не мог, начинал тыкать во все кнопки рядом с кроватью, пока не приходил санитар и не переворачивал его.

В то утро, когда наконец решился позвонить Еве, он проснулся с ясной головой – молодая медсестра забыла поставить на ночь укол. С трудом приподнявшись, снова упав на подушки в приступе бессилия, схватился за свой айфон, силясь удержаться, чтобы не разжать кисть. Поднес к глазам, не узнавая худых желтых пальцев, ткнул в панель. Четыреста восемьдесят один номер. Докрутить, тыкая слабеющей рукой в кнопку, от А до Е – будто перейти огромное поле, бесконечный зал, полный ненужных, необязательных, случайных людей. Нажал, поднес к уху и сквозь начинающую рвать нижнюю часть тела боль услышал безразличные гудки, затем щелчок и тихий нежный голос: «Алло!»

– Ева, – проговорил он, не узнавая своего голоса, и на том конце так же нежно ответили:

– Привет, Вольфганг! Как дела?

– Ева, дела не очень… дела плохо… Я болен. В больнице. У меня плохой диагноз. – Он остановился, чтобы перевести дыхание, и продолжал, с трудом выталкивая слова. – Ева, я не знаю, сколько мне осталось жить. Поговори со мной…

Тишина повисла на другом конце, трубка шуршала, впитывая тяжелое дыхание Вольфганга.

– Ева! – снова позвал он.

– Я не знаю, что говорить, – все так же тихо, с той же интонацией ответила трубка. – Мне очень жалко тебя. Я не могу сейчас говорить. Я позвоню тебе позже.

Рука описала безвольную кривую, укладывая телефон на живот, и внутри вдруг опять страшная холодная игла продернула все тело насквозь, красное вспыхнуло перед глазами – и он опять стал падать куда-то, и дрожащий подземный гул, звук бегущих по земле колес нарастал, ревел в ушах. Рук и ног больше не было – крохотные льдинки кололи у плеч, у икр, хватали за сердце, лед обнимал тело, страшный земляной холод, а в ушах гудело, ревело…

– Земля, – повторял он бессмысленно, и перед глазами послушно вставало воспоминание – открытая яма в земле, котлован, освещенный тусклыми фонарями, экскаваторы на дне, и рев, низкий гул, будто эта огромная яма звала его к себе.

Лица врачей появлялись откуда-то сверху, плыли, кружились, потом виделась рука с айфоном, то ли врача, то ли собственная. Рука нажимала «повторить вызов», далеко-далеко слышались гудки, затем вежливый автоответчик сообщал, что абонент недоступен. И снова льдинки, цепенящий холод, тяжелое дыхание и гул – совсем близко…

Иногда откуда-то появлялось лицо Евы под вуалеткой, и даже смутно вспоминался вечер с кинопоказом и молодой режиссер, пожелавший ему смерти.

– Щенок, – сказал было Вольфганг, но все смешалось, снова поехало неизвестно куда, а в ненавидящих глазах режиссера была боль, боль оттого, что любил.

Молодость… Любить – ненавидеть, ненавидеть – любить…

«Фильм, – вспоминал он, – там показывали фильм… О чем же он был… о чем?» И вдруг на короткую секунду представился не фильм, а вся жизнь – вереницей бессвязных сцен, переплетением сырых труб, механизмом сложным, путаным и бесполезным. О чем был фильм… О чем?..

На третий день, ранним утром, в голове вдруг что-то лопнуло, гул осел и прекратился, кончилось мелькание перед глазами, стало белым потолком, серым утренним светом, прозрачным пустынным воздухом.

Вольфганг очнулся, почувствовав себя как бы висящим над кроватью, ни с чем не связанным. Что-то внутри, что еще осталось от него, что теплилось и билось, не узнавало своего притихшего, скукоженного тела, этого мешка опавшей кожи с замерзшими в лед руками и ногами.

«Умер!» – дернулась хрустальная легкая мысль, и вслед за ней какое-то усилие воли пробежало по мышцам, повернуло чужую голову, и чужое тело прорезала слепящая боль – своя, родная.

– Больно, – прошептал Вольфганг. – Значит, жив. Больно…

С внезапной ясностью вспомнился день открытия рейса, самолет, тяжесть штурвала, улыбчивый капитан, ряды приборов, бескрайнее небо в лобовом остеклении…

«Автопилот, – подумал вдруг Вольфганг, – он не снял с автопилота, а я решил, что управляю…»

Чужая рука дрогнула, поднесла к глазам какой-то предмет. Телефон, приложение «Вызови шлюху» с картой на экране. И одна непринятая эсэмэс.

Прозрачный, неживой палец нащупал кнопку, текст открылся.

«Вольфганг, я не верю тебе. Мой папа умер от рака и до последнего часа не говорил тех пошлостей, которые говорил ты. Ты выпендриваешься, хочешь, чтобы я тебя пожалела. Пока. Ева».

Телефон опустился, и чья-то рука уже не двигалась. Чья-то голова закатилась назад, на подушку, боль снова сжала остатки внутренностей в цепких когтях, и небывалая, невыносимая усталость накатилась, и так тяжело было держать веки поднятыми.

– Устал, – сказал Вольфганг, веки послушно рухнули, и на лицо как будто опустился черный прохладный бархат.

«Десять… Девять… Семь… Пять… – думал Вольфганг, лежа под черным бархатом, – досчитаю до ноля – и все».

И он доходил до ноля, снова и снова, но ничего не менялось – только далеко нарастало гудение.

«Что я здесь делаю?» – подумал он вдруг и резко открыл уже свои глаза.

Бархат не исчез, только колыхался и на ощупь казался занавесом. Он отошел на твердых, уже своих ногах – занавес в сумеречном зале колыхался под ветром, за ним что-то привычно гудело, а сбоку стояла Ева в черном платье с белым воротником и в туфлях с закругленными носками.

– Ева! – позвал он гулким голосом. – Ева, то, что ты написала, – это ведь неправда? Это ты для своего парня, для Рафала? Потому что он не знает, да?

– Конечно, – тихо и нежно ответила Ева, пушистые ресницы вспорхнули, глаза смотрели уже не колюче, а бесконечно печально.

– Ева, ты ведь не такая… Не жестокая. Ты ведь не оставишь меня?

– Конечно, – отвечала она, и только гудение за бархатным занавесом нарастало тревожно, прорываясь отовсюду и колебля пол.

Он вспомнил еще что-то, хотел промолчать, но все-таки решился.

– Ева, – глухо проговорил он, – я не хотел говорить о тебе плохо. Я не хотел вообще говорить о тебе, с Юргеном, с друзьями, с кем бы то ни было… Но так получалось, не знаю почему. Мне казалось, так будет весело, легко, так будет не больно. Но больно все равно, Ева, – ты от нее не уйдешь, она настигнет тебя. Прости меня, Ева! И за себя, и за всех – прости…

– Конечно, – сказала Ева.

– Это ведь маска, Ева… То, что ты носишь, – маска… Сними ее, – попросил Вольфганг и шагнул вперед.

– Конечно, – тихо ответила Ева, быстро схватившись рукой в черной перчатке за лицо и, содрав, как полусырую яичницу, кожу, тоже шагнула вперед.

Под маской был Юрген, он скалился, выпучивал ледяные синие глаза и хохотал, растягивая красный рот. Все еще хохоча, он прыгнул в сторону, рванул какой-то рычаг и скрылся. Гудение стало воем, бархатный занавес хлопнул под ветром и начал расходиться, открывая огромное, круглое и блестящее. Мягкой волной Вольфганга потянуло туда, знакомый вой стал расти и подниматься – огромная самолетная турбина черной дырой ревела перед ним, затягивая в себя. Ножи тускло поблескивающих лопастей резали воздух, поднимали ветер и холод, и, увлекаемый внутрь, Вольфганг понял, что там, за этими рубящими лопастями, нет ничего, там только вечный холод и вечная пустота. Его подняло в воздух и на секунду развернуло – перед глазами побежал неон, вывески на неизвестном языке, все прокрутилось мгновенным калейдоскопом, и в центре на секунду синими светящимися буквами вспыхнуло знакомое слово «Дойче Люфттранспорт». Потом щека тронула холодный металл, и свет с мокрым хрустом выключился навсегда.

Манеры любого человека странны, естественными кажутся только собственные. Все мы можем сколько угодно пытаться быть объективными, но все равно всегда исходим из себя. Наш маленький мир, в котором мы обитаем и который, как невидимое облачко, носим с собой, – святой и правильный, а мир окружающих людей относительно него – безнадежно неверен. Любое вторжение извне отдается в нас болью, дискомфортом – и оттого мы с таким удовольствием закрываем двери, вешая снаружи табличку «Do not disturb». Оттого мы так любим социальные сети, в которых чужой допускается в твой мир на твоих правилах и только до тех границ, которые ты сам ему определил, иначе щелк – и его больше нет.

Но на улице – на улице ты их не выключишь просто так, не закроешь окошко, не отправишь в бан – и остается думать о них, обитателях таких же невидимых оболочек, как у тебя, в каждой из которых – правильный мир, и стараться по возможности не входить с ними в соприкосновение.

Вальтер фон Аннен, совладелец интернет-сервисов

Комитет добрых дел

– Господа, многие из нас только что вернулись с похорон одного из самых достойных наших членов, управляющего делами компании «Дойче Люфттранспорт груп», господина Вольфганга Цанга. Мы все рады тому, что он был одним из нас, и скорбим о том, что его с нами нет. Почтим память нашего дорогого коллеги минутой молчания.

Встали: Маркус Штееге, директор сети турфирм, Патрик Хелленхаузен, дизайнер и владелец модного дома Хелленхаузена, Дитмар Шульце, член совета директоров и генеральный директор каталога, торгующего по рассылке, Вальтер фон Аннен, совладелец одной из поисковых машин, Райнер Косински, импортер леса, еще несколько фигур в костюмах, хотя кое-кто пришел без галстука, а Косински, в свитере и с косматой бородой, в полном соответствии с родом занятий напоминал лесоруба. Бритта Кушель, председатель собрания, депутат от социал-демократической партии, член комитета по интеграции и чрезвычайной комиссии по дискриминации, объявляла повестку. Минута, на которую присутствующие вытянулись, склонив лица к овальному красного дерева столу и рассматривая свои отражения в лакировке, продлилась ровно двадцать секунд. Шумно выдохнув, госпожа Кушель подала знак, что можно садиться. Облегченно загрохотали стулья, предприниматели заняли свои места.

– Этот печальный случай, однако, способствовал тому, что у нас сегодня есть гость, оказавший нам честь и согласившийся прийти на наше заседание. Дамы и господа, господин Людвиг Вебер, владелец «Дойче Люфттранспорт груп», близкий друг и непосредственный начальник горячо любимого нами Вольфганга.

Людвиг Вебер молча поклонился и снова опустил глаза. История эта с самого начала его раздражала. Он приехал на похороны и хотел остаться незамеченным, пять часов до самолета надеялся скоротать в любимом французском ресторанчике, неторопливо съесть свой любимый филе-миньон а-ля Росин, который там прекрасно готовили, запить терпким красным вином, что тяжело ложилось в желудке и так хорошо предваряло сон в кресле первого класса рейса на Базель. Но Бритта, которая как-то его узнала, подлетела к нему среди унылой кладбищенской зелени, зашептала соболезнования и повлекла под руку, ломая его маршрут, – Бритта вытащила его и теперь гордо смотрела, как на ценный трофей. Коротко стриженная, коренастая, одетая в мужского покроя деловой костюм, который сидел на ней уж очень неряшливо, с короткими ногтями, кое-как покрытыми бесцветным лаком, – Бритта была ему неприятна. Наверное, он сумел бы решительно отказаться, придумал бы отговорку, если бы цепкая баба вдруг не вспомнила о его отце.

– Ваш отец, господин Вебер, ведь он был социалистом и пострадал от нацизма, не так ли? – Она старалась приладиться к его походке, но слишком торопилась, мяла траву плоскими туфлями без каблуков, и ее торопливость странно передавалась и ему.

– Да, в некотором роде, – ответил Людвиг, припоминая, что отец и вправду ходил на партийные собрания. – Дама позволит? – спросил он, доставая трубку, и Бритта возмущенно замахала руками.

– Ну конечно, господин Вебер, зачем вы спрашиваете, я тоже курю! – Она быстро вытащила из сумки пачку «Голуаз», Вебер брезгливо отметил, что пачка мятая, дизайн – ужасный, и из всех углов ее сыпались мелкие крошки табака. – Со мной вы можете запросто, я не из тех, кто паркуется на стоянке «для женщин». Ну так что, вы присоединитесь к нам?

– О, вы управляете автомобилем? – спросил Вебер, и Бритта снова вспыхнула, а момент для того, чтобы отказаться, был безвозвратно упущен.

И теперь он сидел в переговорной, на двенадцатом этаже невозможно унылой новостройки, с которого открывался вид на Франкфурт, ряды мрачных зданий на набережной, и из всего пейзажа только река, катившая мимо холодные волны, была достойна того, чтобы на нее смотреть.

Во французском ресторанчике стены двора были тщательно декорированы, по ним вился зеленый плющ, а они сами являли собой вид культивированного запустения. Под шамбертен Кло-де-Без хорошо думалось о Моцарте и Вагнере, о Диккенсе и Томасе Манне, о каменной незыблемости и мудрости культуры, а Вебер, у которого были и вкус, и деньги, видел себя ее счастливым знатоком и потребителем. Но отсюда, из панорамного окна, культура эта представала рядами бетонных монолитов, подставок под телевизионные антенны, мест прописки и адресов получателей социального пособия. Белый воздух был воздухом похмелья после вечеринки, воздухом усталого согласия – никто не выбирал эту жизнь, и никто не знал, как же так все вышло, но теперь большинство жили именно здесь и именно так.

– Вы все, конечно, в курсе ужасных событий, которые произошли в Норвегии, – тем временем вещала Бритта. – События прискорбные, которые никого не могут оставить равнодушным. Тем более нас, потому что все мы, те, кто решил сделать свой бизнес социально ответственным, – в ответе за многих людей.

События и вправду были безобразно шумными, почти непристойными. В Норвегии молодой предприниматель, владелец фирмы по производству программного обеспечения, в выходные переоделся в полицейскую форму и высадился на острове, где правящая партия страны устраивала летний лагерь для детей. Молодой норвежец вставил в уши наушники, поставил на своем айподе композицию Клинта Массела «Lux Aeterna», некогда звучавшую в фильме «Трилогия Кольца», вытащил из заплечного мешка автоматическую винтовку и открыл по детям огонь. Стрелял он неторопливо, перезаряжал аккуратно, а дети, ошеломленные происходившим, даже не пытались убегать от белокурого стрелка в полицейской форме. К тому моменту, как прибыла настоящая полиция, он успел убить около сотни человек. Офицеру, ошарашенному не меньше детей, он сдался без сопротивления, с улыбкой на тонких бескровных губах. На следующий день стало известно, что убийца готовил преступление долгие годы и, перед тем как в последний раз покинуть дом, опубликовал в интернете семисотстраничный документ, в котором высказал мысли о том, что европейское общество находится в глубоком кризисе и только радикальные меры способны его разрешить. Норвежский стрелок требовал отказа от понятий толерантности и политкорректности и возвращения Европы к ценностям пятидесятых годов. Несмотря на поспешное удаление документа со всех серверов, он молниеносно разошелся среди интернет-пользователей, а фотографии, на которых стрелок красовался то в парадной офицерской форме с эполетами и шнурами, то в резиновом, похожем на водолазный, костюме, целящимся в пустоту из своей знаменитой винтовки, – украсили передовицы газет.

И пока Бритта взволнованно докладывала о том, как общество отреагировало на неслыханную трагедию, Вебер обреченно думал о том, что этого следовало ожидать, и о том, в каком мире они живут, если для того, чтобы опубликовать свои мысли и быть услышанным, человеку приходится устраивать промоакцию с таким количеством жертв.

Мысли текли медленно, в два этажа, и на втором этаже помещался его сын от второго брака, Карстен перекати-поле, Карстен растерянный, тратящий деньги неизвестно на что и, слава богу, уже слишком взрослый, чтобы оказаться в подобном лагере. Мысли о сыне плавно перетекали в мысли о дочери, бледнолицей красавице Лиле, тихой и воспитанной, которая умела вышивать, чисто говорила на двух языках, не знала наркотиков и социальных сетей. Она не знала о феминизме, не знала этой отвратительной лжи о равенстве полов – в то время как для Бритты Кушель эта легенда – единственное извинение ее существования.

У Бритты желтоватые зубы, бледная кожа и обкусанный ноготь на большом пальце правой руки.

– Министр внутренних дел Норвегии уже выступил с заявлением, что никаких перемен в норвежской политике не будет и что принцип мультикультурности, толерантности и политкорректности, как и прежде, обязателен к соблюдению. Общество не должно отвечать на шантаж. Мне кажется, мы, предприниматели, обязаны дать свой ответ на этот вызов. Это, если позволите, будет темой сегодняшнего обсуждения.

Предприниматели шумно вздохнули, давая согласие на повестку. Фон Аннен улыбнулся какой-то своей мысли, а Хелленхаузен, у которого вокруг шеи был обмотан черный шарф, частично закрывавший блестяще антрацитовый пиджак, кивнул удовлетворенно, словно все получалось так, как он и хотел.

– Наши поисковики уже не выдают ссылок на этот его манифест, – фон Аннен печально улыбнулся всем присутствующим и добавил: – Возможно, это не совсем в духе современного открытого мира, но мне кажется, так мы сможем помешать исполнению его плана. Ведь он хотел, чтобы этот манифест читали…

– Несомненно, хотел. И наша цель – ни в коем случае не дать этому монстру трибуны для пропаганды его бредовых идей. Я рада, что наш бизнес так адекватно реагирует на подобные вещи. А в особенности – те, кто отвечает за наше информационное пространство…

– Для пользователей нашей социальной сети мы сформировали новое облако тегов, #norway. Каждый сможет, набрав эту нетрудную комбинацию, выразить сочувствие жертвам…

В деловых кругах молодой фон Аннен имел репутацию бизнес-вундеркинда, цепкого обладателя чудовищного чутья на то, куда дует ветер. И пока он рассказывал о своих акциях, пятидесятилетний Дитмар Шульце только качал головой, с ненавистью глядя на ухоженное, матово-красивое лицо фон Аннена, на его костюм, на часы Breguet Tourbillion на запястье – часы, стоящие годовой зарплаты пяти его бывших сотрудников. Тяжким трудом создавший свой каталог, организовавший транспортные сети, склады, колл-центры, Шульце ненавидел компьютерщиков, делающих деньги в прямом смысле из воздуха. Это как если бы во времена его молодости к ногам каждого праздношатающегося бездельника приделали генератор, который давал бы электричество, – этот прохиндей зацепился за одиночество, желание людей общаться и их неумение общаться глядя друг другу в глаза. Правда, он, Шульце, сам в свое время сделал деньги на нежелании людей покидать дома и идти в магазин, – а теперь он просто не заметил, как все, включая пенсионеров, сделались слишком ленивы даже для того, чтобы взять в руки телефон или дойти до почтового ящика. Он проворонил момент, когда eBay отнял у него покупателей, когда его коллеги стали заискивающе лепить везде эмблему фейсбука и драться за лайки. И вот теперь извольте – облако тегов, очередное громкое слово, от которого ни родителям этих детей, ни уж тем более детям, да и всей Норвегии не будет ни жарко ни холодно, а он, Вальтер фон Аннен, прослывет великим гуманистом.

Людвиг Вебер устало глядел в окно, и в его ушах голос фон Аннена все более становился подобен то ли шуму далекого моря, то ли пересыпаемым из одного ведра в другое мелким камням. Он не знал, что такое облако тегов, не знал даже о том, что такое скайп и фейсбук, а мейлы свои читал раз в день вечером, чинно надев очки и усевшись перед монитором, как когда-то он садился перед радиоприемником. Теперь Вальтер говорил про какую-то новую поисковую систему, googliana, в которой прибыль с каждого десятого клика идет на благотворительность. Людвиг сдержанно улыбнулся Маркусу Штееге, он был с ним знаком и находил его дельным, но отчаянно неинтересным человеком.

– У новой системы женское, нежное имя, – продолжал тем временем фон Аннен, – потому что в первую очередь женщина ассоциируется у нас с милосердием…

– Тут я должна возразить! – взвилась Бритта, и фон Аннен, снова грустно улыбнувшись, замолк. – Женщине милосердие присуще ровно настолько же, насколько и мужчине. Равно как любые другие качества. Но сама идея прекрасна, и мне кажется, в отчете о работе нашего клуба мы должны отвести отдельное место инициативам господина фон Аннена. Мне кажется, господину Хелленхаузену тоже есть что сказать.

Патрик Хелленхаузен, выдержав эффектную паузу, медленным движением перекинул шарф через плечо, щелкнул застежками чемоданчика коричневой кожи и небрежно толкнул через весь стол яркий глянцевый листок. На листке были изображены две фигурки, мужчина и женщина, одетые в пиджак примерно такого покроя, что был на Хелленхаузене – только не антрацитовый, а разноцветный, с вышивкой. Вышивка, свисавшая неряшливой бахромой, в точности повторяла узор норвежского флага.

– Модель будет в магазинах через неделю, – сказал Хелленхаузен, указывая на листок, – часть денег от продаж пойдет на благотворительность. Таким образом каждый сможет показать свое участие в трагедии и просигналить о нем другим. Это, – глянул он на Бритту, – модель унисекс и для женщин, и для мужчин.

Дитмар Шульце в отчаянии склонил голову. Когда, когда он успел? Ведь не футболку с принтом – целый пиджак успел смастерить и запустить в производство. «Не иначе, этот стрелок за месяц предупредил его, – подумал Шульце зло. Вебер сидел, разглядывая то одного, то другого участника собрания с вежливым любопытством. Его передернуло от слова «унисекс». Он подумал о странной, невозможной вещи – одежде, одинаково сидящей на женщинах и мужчинах. Его дочери никогда не придет в голову нацепить на себя брюки, подумал он умиротворенно. В этот момент Косински с невинной улыбкой из-под бороды обратился к нему, предложив поучаствовать в акции, сделать скидки на перелеты для граждан Норвегии. Людвиг улыбнулся, не зная, расценивать ли предложение как шутку, но ему на помощь, слава богу, пришел Маркус Штееге, терпеливо разъяснивший неуместность предложения. В этой маленькой компании Косински слыл оригиналом, и ему подобные выходки прощались.

Тем временем Бритта начала излагать собранию свою идею. Бизнес должен был чем-то опровергнуть то, что утверждал «норвежский стрелок», а заодно с ним и различные радикальные политики. Они все должны показать, что идея мультикультурализма не потерпела крах, а напротив, успешно работает и приносит прибыль.

– Ведь, если подумать, у всех вас есть сотрудники-иностранцы, – заключила она. – Я предлагаю подготовить серию плакатов с двойными фотографиями. На одной – руководитель, имя и название фирмы, а ниже крупно слоган: «В моей фирме работают иностранцы». Ну а на второй фотографии – сотрудник, с именем и должностью. Я и наша партия позаботимся о том, чтобы правительство выделило рекламные площади бесплатно. Итак, что скажете?

Предприниматели дружно закивали и уставились в свои отражения в лакировке стола, и каждый, вероятно, думал о чем-то своем. Бритта посмотрела на них, как учительница смотрит на нерадивый класс, который самый простой вопрос встречает дружной угрюмой тишиной.

– Господин Хелленхаузен, – обратилась она, – ведь в ваших магазинах наверняка работают иностранцы, не так ли?

Хелленхаузен продолжал задумчиво разглядывать стол, точнее – листок с пиджаком. Пиджаки шили в Бангладеш, и о тех, кто именно шил, он никогда не думал как о людях, – скорее как о некой многорукой массе без лиц. Что до его бутиков в Германии, то смутно вспомнилось, как управляющие жаловались на русских продавщиц: много болтают, ленятся, а некоторые еще и норовят что-нибудь утащить.

– Да, конечно, – ответил он наконец, – пара продавщиц.

– Скажите, а есть продавцы-мужчины? – спросила Бритта. – Видите ли, продавщица – это гендерное клише. А если будет мужчина-иностранец, мы сразу убьем двух зайцев.

Хелленхаузен не ответил. Он сделал вид, что думает, листает в голове личные дела сотрудников магазинов, которыми он вообще не считал нужным интересоваться.

– Думаю, есть, – сказал он после приличествующей паузы. – Мы сделаем нужное фото.

– Вот видите! – Бритта была довольна. – А вы, господин фон Аннен?

Фон Аннену вспомнился шумный и грязный Бангалор, где сидит его мозговой центр – индийские программисты, о которых он тоже не знал ровно ничего. Знали его проект-менеджеры, все до одного немцы, которые летали туда несколько раз в месяц, возвращались загорелые, пахнущие какими-то нездешними запахами, и на чем свет стоит поносили Индию.

– Разумеется, – подтвердил он с легкой улыбкой, – программирование – это вообще занятие международное. Вам, наверное, захочется увидеть программиста-женщину?

– Ну конечно, было бы здорово! – Бритта чуть не захлопала в ладоши. – Видите, как наши дела опровергают всю эту гнусность, написанную сумасшедшим… И не только им, между прочим. Господин Вебер, – обратилась она к патриарху, который не сразу понял, что разговаривают с ним. – Господин Вебер, ведь и у вас, наверное, есть множество иностранных сотрудников.

– Да, есть, – мягко кивнул Вебер, – стюардессы, а недавно появились даже стюарды.

– Как насчет пилотов, господин Вебер? – лучезарно улыбаясь, спрашивала Бритта. – У вас есть пилоты-женщины?

Вебер рассматривал темнеющий город за окном, город, который он знал много десятилетий, узловой немецкий аэропорт и коммерческий центр западной Германии. Улицы странно, пугающе пустели. Он не помнил, чтобы подобное происходило раньше.

– Думаю, нет, леди, – ответил он наконец, – женщин-пилотов в компаниях, которые отчасти мне принадлежат, у нас нет.

– Отчего же, – обиженно прогнусавила Бритта, – вы не доверяете им ваши драгоценные самолеты?

– О нет, – Вебер оторвал взгляд от окна и перевел его, ровно настолько, насколько требовала вежливость, на собеседницу, – я слишком люблю драгоценных женщин. Их мужья и дети не простили бы мне, если бы я заставил их заниматься такой опасной, изнурительной и, с вашего разрешения, совершенно неженской работой.

– Господин Вебер, женщины – не парниковые растения! – взвилась Бритта. – И все эти предрассудки насчет того, что есть женская и мужская работа – они безосновательны, и они оскорбляют женщин!

– Простите, ради бога! Меньше всего я хотел обидеть вас, леди.

– Дело не во мне, – начала терять равновесие Бритта. – Мне кажется, вы недостаточно серьезно воспринимаете задачи нашего клуба. Впрочем, вы гость, и я должна вам объяснить, – снизошла она наконец. – Вам известно, что в демилитаризации Европы большую роль сыграла акция «Я не защищаю ничью страну, даже свою»?

– Простите? – Людвиг Вебер страдальчески поднял брови и все-таки не удержался, посмотрел на часы.

– Демилитаризация Европы. Тогда мы сделали подобные плакаты отдельных людей и слоган был: «Мы все граждане мира!» А ниже шла подпись: «Я не защищаю ничью страну, даже свою». Плакатов висело множество, по всей стране, и это склонило общественное мнение в нашу пользу, позволило стране отказаться от армии.

– На этих плакатах тоже были женщины? – спросил Вебер.

– Да. Женщины в форме, бывшие офицеры. Видите, наша работа имеет огромный общественный резонанс, она направлена и на простых граждан, и на предпринимателей, на малый, средний и крупный бизнес. Я уверена, если бы этот сумасшедший норвежец состоял в подобном клубе, он бы…

– Он состоял, – сказал лесоруб Косински, который все это время как будто отсутствовал. – Точно не уверен, но, кажется, состоял.

– Сомневаюсь, – холодно бросила Бритта, пока Вальтер фон Аннен извлекал из сумки свой айпад.

– Это можно проверить, если хотите, – сказал тот мягко и, наклонившись к экрану, повел по нему пальцем.

– Проверьте, хотя это не важно! – Бритта снова повернулась к Веберу. – Так вот, вы, предприниматели, и в особенности крупные предприниматели – тоже в ответе за общественное мнение, за то, чтобы разъяснить людям истины, которые для нас очевидны…

– Кстати, в одной из моих фирм работает женщина-лесоруб, – снова подал голос Косински. – Уникальный случай.

Бритта моментально расцвела и засияла.

– Что вы говорите?! – повернулась она к Косински. – Это незаменимый материал для нашей работы. Скажите, вы можете дать нам ее фотографии, лучше – на работе?

– Да, могу, – кивнул Косински, тоже улыбаясь под бородой, и, когда улыбался, он вдруг смутно напомнил Бритте Распутина. – Я попрошу кого-нибудь из моих заместителей этим заняться.

– Прекрасно! Мы могли бы сделать о ней отдельный материал, интервью.

Вебер смотрел на погружавшуюся в темноту улицу, проследил глазами несколько проехавших автомобилей, потом поднял к глазам циферблат часов. Кажется, можно ехать. Что бы ни делали здесь эти люди, не ведающие, что творят, ему больше не хотелось оставаться с ними. Он подумал об отце, подумал с сожалением о том, как страшно тот погиб, и о том, ради чего в конечном счете отец погиб – ради того, чтобы вот такие собрания стали возможны.

– Господин Шульце, а как насчет вас? – спрашивала тем временем Бритта.

– Шри-Ланка, – отвечал Шульце чуть слышно.

– Простите, что?

– В Шри-Ланке, – отвечал Шульце.

Ему было стыдно, но видит бог, он держался до последнего. Для всех остальных этот вопрос давно был решенным, а он не мог, просто не мог отправить сотрудников немецкого колл-центра на пособие. Но и содержать их больше не представлялось возможным – колл-центр переехал в Шри-Ланку. Проезжая мимо социального ведомства, в которое теперь с самого утра выстраивались длинные хвосты безработных, он отворачивался.

– Это прекрасно, господин Шульце, – улыбнулась ему Бритта, – значит, на наши плакаты попадут и люди с другим цветом кожи. Итак…

Людвиг Вебер поднялся со стула, обвел глазами переговорную, улыбнулся Бритте.

– Извините, дамы и господа, мне нужно идти. Мой самолет скоро вылетает. Мне было очень приятно с вами познакомиться, – старый промышленник вдруг почувствовал укол молодого, хулиганского азарта. Легко, как паркет танцевального зала, он пересек переговорную, взял руку Бритты в свою и, приподняв, коснулся ее губами.

– Для меня было большой честью, леди. Я скажу моему секретарю, он направит чек в пользу вашего фонда.

Когда дверь за Вебером закрылась, в переговорной висела тишина. Шульце проводил его взглядом с необъяснимой симпатией, симпатией к человеку старшего поколения, выросшему в военное время, а оттого – более значительному, более крупному, знающему, чего он хочет, а чего – нет. Патрик Хелленхаузен подумал, что Вебер зря так нелюдим – на некоторых мероприятиях его старозаветность, бесспорно, бросилась бы в глаза, и он стал бы модным персонажем – в своем древнем возрасте. Маркус Штееге пожалел, что не успел сказать пару слов со старым знакомым – ведь Цанг умер, а кто займет его место? У него, Штееге, есть пара предложений, а может, чем черт не шутит…

Вальтер фон Аннен все водил пальцем по айпаду и в установившейся тишине вдруг тихо сказал:

– Да, состоял.

– Что? – одновременно спросили несколько голосов.

– Норвежский стрелок состоял в одном фонде, поощрявшем социально ответственный бизнес. Назывался он «Комитет добрых дел».

Двумя часами позже большой застекленный лифт спускался по прозрачной шахте вниз, в темную ночь, и снаружи казался маленьким инопланетным болидом, сияющим, теплым, бесшумно идущим на посадку в опасной близости от серой стены офисного здания. В вестибюле пожимались руки, Бритта устало улыбалась, благодарила и желала приятного вечера. Прощаясь с бородатым лесорубом, она на секунду задержала его руку в своей.

– Господин Косинский, ваш последний взнос… Банк почему-то не принял чек…

– О, простите, – Косински снова продемонстрировал улыбку Распутина, – банк опять шалит. Дайте мне пару дней, я все улажу.

* * *

Вальтер фон Аннен завернул за угол, отделившись от группки выходивших из здания, танцующим движением обогнул черный борт поданной машины и опустился на заднее сиденье. Автомобиль тут же тронулся, а пустые, как витрины съехавшего и не нашедшего нового владельца магазина, улицы светились за его окнами приглушенным светом. Вот где-то вверху светофор вспыхнул красным огнем, и его, как волну, подхватили стоп-сигналы впереди идущих машин – дорога на секунду напомнила серверную, где по контрольным панелям вдруг побежали тревожные красные огоньки отказов. Одинокий пешеход, подросток-цыганенок, замер на тротуаре, и крошечный белый значок «Мерседеса» на внутренней стороне тонированного стекла автомобиля фон Аннена на несколько секунд остановился перекрестьем своих трех лучей у него на груди – словно взял на прицел. Фон Аннен, усмехнувшись, вытащил свой айпад, на котором уже несколько дней подряд был открыт манифест норвежского стрелка «Европа 2043». Фон Аннен читал, улыбаясь, находя многие замечания дельными, и вообще цепь рассуждений серийного убийцы своей простотой и неоспоримостью напоминала ему крик маленького мальчика о том, что король уже много часов неодет. Норвежец писал, что женщины должны снова стать женщинами, а мужчины мужчинами, что сексуальная ориентация – это личное дело, а не достояние широкой общественности, что приезжий должен уважать традиции принимающей его страны, а не наоборот. Писал и о том, что люди неравны и никогда равны не будут, а попытка уравнять граждан культурно уже привела Европу к той же катастрофе, к какой пришел Советский Союз после попытки уравнять их экономически.

Но Вальтер фон Аннен был хорошим придворным, он знал: согласие с тем, что король голый, может стоить ему карьеры, – и потому манифест он читал только в своей машине, когда рядом никого не было. А где-то в Бразилии, под Буэнос-Айресом, в обдуваемых вентилятором белых комнатах стояли несколько маленьких серверов, один из которых, купленный через подставное лицо, принадлежал фон Аннену, и на нем в открытом доступе лежал все тот же манифест, и на каждом скачивании Вальтер немного зарабатывал, – потому что знал: люди, пусть даже самые темные, ищут правду и всегда рады увидеть ее – особенно если она запретная. Он двинул пальцем по экрану планшетника, перевернул страницу и при этом снова с удовольствием посмотрел на часы – золотой Tourbillion. Никто никогда не смог бы сказать, сколько стоит эта игрушка на самом деле. Он купил их за двести долларов в Таиланде, а сколько стоило их производство на безымянном китайском заводе, он не рискнул бы даже предположить.

Бритта Кушель прошла несколько шагов до станции – она демонстративно ездила на метро. Каждый вечер Франкфурт вставал мрачной скалой, чуть подсвеченной снизу, как лицо в фильмах ужасов, – ей было страшно из-за этих больших нелюдимых домов, а еще накатывала странная и как будто необъяснимая горечь, хотя Бритта считала, что необъяснимое бывает только в дамских романах. Вагон метро щелкнул дверцами, черная труба надвинулась и загрохотала за открытыми окнами, побежали бетонные стены с крюками, провода и шланги, где-то тоннель раздался в стороны, и на долю секунды в черной выемке в стене мелькнуло человеческое лицо, до боли похожее на лицо Людвига Вебера. Чертов старик ушел, выказав столько неуважения к их работе, ее работе, он вообще не принял ее всерьез, как все мужчины. В тот день ей казалось, что и Шульце, и Штееге, и даже предприимчивый и добродетельный фон Аннен не принимают всерьез ни ее, ни ее затею. Только Косински, кажется, правильно все понял. Молодые парни сидели напротив, очки и прыщи, склонились над своими айфонами и что-то усердно писали, турецкие подростки прошли мимо, один, пробегая, выбил айфон взмахом руки, крышка заскакала по полу – и во всем этом было что-то не так, давно не так, непоправимо не так.

Она вышла через три остановки – ее дом был рядом со станцией, большая квартира на целый этаж, двери лифта открывались прямо в нее. Когда двери закрывались – наступал полумрак, в котором светились зеленые цифры на холодильнике и красные – на плите, тихо гудел кондиционер, разгоняя волны сухого холодного воздуха по пустой и гулкой квартире. Над большой двуспальной кроватью в эркере мелькали картинки на плазменной панели – огромный африканец, полуголый, ленивый, ничем не занятый и сутками глядящий в телевизор, каждый вечер ждал ее здесь. Впрочем, как на последней волне отчаяния подумалось Бритте, он, может, только говорил, что ждал, а кто его знает, где он был все это время.

А Патрик Хелленхаузен, развалившись на заднем сиденье такси, тоже удалялся в вечернюю, расцвеченную редкими рубиновыми огнями темноту – его ждали, вернее, его ждала девушка, которая, впрочем, была не совсем девушка или не совсем еще девушка. Если быть точным, несколько лет назад она была прооперирована, но не до конца – так что получилась девушка с секретом, или, как он любил выражаться, девушка с довеском. И при мысли о ней, или не совсем о ней, но уже и не о нем, а о чем-то сладко и стыдно среднем между этими двумя крайностями, о его длинных стройных ногах, упругой попке, но при этом – о ее бесстыдных одеждах и литой груди, о ее матовой и безукоризненно гладкой коже, но – бесспорно – и о его довеске – от этих мыслей Хелленхаузену перехватывало дыхание, так, что он закашлялся, неудачно сплюнул, лихорадочно зашарил руками в поисках салфетки, чтобы не испортить шарф – и в итоге вытерся листком бумаги с изображением пиджака и норвежского флага.

Райнер Косински, подобно Бритте, возвращался домой на метро – но по другой ветке, и ехать ему было долго. Собственно, Косински была не настоящая его фамилия, это была фамилия его жены, которую он взял для смеха – потому что существовал настоящий Райнер Косински, лесопромышленник, а он как раз придумал кое-какой бизнес – и вот будет здорово, если их начнут путать! Бизнес не заладился, прогорел подчистую, даже фамилия не помогла – но он успел вступить в пару комитетов и, наслаждаясь результатами путаницы, важно в них заседал. Поначалу он даже старался подбирать галстуки и рубашки, но потом бросил это дело – то, что эти господа принимали его настоящую каждодневную одежду за милую эксцентричную выходку, приводило его в тайный безудержный восторг. Циник и анархист, получатель пособия по безработице, Косински с удовлетворением отмечал остановку то одного, то другого немецкого завода, забастовки, появление китайских рабочих и китайских солдат, возведение мечетей и обвал новостроек. Не работать и получать больше денег, чем когда работаешь – прелестно, а вовсе прелестно – наблюдать крах содержащего тебя государства, смотреть, как профессиональные тунеядцы, к которым он причислял и себя, заставляют высокопоставленных крыс метаться в поисках все новых и новых средств для содержания его величества безработного – основного избирателя в этой стране. А плакат – плакат он им сделает… Сфотографирует свою жену в рукавицах, спецовке и с бензопилой в руках, на фоне каких-нибудь пеньков. Эта курица Бритта умрет от восторга. Повесит плакат над кроватью и будет мастурбировать на него каждый вечер.

Самолет Вебера, пропустив вперед китайский транспортник, приземлился в аэропорту Базеля почти ночью. Вебер спешил – да и цветочная лавка была уже закрыта, так что букет он решил купить на следующий день. Черный большой автомобиль по лесным дорогам отвез его в лес, оставил у особняка, отчалил, выхватывая фарами холмики и случайные сплетения ветвей. Дома старый авиапромышленник, как всегда, переоделся, заново расчесал перед зеркалом уже почти полностью белые волосы, по винтовой лесенке спустился в подвал, с каждым шагом отмечая, как исчезает раздражение от бесцельно проведенного дня. Уже практически у входа в обитую черным бархатом камеру, сразу за железной дверью с кодовым замком, ждали его жена и дочь, жена – несколько поодаль, насколько хватало цепи.

– Дорогая, я дома, – сказал он ей с мягкой улыбкой, и она приняла пиджак, встретив с давних пор заведенным вопросом:

– Дорогой, тебе чай или кофе?

– Кофе. С коньяком, – отвечал он, усаживаясь по-домашнему, в рубашке и в жилетке, расслабив галстук и откинувшись в кресле. Здесь был приятный полумрак, мягко-желтый свет лампочек фирмы его отца, отраженный хрустальными подвесками люстры, и нежно-бирюзовый – торшера в зеленом абажуре. Подвески чуть покачивались, встревоженные его грузным движением, синие тени подрагивали – он сонно рассказывал семье о том, как глупо получилось сегодня с заседанием, и жена Кира, которая раньше вслушивалась в эти разговоры с волнением, пытаясь уловить в них какое-то тайное послание, свежий ветер с воли, – теперь просто вежливо кивала и иногда вставляла ничего не значащие вопросы, а для его очаровательной дочки Лили этот рассказ был и вовсе набором звуков, вроде музыки, потому что она, рожденная здесь и никогда не покидавшая бархатной комнаты, не могла себе такое собрание представить, и Вебер про себя тихо радовался тому, что никогда и не сможет. На столе лежала стопка носовых платков, украшенных монограммой Л. В.: Лиля, послушная дочь, заботилась об отце.

– Лиля, поставь, пожалуйста, музыку, – просил он, разморенный кофе, и коньяком, и нежным теплом подвала – молодая девушка с легким поклоном вставала, брала с полки пластинку, протирала, рассматривая на свет, и лунная дорожка пробегала по черным, как вода подземного озера, бороздкам – и вот уже «Парсифаль» приглушенно-торжественно плыл по бархатному подвалу, сонно колеблясь и убаюкивая. Моцарт и Вагнер, Рембрандт и Дюрер – никому из них не требовалось кричать, а тем более убивать, чтобы привлечь слушателей и зрителей к своему искусству. Вебер то засыпал, то просыпался, и ему снился самый счастливый из снов – будто он выходит из дома, опираясь на трость – но вместо леса вокруг видит булыжную мостовую и старую церковь, часы на которой созывают прихожан на службу, а автомобили, больше похожие на кареты, медленно дребезжат по камням, в то время как мужчины, все в пиджаках и жилетках, в шляпах или автомобильных беретах, неторопливо подтягиваются к церкви. А из дома вслед за ним выходит женщина, белая и вся в белом, с длинными волосами, рыжими, как солнечные лучи, светящаяся, светлая мама – и трость в руке оказывается не тростью, а зайчиком, оставленным в подвале во время первой бомбежки Гамбурга.

А пока Вебер засыпал, Дитмар Шульце, еще один член клуба социально ответственных предпринимателей, гнал свой «Фольксваген-Фаэтон» по автобану. Дела его были дрянь как никогда – даже в худшие годы он не мог и подумать о трехмесячной задолженности по зарплате своим сотрудникам. Банкротство нависало за спиной. Раскачивалось, как маятник, плавно набиравший ход и готовый вот-вот ударить. И тогда – все.

Этот чертов клуб нужен был ему только для дружбы со Штееге и еще с фон Анненом, которого он ненавидел, но от поисковиков которого зависело так много.

– Иностранцы, – злобно рычал он в стекло, в черную ночь, на бесконечную черную дорогу, – в моей фирме работают иностранцы, подумать только… Суки! Долбаные суки!

Место, куда ехал Шульце, было тоже клубом, но клубом другого рода – там посетители могли за довольно крупную сумму насладиться так называемым адаптером доктора Блашке, хитрой машиной виртуальной реальности, дающей полную иллюзию присутствия в другом месте, в другом теле, в другом мире. Дитмар торопился туда – он хотел как можно скорее облачиться в фольгированные доспехи, подключиться к проводкам, лечь в специальное кресло-ванну – и очнуться в параллельной реальности, стать молодым белокурым красавцем, почувствовать тяжесть автоматической винтовки и медленно, вдумчиво, терпеливо целясь, перестрелять всех чертовых леваков, всех социально ответственных, всех толерантных, а главное – всех вонючих китаез, которые так безнадежно все испоганили. А возможно, когда-нибудь, если он выберется из этого чертова кризиса, если появятся деньги – он даст доктору Блашке фото Бритты, и добрый доктор оцифрует ее, подселит в волшебный виртуальный мир. Там у Шульце не будет винтовки – ему хватит длинного, в меру острого ножа, чтобы медленно отрезать ей голову.

Представьте человека, у которого первый в жизни секс был со стюардессой. Счастливый, ага. Ну вот, и теперь он всю жизнь хочет только стюардесс. Понимаете – круг его поисков подруги жизни сужается – ему теперь все время придется торчать в аэропортах. А стюардессы не захотят с ним знакомиться. А те, что захотят, – окажутся замужем, или тупыми как бревно, или уж совсем страшными. Короче, ему будет трудно. Нет, скажете вы, но не так же все плохо, он может найти себе красивую не стюардессу, а нормальную девчонку. Ясный пень, тут не поспоришь, большинство так и делает. И вот потом он с этой нормальной девчонкой, его подругой или женой, летит отдыхать в Турцию – а вокруг, в самолете, ходят они: форменные юбки, значки с крылышками, а подруга сидит рядом в кресле, и все, что ему остается, – смотреть на стюардесс глазами побитой собаки. Ну, еще порносайты. Короче, понимаете, чувак хоть и с подругой, но все равно по жизни остается один со своими фантазиями. И это, заметьте, самый простой пример.

Кирилл Яландаев, сотрудник охранного предприятия

Московский дневник

БЕЛОЕ. ОСЛЕПИТЕЛЬНО-БЕЛОЕ В КРАСНЫХ ОСКОЛКАХ ЛИЦО ВОВЫ ТАКОЕ ЖИРНОЕ ТАКОЕ ТУПОЕ ТАКОЕ НИКЧЕМНОЕ ЗАЧЕМ ОН ЗАЧЕМ ОНО ВСЕ УДАРЬ УДАРЬ УДАРЬ В ГРУДИНУ СВАЛИ ЗАПИНАЙ УБЕЙ СНОВА БЕЛЫЕ ВСПЫШКИ КУЛАКИ БОЛЯТ ЧТО ЭТО ВОВА СПОРТЗАЛ ТИХО ВСЕ ВСЕ ВСЕ

И действительно все. Что-то, что только что накатило, ушло – и я стою как идиот, который не помнит, как зовут и где живет.

– Кирьян, ты че? Мы ж не в контакт! – Вова улыбается, толстый нос картофелиной разъезжается по щекам, хотя вид у него охреневший. – Или тебе кого-нибудь отхерачить не терпится?

Я стою посреди зала – почему-то в самой середине, хотя вроде только что мы с Вовой были в стороне, пробовали удары и блоки не в контакт, не касаясь друг друга. Я встряхиваю головой, и мне кажется, что все смотрят на меня, хотя в действительности им, наверное, пофигу.

Вова собирает ладонью пот со своей бритой башки, хватает с пола полотенце и, зашвырнув на плечо, идет в сторону раздевалки. По дороге трясет рукой, мокрые капли сверкают в воздухе.

– Ты бы еще в морду дал, упырь! – бормочет он по дороге и почему-то потирает рукой грудь, а у меня странное ощущение в мышцах, будто они помнят, что только что резко распрямлялись, а на костяшках кулаков – будто остатки касаний.

И вот Вова идет через зал, я гляжу в его мясную спину, потом тоже подхватываю с пола полотенце и шагаю за ним. Голый зал, маты на стенках, но пол деревянный, и падать больно. Проходим дальше через тренажерку – тренажеры, уже видавшие виды, по пояс голые мужики с уханьем тягают железо, грузы грохочут, поднимаясь и опускаясь, как кузнечные молоты.

Вова идет мимо них, как будто не видит, и только возле одного молодого парня, который качается штангой из положения лежа, и кажется, вот-вот выдохнется и уронит эти сто с гаком килограммов железа себе на грудь, он тормозит, лениво берется одной рукой за перекладину штанги, кладет ее на подставку и, бросив небрежно: «Отдохни, мужик», – идет дальше.

В раздевалке воняет кислятиной, носками и немного мочой, большинство мужиков из тех, что тут тренируются, работают в том же охранном предприятии, что и я. Света всегда ворчала, что моя фирма могла бы найти что получше, но я не жалуюсь. Спасибо, есть этот.

– Концерт вчера охраняли, слышь, – бухтит Вова, – группа там играла эта… «Ленинград».

– «Ленинграда» больше нет, у них певец умер, – отвечаю я, пока снимаю тренировочные и переодеваюсь в джинсы. Вова так и остается в трениках, переодевает только футболку.

– А чо, где я вчера работал по-твоему? Говорю тебе, «Ленинград», – я так ржал над ихними песнями этими. «В руки лопаты, хуячим, хуячим», – знаешь, да? Только слушали их всякие упыри, встанешь отдохнуть – а он, сука, лезет, еле успеваешь его оттащить. Ну, и в торец иногда, чтоб уж наверняка. А ты че, все в ЦУМе дежуришь?

– В ЦУМе, – отвечаю, втирая дезодорант под мышкой.

Вова встает в полный рост, его поросячьи глазки сужаются от смеха. Потом вдруг перестает смеяться, делает серьезную рожу и гладит грудь под футболкой.

– Кирьян, козел, здорово въебал… Погоди, в следующий раз будем махаться, я тебе вспомню. Ладно, побежал. Меня Катька ждет, она вчера простудилась.

– И че, ты ее, типа, лечить понесся? – спрашиваю я тупо.

КУДА ВЪЕБАЛ, КАК, КОГДА, О ЧЕМ ОН?

– Ага, сейчас… Лечить… – Вова делает хитрое лицо и становится похож на китайца. Старого хитрого китайца, который знает что-то такое, чего не знаем мы. Я удивленно смотрю на него – он улыбается еще хитрее, до хруста жмет мне руку и отваливает.

Остаюсь один в раздевалке, смотрю на мою спортивную сумку «Найк», черная с белой загогулиной на боку, все чин чином – подарок Светки. Кроссовки воняют. Лампа дневного света под потолком загорается по краям красно-оранжевым и начинает мигать: так-так-так. Я сваливаю в сумку вещи, мои движения замедляются, как в свете стробоскопа на дискотеке. Вспышки выхватывают то мокрую футболку, то кроссовок, то руки, то какую-то черную типа бархата тряпку, то кольцо на пальце «спаси и сохрани» – тоже Светкин подарок. Пора валить.

* * *

По дороге домой встречаю смуглого парня в тренировочном костюме. Это Армен, мой сосед – я киваю издалека, он тоже кивает, потом оба натыкаемся на огромную лужу, целое море грязной воды в асфальтовой выбоине – пытаемся обойти лужу с одной и той же стороны, смеемся, пытаемся обходить с разных, наконец расходимся.

СТОЛКНИ ЭТОГО СУКИНА ХАЧА В ЛУЖУ, НАСТУПИ СВЕРХУ – ПУСТЬ ПУСКАЕТ ПУЗЫРИ В МЕРЗКОЙ ВОНЮЧЕЙ ВОДЕ, ПУСТЬ ЕГО ЛИЦО СТАНЕТ КАК РАЗБИТЫЙ АСФАЛЬТ – ХВАТИТ КОРМИТЬ КАВКАЗ НАСТУПИ СВЕРХУ НУ ЖЕ ДАВАЙ.

Быстро темнеет, загораются огни – через окна первых этажей становятся видны кухни, всякий хлам в лоджиях, пожелтевшие обои. В одном из окон на первом этаже – синий мигающий свет, когда прохожу мимо и оборачиваюсь, вижу огромный телевизор, по которому идет порнуха – девчонка лежит животом на столе, а длинноволосый парень наяривает ее сзади. Потом камера наезжает – и я вижу, что у длинноволосого парня есть сиськи, и вообще это девчонка, а на столе лежит парень, и у девчонки искусственный член. Она поворачивается и берет длинную палку – то ли шест, то ли копье, – я быстро отвожу глаза и иду к дому.

Дома прямо с лестницы пахнет борщом. Когда мы еще только познакомились, Светка приглашала меня домой и варила борщ – ее коронное блюдо. Она очень старалась сделать все как надо, и мне не хотелось говорить, что я вообще-то борщ не люблю, меня мать в детстве задолбала борщом этим – и я сказал, что вкусно, как у мамы. С тех пор она мне его готовит, типа, хочет сделать приятное. Она выходит в коридор, когда я поворачиваю ключ – в тапочках поверх колготок, в домашнем платье и переднике, заляпанном спереди красным. Она совсем маленького роста, волосы забраны в хвостик. Когда не красится, немного похожа на мышку – милую домашнюю мышку. Я целую ее в щеку, она спрашивает, как дела.

– Нормально, – говорю, – Армена вот встретил.

– Что ж ты его не позвал? Зашел бы, посидел… – Она всех зовет посидеть.

– Да пошел он… Расскажи, как ты?

– Мне сегодня клиентка такая попалась, – начинает она, пока идет по коридору на кухню, а я иду за ней, на ходу расстегивая форму, – говорит: стригите, как на картинке, только мелирование другое, а я говорю – какое другое, а она мне так показывает – вот отсюда…

На кухне сидит ее папаша в трениках и футболке, смотрит телек – мы здороваемся за руку, он дальше продолжает втыкать. На экране – сериал «Универ-3».

– Во студентики, бля… Во молодежь, сука, – изредка приговаривает он и все тыркает в пульт – то громче, то тише.

– И я, короче, мажу ей волосы, все как надо, сажу сушиться…

Светка мешает борщ, вся плита и часть кухонного стола в красных пятнах – у нее всегда так, когда она готовит. Я вспоминаю этот странный случай сегодня с Вовкой, хочу рассказать, но потом думаю, не стоит. Папаша переключает канал, там идет какое-то шоу, на экране появляется Ксюша Собчак.

– И эта опять тут, лошадь сраная… Папаша бы твой, хуесос, порадовался. Хорошо хоть у Путина дочки нет такой – во бы был тут у нас цирк в ящике, а?

– И она, такая, говорит: все, я вам платить не буду, вы мне волосы испортили, куда я теперь в таком виде?

– И говорят, не воровал ни хрена. Зато дочка из ящика опять не вылазит, сука. У меня б такая была, я бы…

Я все думаю, что же такое сегодня случилось с Вовой, потом смотрю на нашу кухню – тесно, Светка все время задевает папашу. Еще бы пива ему в руку – была бы картинка маслом, но он не пьет, в завязке.

– И я говорю: вот если бы мы раньше это обговорили, тогда да, но вы же не предупредили, что вам именно эту прядь сплошняком, а другие – мелировать… Правильно? – Светка ставит тарелку. – Ты вообще слушаешь, что я рассказываю?

– Да-да, конечно, – отвечаю я и беру ложку. – Расслабься, ты уже дома, тут никаких твоих клиенток нету. Хочешь, за пивом схожу, как поем?

– Да не, не надо, – отвечает она, садится напротив меня и начинает качать тапком. – Слушай, представь, мне сегодня Катя звонила.

– Какая Катя? – спрашиваю.

– Вовы твоего девушка, – говорит Светка. – Представляешь, он ее вчера на балкон выставил в одном белье и час не впускал. Она еле живая – кашляет, хрипит… Ты, может, скажи ему, как увидишь. За что он ее?

– Хорошо, скажу, – обещаю я.

Снится какая-то херня – странный дом не пойми где, не пойми в каком городе и даже в какой стране. Путаный, со множеством коридоров, вроде большой, а вроде сделанный весь как веранды на дачных участках – пара бревен, обшивка из дрянной вагонки с дырками от сучков. Я стою в этом коридоре, в руке у меня ИЖ-71, я держу его стволом вверх, будто там, за поворотом этого трухлявого коридора, враг и я сейчас выбегу на него, как в ментовских фильмах. Но за поворотом никого нет – там начинается уже совсем другое, какая-то темнота, и черный бархат на стенах, и перед носом – будто занавес, который слегка колеблет ветром. Я аккуратно, стволом, подвигаю занавес – а там темная комната без окон с такими же бархатными стенами, здоровенная люстра под потолком, и женщина с безумными глазами одна танцует под какую-то странную, хотя вроде бы знакомую песню, а люстра мигает, стробит: так-так-так. В конце сна я вырываюсь из дома, выбегаю в московский двор, в снег, а там черная «Волга» с тонированными стеклами и какие-то бабы в кожаных куртках и высоких сапогах – багажник у «Волги» открыт, в нем лежит моя Светка в золотых босоножках и цветастой юбочке, и я хочу ей помочь, но вместо этого загоняю ее еще глубже ударами с плеча, прикладом карабина, в который вдруг, как это бывает во сне, превратился мой ИЖ-71.

Телефон будит голосом какой-то мультяшки, которая кричит: «Тынь-дынь! Кому говорят: тынь-дынь!» – а я все никак не могу отойти от этого кошмара. В темноте Светка пару раз поворачивается, открывает и снова закрывает глаза, я целую ее в лоб – хорошо, что с ней все в порядке, это только сон. На кухне делаю себе крепкий кофе, снимаю форму с вешалки – Светка, молодец, вчера отутюжила.

Утром меня, как всегда, туманит. Выхожу из метро – на улицах мало людей, хотя машины уже двигаются с трудом – пробки накапливаются, Москва скоро встанет. Прохожу первый этаж, кафе – там уже сидят двое узкоглазых в пиджаках, с кофе и газетами, некоторые – с иностранными. Когда они успели? Только вчера еще мыли полы в ресторанах и торговали всякой хренью с лотков. А теперь – погляди на них, пьют кофе, читают газеты, высматривают себе утренних телочек на шопинге. Только рановато пришли – телочки в это время спят.

Когда я прохожу мимо, один из китаез говорит по телефону, что-то лопочет по-ихнему, иногда вставляя русские слова, перекрученные на свой манер, – успеваю услышать «Украина» и почему-то «Туполев».

Я отражаюсь сразу в нескольких витринах, смотрю, как сидит форма, пробегаю глазами по панорамным зеркалам – покупатели уже ходят, такие же сонные, как и я. Подхожу к моему углу, докладываю по рации: пост занял.

– Молодец-молодец, – отвечает дежурная по смене, Эльмира Юрьевна, тетя Эльма по прозвищу Кувалда, – строевой…

«Строевой», – думаю про себя я. Охрана должна быть строевой. Только из-за нормальных строевых парней эту страну всю не растащили еще на составные детали.

Я думаю, что долбанул бы сейчас «Ред Булла» – было бы правильнее, если б долбанул. Забыл купить, а сейчас поздно. Автоматически секу зеркала – там прошелся длинный, очкастый, костюмный. Москва не спит – никогда, но только что нам, простым парням, обламывается с той неспящей Москвы?

Появляется кавказец в остроносых ботинках и кожаной куртке, треплет кривыми черными пальцами женские блузки, заходит в стеклянную дверь бутика, берет туфлю, переворачивает, смотрит каблук. На туфлях ценник – 35 000 рублей, и я не знаю, зачем он вообще их трогает. Может, ему чисто интересно, какие туфли покупают телки, о которых он может только мечтать. А может, хочет посмотреть, «че щас модно» – и показать тому мужику, что возит такие же, но по пятьсот рублей из Китая: «Хачу такие». А может, и вправду наторговал шавермой из дохлых кошек на такие туфли – и еще на десятилетний лупатый мерс и на собственную, несъемную квартиру.

ДОСТАНЬ ПУШКУ ИЖ-71 ПОДОЙДИ СЗАДИ УДАР ХРУСТ КРОВЬ ПАДАЕТ НА ТУФЛЮ МАНУЛО… МАНОЛО… ЗАБЫЛ КАК ЕЕ Я КРУЧУ РУКИ ВЕДУ В ТЕМНУЮ КОМНАТУ ЛИЦОМ О СТЕНУ ЛИЦОМ О БАТАРЕЮ ВАС СУКА СКОЛЬКО ВАС В МОСКВЕ А Я ОХРАННИК ТОЛЬКО ОХРАННИК ВСЕГДА ОХРАННИК…

Кавказец ставит туфлю назад, проходя мимо, улыбается мне, я делаю морду кирпичом – типа, мне наплевать. Да так, в сущности, оно и есть.

Засекаю в зеркале девчонку. Она идет вдоль вешалок с одеждой, безразлично перелистывает их пальцами – в панорамном зеркале выглядит очень худой и длинноногой, телочка-спичка на шопинге, сейчас нагнется и разломится пополам. Остановилась, провела по понравившейся тряпке рукой, поискала цену, подхватила – и пошла дальше. Потом она появляется из-за поворота, и я вижу ее уже в натуральную величину. Высокая, но не тонкая, даже наоборот, расширяется от длинных ног к бедрам, и потом – еще раз, к груди. Кожаная куртка стягивает талию, юбка, сапоги до колена. У нее не очень длинные волосы, спереди пряди достают до подбородка – уложенное каре, видимо, долго обрабатывалась в салоне. Очень правильное лицо, нос чуть вздернут – похожа на эстонку или на финку, такая здоровая нордическая девка. На шее – шарфик, чисто для красоты, не от холода. И еще – у нее загорелое лицо, и загар – не из солярия. Дорогая телка и не содержанка. Уж поверьте, не первый день в ЦУМе, насмотрелся. Она проводит по мне глазами, и вот тут я останавливаюсь, потому что глаза ее, большие голубые глаза, смотрят на меня совсем не так, как глаза таких же ЦУМовских телок – то есть вообще не смотрят или смотрят сквозь. Не знаю, как объяснить – короче, эта явно меня видит, причем так, как тебя видит более слабый противник, когда ты с ним махаешься. Что-то животное в ее глазах. Присматриваюсь – все, пропало – и отвожу глаза, потому что теперь она уже глядит на меня холодно и зло – какого черта я уставился.

Она берет еще пару вещей, брючки и пиджак, стучит каблуками, словно марширует, и уверенно идет мимо меня. Но ее глаза все же на секунду, на долю секунды встречаются с моими – и я снова вижу этот взгляд, и он заставляет не то что насторожиться – что-то профессиональное щелкает во мне. Девчонка идет в примерочную, и я слежу, как она закрывает дверь, даже делаю два шага в ее сторону, не забывая посматривать по зеркалам. Дверь примерочной не доходит до пола – я вижу ее ноги в сапогах, как она ходит по узкой кабинке, поворачивается, видимо, перед зеркалом – и все вроде так, но ее взгляд – с ним что-то не то, настолько не то, что, забыв все остальное, я стою и пялюсь на ее ноги. Жду, когда она снимет сапоги, чтобы примерить брюки. Но она так их и не снимает – долго стоит в одной позе, потом вертится, потом снова стоит. Наконец неожиданно толкает дверь, выходит – я быстро отвожу глаза, встаю по стойке «смирно», гляжу в сторону касс.

В руках у девчонки ничего нет, и сквозь на секунду открывшуюся дверь я вижу кучку одежды, брошенную кое-как на лавке в примерочной. Не барское дело убирать за собой, в магазине, где меньше десятки ничего не стоит, – сами, конечно, приберутся. Все так же глядя перед собой, она проходит мимо, и я не выдерживаю, опять на нее смотрю, ловлю взгляд, в котором, клянусь, есть что-то жалкое и вызывающее одновременно – и понимаю, что мне делать дальше. Она проходит, я смотрю сзади, какие красивые и крепкие у нее ноги, какие формы – как литые, какая она вся ухоженная и вкусная. Она уходит за поворот, отображается в зеркале – спичкой с нелепо вытянутой головой, сжимается, превращаясь в точку, подходит к краю зеркала. Я делаю шаг в сторону примерочной, открываю дверь, смотрю. На полу разбросаны какие-то пакетики, упаковка, пара вешалок. На лавке лежат кучкой брюки и пиджак – кофточки, которую она брала первой, нет.

Как во сне, я наклоняюсь, подбираю брюки, проверяю один карман, потом другой. В правом кармане – прямоугольная магнитная защита, что была на блузке – шляпка там же, а железка, которой она была закреплена, перекушена.

Я вспоминаю, как она уходила по коридору, ее загар, ее ухоженное лицо, и думаю, что не может быть, она не могла – но вспоминаю ее взгляд, снимаю с пояса рацию и вызываю северный выход.

– Северный, ответил! – хрипит рация, и я говорю: «Блондинка, кожаная куртка, юбка, черные колготки, сапоги – принимайте пассажира». Потом вызываю остальные выходы, потом – дежурного по смене и прошу замену – на случай, если понадоблюсь внизу. Девчонки-продавщицы смотрят на меня с интересом. Они, кажется, даже хотят что-то спросить, но не решаются. Я гляжу то на одну, то на другую, и до меня доходит, что они просто не знают, как меня зовут и как ко мне обратиться.

Время тянется, рация молчит, и я уже не хочу спать. Я вспоминаю эту девчонку, и иголочки покалывают мои мускулы – тревожно, но, в общем, приятно. Как она уходила, как качала своей ухоженной, откормленной задницей.

Наш этаж пуст, продавщицы все так же смотрят на меня, потом я вижу в зеркале паренька в такой же, как у меня, форме, шагающего по коридору. В рации пару раз что-то кашляет, но ни одного связного предложения из нее не доносится. Парень в форме, которого я не знаю, подходит, угрюмо кивает – она тем временем идет по магазину, смотрит что-то еще, а может, уже идет к выходу – взгляд перед собой, старается не глядеть на охранников там, внизу – а они стараются не глядеть на нее. Потом раздается шипение, рация оживает и гаркает:

– Северный, пост два, зона бэ.

– Два бэ, ответил, – говорю я и слышу каркающее: «Спускайтесь».

* * *

В каждом магазине есть специальная комната – небольшая, удаленная от общих торговых площадей. Обычно она вытянута в длину, в одном конце – лавка, в другом – стол. Расстояние такое, чтобы, если тот, кто сидит на лавке, прыгнет в сторону стола и вообще начнет делать глупости, охрана могла среагировать. Окно забрано решеткой – после пары случаев, когда сидевшие на лавке пытались выброситься. Штукатурка, стена покрашена желтым на первые две трети, остальное, метра полтора до очень высокого потолка – белое.

Она сидит на лавке, смотрит перед собой голубыми глазами, красивые руки с маникюром впились в сиденье – нервничает. На столе стоит ее сумка, Эльмира Юрьевна – за столом, перед ней листок бумаги и ручка. Минуту назад девушка сама вытащила из сумки смятую кофточку и положила ее рядом. Двумя пальцами, будто таракана. По инструкции мы не можем сами вынимать вещи из ихних сумок – это дело ментов.

Рядом с кофточкой – маленькие кусачки с красными ручками, видать, очень хорошие – раз так легко перекусывают нетонкую проволоку.

Мы с Рустиком стоим в проходе, как гребаный караул, пока наша Эльма-Кувалда допрашивает героиню.

– Имя, фамилия?

Молчание, взгляд исподлобья – голубые глаза темнеют, будто наливаются до краев темной морской водой.

– Если будем играть в молчанку, я вызову полицию, вас задержат для выяснения личности, – бесцветно говорит Эльма, – хотя полицию я и так вызову. Ну, фамилия?

– Курицына.

– Хорошо, – Эльма пишет. – Имя?

– Магдалена.

Эльма начинает писать, потом спотыкается и смотрит на нее поверх очков, внимательно и как бы задумчиво.

– Дорогая, тебе, наверное, кажется, мы играем в игрушки, да? И то, что ты сделала, детская шалость, тебе сейчас пальчиком погрозят и отпустят? Вот ты, Кирилл, – обратилась она ко мне тоном, каким когда-то обращалась моя учительница, – если приходишь в гости, ты там вещи воруешь?

Я мотаю головой.

– Ну вот, дорогуша. Тебе было бы приятно…

– А вы, – перебивает она вдруг Эльму, – когда в последний раз трахались?

Тишина повисает в «темной комнате», которая на самом деле не темная или пока не темная – лампа дневного света под потолком мерно гудит. Девка смотрит своими синими глазами и сидит не шелохнувшись, пальцы впиваются в лавку. Боится. И иголочки снова бегают по мускулам, и я весь – будто заряженный, и зудят руки и колени – хочется сделать так, чтобы она прекратила выпендриваться, заткнуть наглую тварь.

– Вижу, что давно, – говорит девчонка, – так что не лечите меня. Засуньте свои нравоучения в жопу – больше вам туда все равно ничего при жизни уже совать не будут. И говорите – сколько?

Мы с Рустиком подобрались, и, пока я сжимаю и разжимаю кулак, чтобы хоть куда-то отвести безумную мою энергию и ярость, Эльмира Юрьевна вдруг удовлетворенно улыбается. И мы знаем почему, – потому что с ней, с Эльмирой Юрьевной, так говорить нельзя.

– Милочка, – начинает она, как будто даже жалостливо, поправляя большие круглые очки, – ты, видно, решила, что тебе все можно. Сейчас ты позвонишь твоему дружку, или кто там у тебя, он привезет денег – и ты снова сможешь ходить по магазинам и брать там все, что нравится. Но так не пойдет. За свои поступки надо отвечать.

– Это тебе надо отвечать, грымза старая, – отвечает девчонка негромко, но голос ее все равно срывается. – Я ни за что не отвечаю и не буду отвечать, ясно? Говори сколько и заткнись уже – без тебя тошно!

Эльмира Юрьевна кивает удовлетворенно, будто давно ждала этих слов. Потом тяжело вздыхает и наконец говорит:

– Ну, кажется, разговора у нас не получается. – Для полноты картины она разводит руками и медленно добавляет: – Кирилл, объясни девушке, как себя надо вести, а мы с Рустемом подождем.

«Сейчас сорвется», – думаю я, пока Эльма неторопливо встает из-за стола, Рустик неловко пятится, а я отстегиваю кобуру, с грохотом кладу ствол на стол, хотя мог бы и не греметь. Они все ломаются на этом моменте. Самое позднее – тогда, когда Эльма, выходя, щелкает выключателем, и «темная комната» становится правда темной – лампа гаснет, а снаружи пробивается только очень немного серенького осеннего света. Дверь захлопывается, становится тихо – и только иголочки в моих мускулах бегают, и я не знаю, что делать, потому что она все еще сидит, и глаза смотрят на меня, как противник во время боя или как животное, и очень боится – но смотрит не отрываясь.

– Короче, если ты не поняла, что к чему, я те объясню, – начинаю я, – ты попала, девка, и сейчас все будет так, как я скажу, ясно?

– Ясно, – отвечает она и вздыхает, почти как Эльмира. – Тебя Кирилл зовут?

Я киваю.

– Так вот, не пойти ли тебе, Кирюша, на хуй?

БЕЛОЕ ВСПЫХИВАЕТ БЕЛЫМ КРАСНЫЕ КРУГИ КАК КРОВЬ КАЖЕТСЯ ВСПЫХНУЛА ЛАМПА НАД ПОТОЛКОМ ХОТЯ НА САМОМ ДЕЛЕ ТЕМНО ОНА СУКА КТО ОНА БОГАТАЯ БЛЯДЬ Я ХВАТАЮ ЕЕ ЗА ВОРОТ ЧЕРЕЗ ВСЮ КОМНАТУ ШВЫРЯЮ НА СТОЛ ОНА АХАЕТ ПРОИЗНОСИТ НА ВДОХЕ ХОЧЕТ ОРАТЬ НО ПОЛУЧАЕТСЯ ТИХО ТЫ ЧТО ОХУЕЛ ТЫ ЗНАЕШЬ КТО МОЙ ПАПА

МНЕ НАСРАТЬ КТО ТВОЙ ПАПА БЕРУ БЛУЗКУ С РАЗМАХУ ЗАПИХИВАЮ ЕЙ В РОТ ОНА МЫЧИТ И ДАВИТСЯ – Я ЗАПИХИВАЮ ТРЯПКУ ДО ПОСЛЕДНЕГО ЛОСКУТА В НЕЕ ДЕРЖУ ЗА БЛОНДИНИСТЫЕ ВОЛОСЫ ШЕПЧУ НА УХО МНЕ НАСРАТЬ КТО ТВОЙ ПАПА МНЕ НАСРАТЬ НА ТО КТО ТЫ ПОНЯЛА СУКА

ЗАЛАМЫВАЮ ЕЙ РУКИ ЗА СПИНУ ТАК ЧТО ХРУСТИТ ОНА ВЫРЫВАЕТСЯ СИЛЬНЫЕ РУКИ НО Я БЬЮ ЕЕ ГОЛОВОЙ О СТОЛ МЫЧИТ ВЫРЫВАЕТСЯ

ВЫЕБАТЬ ЕЕ ЗДЕСЬ НА ЭТОМ СТОЛЕ ЖЕСТКО ГРЯЗНО ПОРВАТЬ ЧТОБЫ ХРИПЕЛА ЗАДЫХАЛАСЬ ВЫЕБАТЬ ВЫЕБАТЬ

Мы стоим рядом со столом. Я держу ее, упираюсь в ее упругую задницу. Только что она была на скамейке, теперь – на столе. Она дрожит подо мной, а задница приподнимается, будто бы мне навстречу. Мне сейчас достаточно задрать ей юбку и… – но я только мотаю головой, потому что не понимаю, что такое только что со мной случилось. Я отпускаю ее – она размякает и лежит не шевелясь. Я поворачиваю ее голову, укладываю щекой на стол и вытаскиваю блузку изо рта. Лицо у нее красное, на глазах слезы – широко открытые голубые глаза, крупные радужки, похожие на турбину самолета. Что здесь произошло, вот сейчас? Руки напряженные, в них остатки каких-то импульсов, в штанах жарко и тесно. Прямо рядом с ее лицом на столе лежит моя кобура с пистолетом, она будто изучает ее, маленькие губы кривятся, спина поднимается и опускается от дыхания – большая грудь распластана по столу.

ВЫЕБАТЬ ВЫЕБАТЬ ВЫЕБАТЬ

– Козел! – выдыхает она. – Козел!..

Я отхожу, беру со стола пистолет, ремень кобуры несильно хлещет ее по лицу. Она не шевелится.

– Ментов будем вызывать? – спрашиваю я, заглядывая ей в глаза.

– Нет, – еле слышно отвечает она.

– Как тогда?

Она показывает глазами на сумку, которая упала со стола и теперь лежит на боку, на полу – надо же, я и не заметил.

– Кошелек возьми, – говорит она.

Я беру сумку, мне неприятно, что она чужая, и вообще неприятно то, что случилось, что-то такое, сам не помню что, – залезаю в нее, достаю кошелек. В кошельке шесть тысяч бумажками, еще какая-то мелочь, куча пластиковых карт, визитка с черной маской и значком, похожим на турбину с тремя лопастями.

– Окей? – спрашивает она, показывая глазами на кошелек.

– Окей, – отвечаю я, засовываю деньги в задний карман, – вали быстро отсюда и не вздумай еще раз сюда приходить, ясно? В следующий раз – в ментовку!

– Пошел ты! – говорит она тихо, и я уже не реагирую – просто смотрю, как она поднимается, разминает руки, берет сумку, открывает дверь и медленно уходит.

Через минуту появляются Эльма и Рустик. Я молча кладу деньги на стол, Эльма качает головой.

– Вообще, мальчики, надо было сдать ее в полицию. Она – наглая девка, это ей было бы на пользу. Но я надеюсь, Кирилл, ты ей хотя бы все объяснил. – Эльма забирает три тысячи себе. Две дает мне, одну плюс мелочь – Рустику. Потом смотрит на свернутую в мокрый ком блузку и спрашивает: – Это что?

– Издержки производства, – отвечаю я, и она снова кивает, но скорее одобрительно, чем осуждающе.

* * *

Пока иду домой, думаю про компьютер. Точнее, про интернет. Не знаю, что мне так приспичило там, в этом интернете, который Светкина бабка называла игрушкой дьявола, но почему-то не могу о нем не думать. Что-то там хочется найти, что-то как будто зудит, хотя я совершенно без понятия – что. Я всю дорогу думаю – как случилось, что мы с этой девчонкой вот только что разговаривали и она сидела на скамейке, а потом – вдруг оказалась животом на столе. Наверное, она убегала. Наверное, я среагировал – потому что я никогда не бью девчонок. Никогда. Только если они задержанные и только если пытаются убежать – хотя девчонки, которые воруют в магазинах, а их много, никогда не пытаются убежать. А потом я вспоминаю, как уходили Эльма с Рустиком, оставив меня с ней, – почему именно меня? Почему не Рустика, черт возьми, и почему они все так смотрели на меня, будто знали: и Эльма, когда прикрывала дверь, и Рустик в раздевалке, и даже гребаный китаеза в кафе – все еще сидел на том же месте, пялился то на свой чайник с чаем, то на на меня, будто знал что-то… Что?

Дома борщом не пахнет – Светкин папаша за столом наворачивает сосиски с кислой капустой, по телеку идут «Реальные пацаны».

– А-ха-ха, во дают, комики, – ржет ее папаша, – писать ему хочется… Может, говорит, поплакать, чтобы жидкость вышла… А-ха-ха… Кирюха, вы с друзьями тоже такие номера выделываете, да?

Я молча жую, пропускаю мимо ушей. Неужели он думает, у меня может быть что-то общее с этими придурками? Для него что эти, что я – все молодежь. Только я работаю, охраняю мой город от таких вот, как эти самые «пацаны». Чтобы сменить тему, я рассказываю, как кавказец смотрел в магазине туфли непроизносимой фирмы.

– Тридцать пять тысяч! – Светка достает из холодильника пиво, открывает, протягивает мне. – Что в туфлях может стоить тридцать пять тысяч? У нас на рынке пять – ну вообще самые дорогие, просто лучшие… Я бы тебе показала, Кирюша.

– А че? – папаша мутными глазами стреляет по углам крохотной кухни, потом глядит на меня, хотя кажется, что и не глядит вовсе. – У нас в Союзе как говорили? Что стережешь – то и имеешь. Вот ты, Кирюха, взял бы да спиздил бы такие туфли твоей подруге. Как настоящий мужик, а?

Я не знаю, что ответить.

УДАРИТЬ В МОРДУ ЧТОБЫ ПЕРЕВЕРНУЛСЯ УПАЛ ГОЛОВОЙ В ГНУСНЫЙ ЛИНОЛЕУМ ВЫБИТЬ ИЗ-ПОД НЕГО ТАБУРЕТКУ СХВАТИТЬ ЗА НОЖКУ ОПУСТИТЬ НЕСКОЛЬКО РАЗ УГЛОМ НА ЛИЦО НЕ ПИЗДИ СУКА НЕ ПИЗДИ СУКА НЕ ПИЗДИ

Слава богу, Светка вступается:

– Пап, ты что? Кирилл честный, ответственный. Он не такой. Он же охранник!

– Да, – говорю я медленно, – вот одна сегодня пыталась кое-что вынести…

– И чо? – Папаша уже потерял интерес к разговору, снова втыкает в «Пацанов».

– Ничо, – говорю я и отхлебываю пиво. Светка качает ногой в тапке, и я вдруг думаю, что в колготках телесного цвета ноги выглядят как-то по-левому, неприятно, а в тапках – так вообще.

– Ничего. Сдали в полицию.

Вечером лежу на кровати, Светка маленькими цепкими пальчиками делает мне массаж. У нее обычно ловко получается, но сейчас я весь напряжен, она мнет мне спину без всякого эффекта. Я слышу, как на кухне ее папаша разговаривает с телеком.

– Устала, – говорит она, падает мне на спину и лежит какое-то время, потом скатывается и заворачивается в одеяло. – Я свет выключу?

– Ага, – говорю я, – спи, я еще посижу, потуплю в интернете.

Она обнимает подушку, прижимается к ней и, перед тем как окончательно заснуть, говорит:

– Мы так давно не были на концертах… Пойдем… на ДДТ?

– Пойдем.

Дожидаюсь, пока она заснет, встаю. В коридоре слышен плеск воды – это булькает фильтр в аквариуме у Светкиного папаши. На кухне все еще мелькает синий свет от экрана, но матюков уже не слышно – наверное, отрубился.

Я сажусь за компьютер, выхожу в интернет. Яндекс смотрит на меня пустой поисковой строкой, отображает курсы валют, погоду – на хрен мне ночью погода. Да и курсы валют, если разобраться… В качестве примера запроса поисковик предлагает «и вновь встает нерешенный вопрос о женщинах и о любви» (кто вообще такое искал?). Моя любовь дрыхнет тут, на кровати, по-детски прикрывается рукой – я смотрю на нее, вспоминаю мой недавний сон, а еще – ту девушку в ЦУМе. Посмотрев, ввожу в строчку «трахать бить», «трахать избить» и «трахать связать», и то, что вижу на экране, заставляет меня просидеть в нете до утра.

* * *

Один раз, когда школьником я ездил на автобусную экскурсию, беспредельщик Леха кинул дымовую шашку. То есть не в автобусе, конечно, – просто мы взяли с собой кучу бухла, а выпить его было никак – учителя в автобусе все секли, дорога была долгая, а по краям трассы – чистое поле, ни одного сарая. Короче, мы попросились в туалет, и, когда нас выпустили в поле поссать, Леха и запалил свою дымовуху. Эффект был охренительный – автобус в момент исчез из виду, будто его утопили в молоке, а когда снова появился – мы с Лехой и Максом уже убрали пузырь вина и полбутылки водки. И туман в голове не проходил уже всю дорогу до Питера.

Точно так же я чувствую себя наутро, после ночи за компом. В метро пару раз отрубаюсь и просыпаюсь только потому, что боюсь пропустить свою остановку и опоздать. В вагон входит тетка лет сорока, накрашенная, в кожаных штанах и туфлях на шпильке.

ПРИВЯЗЫВАЕТ К КАКОЙ-ТО ЧЕРНОЙ МАШИНЕ ПОХОЖЕЙ НА СТАНОК ЗАНОСИТ РУКУ С ХЛЫСТОМ СВИСТ КРИК КРАСНАЯ ПОЛОСА

Могла бы она быть на одной из ТЕХ фоток? Думаю, да. Входит молодая девчонка, в легкой шубке, в юбке, со слегка азиатским лицом – высокие скулы и раскосые глаза.

УДАРОМ ПРИГНУТЬ, ЗАСТАВИТЬ ПОЛЗТИ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ, ЗАВЯЗАТЬ ГЛАЗА ТРЯПКОЙ, ПО ОЧЕРЕДИ ПОДВОДИТЬ К КАЖДОМУ В МЕТРО, ТОЛКАТЬ В ЗАТЫЛОК

Думаю, да. Я опять закрываю глаза. Какая гадость. Я больше никогда не буду бить девчонок, никогда не буду играть в эти игры с Эльмой – пусть вон Рустик упражняется. Поезд замедляется, скрипит тормозами, голос объявляет остановку. Дым перед глазами. Входит мужик, в ботинках-казаках, небритый, на костяшках пальцев наколки. Мог бы он? Думаю… Не знаю, что я, сука, тут думаю. Полоумная Светкина бабка говорила, что интернет от дьявола, и я еще ржал, потому что все старые говорят подобную ебень, но сейчас вот думаю – может, она и права.

В магазине по-прежнему все как будто в дыму, люди ходят, смотрят одежду, пришли сразу три телки в леопардовых юбках и темных очках в полрожи, мерили туфли, унесли с собой ворох платьев в примерочную – а я хоть и стоял столбом, все время думал, что они там делают. Они выходят, и я захожу в кабинку, проверяю, все ли на месте, не осталось ли после них отломанных магнитов. Все на месте – и еще в углу нахожу использованный, разбухший от крови тампон.

КРОВЬ СВЕЖАЯ КРОВЬ КРОВЬ НА ТАМПОНЕ

Через несколько часов появляется кавказец, опять крутит туфли. В какой-то момент ловит мой взгляд, виновато говорит:

– Панымаэшь, девчонка хочет такые. Прамо отсуда, нэ с рынка. Где столько денег взять, а…

КРОВЬ КРОВЬ НА ТАМПОНЕ КРОВЬ ХАЧА РУКОЯТКОЙ ПО ЗАТЫЛКУ КРОВЬ

Я качаю головой, и он уходит.

Когда я заметил ее в зеркале, сначала не поверил. В зеркале она была все той же телочкой-спичкой, что и вчера, хотя в таком зеркале человека и не узнать – но я узнал, причем сразу – будто меня легонько толкнуло, подбросило – хоть я стоял на месте и даже не пошевелился. Она прошла мимо той самой вешалки, на этот раз ничего не трогала, шла медленно и задумчиво. Когда появилась из-за поворота, я увидел ее, а она меня – как будто споткнулась, хотя не сбавила шаг, и все продолжала идти в мою сторону. Сапоги цокали по полу, бедра покачивались.

ВЫЕБАТЬ ВЫЕБАТЬ ВЫЕБАТЬ

Она шла на меня, и я надеялся, что она пройдет мимо. Поравнялась со мной, посмотрела в глаза – взгляд жесткий и задиристый, хотя, как и вчера, в нем что-то от животного на охоте – и повернулась, чтобы зайти внутрь. Я сделал шаг, чтобы загородить проход.

– Я тебе что вчера сказал? – Я старался говорить внушительно, но голос дрогнул, и вышло неубедительно.

– Не ходить сюда, – ответила она, и ее интонация странно повторила мою.

– А какого хрена ты пришла?!

– Не знаю, – ответила она.

– Ну вот и вали отсюда! – теперь получилось увереннее. – Или с тобой… – тут я запнулся. – С тобой – что?

ВЫЕБАТЬ ВЫЕБАТЬ ВЫЕБАТЬ

– Ты не волнуйся, я ничего брать не буду, – ответила она, – я просто зашла поглядеть и вообще… проведать тебя.

– Что?

– Проведать тебя, – тут она улыбнулась. Она, видите ли, пришла меня проведать. Я стоял как идиот и ничего не мог ответить, а она, кажется, уже смеялась надо мной. – Ну, типа, не болит ли у тебя голова или еще чего…

– Ничего не болит! – Я заткнул пальцы за пояс, чтобы куда-то деть руки. – Слушай, иди отсюда, а?

– Мальчик Кирюша, ты невежливый, – снова засмеялась она, – и даже грубый.

Я зачем-то схватился за рацию, потом убрал руку, но она засекла мое движение.

– Первый, первый, я второй! – сказала она и засмеялась уже в голос. – Не дергайся, уже ухожу.

Она повернулась и пошла, покачиваясь на каблуках, а когда почти исчезла за поворотом и появилась в зеркале, мне показалось, что она покачивалась чуть больше, чем следовало – как будто дразнила, показывалась – и мне все представлялось, что перед глазами окажется белое и все опять будет не так…

* * *

Я учился в девятом классе, когда беспредельщик Леха открыл, что можно бить одноклассников мокрой тряпкой по роже. Он был длинный, как шпала, и довольно сильный – и вот однажды, когда его заставили после урока математики мыть доски, а мы остались за компанию – он вдруг взял и с размаху съездил Жеке мокрой тряпкой по лицу. Звук был классный – хлоп! – и Жека стоял как полный идиот, выпучив глаза. Леха заржал, и следующий удар пришелся по мне – на щеках осталось мокрое и вонючее, и я тоже был как оглушенный, пока Жека лепил свое: «Эй, ты чо, ты чо…» Я тогда думал, что это больше не повторится – но Лехе понравилось, он схватил сразу две тряпки, по одной в каждую руку, с криком побежал в коридор и начал хлестать там кого ни попадя. Я молча пошел к умывальнику, вымыл лицо с мылом, чтобы избавиться от противного запаха, и, пока мылся, увидел на полу длинный тонкий гвоздь, каким, вероятно, прибивали плинтусы. Я чисто механически наклонился, чтобы его поднять, – и в этот момент в класс влетел Леха и врезал мне двумя мокрыми тряпками по роже – хлоп справа и хлоп слева. А потом появилось белое, и что-то было, а когда оно кончилось – Леха лежал на полу и вопил так, как я никогда не слышал, чтобы вопил человек. Гвоздь торчал у него из глаза.

Лехе каким-то образом починили его глаз – до сих пор не знаю как. Он стал хуже видеть, но не окривел, и это спасло меня и нашу семью от суда. О том, что случилось, директорше рассказал вусмерть перепуганный Жека. Я не мог, потому что не знал.

* * *

Мое дежурство заканчивается в полшестого – мы с Вовой собирались в спортзал. Когда передаю пост, боковым зрением замечаю, что у магазина толчется вчерашний кавказец, – смутно вспомнилось что-то, какое-то кино – но я, конечно, не вспомнил, у меня так бывает. Я сдаю оружие и шагаю по галерее ЦУМа – сквозь стеклянный купол видно темно-синее, почти черное небо. Люди вокруг – тетки в шубах, мужики в костюмах, мальчики в джинсиках, кедиках и с придурочными прическами – идут мимо и не замечают. Идет парень в чоповской форме, со спортивной сумкой «Найк» – а его не видят, смотрят сквозь, и раньше меня это не парило, потому что у них свои дела, у меня свои. Сейчас меня в первый раз напрягло. У рамок на выходе, которые пищат, если что-то украдешь, я вдруг притормаживаю и думаю, как же стремно проходить через них, если что-то украл – как та девчонка. Киваю Андрюхе и Ромычу, что стоят на выходе, похожие на эсэсовцев, охраняющих рейхстаг, толкаю стеклянную дверь – и первый человек, которого вижу на улице, – это она.

Я почти налетаю на эту девчонку, торможу, чтобы не налететь, – она проходит мимо и идет дальше по направлению движения. В красном свете габаритов проезжающих машин я вижу, как она идет, все так же покачивая бедрами. Она проходит метров пятнадцать – потом чья-то спина заслоняет ее от меня, я делаю несколько шагов, чтобы снова ее увидеть, толкаю кого-то сумкой – а потом просто на все забиваю и иду за ней. Она шагает вверх по Петровке, я иду, думаю, что она вот сейчас найдет запаркованную свою машину, девчачий «Пежо», или «мини», или на чем там они ездят, вытащит брелок, щелкнет кнопкой и уедет. Но при этом – не знаю, как это объяснить, но я почему-то понимаю, что никакой машины здесь у нее нет. Она сворачивает на Кузнецкий, я толкаю мужика сумкой, он оборачивается и матерится.

– Извините!

СУКА ПОШЕЛ НА ХУЙ А ТО УЕБУ СЕЙЧАС НЕ ВСТАНЕШЬ ПИДОР ГНОЙНЫЙ

Она идет по широкому Кузнецкому – машины темным строем движутся как бы с нами, обгоняют ее, некоторые – мне кажется – притормаживают. Я думаю, ей стоит взмахнуть рукой – любая машина остановится, она уедет, и все.

А ЧТО ВСЕ ТЕБЕ НА ТРЕНИРОВКУ ПРИДУРОК

Она тормозит у светофора, оборачивается, и я отворачиваюсь, чтобы не встретиться с ней глазами, а когда смотрю на нее – она снова стоит спиной, и я не знаю, кого она искала – меня? Кого-то еще? Или так просто обернулась?

Светофор считает секунды, загорается зеленым – она переходит дорогу. У нее тонкая талия, широкие бедра и плечи. У нее сильные руки, я помню, как она сопротивлялась в темной комнате.

СОПРОТИВЛЯЛАСЬ ЧЕМУ?

У нее очень красивые волосы, очень гладкая кожа и спокойное лицо. Ни у меня, ни у Светки никогда не будет таких лиц. И сейчас, одну секунду… Не знаю, как сказать. Короче, я уже не хочу на тренировку и не хочу домой, к Светке и ее папаше – я хочу идти за ней среди машин, которых все меньше, по улицам, которые все темнее.

Она снова оборачивается, быстро-быстро, кажется, видит меня, но не показывает вида – и сворачивает на Сандунную, совсем темную, только номера домов светятся в темноте.

По правой стороне улицы небольшой домик, старинный, за ним – большой двор, в котором стоят темные, совсем черные машины и старые грузовики со спущенными колесами. Еще там шлагбаум – и она огибает его, входит во двор. Я останавливаюсь…

НЕ ТОРМОЗИ ПРИДУРОК ДАВАЙ ЗА НЕЙ БЫСТРО И НИКТО НЕ УЗНАЕТ

потом иду за ней. Она проходит мимо грузовиков, сворачивает к огромному дому буквой «П», который стоит за маленьким и, как подкова, обхватывает его. Мне почему-то вспоминается слово «каменный мешок» – не знаю почему.

ЗАГНАЛ В КАМЕННЫЙ МЕШОК ЗАТРАВИЛ ВЗЯЛ ВОТ ОНА ВОТ

Во дворе она подходит к лестнице под навесом из мятого алюминия, в котором мутными зигзагами отражается свет пары окон, спускается по ней – наверное, в подвал, и, когда я ступаю на первую ступеньку, а она стоит внизу, на последней, оборачивается.

– Мальчик Кирюша, ты что здесь делаешь? – Ее глаза как тот алюминий – огромные и отражают свет. – Наш охранник преследует преступниц? Играет в частного детектива?

СХВАТИ ЕЕ УДАРЬ СИЛЬНО НАОТМАШЬ ЧТОБЫ ЗНАЛА СВОЕ МЕСТО ЧТОБЫ НЕ ВЫЕБЫВАЛАСЬ ЧТОБЫ ЗАДОХНУЛАСЬ ИСПУГАЛАСЬ ВЗМОЛИЛАСЬ ЗАКРИЧАЛА ЗАПЛАКАЛА ВНИЗ ВНИЗ ВНИЗ

– Кирюша! – Она улыбается, и получается почти нагло, достает ключик, вставляет в замок на обитой железом двери. – Ну так что? Вчера пугал-пугал, сегодня пугал, а теперь стоишь как пень? Иди домой, мальчик…

И тут вдруг я понял – не знаю откуда, вот там, под этим долбаным алюминием, на первой ступени, ведущей в непонятный подвал, – я понял, что это белое, которое сейчас вопит во мне, как тогда с Лехой, и она, эта девчонка, – они заодно. И она дразнит, но дразнит не меня – а это белое внутри. Она делает шаг назад, а меня бросает по лестнице вниз, к ней, и она исчезает за дверью, и я исчезаю за ней – в белой пене и кровавых осколках, которые кружатся в моих глазах, кружатся и кричат – так, как через минуту будет кричать она.

* * *

Двенадцатилетний пацан-цыганенок, ночевавший в подвале на Сандунной, обняв толстую шубу теплоизоляции на трубе парового отопления, проснулся от резкого шума.

В проломе в стене он увидел две тени – одна вздымалась и опускалась в свете пыльного фонаря на стене, с силой опускала тяжелую руку вниз, а вторая волоклась за ним на четвереньках, как собака на ошейнике, но стонала по-человечески, охрипшим женским голосом просила чего-то, кажется прощения – а он потрошил ее, как куклу, взмахивал руками, отбрасывая в стороны вещи, и слышался треск разрываемой ткани, и тяжелое дыхание. Большая тень схватила что-то, в воздухе запела стальная проволока, и руки второй, освобожденной от одежды и уменьшившейся тени оказались скрещены, и она кричала, пока проволока наматывалась на ее запястья, как на катушки. Цыганенок подполз к пролому – и увидел голую женщину, привязанную проволокой к трубе, и парня, который ритмично раскачивался сзади, ухватив ее левой рукой за волосы. В правой он держал моток проволоки и иногда, откидываясь назад, с оттягом хлестал женщину по спине, оставляя длинные рубцы – а женщина закрывала мутные глаза и одними губами говорила: «Еще!» Цыганенок отшатнулся, лампочка на стене замигала, застробила, и картинки в проломе стали совсем рваными и невнятными, а потом погасли вовсе.

* * *

По телеку идет «Счастливы вместе», Светкин папаша сидит с пультом и делает громче, когда молчит, и тише, когда базарит сам.

– Мудак этот Букин, слышь, – говорит он, – эти же его бабы, они ж его строят, понял? Не давай себя строить бабам, да? Ух, вся эта тряхомудия только из-за баб.

В нашей спальне раздаются всхлипы и шепот – у нас Вовина Катя, жалуется на свою нелегкую жизнь. Я почему-то рад, что Светки нет на кухне – в последнее время я задерживаюсь на работе дольше, чем надо. Та девчонка не появляется. Я не видел ее после того раза.

– Правильно, так его, мудака! – ржет папаша, когда уже под титры сосед Букина бьет его подушкой. – Только не подушкой надо, а по-настоящему, тогда, наверное, поймет, опездол!

Сериал заканчивается, идут новости: говорят про какого-то очередного олигарха, который был связан не то с китайцами, не то с оборонными поставками, а теперь найден в своем доме мертвым. Говорят почему-то про какую-то открытку из Берлина, но я не понимаю, при чем тут открытка, потому что Светкин папаша трындит не затыкаясь, пока не начинается новый сюжет про ночную жизнь Москвы. Лицо папаши свирепеет, он громко шипит и уже не делает телек тише:

– Долбоебы! Сукины дети, папаши разворовали страну, а они теперь жрут на эти бабки. Посмотри на их ебальники – в армию бы этого пидораса, а его телку – на завод уборщицей. Ее бы там научили…

Музыка в передаче меняется, в кадре – черная железная дверь. Потом появляются какие-то свечи, черные полотнища, на одном – значок инь-янь с тремя лопастями, как в кошельке у той девчонки. Наверное, это клуб, куда она ходит. Мелькают какие-то железные херовины, шипы, потом мужик в черном костюме с хлыстом, тетка в кожаном белье, вся обмотанная веревками… Светкин папаша вырубает телек.

– Совсем охуели! Еще двенадцати нет, а они этих пидорасов показывают…

Позже, когда Катька ушла, мы со Светой лежим в постели.

– Поговори с Вовой, – шепчет она и водит пальцами по моей спине, но пальцы холодные и неприятные. – Он какой-то маньяк. Все время выставляет ее на балкон, почти голую. У нее воспаление легких, похоже, она еле ходит…

ВОТ БЫ И СДОХЛА ЕБУЧАЯ ДУРА, ТАМ, НА БАЛКОНЕ

– Скажешь?

– Скажу.

– Кирюша, хорошо, что ты не такой! – Она снова гладит меня. – Ты ведь никогда меня не ударишь?

– Не ударю.

– Ты хороший у меня, – снова шепчет она. – Будем спать?

– Спи, я немного в интернете посижу.

* * *

Мы с Вовой сидим в раздевалке – он весь мокрый, как потная свинья, все время проводит ладонью по затылку, и вода каплями стекает с его рук.

– И чо, прям к тебе приходила, говоришь? После того как вы ее поймали. Пиздишь ведь…

– Не пизжу, Вова, – говорю я, оглядываю раздевалку и снова вспоминаю, как она шла, сначала по коридору, а потом удалялась в зеркале. Мне вдруг становится жалко и себя, и эту раздевалку, и даже тупого долдона Вову – такое все вокруг убогое. – Пришла. А потом я на нее наткнулся, когда из ЦУМа вышел. И ведь, блядь, ни телефона, нихуя не дала, понимаешь…

– За каким лысым ей тебе телефон давать? – Вова хитро улыбается, будто сейчас скажет что-то мудрое. – Ты ей зачем? Как ты мне тут все расписывал – такая вообще к тебе не подойдет. Странно, что подошла. Ей поебаться хотелось – вот она и поебалась с тобой, да? А на постоянке у нее какой-нибудь этот… олигарх, еб твою, нефтяник или банкир…

– У нее папа, – машинально отвечаю я, – ей не нужен нефтяник.

– Тем более, – лыбится Вова. – Такие папины дочки всегда с припиздью. Ей папа стопудово уже нашел мальчика, адвоката там, хуе-мое, или этого… ну, хозяина клуба, короче. Кирьян, знаешь что, – кладет он руку мне на плечо, оставляя мокрый след, – забудь, да? Выебал такую бабу – значит, повезло. И забудь, понял? Кстати, а нормально хоть ее выебал?

– Нормально, – отвечаю я, – нормально.

Вова переодевает футболку, остается в трениках. Пока он возится со шкафчиком, я спрашиваю, обращаясь к его спине:

– Вов, а чо там у вас с Катькой твоей? Она вчера была у нас…

– А, это… – Вова улыбается через плечо так, будто рожа сейчас треснет. – Только между нами, окей? Короче, она простудилась, кашляла там, хуе-мое… Ну а мне приспичило… И мы, короче, трахаемся, а она кашляет – и у нее там, короче, все сжимается-разжимается, сжимается-разжимается, – Вова поворачивается вполоборота и показывает пальцами. – Это так приятно, короче, Кирьян, ты бы знал… Я ее раз, ну и еще раз, и наутро… Ну а потом кашель прошел. И все как отрезало. Не могу, сука, на ней кончить, пока не закашляет…

– И чо ты… – начинаю я.

– Ну да. Раз на балкон, два на балкон, смотрю – готово – опять сопли, потом кашель… И все супер! – Он поворачивается, протягивает руку. – Ну, я побежал. И это все – между нами, понял? Не вздумай своей Светке…

– Конечно, – говорю я, – конечно.

* * *

Выхожу на Китай-городе, долго иду по полутемным улицам. Из одной подворотни вдруг выбегает цыганенок, глаза в темноте сверкают, дико смотрит и убегает в сторону большой улицы. Я несколько раз прохожу взад-вперед по переулку, пока не нахожу эту чертову железную дверь. Ни вывески, ни хрена. Вчера вечером я рылся в интернете и нашел этот клуб – с точно такой же нарисованной картинкой, инь-янь, только с тремя лопастями, как у той девчонки на карточке в кошельке. На сайте клуба тоже были картинки – не такие жесткие, как те, что вылезают по запросам «связать» и «бить», но тоже нормальные. Я звоню в дверь – она черная, будто кованая, на ней кое-где ножами выцарапаны разные группы – некоторые я знаю, большинство нет, в середине двери крохотное окошко, размером с пачку сигарет, темное, видимо занавешенное изнутри. Из-за двери не слышно «бум-бум-бум», как это бывает в клубах, и я думаю, что, может, сегодня клуб закрыт, и звоню еще. В окошечке вдруг появляется свет, тусклый и неровный, типа как от свечи, я вижу там глаза и часть носа какого-то парня, потом оно снова становится темным. Я жду, пока откроют, звоню еще раз. Наконец дверь открывается, на пороге стоит тот парень, что смотрел. У него светлые волосы, зачесанные назад, серые глаза, тонкий нос, недлинный, но как будто острый. И еще он весь в коже – кожаные штаны, кожаная жилетка и кожаный пиджак, хотя под жилеткой есть еще красная рубашка и черный галстук.

– Ваше приглашение, – говорит парень, – и смотрит на меня глазами серыми, как стальная крыша в том дворе, где я видел ее в последний раз. Он смотрит на мои штаны, мою спортивную сумку «Найк» и, кажется, уже хочет закрыть дверь.

– Это клуб «Черный бархат»? – спрашиваю. У него за спиной вдруг раздается что-то вроде удара гонга, как в передаче «Что? Где? Когда?». Еще я вижу, что свет там, внутри, такой, будто у них и правда свечи или целый костер.

– Да, это клуб «Черный бархат», и у нас вход по приглашениям, – отвечает парень.

– Слушай, сколько у вас вход? – спрашиваю. – Пацан, впусти, а? У меня там подруга, понял? Сколько стоит? Давай заплачу.

За его спиной появляется здоровенный, вроде Вовы, охранник в черной форме.

– Отойдите от двери! – говорит парень в кожаном.

– Эй, мужик, скажи ему, пусть пропустит! – кричу я охраннику. – Я тоже чоповец, из «Барса».

– Отойдите от двери! – повторяет парень.

Охранник делает шаг вперед, а я – назад, и парень закрывает дверь. Эсэмэска от Светки приходит, когда я уже почти дошел до метро. Я останавливаюсь у входа в подземный переход, тупо смотрю вокруг, как мимо проезжают машины и идут люди, потом набираю телефон родоков и спрашиваю, можно ли у них заночевать.

* * *

Выхожу на «Тушинской» и иду по Волоколамскому к дому родоков – трамваи уже не ходят. Пока иду – дважды достаю телефон и просматриваю Светкину эсэмэс. Здесь на улицах очень мало машин и людей почти нет – один раз навстречу выскакивают трое гопников, и я просто иду сквозь них.

СКАЖИТЕ ЧТО-НИБУДЬ СУКИ ДАВАЙТЕ ГОЛОВОЙ ОБ АСФАЛЬТ НОГАМИ В ЛИЦО В ЖИВОТ ПО ЯЙЦАМ ДО КРОВИ ДО МЯСА НУ ЖЕ ДАВАЙТЕ

Все трое пьяные, и ни один даже не попытался мне что-то сказать – зассали. На углу меня обгоняет «Газель» – маршрутка, внутри теплый свет и несколько человек, я машу рукой – вспыхивают стоп-сигналы, она тормозит. Я забираюсь, падаю на сиденье. Напротив сидит пьяная в дым девчонка в короткой юбке и серебряных босоножках – таких же, как были на Светке, когда мы познакомились после дискотеки, только эта девчонка размалевана, как блядь, и на каждом повороте падает то на свободное место рядом с собой, то глухо бьется головой о стекло. Ее мутные глаза в какой-то момент засекают меня, она качает головой, пытается выпрямиться.

– Ма-а-а-альчик, – икает она, – мальчик, ты куда едешь?

Я молчу, меня трясет, я пару раз встречаюсь с ней взглядом и отвожу глаза.

– Ма-альчик, – снова говорит она.

– Отвали, без тебя тошно! – отвечаю. Снова думаю о Светке, хотя вспоминаю ее, как сидела напротив нас в темной комнате, как смотрела.

– Ма-альчик, чо ты грубый такой, а? – возмущается эта. – Я, может, поговорить хочу, а?

– Остановите у Фабричного, – говорю я водиле, он резко поворачивает к обочине, тормозит. Я выпрыгиваю из маршрутки, эта пьяндыга-малолетка пробирается к выходу и вываливается прямо мне на руки. Я ловлю ее чисто по инерции,

УБЕРИ РУКИ ЗАСТАВЬ УПАСТЬ ПОД КОЛЕСО

потом ставлю на ноги, но она уже не отлипает. Я иду к шестнадцатиэтажке моих родителей, она виснет на моей руке. Ноги в босоножках заплетаются, несколько раз мы вступаем в лужу – и я снова думаю о той, которая так уверенно, так легко шла по Кузнецкому, покачивая бедрами. Она – я даже не знаю, как ее зовут.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Настя, – мычит малолетка. – Ан-н-настасия…

Мы подходим к парадному, я набираю код на двери.

– Куда мы идем? – спрашивает она. Я молчу. Дверь открывается, я вталкиваю Настю внутрь и, пока она делает несколько неуверенных шагов в сторону лифтов, вытаскиваю ремень из штанов. Настя всем телом ухает в дверь лифта, сползает по косяку и растекается на пороге. Я нажимаю кнопку, слегка ее пинаю, чтобы встала.

– Мальчик, – зовет она, закатывая глаза, – мальчик, иди сюда…

Двери открываются, она падает на мокрый, покрытый полуистлевшим линолеумом пол кабины лифта. Я хватаю ее ноги и затаскиваю внутрь. Сейчас будет вопить – но тут часто вопят по пьяни, так что вряд ли кто услышит. Это старый лифт, он очень медленно идет до шестнадцатого этажа, и, пока дойдет – можно много чего сделать.

* * *

У родителей я сижу на балконе – гляжу сверху, как горят окна, как идут машины по Волоколамскому шоссе. У девятиэтажек, что рядом с нашим домом, сверху, сквозь освещенные окна, видно квартиры, как в аквариуме – я вдруг вижу, какие они маленькие, эти квартиры, особенно если окна выходят на кухню, и как плотно заставлены всякой рухлядью. В нескольких окнах мигает свет от телека, наверное, там сидят старые алкаши, в одной руке пиво, в другой – сигарета, пялятся в телек и матерятся вполголоса.

Я тоже закуриваю – у Насти были с собой сигареты. С непривычки я пару раз кашляю, дым неприятный – но выпускаю его в черную ночь, снова смотрю на огни, достаю телефон. Читаю эсэмэску от Светки:

«Ты извращенец я видела фотки с сайтов где ты лазишь. Я не хочу тебя видеть домой не приходи иди в свой клуб для извращенцев».

– Пиздец, – говорю я шепотом домам, машинам, жителям всех этих миллионов окон, – пиздец.

Потом иду на кухню, прямо в одежде ложусь на раскладушку, которую поставила мать, – и, прежде чем отрубиться, на секунду думаю, как круто было бы проснуться вообще в другом месте, кем-то другим. Мне опять снится какая-то херня, странный дом с коридорами из вагонки, комната с бархатом на стенах, и там, в конце, сидит на кровати женщина с ребенком на руках и что-то бормочет.

– Мама, что такое пруд? – спрашивает ребенок, а женщина вся белая, восковая, и глаза – почти как у той, что в магазине, но еще страшнее.

– Много воды, очень много, – отвечает она. – Полчаса бежать по льду от одного берега до другого.

Потом за спиной я слышу голоса, поворачиваюсь – становится совсем темно – и вижу спины нескольких мужиков в костюмах, они столпились вокруг чего-то, как врачи вокруг упавшего с высоты тела, и бормочут, тихо и медленно, но бормотание это словно врастает внутрь моей головы, от него некуда деться – я не понимаю его и слышу только, что говорят не по-нашему. Они расступаются, один, самый старый, закуривает трубку, все расходятся – в углу остается лежать маленькое, почти детское тело – девчонка в серебряных босоножках. Она вся скорчилась и не двигается, вокруг растекается темная жидкость. Я смотрю на нее, потом начинаю орать.

– Света! – кричу я в черноту. – Света!

Молчание, черная бархатная пустыня вокруг. Эха тоже нет – черный бархат глотает все звуки.

Около 18.30 13 июня 1886 года Людвиг отправился на прогулку в замковый парк с профессором фон Гудденом. Оба они погибли в воде Штарнбергского озера при до сих пор не выясненных обстоятельствах. Их тела были обнаружены на мелководье около одиннадцати вечера. По официальной версии, доктор пытался предотвратить самоубийство короля и при этом утонул сам. Но эта версия вскоре подверглась сомнению. Точная картина произошедшего тем вечером на берегу Штарнбергского озера осталась неизвестной.

Википедия, свободная интернет-энциклопедия

1000

Сто сорок, сто сорок один, сто сорок два… Сто сорок три… В темноте и сырости подвала пытаешься заснуть, считаешь. Что? Овец, слонов? Представляется какой-то комок шерсти, потом серое, морщинистое – обрывок образа, мелькнул и растаял. Все, что за пределами подвала, стало в памяти обрывками.

Ты спишь у меня на коленях, волосы падают до пола, ты дышишь, прижимаешься к моему раздутому животу, ровно вдыхаешь воздух, который течет из темных сырых труб, из решетки на потолке – когда мне становится плохо, я прижимаюсь к ним, ловлю этот слабый поток, это напоминание о другом мире.

Сто пятьдесят пять, сто пятьдесят шесть – и я понимаю, что считаю в такт твоему дыханию. Твои вдохи и выдохи. Хочу, чтобы этот ровный пульс укачал меня, погрузил в темноту сна, дал забытье – но вместо этого он держит меня на весу над далекой пропастью, не дает туда упасть. Сто шестьдесят три, сто шестьдесят четыре.

Твое дыхание, ровное, как у вентилятора на той стороне решетки, мое – булькающее и свистящее. Что-то сломалось во мне, испортилось – и мне жарко под одеялом, я сижу, и черные точки пляшут у меня перед глазами. Час назад, когда ходила в туалет, у меня отошли воды. Я опять беременна, и думать о том, что последует вскоре, у меня нет никаких сил.

Сто семьдесят, сто семьдесят один. Какая красивая выросла у меня девочка. Твои волосы – длиннее и мягче, чем у меня, твоя кожа – белее белого мрамора, белее той, что получалась, когда я пудрилась, подводила глаза, делала прическу как у придворных – строгих дам, которые выходят замуж, чтобы провести остаток дней в темных замках. В бархатных стенах. При свете люстры.

Твои глаза сверкают в темноте, как глаза кошки, ты все видишь в нашем бархатном сумраке. Твое тело маленькое и гибкое, чтобы вжаться в самый дальний угол нашего четырехугольного мира, когда за перегородкой оживает злобное чудовище, железный монстр со страшными огнедышащими прорезями, со стрелками и вентилями на трубах – отопительный котел. Сто семьдесят девять, сто восемьдесят. Не бойся, доченька… Я знаю, это самое страшное, что было у тебя, что было у меня. Мы не будем смотреть в ту сторону. Его там нет.

Ты шевелишься, полуслипшимися губами бормочешь во сне: «Отойди!» – твоя голова поворачивается. Кому, Лиля, дочка, кому? Мне? Отцу? Или кому-то третьему, кого ты никогда еще не видела, но кто пришел во сне – как предчувствие мира наверху?

Меня колотит, я, кажется, больна, совсем не так, как два предыдущих раза – но мне не по себе, неуютно и маятно в теле. Легонько поворачиваюсь – и через секунду уже оказываюсь головой на подушке, а ты – ты все еще спишь, привалившись к моему животу.

Главное – не забывать считать, хотя считаю, кажется, уже свои вздохи – шумные, как последний вздох паровой машины. За закрытыми глазами, по ту сторону сна, куда все никак не провалиться – блеклое что-то, будто вода, но серое, никак не понять что, и над этим всем – угольная тень, как от большого столба. Чай с молоком… Отцовская фреза… Или вентилятор в бархатной шахте наверху… Двести двадцать… три… или уже четыре?

В темноте я приоткрываю глаза и вижу, что в комнате кто-то есть, – и это не Лиля и не Людвиг. Фигура мужчины, будто в униформе, стоит спиной, голова опущена – он смотрит куда-то в стену или на шкаф, скорбно и неподвижно. Двести тридцать пять – и мутный жар снова наплывает, меня колотит, и я наконец будто отчаливаю куда-то по черным бархатным водам.

В тот день Лиля впервые за долгое время проснулась за полчаса до того, как зажглась люстра под потолком. В привычной темноте подвала что-то происходило, и сквозь сон ей почудилось, что где-то рядом странные голоса навязчиво бубнят, сливаясь в низкий гул на пороге слышимости. Но гудели только вентилятор и холодильник – и еще в темноте белело как луна лицо матери, странно заострившееся, с оскаленными зубами и надувшимися венами на лбу. Лиля приблизилась – и словно погрузила лицо в плотное облако жара и бреда, которое окружало запрокинутую голову со спутанными рыжими волосами.

– Мама! – позвала Лиля, и та ответила что-то, обращенное как будто не к ней и не к отцу, а к кому-то еще, будто этот кто-то еще существовал.

Дыхание вдруг вырвалось из ее полуоткрытого рта с каким-то клекотом, страшным, неуместным в строгой темноте звуком.

И Лиля осталась лежать неподвижно, напряженная, зажатая в костлявые кулачки собственных рук, и, чтобы отвлечься, стала вспоминать, как они с мамой вечером разговаривали, как она положила голову на мамины колени, а мама опять, в сотый, тысячный, в стотысячный раз рассказывала о городе Ижевске, и пруде, и каких-то далеких дорогах и повторяла, как и всегда, странные слова: девятиэтажка, троллейбус, горисполком, летняя смена… И где-то в середине этих уютно рокочущих слов, которые уши, прижатые к коленям и животу матери, где уже вовсю толкалось живое существо, слышали как нежное воркование, она и заснула.

А потом под потолком щелкнуло, и люстра загорелась, в ее бледно-желтом свете Лиля заспешила, выпрыгнула из кровати к эмалированным кранам, сполоснуть лицо, почистить зубы, как учил папа, протереть лицо кёльнской водой и смазать кремом. Волосы расчесывались гребнем, скреплялись на голове ленточкой. Платье доставалось из шкафа с изогнутой дверцей, легкое, с рукавами-фонариками и бантиком сзади, который обычно завязывала мама.

Но мама странно лежала на кровати, мама была окутана жарким облаком, мама бормотала во сне – и Лиля, изгибаясь, будто пробовала встать на мостик, сама кое-как завязала две непослушных ленты.

Отец вот-вот должен был прийти, и мама должна была приготовить ему утренний кофе, подать мармелад и мед к булочкам, которые он приносил с собой, – так что к маме все-таки пришлось подойти, опять окунуться в жар и бормотание.

– Двести тридцать… – проговорила она, и снова – непонятно кому, и затем уже Лиле, невнятно, дремотно, будто сквозь воду: – Я сейчас встану.

Лиле самой пришлось идти за перегородку, на маленькую кухню, доставать маленькую ручную мельницу с медной ручкой, размалывать зерна кофе и потом насыпать их, как это делала мама, в старую кофейную машину и не отрываясь смотреть, как текут в маленькую чашку черные струйки, и при этом постоянно коситься на отопительный котел – страшный даже тогда, когда он был мертв.

Видимо, с непривычки Лиля что-то делала не так, слишком медленно, слишком внимательно – потому что, когда лязгнула дверь и на пороге появился отец с газетой в одной руке и корзиной для хлеба в другой, в свежей крахмальной рубашке и жилетке – на столе еще не было мармелада, а кофе только-только поспевал.

Недовольство поползло по его лицу, такому до странности смуглому, схожему цветом с дверцей шкафа, он позвал Лилину мать по имени, а потом подошел к кровати и спросил: «Ты что, не выйдешь к завтраку?» – и Лиля, суетливо расставлявшая по столу крохотные баночки с мармеладом, наконец решилась сказать:

– Папа, ей, кажется, нехорошо. Наверное, она рожает.

Двести тридцать… На этой цифре я, кажется, провалилась вчера и плыла, плыла через мутный бульон, через серую муть и силуэт неясной, нависающей впереди то ли башни, то ли колонны.

Попробовала разлепить глаза, сквозь дымку увидела люстру, попробовала поднять голову – но жар внутри вдруг вспыхнул огнем, и мягкая рука будто пригнула голову обратно к подушке, а подушка обняла затылок холодом, приятной мягкой тишиной – останусь так… пока останусь… Двести тридцать шесть, двести тридцать семь…

Лиля звала меня, я пыталась ей что-то сказать, но слова не складывались – потом раздался плеск воды, а потом – шум кофеварки. Сейчас придет Людвиг пить кофе и читать газету, я должна была накрыть на стол – но все как-то происходило само собой, в спертом воздухе нашего подземелья висел запах свежемолотого и свежесваренного кофе – и я снова закрыла глаза, хотя знала, что он придет… Он – и вспомнился стоявший вчера в комнате мужчина. Двести пятьдесят три… двести пятьдесят четыре… Резкая боль внизу живота, сжало – отпустило. Людвиг шел, приближался, сквозь жар я чувствовала его шаги по подземным лабиринтам, ведущим к нашей двери, – лабиринтам, которых я никогда не видела, и потому они представлялись бесконечной чернотой с редкими далекими огоньками, и по черноте, как по воздуху, он шел к двери нашего убежища. Вот грохнула дверь, я снова, повернув голову, попробовала хотя бы посмотреть, все ли в порядке со столом – но чашечка кофе уже стояла там и баночки с мармеладом были выстроены – все образовалось без меня, и я могла извиниться, что не вышла к столу, попробовала сказать что-то – но слова вдруг перестали получаться.

– Ты не выйдешь к завтраку? – прогудел как сквозь вату вопрос, и голос Лили ответил:

– Папа, кажется, ей нехорошо. Наверное, она рожает.

Глаза снова закрылись, и цветные огни побежали, понеслись вдаль, словно яркие искры, отражающиеся в хрустале люстры. Снова сжало и отпустило.

– Я прошу извинить меня, но, кажется, я не смогу к вам присоединиться, – вполне внятно смогла сказать я, но потом все-таки пришлось вскрикнуть. И что-то было сказано мне в ответ, что-то вполне ласковое – так что я снова смогла вжаться в выемку моей продавленной кровати, снова попытаться заснуть и считать, считать… Двести шестьдесят девять… двести семьдесят…

Сквозь сон мне слышались звон ложечек, шуршание газеты, и гудела беседа – моя дочка разговаривала за завтраком, как настоящая дама, на самом чистом немецком, с мягким гамбургским прононсом, закругляя окончания мягким «х», как учил ее отец.

– Как ваши акции, папочка? – спрашивает она, и голос Людвига гудит: с акциями все хорошо.

– А что там пишут про Китай? – снова интересуется Лиля, и молчание слышится в ответ, только ложечка звякает, потому что про Китай с некоторого времени говорить за столом у нас не принято.

Моя дочка умница. Когда-то, очень давно, в прошлой жизни, я надеялась, что ее появление выведет меня наружу – глупая, глупая девочка из провинции…

Жар нарастает, перед глазами начинают мелькать огоньки. Двести восемьдесят пять… двести восемьдесят шесть… Разве ты не хотела быть такой девочкой, что сейчас сидит за столом? Разве ты не хотела такого чинного завтрака, такой мебели, такого обхождения?

«Копыта очень стройные и добрая душа», – вспомнилось откуда-то издалека, из детства, из лагеря. Здесь никто так не говорит. Схватило так сильно, что пришлось снова закричать. Опять что-то серое и черная угольная тень то ли столба, то ли мачты нависает, маячит перед глазами – но теперь огонь горит совершенно явственно и жар бежит по телу, змеится, заливает голову.

– Выключите печку, – прошу я, и чья-то рука ложится на лоб. Я приоткрываю глаза, вижу склонившегося надо мной Людвига, и его лицо на секунду кажется незнакомым, другим – черные волосы, черные глаза, молодой.

– Мне надо к врачу, – обращаюсь я к нему, он качает головой и убирает руку – манжета белой рубашки, тусклая запонка.

Где-то есть места, где мужчины носят запонки и играют в теннис на залитых солнцем кортах. Запонки – да, а солнце… Солнца нет, но есть огонь – жар от него растет, прибывает, заполняет меня. Я провожу рукой по лицу – и цепь на запястье так приятно холодит, что я ловлю ее рукой, кладу на лоб, потом грызу и кусаю. Двести тридцать пять… двести тридцать шесть…

Людвиг возвращается, вкладывает в губы таблетку, заставляет запить водой, теплой, от которой я давлюсь, потом я снова слышу шуршание газеты, приглушенную речь.

– Ей, кажется, очень плохо, – слышу я. Про меня?

Триста сорок пять… триста сорок шесть…

Лиля подходит, садится рядом с кроватью, берет мою руку.

– Лед, Лиля, лед, – говорю я ей.

– Мама, что такое лед?

– Вода замерзает, становится твердой.

– Зачем?

– Не знаю. Так бывает. Чтобы по ней можно было ходить…

– Но воды так много быть не может. Это ты придумала.

Триста один… триста два… Иногда мне и самой кажется, что не может. Мир, который я пересекала на машинах, поездах, самолетах, сгустился до бархатного мешка, где я однажды проснулась, прикованная к трубе.

Триста семьдесят девять… триста восемьдесят… – в легких что-то сипит и клокочет.

– Мама, а что можно делать там, снаружи?

– Можно свободно ходить куда хочешь. Встречаться с другими людьми. Бежать по дороге – вперед и вперед, к горизонту, бесконечно, сколько хватит сил. И когда выдохнешься, устанешь – смотреть и видеть, что дорога по-прежнему убегает вдаль.

– Зачем? – снова спрашивает она.

– Печку, – говорю я, – выключите печку.

А наверху, в гостиной белой виллы, Людвиг Вебер исполнял что-то вроде одинокого танца, танца ритмического, пусть и однообразного – он прохаживался от окна в человеческий рост, выходящего в сад, к окнам, ведущим на улицу, строго выдерживая диагональ – туда, поворот на каблуке, и обратно, почти военным шагом, удивительным для старика его возраста. В его руке дымилась трубка, струистые облака синего дыма туманными плоскостями ходили по гостиной, а он крахмальной грудью разбивал их, рассекал на части, потом поднимал трубку ко рту, выпускал дым – и плоскости снова соединялись.

Там, внизу, под ним, в единственно значимом для него мире, в котором время остановилось и все было так, как до того, как английская бомба подняла виллу отца на воздух, – там сейчас лежала она, в жару, в бреду, в промокшем пеньюаре, с перепутанными волосами и предсмертными глазами, готовая разрешиться его ребенком. Она билась, она грызла цепь, которой была прикована – как после долгих любовных игр, изможденная и прекрасная. Вышагивая по паркету своей гостиной, старый Вебер думал о красоте, о том, что попытался поймать ее, остановить, посадить на цепь – и вот она кончается, уходит – и как сказать ей, что любишь, что печаль мира – в том, что красота подобна вспышке, которая живет доли секунды и потом, если повезет – еще несколько секунд в виде следа на сетчатке глаза. Она подобна таинственной, покинутой людьми станции творения неизвестного великого архитектора, мимо которой на полном ходу пролетаешь на поезде. Подобна ветвистой кроне молнии над морем, которой раз – и нету, и только деревья стоят, опаленные, в темном лесу.

Синий дым искажал пропорции помещения, закрывал и преображал случайные, набранные по каталогам предметы, нейтральный современный минимализм. Внизу, в недрах альпийской земли – была настоящая красота, подлинные югендштиль и бидермайер, вещи солидных эпох, когда понимание красоты и верности идеалам каждый мебельщик мог без труда воплотить. Она бредила, и чудесная люстра, свешивающая, словно плакучая ива, бесценные слезы своих подвесок, и ореховый комод, и шкаф, изогнутая наподобие буквы S дверца которого была произведением искусства, и стол под вечно белой скатертью, и клавесин – все вдруг показалось бредом, извергнутым ее горячкой, назойливым бормотанием. Предметы наверху – хромовые лампы под потолком, стеклянный столик для журналов, и металлический – для напитков, японский техногенный диван – вдруг показались невиннее, чище, будто на них не налипла грязь десятилетий. Вилла стояла, одинокая, как зуб во рту старика-калеки, в таком же старом лесу, где листья лениво перешептывались в медленном ветре, где иногда появлялись белки и еще реже – олени, где дорожки и тропинки свивались паутиной, выливались одна в другую, выходили на асфальт – а асфальт выводил к городу Люцерну, в центре которого было прекрасное озеро, и словно поднимающиеся из воды башенки под коричневыми, похожими на луковицы шапками, и старинные арочные мосты, и светлые улицы, и Альпы на заднем плане, совсем как на открытке – и на улицах его почти не было людей, будто все они скрылись в недрах этих самых Альп – там было пусто и тихо, город стоял как покинутый дом, ожидающий нового владельца, – чтобы ожить. Там, внизу, она мучилась, а новый житель мира, его ребенок, просился наружу.

В саду что-то хрустнуло, быстрый зверек пробежал по стволу дерева – и Веберу вдруг подумалось, как его дом будут оценивать и продавать, как новые хозяева найдут подвал и, возможно, будут предаваться там тайным играм, устроят там темный сад своих желаний, – а скорее всего, стащат туда старую ненужную рухлядь, загромоздят все обломками прошлых дней. Она не выйдет из подвала, он не повезет ее к доктору, даже если она будет умирать. Младенец, его сын, пять лет назад – умер в этом подвале, сразу после родов – и даже он, вернее его тело, не покинуло бархатной комнаты. Представилось, как она, умершая, с такой же запрокинутой головой и спутанными волосами, твердая, закоченевшая, останется там, на кровати, навсегда. Это можно сделать, наверное, можно – поддерживать температуру как в холодильнике, впрыснуть ей что-нибудь под кожу, и бархатная комната будет алтарем, куда они с Лилей будут приходить как паломники. Но жар, идущий от ее тела, сомнамбулические движения – что делать с этим? И тут в гостиной оглушительно, отчаянно загремел колокольчик.

Шестьсот восемьдесят девять… шестьсот девяносто… Жар разгорается все сильнее, огонь в железных прорезях чугунного страшилища бьется, искрит, пляшет непристойной оранжевой пляской – страшная решетчатая пасть, дыры-глаза, раскаленная кочерга – и масляный котел. В Древнем Риме тиран приказывал бросать своих врагов в котел, сделанный в форме быка, – в котле тоже кипело масло, и жертвы истошно вопили внутри, а бык, замасленная чугунная туша в темном подвале, клепаный кошмар – бык мычал.

Шестьсот девяносто пять, шестьсот девяносто шесть – не сойти с ума, считать, считать, вспоминать что-нибудь, ижевский пруд, обелиск, Лыжи Кулаковой, на берегу зимой пруд замерзает – и можно ходить по нему или кататься на коньках, а можно – лечь, прильнуть горящим телом, остыть, почувствовать белый, восхитительный холод.

Но схватки становятся все чаще, и приходится вопить, прерывая счет. Пространство между печью заполняется людьми, темными фигурами, они дремотно бормочут, толкаются, их слишком много, и от их дыхания жарко. А ты снова лежишь на полу, твои ноги раскинуты, и оттого, что ты поворачиваешь голову то в одну, то в другую сторону, от одного виска к другому перекатывается тяжелый металлический шар, и больно, больно, рвущая боль внизу, и не можешь тужиться, задержав дыхание, – потому что все дыхание уходит в крик.

Ты, кажется, больна, серьезно больна, только не сходи с ума, а считай, считай, черт тебя побери, семьсот один, семьсот два – и вспоминай, вспоминай, как было раньше, – пруд, лагерь, летнюю смену, влюбилась в красавца вожатого, вожатый оказался сотрудником колл-центра, бывшим солдатом израильской армии, танцевала с ним, хотела в Европу…

Темные фигуры обступают, замирают полукругом, в центре которого – я, и говорят мне, что-то говорят, и огонь горит за их спинами, длинные тени ломаются в дрожащем огне.

– Ты в Европе, – говорит один, низенький и лысый, в черном костюме и галстуке, – в Европе, это сердце Европы, самая сокровенная суть. Твой телевизор обманул тебя, здесь нет озер, нет летних кафе, нет Лазурного Берега, нет красивых автомобилей – здесь есть бархат, черный бархат, черный…

И еще один, широкоплечий, в тяжелый ботинках и синей форме охранника, на плече – золотые русские буквы «БАРС» – смотрит прямо перед собой, у него растерянное лицо – он повторяет: «Пиздец, пиздец», – и мнет в руках сто раз измятую, изжеванную женскую блузку. Его испуганные глаза как будто все никак не могут сфокусироваться на чем-то. А когда он наконец видит меня, то почему-то кричит: «Света!», – и дергается в мою сторону, и тает, расплываясь в жаре, как в масле. Я узнаю Еву, с которой когда-то давно, в прошлой жизни, в прошлом сне работала в одном агентстве, – на ней туфельки с медными пряжками, чулки с подвязками и юбка колоколом, ее глаза грустно смотрят из-под вуали, она повторяет своим нежным, тихим голосом: «Сидите там, чертовы людвиги, и ваши вонючие пещеры так и останутся вонючими пещерами, пока в них нет любви», – и голос тонет в общем хоре.

Они все смотрят на меня, ждут чего-то, а я лежу на полу, и огонь пляшет за их спинами, и железный шар снова катится от виска к виску – и нестерпимая боль раздирает меня снизу, и что-то липкое льется на пол, я истошно верещу, и тот первый, толстый и лысый, в очках, что твердил про бархат, – наклоняется и поднимает с пола что-то скрюченное, неподвижное. Похожее на куклу – и аккуратно передает синему охраннику. Тот передает Еве, а она, печально глядя из-под вуали, – следующей тени. Последний, мужчина в летной форме с золотыми нашивками в виде крыльев и с разводным ключом в руке, прежде чем принять его, наклоняется к печи, открывает решетчатую пасть – и огонь всхрапывает, выкидывает сноп искр, языки облизываются – а я ору, ору на пределе, так что в голове начинает звенеть: «Отдайте его мне! Отдайте!»

А Лиля, девочка семнадцати лет, зеленоглазая блондинка с мраморной кожей, девочка в белом с коричневым платье с бантиком на спине, девочка, чьим домом и всем миром был подвал виллы Людвига Вебера, – сидела у постели, на которой металась в облаке жара ее мать, прикованная длинной серебристой цепочкой к кровати.

Те несколько предметов мебели, что стояли тут: шкаф, комод, стол, кровать, а еще – картинки на стенках, тонкие гравюры с цветами Liliacea, Anemone narcissiflora, Campanula bononiensis, Leontopodium alpinum – их линии, то, как они отражали свет люстры, казались ей, в зависимости от настроения, то радостными, то печальными, но в последнее время, а особенно сейчас – тревожными.

Лиля вспоминала, как пять лет назад мама точно так же подолгу лежала на кровати, как ее тошнило по утрам, как она стала резко полнеть и ходить вразвалку. А потом, когда живот ее стал совсем круглым, однажды ночью она стала дергать веревку аварийного колокольчика, того самого, что звенел за границей мира, «наверху», куда мог ходить только папа. И после этого долгие часы кружилась, лежала на полу, сгибалась и разгибалась, принимала немыслимые позы и потом вопила, вопила так, что в комнате все гудело, и дрожала посуда в шкафах, и тонко звенели подвески люстры, бросая тревожные отсветы на изогнутую дверцу шкафа, и наконец из нее полезло – голова, потом неподвижная фигурка, похожая на очень маленького, изжеванного человечка, и кровь, и какой-то кожистый мешок, гадкие внутренности – от которых до сих пор осталось пятно на полу. Папа, который пришел на звон колокольчика, поднял неподвижную фигурку, долго смотрел на нее, прикладывал к ней ухо, – а потом шагнул за перегородку и, пока мама истошно вопила: «Отдайте! Отдайте!» – захлебываясь криком и плачем – открыл решетку печки и положил фигурку в огонь.

Горячее и соленое текло из глаз Лили, мир плыл и блестел, как подвески люстры – она забыла, как это называется, потому что ни разу не плакала с того самого дня.

– Отдайте! – вдруг, как тогда, завопила мама, и Лиля кинулась к колокольчику.

Людвиг Вебер прибежал на звонок, грохнул дверью – в руке его была чашка с компрессами, в другой – трубка, которую он второпях забыл отложить. И пока трубка дымилась, наполняя и без того полную бредом комнату синим дымом, он, склонившись над кроватью, глядя в невидящие глаза, накладывал на лоб компрессы, так что вода струилась по лицу.

– Ей нужно наверх, – тихо повторяла Лиля, и Людвиг Вебер безнадежно взмахивал трубкой и обреченно отвечал: «Ей нельзя наверх».

Семьсот тридцать шесть… семьсот тридцать семь… – только считай, не бойся огня, думай о чем-то холодном – о том, какая зима в городе, откуда ты родом, как лежат на улицах сугробы в человеческий рост, а если посмотреть наверх, снежинки кажутся миллионами белых ниточек, спущенных с неба, и эти ниточки щекочут лицо, и тают, и становятся водой. О том, как замерзает пруд, как на неровном льду можно споткнуться – и тогда лежишь, и разбитый лоб бесконечно приятно холодит толстый голубой лед, лед, лед…

Черные люди все еще стоят вокруг, бормочут, и огонь горит за их спинами, отбрасывая тени, теперь – синие, и черный бархат стен за их спинами кажется черным космосом, черным небом, черной пустотой.

И тот, в очках, все еще скорбно повторяет: мы все внизу, мы все внизу, нас нет, нас нет наверху, мы под землей, мы в сердце Европы, у нас внутри черный бархат, мы – черный бархат, мы – черный бархат…

Семьсот сорок… семьсот сорок один… Плечи черных фигур теперь белые, словно присыпанные снегом, они стоят неподвижно, похожие на хребты снежных гор, и огонь за ними – огонь ночных рыбаков на льду, и синий дым медленно парит в черном воздухе, как в сказках про джиннов. Лед – под нами лед, – я поворачиваюсь и вижу, что лежу на льду, тонком, похожем на сморщенную пленку, а под ним чернеет вода. Из-подо льда встает лицо, и на секунду кажется, оно нависает надо мной сверху, смотрит на меня, хотя этого не может быть, потому что на льду лежу я, а лицо – лицо подо льдом. И медленно уходит под воду.

– Ей нельзя наверх, – слышу я откуда-то со стороны, и, наверное, это о нем, о том, кто подо льдом, хотя это не она – это мужчина с тонким носом, черными густыми бровями и черными волосами, которые когда-то, наверное, лежали шапкой, а теперь вот – плывут в воде, и белое лицо лежит в них, будто в гнезде. На мужчине голубые с золотом эполеты. Сквозь воду еле просматриваются ряды золотых пуговиц, которые медленно уходят под воду. Это лицо с картинок, прекрасное и мечтательное, оно смотрит из-под воды, смотрит спокойно, будто в театре, внимательно вглядываясь в костюмы и действия.

– Euere Majestät[7],– говорю я Людвигу Баварскому, тонущему подо льдом ижевского пруда, но он не отвечает, его рот двигается, но под водой не слышно, – и лицо уходит все глубже, так что не видно уже пуговиц и эполет, только спутанное гнездо черных волос, и глаза, которые внимательно смотрят в мои.

– Я сейчас, – говорю я и медленно соскальзываю под лед, и вода заливает мне лицо, вливается в рот, и я тоже тону, ухожу за ним следом, и уже ничего не слышу, кроме непрестанного гула в ушах, и лицо тает, уходит в черную толщу, и я говорю в воду, но голоса своего не слышу.

Вдруг что-то дергает меня за руку, и я понимаю: это моя цепь. Цепь натянулась, не пускает, не дает погрузиться дальше, рвет мою руку.

– Я тону, ваше величество, – произношу я, – освободите меня.

И чья-то рука, не его, потому что он все глубже и глубже уходит в темную воду, освобождает мое запястье, что-то мелодично звенит, моя рука освобождается – но вместо того чтобы погружаться, я вдруг взмываю вверх, чьи-то руки тащат меня из-под воды, наверх.

Полная воды голова бьется обо что-то твердое, о подводные камни, меня волокут по узкому гроту, я слышу тяжелое дыхание того, кто пытается вытащить меня, и считаю, считаю, считаю: семьсот девяносто шесть семьсот девяносто семь семьсот девяносто восемь семьсот девяносто девять…

А потом, сквозь воду, я вдруг вижу свет, и он становится все ярче, все ослепительнее. Еще рывок – и солнце, настоящее солнце ослепляет меня, и воздух, такой сладкий, врывается в легкие, и я глотаю его, глотаю и захлебываюсь.

Я на песке, на пляже, я тонула, и меня вытащили. Вокруг ослепительное солнце, и я не знаю, как так получилось, что я упала под лед, а вынырнула летом. Вдалеке я вижу пруд, его вода искрится, блестит, как миллионы подвесок на люстре, и то, к чему я плыла всю эту ночь, тот самый угольно-черный силуэт на сером фоне – это обелиск, Лыжи Кулаковой, который стоит над прудом.

Я будто все еще сплю, и пруд, который я вижу, проступает, как новая пленка поверх старой, сквозь мой сон, в котором меня мотает, и ревет двигатель, кажется бомбардировщик, и в окно, на котором маленькая трехлучевая звезда, знак «Мерседеса», рвется нестерпимый свет, будто пленка засвечена.

«Вернулась, – думаю я, – все было сном, а теперь – теперь я вернулась».

Меня обступают люди в белых халатах и почему-то говорят на немецком, но мне нет дела до таких подробностей. Мне делают укол, к моим рукам подключают трубки, и где-то совсем далеко я слышу мерное «пиип, пиип, пиип» – и продолжаю считать в такт этому пиканью: восемьсот семьдесят три, восемьсот семьдесят четыре, на восемьсот семьдесят пять боль вдруг перерастает все мыслимые пределы, я слышу шум машины, снизу из меня будто вытягивают внутренности, выворачивают наружу, а потом я слышу далекий крик, будто кричит новорожденный.

Кто-то берет меня за руку, и я поворачиваюсь, зная: это тот, кто спас меня. Надо мной склонилось его доброе, любимое лицо – это вожатый из лагеря, где я отдыхала, его зовут Арно Больдт, с ним мы танцевали когда-то, не помню где. Я оборачиваюсь еще – там, впереди, я вижу ослепительно-яркий зеленый луг с желтыми и белыми цветами, и кто-то бежит по траве в нашу сторону, и Арно смотрит туда, вглядывается, будто сейчас появится что-то радостное.

Каким-то другим зрением я вижу лампочки, проводки и какую-то зеленую кривую, которая ползет по экрану веселой змейкой, взмахивая хвостом – но с каждым взмахом она змеится все меньше и вот-вот станет линией. Я слышу попискивание и считаю, сбиваясь: девятьсот восемьдесят три, девятьсот восемьдесят четыре…

Но зеленое – это на самом деле луг, и я вижу темноволосую бледную девчушку, которая бежит ко мне по траве и держит за руку пятилетнего мальчика, который перебирает короткими ножками, то и дело спотыкаясь.

«Пип, пип, пип», – пикает все чаще, и я считаю: восемьсот девяносто три, и мы с Арно смотрим на наших детей, которые бегут к нам, и слышим шум воды, а потом я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь так счастливо, как только могу – он со мной, и это наши дети, и мы – семья. А он поворачивается ко мне, и в его глазах слезы.

– Она уходит, – говорит он, и зеленая змейка становится линией, а писк становится сплошным «пииииип» – прежде чем я успеваю прошептать: «Тысяча».

В Евросоюз входят 27 стран. Всего в мире 193 страны, признанные ООН, статус еще 12 территорий спорный. Для некоторых жителей США существование Венгрии (Hungary… you know, like «I'm hungry») является новостью. А знаете ли вы о Джибути, о республике Малави, об Экваториальной Гвинее, о Ниуэ, об Эритрее? А между тем у каждой из этих стран есть столица, глава государства, национальный банк, армия и полиция. Мальчики и девочки, мечтающие о дипломатической карьере, запомните самое главное: в каждой из этих стран есть посольство Федеративной Республики Германия.

Зигфрид Варсемиак, вице-консул ФРГ в Республике Беларусь

Цитадель

Мы с Вальтером подходим к двери, и первое, что я вижу через заиндевевшее стекло, – траву в его саду. «Откуда трава зимой?» – думаю я. Еще я вижу бассейн и фигурки, которые перемещаются по саду, но сквозь иней не разобрать, кто они и во что одеты. Вальтер смотрит на меня, улыбается. На нем узкий пиджак, черный галстук с тусклой булавкой – Вальтер всегда так замечательно подбирал булавки к галстукам. Он поднимает бокал на уровень глаз, рука сверкает запонкой, тонким кольцом.

– Эта вечеринка для тебя. Твоя прощальная вечеринка, – и открывает дверь.

И внутрь вместо стужи и снега врываются смех и музыка. Там, снаружи, под летним солнцем прогуливаются Кристиан и Зигфрид, Хелена и Мария-Летиция, Маркус и Бенджамин. Старый Вебер ходит по лужайке, как учитель среди детей, помахивая тростью, смотрит строго, но мне кажется, и он готов улыбнуться – когда никто не видит.

Дверь захлопывается – я иду к расставленным у бассейна столам, которые служат баром. Бармены целуют друг друга, но, когда я подхожу – синхронно поворачиваются в мою сторону, улыбаются, выкрикивают почему-то по-русски «Na zdorovie!» – и протягивают мне бокалы, один правой рукой, другой – левой. Я беру правый.

– Тебе нравится? – спрашивает Вальтер, неслышно подошедший сзади, и я не знаю, что ответить, и почему-то говорю:

– Вальтер, обещаю тебе, я завтра же потребую продать этот жуткий «БМВ» и купить «Порше»!

– Ха-ха-ха-ха! – смеется он, и мне вдруг кажется, что это не Вальтер, а кто-то другой, знакомый, но не он.

– Ха-ха-ха! – и переходит на русский: – «Порше» трудно таможить. Это большая проблема – таможить «Порше», возьми лучше новый «Опель-Астра».

– Какая астра? – спрашиваю я, но Вальтера рядом нет. Почему-то стало темно, везде горят смоляные факелы, которые кто-то, видимо слуги, заботливо воткнул в траву. Особняк Вальтера горит огнями, по мраморной лестнице к бассейну, со дна которого бьют лучи света, спускаются все новые и новые женщины в коктейльных платьях. И я подхожу к одной, беру ее под руку и говорю: «Добрый вечер!» – и она недоверчиво смеется. А я продолжаю: «Простите, не могли бы вы оказать мне одну маленькую, но приятную услугу… Мы сейчас пойдем с вами вот к тем розовым кустам…»

И она идет со мной, хотя как бы немного противится, но – это так положено, это правила игры. Я понимаю сейчас, что рядом с этим бассейном, в этом особняке, на моей вечеринке, все будет как хочу я.

Мы подходим к розовым кустам, и она берет меня за ширинку.

– Только не так, прошу вас! Я хочу так! – я надавливаю ей на плечи, она опускается на голые колени, острые концы туфель вонзаются в землю. В воздухе начинает лопаться фейерверк, шипящие зигзаги загораются и потухают в холодном небе, и румяные щеки женщины вспыхивают то зелеными, то красными, то фиолетовыми отсветами. И я беру ее за высокую прическу, губы ее раскрываются, и я двигаю ее голову к себе, пока не упираюсь в мокрое твердое что-то.

Просыпаешься – и не знаешь, где ты. В лицо впивается цепенящий холод, я вглядываюсь в сумрак, такой оглушающе cерый после ярких огней, изучаю обои, белый ободранный подоконник, и воспоминание о том, где я на самом деле, тяжело вертится в голове, всего какую-то секунду, но эту секунду так хочется продлить. Все обрывается, мыльный пузырь сна лопается, мокрые брызги – ты в Белоруссии, на окраине Минска, сейчас зима, в Европе кризис, «Порше» принадлежит китайцам, а Вальтер мертв, его убили несколько лет назад.

Комната холодна, как игла, батареи не греют, и поэтому каждое пробуждение – пытка. Одеяла пахнут скверным стиральным порошком, хотя в Германии я пользовался тем же самым. Может, его делают в Москве по лицензии, а может, все дело в местной воде – жесткой, словно липнущей к коже, после нее ужасно чешешься.

Комната светлеет – на обоях жуткие тропические цветы, на подоконнике цветы настоящие – скукожившиеся, увядшие фиалки. Дотягиваюсь рукой до шаткого выключателя – под потолком вспыхивают несколько лампочек, развешанных на хромовой завитушке. Желтый свет. Надо вставать и идти в ванную.

Меня всегда поражало претенциозное убожество квартиры – то, что здесь, в Белоруссии, называют евроремонтом. Будто второпях пошитую из синтетических тканей одежду надели на скелет, тут припудрили, там подвязали – и пытаются вытянуть его в общество. Но швы то и дело расходятся, ткань прорывается – и наружу вылезают голые кости.

Бегу по холодному коридору в душ, первым делом смываю из ванны с джакузи штукатурку, нападавшую за ночь с трескающегося потолка. Потом залезаю сам. Вода такая горячая, что вокруг поднимается парной туман. Это хорошо. Не будет видно ржавеющих хромовых шкафчиков, вьющейся по стенам сырости, зеркала с отбитым углом.

Раньше я не мог себя заставить лезть под эту воду, теперь привык. Впрочем, я моюсь под душем, ванну, пусть даже с джакузи, я тут еще ни разу не принимал. Зато здесь есть встроенный приемник, я включаю его и под русскую унцу-унцу намыливаюсь немецким гелем для душа и тщательно скребусь немецкой, привезенной мочалкой.

В этой квартире живут немецкие дипработники – с тех пор как консульский отдел отмежевали от посольства и перевели из центра Минска на самую его окраину. Многоэтажка, построенная недавно, но уже кажущаяся древней, – в ней жил мой предшественник, шутник, развесивший на стенах длинного коридора около десятка портретов Николая Лукашенко, нынешнего президента. Он купил в эту квартиру пару предметов мебели, оставил после себя пожелтевший электрический чайник, огромную чашку в цветах белорусского флага, коллекцию бутылок из-под виски на подоконнике. «Я здесь ненадолго», – думал он, вздрагивая от холода на кухне, проглатывая растворимый кофе, повязывая галстук перед оправленным в позолоченную рамку зеркалом в коридоре, снимая ворсинки с пиджака, запахиваясь в шубу, выходя на улицу. «Я здесь ненадолго», – повторяю я за ним, надевая пальто. Шубу мой предшественник тоже оставил здесь – наверное, не мог себе представить этот боярский наряд на улицах Гамбурга или Мюнхена. Я не выбрасываю ее, потому что она, наверное, дорогая, но ни разу и не примерил – я не ношу на себе мертвых животных. Мне надо всего лишь пройти несколько шагов по выстуженному коридору до лифта, потом спуститься вниз и – сделать пару десятков шагов по снегу до машины.

Сон, думал я, пока заводил машину, в салоне которой пахло яблоком и кожей, какой был сон… Руль поскрипывал под перчатками, пока я разворачивался по сплошной ледяной корке двора, нацеливался в брешь между домами. Машины нам меняли раз в три года, они не успевали состариться. Большой и тяжелый, как крейсер, мой девятый «БМВ» грузно входил в поворот, строился в ряд, замирал на светофоре – десять минут езды до консульского отдела.

Дорогу, припорошенную снегом, в облаках собственного дыхания переходили люди, в шубах и ватниках похожие на неповоротливые мешки. Многоэтажки чернели огромными гнилыми зубами, в белесом воздухе висело опустошение, и весь пейзаж напоминал военный репортаж из блокадного города. Эти люди каждый день здесь живут, думал я, глядя на исчезавших за поворотом, в подворотнях, дверях магазина прохожих, включал передачу, трогался с места. Я здесь ненадолго.

У консульства, приземистого двухэтажного здания, обнесенного железным забором, уже стояли люди. Закутанные в выцветшие тряпки женщины и мужчины, некоторые – с пластиковыми пакетами из ALDI и LIDL в руках, такими странными здесь, в этой стране. У высокой девушки в шубе и белой шапочке был даже KaDeWe – она стояла в хвосте очереди, собиралась, видимо, получить визу для очередного шопинг-тура. На верхушке ворот замигал оранжевый проблесковый маячок, створка двинулась вправо – охранник увидел меня и пропустил. Заезжая, я увидел пожилого мужчину в шапке-ушанке, размахивавшего анкетой и пытавшегося пройти в ворота вместе с моей машиной. Рослый парень в камуфляже загородил ему дорогу и тяжелой рукой в перчатке показывал на очередь.

Ворота закрылись, я вышел из машины и остановился выкурить первую за сегодня сигарету. По эту сторону ворот мне всегда было спокойнее. Отсюда я наблюдал людей, стоявших в очереди, заполнявших анкеты, выпрашивавших право ступить на территорию моей страны.

– Мы передвигаемся по Евросоюзу свободно, можем так же свободно въезжать в Америку, Израиль… Безотносительно дипломатических правил – почему бы жителям, например, стран СНГ не дать то же право? Ведь то, что есть сейчас, напрочь перечеркивает все демократические принципы, все понятия о равенстве, – говорил я когда-то Манфреду, и Манфред, мой университетский куратор, усмехался, отпивая вино:

– Во-первых, в дипломатии нет никакого равенства. И почти никаких демократических принципов. Отношения стран между собой нельзя рассматривать в отрыве от дипломатических правил – они подчиняются этим правилам от и до. В том, что тебе рассказывают на лекциях, есть суть и есть фасад. Суть нужно понять, а фасад – заучить.

– Зачем?

– Чтобы потом ретранслировать его в нужное время в нужном месте. Ты хорошо сказал о равных правах. Это – тот фасад, о котором ты можешь при случае рассказывать. А суть в том, что каждый человек для нас – не человек, а представитель определенного государства, с которым у нас определенные отношения. И потом, – он сделал еще глоток, поставил бокал и посмотрел куда-то вдаль, – может, тебе когда-нибудь повезет поработать в одной из стран советского блока, и ты поймешь, что далеко не всем людям, которые хотят посетить Европу, стоит это разрешать…

Манфред оказался пророком – через несколько лет меня назначили в Белоруссию. И даже теперь, когда функции посольства радикально поменялись, – даже теперь я понимаю, насколько он прав.

В кабинете меня уже ждала секретарша Алина – раскладывала горы писем в уже вскрытых конвертах, ровняла стопку только что принесенных газет. На Алине были деловой жакет, юбка и порнографические сапоги на высоченной шпильке из белого кожзаменителя с застежками, усыпанными стразами. Раньше я делал замечания, объясняя, что диппредставительство самой большой страны Евросоюза – это не бордель. Алина кивала, но в ее глазах я читал удивление. А однажды я уронил при ней на пол ручку, она полезла под стол поднимать, и там, под столом, я пригнул ее, ухватил за волосы, и все получилось почти как в моем сегодняшнем сне, только гораздо прозаичнее. После этого я примерно раз в неделю ронял в ее присутствии что-нибудь под стол, она с готовностью туда лезла, а потом набивалась на свидание. Я отговаривался, но на сапоги махнул рукой. К тому же Алина была расторопной, вежливой и неплохо говорила по-немецки.

– Доброе утро, господин Варсемиак! – Она все еще с трудом выговаривала мое имя. – Вот почта сегодняшняя, газеты… И еще девочки вам отложили несколько анкет, спорные случаи, чтобы вы посмотрели.

– Спасибо, Алина! Принеси, пожалуйста, кофе.

– Двойной?

– Да, двойной.

– Вы не выспались, господин Варсемиак? – Она улыбнулась, миндалевидные глаза сверкнули. Я знаю взгляд таких глаз – с их обладательницами обычно можно вытворять всякие штучки.

– Нет, Алина, все в порядке. Спасибо.

Она ушла, поцокивая шпильками, я остался один. У нас не принято было закрывать двери кабинетов, так что я тоже оставил мою открытой – видел в проеме удаляющийся белый коридор с развешанными по стенам репродукциями. Быстро поперекидывал сложенные вдвое газеты, фото на первой странице Bild показалось мне очень знакомым. Словно я видел это лицо недавно и вместе с тем давно – но сонный туман еще витал в моей голове, а заголовки остались на второй половине сложенной газеты – и я отодвинул стопку в сторону. Я редко читал прессу, даже Bild, единственную немецкую газету, которая еще не загнулась, хотя ее тираж был уже не больше двадцати тысяч. У меня есть айпад, я читаю блоги. Я здесь ненадолго.

В папке «Входящие» лежали спорные анкеты, я придвинул их к себе. Лицо на первой же показалось знакомым – с фотографии на меня смотрел стриженный в кружок парень с длинным носом и глубоко сидящими хитрыми глазами. Этот торговал машинами, гонял их в Германию. На вечеринке, организованной сотрудниками Института Гёте, он пытался продать мне новый «Опель-Астра», только что из Китая. Я объяснял, что у меня есть служебная машина, но он не отставал.

– То служебная, а эта будет ваша личная. Понимаете разницу? – ухмылялся он.

– Я здесь ненадолго. И я не люблю «Опель», – возражал я, отворачиваясь, но он снова меня ловил.

– Не любите? Хорошо. А что любите? Я вам что хотите пригоню…

Теперь его анкета лежала передо мной – парень хотел учиться в Германии. К анкете прилагалась копия приглашения на экзамен и свидетельство о зачислении на факультет классической филологии. Все понятно: на такой факультет нет конкурса, туда берут всех, а парень просто решил получить вид на жительство, чтобы свободно ездить и гнать машины – от самого Владивостока, через полстраны – к польской границе, и дальше в Германию. Я чиркнул «отказать» и взял следующую анкету. Кажется, это та девушка в шапочке, с пакетом KaDeWe. В истории упоминалось, что она очень часто въезжала в страну и всегда возвращалась, в приложенных документах ничто не указывало на спорность. Вошла Алина, поставила передо мной чашку кофе, и я попросил ее вызвать сотрудницу, которая обрабатывала анкету.

– Господин Варсемиак, чуть не забыла: приходил мужчина, гражданин Германии… – Миндалевидные глаза Алины снова блеснули. Они всегда блестели при словах «гражданин Германии». – Сказал, ему надо срочно с вами поговорить. Я велела прийти попозже.

– По какому поводу?

– Сказал, по личному. Мол, вы знакомы…

– Если еще раз придет, попробуй все-таки узнать. И, пожалуйста, записывай имена. Давай сюда Сабину! – бросил я раздраженно, и Алина торопливо поцокала по коридору.

Я должен принять гражданина Германии, и если он меня знает, то кто это? Из Института Гёте? Или хуже – из какой-нибудь общественной организации? Но даже если так – что ему нужно от вице-консула, и почему рано утром?

Сабина, полная молодая девушка, одетая как учительница гимназии, торопливо вошла в кабинет. Я быстро допил кофе, перетасовал анкеты, выбрал нужные.

– Садитесь, Сабина. Вы дали мне на рассмотрение спорные анкеты. Вот эта девушка, – я передал ей анкету блондинки в шапочке, – что в ней подозрительного?

– Сезонная проституция! – выпалила Сабина и замолчала. Я всмотрелся в нее.

Девочки знают, кому носить анкеты. Отказать без всяких причин могут здесь Рольф и я, но я делаю это чаще. Московский коллега на одной из встреч в Берлине объяснял мне механику.

– Если хочешь отказать, отказываешь. Тут ты никому не подотчетен. Как правило, русские и белорусы не жалуются. Но если вдруг начнут – посылаешь соответствующую бумагу в Страсбург, и там дело закрывают. Вообще. Если нужно закрыть въезд какому-нибудь серьезному пассажиру, – пишешь, что он, по вашей информации, связан с оборонными делами или шпионажем – его проводят по линии Минобороны, и тогда Страсбург даже суду не обязан разъяснениями. Но это, как ты понимаешь, разовый случай. До такого обычно не доходит.

Теперь я смотрю на Сабину, отличницу филфака немецкого отделения, и думаю, в чем же причины, почему она так не хочет разрешить этой девушке въехать в Германию. Снова смотрю на фотографию, вспоминаю длинные ноги, белую шубу… Любопытно было бы пригласить ее сюда, в кабинет. Объяснить, на каком она свете. Радужная реальность моего сегодняшнего сна снова окутывает, вспоминаются детали… «Маленькая, но приятная услуга». Впрочем, хватит с меня Алины.

– Не вижу причин отказывать, – сухо говорю я, и лицо Сабины вытягивается. – Давайте посмотрим следующую…

Через пару часов выхожу покурить. На улице трескучий мороз, холодный ветер гонит снежную крошку через двор, пронизывает его насквозь. Я стою под прикрытием стены, но через решетку мне видно, как люди жмутся к домам, к дверям подворотен. Охранники запускают строго по одному, только с анкетой. Старушка с сумками просит пропустить без очереди, говорит, ей срочно. Родственники в Германии. Я хорошо знаю таких родственников, высылающих приглашения, – почти все они сидят на пособии, а бабушка успешно сможет торговать там белорусским текстилем, который уже и так заполнил местный C&A. «В Германии не надо работать, там лучше жить не работая», – услышал я разговор в очереди. Я запомнил лицо этого человека и просмотрел все документы за день, чтобы чиркнуть на его анкете «отказать». Но его лица не было на фотографиях – видимо, он просто сопровождал, поучал другого «отъезжанта». Здесь, у нас, и там, в ведомстве по делам иностранцев в Германии, они говорят совсем другие вещи… Но это правда – в Германии ничего не осталось, кроме социальной помощи, больше туда ехать незачем.

Докурив сигарету до фильтра, я зашел внутрь, прошагал мимо «окошек».

– Вы знакомы с человеком, пригласившим вас? – спрашивала Сабина, и молодой человек по другую сторону отвечал: «Да, конечно».

– Напишите объяснительную на имя генерального консула, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились…

Старая история. Кто-то приглашает за деньги совершенно незнакомых людей, под крышей «турфирмы». Скорее всего, не пустим. Рольф иногда прикрывает глаза на такие вещи, но я – нет.

В кабинете я открыл электронную почту, стал просматривать пришедшее за день, и тут вошла Алина.

– К вам этот молодой человек. Говорит, его зовут Карстен Вебер.

Секунду я думал – нет, не откуда я знаю это имя, его я вспомнил сразу. Но сопоставить Белоруссию, Минск и Карстена оказалось слишком сложным… Все еще не веря в реальность происходящего, я сказал:

– Зови.

– Он еще с каким-то молодым человеком, местным. Просит его впустить тоже, отказывается заходить без него.

– Пусть заходят. Скажи, я разрешил.

Она ушла, и, пока я крутил головой, вглядывался в клавиатуру компьютера, в пресс-папье, в древесные волокна на крышке стола, пытаясь понять, правда ли это или я вижу продолжение сна, Алина уже вернулась – с ней по коридору шагали двое. Один был еще совсем мальчиком, в джинсах и синем пуховике Helly Hansen, светлые волосы зачесаны на аккуратный пробор, и из этих двоих скорее он казался немцем. Второй – моего возраста, в черной бесформенной куртке, отросшие темные волосы нечесаными космами свисали на лоб, черные глаза смотрели воспаленным безумием. Этот второй показал первому на стул в коридоре, сказал по-английски: «Игорь, подожди здесь», – шагнул в мой кабинет и захлопнул дверь прямо перед носом у Алины.

Я смотрел на него – на человека, которого знал в ранней молодости, с которым учился в одном немецком интернате. Лицо его было опухшим и бесцветным, под глазами – тяжелые черные мешки, а сами глаза в мелкую красную сеточку – то ли он курил гашиш, то ли плакал, то ли все вместе.

Он снял куртку, оказавшись в сильно поношенном свитере от Ralph Loren, и тяжело сел на стул напротив меня.

– Здравствуй, Карстен, – сказал я, и он, посмотрев на меня своим безумным взглядом исподлобья, произнес: «Здравствуй, Зигфрид!»

Карстен Вебер, сын и наследник миллионера Людвига Вебера, принц Карстен, как мы его называли. Он всегда был немного не от мира сего, этот Карстен, прямая противоположность старому Веберу, акуле авиапрома, крупной фигуре немецкого и швейцарского бизнеса. Что не мешало Карстену всегда вызывающе хорошо выглядеть, прекрасно одеваться, сводить с ума всех девчонок, даже тех, которые не знали, кто его отец. Впрочем, как я услышал потом, он интересовался вовсе не девчонками. И вот он здесь, в Белоруссии, в Минске, в немецком консульстве, заросший, похожий на арабского террориста, обвязавшегося пластидом и готового совершить главное дело своей жизни.

– Как дела, Карстен? – только и смог спросить я, удивляясь глупости вопроса.

– Сам знаешь, – тихо сказал он, показывая рукой на какой-то предмет на моем столе.

– Карстен, мы не виделись лет пятнадцать… В Берлине мы еще встречались, после Лос-Анджелеса, но после того как ты уехал в Австралию…

– Зигфрид, перестань! – вдруг выдохнул он, посмотрев из-под своих лохм взглядом зарезанной собаки. – Ну я понимаю, ты дипломат, но не надо притворяться, будто ты не знаешь…

– О чем ты? Я рад тебя видеть, но я не понимаю…

– Газета! – вдруг закричал он, вскакивая из-за стола. – У тебя лежит газета, там все написано, а ты мне тут играешь комедию!

Я потянулся к стопке газет, уже смутно что-то предчувствуя. Из пачки я вытащил сложенную пополам газету Bild, которая по-прежнему лежала наверх той половиной, где промелькнуло знакомое лицо. Теперь я присмотрелся внимательно и понял, что это Людвиг, отец Карстена, сильно постаревший, совсем седой. Я помнил его таким же черноволосым, как Карстен, и потому сразу не узнал. Я медленно перевернул газету и увидел огромный красный заголовок «Предприниматель Людвиг Вебер 17 лет держал женщину и ее дочь в подвале».

Я посмотрел на Карстена, потом опять на фотографию, снова на него. Первым моим движением было развернуть газету, но я подумал, что Карстен здесь и каково это – читать при нем…

– Я не знал, правда, я еще не читал газет…

– Ну так читай! – снова закричал он. – Читай, там все написано! Он построил у себя в особняке подвал, держал там эту русскую, насиловал ее, у них родилась дочь. И сын, который умер и которого он бросил в отопительный котел. Она семнадцать лет не видела света, а дочка ее – вообще никогда… И вытащил он их, только когда она умирала во время очередных родов – и умерла в больнице. Я приезжал к нему в этот проклятый особняк и жил у него там, пока внизу…

Карстен оперся о стену и разрыдался. Я не понимал, что делать. Такое происходит раз в сто лет, нет, в тысячу, нет, такого вообще никогда не происходит, это бред. И участник этого бреда сейчас стоит в моем кабинете и рыдает, и я не знаю, что сказать. «Каждый человек для нас – не человек, а представитель определенного государства…» Нет, не то, совсем не то…

Она умерла родами. Интересно, выжил ли ребенок. Мне захотелось заглянуть в газету, но я понимал, что сейчас это бестактно.

– Зигфрид, – вдруг повернулся ко мне Карстен, снова сел в кресло, придвинулся ближе, – Зигфрид, помоги мне остаться здесь. Я не могу вернуться, понимаешь?

– Да, конечно, – растерялся я, – только, Карстен, я ведь этого не решаю. И никто в этом здании не решает.

– Понимаешь, я не могу туда вернуться, – зашептал он, – я вообще ни одному человеку не могу теперь там показаться на глаза. Я хочу остаться здесь… Я приехал два месяца назад, вообще не знал, куда поехать… Хотел посмотреть диктатуру… Встретил Игоря. Зигфрид, у меня виза просрочена, мне надо вернуться, но я не могу… Я хочу остаться здесь…

– Погоди, Карстен! Ну, во-первых, мы вообще тут ничего не можем сделать. Это МИД решает, но не мы – мы только по выезду…

– Да я знаю, Зигфрид, но что мне делать?.. Ты единственный, к кому я могу обратиться… Я случайно узнал, что ты здесь. Ну ты же знаешь белорусского посла, еще кого-то… Устрой меня на работу – секретарем, охранником, водителем – кем угодно…

– Карстен, – я снова вспомнил занятия, этикет, поведение дипломата, – Карстен, тебе надо успокоиться. Ты принимаешь какие-нибудь наркотики?

– Лучше бы принимал, – ответил он, вытирая слезы рукавом. – Я здесь полностью слез, только пить начал. Но сегодня – нет, сегодня я не пил.

– Ну вот и хорошо. Карстен, тебя никто не знает. Ты с ним почти не жил, а фамилия Вебер в Германии у каждого пятого. Тебе ведь надо уладить дела в Германии, вступить в наследство, – начал я и осекся, понимая, с кем ему, возможно, придется делить это наследство.

– Я не хочу его денег, ни копейки! Всю жизнь жил на его вонючие бабки, теперь не хочу. Я весь мир видел, Зигфрид. Я останусь здесь.

– Карстен, ты что, серьезно? – Я не понимал, что происходит. – Ты хочешь жить в этом ледяном царстве? В банановой республике без бананов? Я вот только сплю и вижу, как уеду отсюда. Они здесь дико живут и не понимают, что живут дико, но ты-то понимаешь?

– Куда ты уедешь? – спросил он вдруг, и я осекся. – Куда ты уедешь? – повторил он. – Ты сколько лет назад был в последний раз в Германии? Ты знаешь, что там стоят все заводы? Что давно никто не работает? Эта страна мертвая. Там все умерли, все давно умерли, – снова заволновался он, тыча пальцем в газету на столе. – Ты почитай, поймешь…

Мы оба замолчали, каждый думал о своем. Карстен был прав, прав во многом. Но был прав и я – я был дипломатическим работником, и в мои обязанности входило представлять мою страну. Германию. Старую Германию, мирового лидера экспорта, самую экономически стабильную страну Евросоюза, а не то, во что она превратилась теперь.

– В общем, Карстен, я помогу с продлением визы. А ты подумай. Я бы на твоем месте уехал куда-нибудь в Таиланд или Сингапур – мало ли какие есть места? Игоря с собой возьмешь… Вот тебе мой телефон, – я взял со стола карточку и сунул ему. – Звони в любое время. Можем поужинать, тут есть ресторан «Вестфалия» для дипработников. И – подумай…

– Что, аудиенция закончена? – спросил он, посмотрев своими пронзительными черными глазами, еле видными из-под опухших век.

– Перестань, Карстен. Ты прекрасно знаешь, я всегда готов помочь. Просто теперь тебе надо успокоиться. Пойдем, я провожу…

Мы вышли из кабинета, в коридоре я пожал Игорю руку, проводил их до ворот. За воротами они прошли под руку до стоянки, сели в такси, старая «Волга» взревела, трогаясь. «Принц Карстен отбыл», – подумал я, быстро вытаскивая сигарету. Рядом с воротами стояла девушка, передавала парню паспорт через решетку – обычная история, опять нет копии, а в консульстве нет ксерокса. К девушке подбежал охранник, что-то закричал, указывая на меня, вывел через калитку. Теперь – снова в очередь, а если еще что забудет – то еще раз.

Людвиг… Семнадцать лет держал в подвале – я не мог себе это представить. Как она выжила там? Ах, да ведь не выжила в конце концов! Но дочка не умерла. Как ей теперь – этот мир?

Сейчас пойдет волна. Все газеты будут об этом писать, и, наверное, всей нашей компании, всей элите достанется… Я представил себе, как звоню нашему чрезвычайному и полномочному и говорю: «У меня был сын того самого Людвига Вебера, маньяка. Мы вместе учились…» И как он будет смотреть на меня при встрече. Нет, невозможно. Надо завязывать с Алиной. Может, уволить… Или не увольнять, но просто завязать. Девчонка эта была русская или, может, белоруска – может, получала визу вот тут, у нас… Или в Москве. Я вспомнил ту длинноногую, в шапочке.

Сигарета догорела, я начал дрожать от холода. За решеткой стояли люди, их становилось все больше. Охранник сидел в будке, железная решетка с шипами наверху, вертушка для пропуска, мой «БМВ», как занесенный снегом броневик, скалился в сторону стоявших радиатором. Он смотрит на них, он говорит: у нас все в порядке, мы все еще могущественное государство. Мы все еще решаем, кого хотим видеть, а кого нет. Мы – немцы, великая нация поэтов, мыслителей и инженеров.

Но они все равно сюда проникают, получают свои бумаги, едут – кто за «социалом», кто гонит туда машины и продает китайскую электронику доверчивым пенсионерам, а кто, как та русская, – прямиком в подвал. Страна мертва, никакой инженерии и мысли там нет, а немец сегодняшнего дня говорит с легким то ли славянским, то ли турецким акцентом и немного путается в употреблении артиклей и окончаний.

А консульство стоит за оградой как последний рубеж, крепость, цитадель – охраняющая нас от них, их – от нас.

Я быстро зашел внутрь, двинулся к окошку – тому, где сидела Сабина.

– Та девушка, сезонная, не забрала еще анкету?

– Нет, – ответила Сабина и указала глазами в зал – высокая блондинка ждала уже внутри.

– Дай сюда бумаги! – попросил я.

Она передала бумаги через лоток, я достал из кармана ручку и быстро черкнул на полях «отказать».

В кабинете меня ждала Алина. Бумаги она, кажется, принесла давно и просто ждала, когда я приду.

– Господин Варсемиак, а кто это был? – спросила она, опять сверкнув глазами.

– Карстен, – выдохнул я, усаживаясь за стол, – сын немецкого миллионера.

Алина застыла на месте.

– Вы шутите! – Она уставилась на меня не моргая, будто я прямо сейчас могу решить ее судьбу. – Совсем не похож…

– Да нет, Алина, очень похож. Только ты не беспокойся – он голубой.

Алина вся поникла и пошла к выходу. Я взял со стола бумажку – ручка, лежавшая сверху, скатилась на пол. Алина прикрыла дверь и опустилась на колени. Но я бросился поднимать ее сам – на четвереньках, на полу, мы столкнулись лбами.

Меня зовут Людвиг Вебер, я семнадцать лет держал девушку в подвале. Все это время я работал, принимал приглашения на приемы, обедал с вами, жал ваши руки, выслушивал признания в ваших маленьких грешках. Все это время я был тем, кем вы меня назвали потом – зверем и извергом. Вы так окрестили меня именно тогда, когда я повез ее к врачу, когда я пытался спасти ее, зная, что сам обречен.

Людвиг Вебер, заключенный номер 67844 тюрьмы Штутгарт-Штаммхайм

Черный бархат

Он следит за мной, этот парень, я чувствую. Что-то есть в его взгляде такое, что говорит о чем-то большем, чем любопытство. Это даже больше, чем ненависть рядового заключенного к ВИП-заключенному, каким являюсь я. Мне страшно признать – но это взгляд, за которым стоит что-то личное.

Моя камера – одиночка, я почти не вижу других арестантов. Но когда меня ведут на прогулку, мне приходится идти через общий коридор – и я каждый раз встречаю его глаза. Он сидит, низкорослый и широкоплечий, возле решетки, сидит неподвижно, но смотрит так, как, должно быть, смотрят волки перед прыжком. Впрочем, эти секунды, в которые я прохожу мимо, – только секунды, в остальном мое заключение поразительно однообразно.

Меня, как гражданина Германии, депортировали спецтранспортом, хотя подозреваю, им просто показалось, что швейцарские тюрьмы для меня недостаточно суровы. Мысль о том, что, какой бы я компанией ни полетел, ее владельцы, мои бывшие коллеги, узнают об этом, мелькнула и угасла – какое мне до них дело?

В серой дымке и тумане самолет грубо, с опережением на правую опору, тронул одетую в бетон землю Штутгарта – мой последний полет закончился здесь. Здесь, как и везде, меня встречала машина, а то, что сиденья в ней были не так удобны и ехать пришлось с мучительно сведенными за спиной руками – это детали, с высоты прожитых лет упоминания недостойные. Так я оказался еще одним легендарным заключенным легендарной тюрьмы, где до меня сидели волосатые друзья Главного Немецкого Режиссера времен моей молодости, убившие капитана Шуманна.

Подъезжая к бетонному монстру, затушеванному полосой мелкой мороси, одетому в колючую проволоку, я в очередной раз подумал, что зажился на этом свете непристойно долго – и окружающий мир уже просто выталкивает меня. Подумать только – друзья «волосатых», сидевших в каменных мешках этой тюрьмы, теперь управляют страной – или думают, что управляют, – а я, желавший всего-навсего иметь дом и семью, оказался здесь.

Знаете ли вы, как пахнет тюремная решетка? Она помнит прикосновения рук и пахнет свинцом и потом, отчаянием и страхом. Одиночеством. Человек остается один, когда умирает, он умирает всегда один – еще одна банальность, но что поделаешь, если это правда. Все, что надо человеку, – клочок земли, метр на два, где его похоронят. Не помню, кто сказал и так ли точно сказал, – у меня здесь, в камере, нет книг, чтобы проверить. Но по сути так – вот они, мои десять квадратных метров тюремной камеры – немногим больше, но здесь я живу, здесь и буду умирать.

Тот парень не дает мне покоя. Мне кажется, что я где-то его видел. Когда пытаюсь припомнить где, почему-то вспоминаю Лондон, будто я случайно встретил его там. А еще в памяти всплывают переговоры у этого скота Фельдермана насчет его колл-центра – будто этот парень тоже присутствовал за кадром, на периферии происходящего. И самое невероятное – мне кажется, я видел его на приеме в честь первого полета моего «Дугласа», в аэропорту Темпельхоф, где мы в первый раз танцевали с моей первой женой, хотя этого уж точно не может быть. И еще, кажется, он мне снился.

Когда тебя ведут по лестнице, откуда видны другие камеры, тюрьма представляется трюмом огромного корабля или скелетом невиданного зверя, при вечернем освещении – внутренностями троянского коня. А люди, разместившиеся в камерах, занимающиеся своими ежедневными делами, напоминают жителей многоквартирного дома где-нибудь в Азии, и многим, похоже, и правда все равно, где доживать свои дни. Телевизор и интернет есть везде, а здесь еще и не приходится думать о завтрашнем дне. Такими мыслями удается занять себя, пока иду мимо решетки, за которой сидит тот парень, – и все равно я каждый раз вздрагиваю, когда ловлю его взгляд.

Нас запирают здесь, чтобы было время подумать и осознать свою вину. И я думаю, вспоминаю отца и мать, вспоминаю ее – но эти мысли тупо гудят в голове, так же, как гудят лампы в коридорах, и безразличие, которое напало на отца после того, как мать умерла в подвале его виллы, накатывает и на меня.

Я не сделал ни одной ее фотографии, мне не на что смотреть, но этого и не надо – я просто закрываю глаза и вижу маму, как я лежу рядом с ней на кровати, как ее рыжие волосы словно текут по подушке, как она улыбается, когда мы укладываем зайчика спать. А потом ее лицо так счастливо перетекает в лицо Киры, она тоже лежит на подушке и тоже улыбается. Все, что было между этими моментами: война, бомбоубежища, расцвет и закат моей авиакомпании, расцвет и закат Европы – все неважно.

Она умерла, а я теперь здесь, мне здесь и умирать – только дождаться, когда пространство вокруг сузится, до тех самых метр-на-два. Увы, мне это не дают сделать спокойно.

* * *

Ко мне приходит адвокат, странный вежливый человек с лицом деревенского идиота, и мы с ним играем в крайне увлекательную игру. Он пытается доказать мне свою полезность, убедить меня в том, что не все пропало, и вместе с тем умело замаскировать отвращение, которое он ко мне испытывает. Я же стараюсь не разочаровать его, хотя я более честен. Мне его жаль. Все эти заседания суда при стопроцентно доказанном преступлении и уже известном приговоре напоминают мне сложный и бессмысленный танец.

– Если хотите, я мог бы добиться для вас свидания, – говорил он в последний раз, когда мы с ним встречались.

– С дочерью? – спросил я его сразу.

– Нет, это исключено, – виновато развел он руками, – абсолютно исключено. Думаю, она сейчас живет под другой фамилией.

– С сыном?

– Вашего сына нет в стране. У меня создалось впечатление, что он не хочет говорить с вами, – снова виноватый жест руками.

– А кого еще прикажете позвать на свидание? Папу римского? Не думаю, что он будет в восторге.

Горькая усмешка делает деревенское лицо еще более безобразным. Кивок, подтверждающий, что мой юмор висельника оценен по достоинству.

– Свидания с вами добивается один человек.

– Молодой? Невысокий, с широкими плечами? – спрашиваю я, и что-то обрывается во мне.

– Не знаю, я бы так не сказал. Очень важный человек. Говорит, это касается вашего бизнеса.

Тревога стихает.

– Бизнес уже не мой. Как зовут человека?

– Не могу вам сказать. Но он хочет вас видеть.

Такие беседы ведутся бесконечно. До этого адвокат добился для меня права пользоваться телефоном. В первый же день я под охраной солдата медленно прошел по коридору, приметив, как при виде меня затихли заключенные в своих клетках. Тюремный телеграф неплохо работает, эти ребята были в курсе подробностей, о которых я, возможно, и не догадывался. Я снова встретился взглядом с тем парнем, и он не отвел глаза – уж он-то точно в курсе. В маленькой комнатке со стенами неприятного грязно-белого цвета, с толстыми бронестеклами, чтобы меня со всех сторон было видно, стоял черный кнопочный телефон – с клавишами, как перхотью покрытыми осыпавшейся с потолка штукатуркой. Я припомнил несколько номеров, взял трубку, набрал номер. Там, за многими километрами, кто-то ответил. И когда я сказал: «Это я, Людвиг», – трубку быстро, испуганно бросили. Это повторилось, много раз, еще и еще. Газет мне не давали – но пока шел из телефонной комнаты, я заметил у нескольких арестантов газеты с моей фотографией на первой полосе и заголовками: «Изверг держал женщину в подвале», «Самое страшное преступление», «Нечеловек среди людей». Я стал популярен, известен во всем мире, потому что миру нужны герои, нужна страшная сказка на ночь, нужны злодеи. Был Гитлер, был Чарльз Мэнсон, теперь вот – я.

– Мне надо прощаться, – говорил мне адвокат, виновато улыбаясь, – пока я в Штутгарте, мне надо навестить всех моих клиентов. А один, представьте себе, сидит в этой тюрьме.

– Вот как, – спрашивал я без интереса, – интересно, кто же это? Или вы не можете мне сказать?

– Нет, это открытая информация. Арно Больдт, наемный убийца.

Это имя мне ничего не говорило.

Несколько дней я оставался в камере, просил бумагу и перьевую ручку, пробовал даже холст и краски, а в один прекрасный вечер заказал себе пластиковую модель пригородного домика, из тех, что надо склеивать. Я немножко изменил проект – подложил под фундамент картонку, тщательно выкрашенную черной краской, пол в гостиной первого этажа приклеил выше, чем положено, а люстру, предназначенную для той же гостиной, повесил под полом, в фундаменте. Люстра была на батарейках, и иногда после отбоя я нажимал кнопочку и видел, как сквозь щели в пластиковом фундаменте наружу льется свет. А потом – потом адвокат все-таки добился посещения.

* * *

В тот день, когда мы праздновали первый полет моего первого самолета, в аэропорту Темпельхоф, таком огромном и светлом, – в тот день мы впервые танцевали с Лаурой, моей женой, тоже первой. Я был богат, мы были молоды, оба пережили войну, спаслись, как в ковчеге, в недрах швейцарских Альп. Я не знал ее, она не знала меня, я плохо танцевал, но мне казалось, что и я, и она – мы чувствуем одно и то же. Оркестр играл свинг, на столе стояли вина и закуски, за окном стелился жар выхлопа, грохотали моторы и пахло авиационным керосином – терпким и молодым запахом будущего. Вокруг нас были разные люди – честные и бесчестные, борцы за идею и интриганы, искренне любящие меня и завистники – но казалось, все эти чувства были неважны перед одним-единственным, общим. Война кончилась, а мы живы. И пока мы кружились в танце, она что-то говорила мне на ухо.

– Это удивительно, правда? – говорила она. – Мы спаслись, и теперь это совсем новый мир. И в наших руках, в руках таких, как ты, – то, каким он станет. Разве это не здорово? – И ее улыбка становилась центром вращающегося вокруг зала, и наши ноги несли нас так, как, казалось, будут нести всю оставшуюся жизнь.

* * *

Погрохотав снаружи дубинкой, охранник толкнул дверь в мою камеру и вошел. Следом за ним сразу зашел второй, оба замерли по сторонам от двери – справа и слева. Третий и четвертый остались за дверью, и один из них посторонился, пропуская моего гостя.

Вошел мужчина в идеально отглаженном костюме-тройке, жилетка застегнута на все пуговицы, с черным галстуком и белым платочком в кармане пиджака. Как бы это ни было смешно – но я с удовольствием отметил его наряд, такой неуместный и потому – такой вызывающе элегантный в этом мире синей полицейской формы и серых арестантских роб. В руке человек держал маленький черный чемоданчик, который он аккуратно поставил возле входа. Лицо у него – лицо человека без возраста, короткие, черные и блестящие, как самая черная еще не высохшая масляная краска, волосы, узкий, будто впалый, рот, и азиатские глаза-щелки, которым он, войдя, постарался придать подобие теплоты. Человека этого я, несомненно, знал и сразу, хоть и с удивлением, поднялся навстречу его протянутой руке. Мы обменялись рукопожатием, и я не нашел ничего лучшего, чем, прикрывая шею рукой, сказать:

– Простите, я без галстука.

Человек в галстуке молча улыбнулся, коротко кивнул охранникам, и случилось непонятное – те вышли в коридор, и последний захлопнул за собой дверь – грохот эхом взвился к высокому потолку моей камеры. Мы по-прежнему стояли друг напротив друга. Я указал ему на кровать, он сел, я опустился рядом.

– Я рад вас видеть, мистер Вебер, – произнес он наконец по-английски.

– Я тоже, мистер Чен. Кстати, вы не боитесь, что я сейчас на вас наброшусь?

– Нет, мистер Вебер, – ответил он совершенно серьезно, – я всегда считал вас благоразумным человеком.

– А вот они не считают, мистер Чен, – я показал на дверь, – так что удивительно, что они оставили нас вдвоем.

– У меня есть некоторое влияние… Мистер Вебер, мне искренне жаль, что нам пришлось встретиться при таких обстоятельствах.

– А мне нет. Я ни о чем не жалею и считаю, что все сделал правильно. То же самое намерен повторить в суде… Мистер Чен, чем обязан?..

Человек в черном слегка улыбнулся, посмотрел на меня, и его лицо, похожее то ли на маску, то ли на морду броневика периода Первой мировой, снова попыталось стать дружелюбным.

– Мистер Вебер, вы говорите очень резко. А между тем я вам искренне симпатизирую. Вы мне всегда нравились, и, что бы ни случилось, я не изменил моего к вам отношения. У вас сейчас не самое простое время – и я мог бы быть для вас другом. Я мог бы вам помочь.

– Видите ли, мистер Чен, – я все еще прикрывал шею рукой и теперь, вслед ему, попробовал изобразить улыбку, – вы извините, что я в нашем новом прекрасном мультикультурном и политкорректном мире говорю такие вещи. Но я – практически смертник, мне можно. Так вот, я знаю вашу страну, и лет двадцать назад я там неоднократно бывал. Каждый, кто называл там себя моим другом, неизменно меня обворовывал. Сейчас, наверное, в этом уже нет нужды – потому что точно такую же дружбу предлагают и ваши политики. Наши на нее согласились – в рамках все той же мультикультурности. Но я, простите, слишком старомоден для таких игр. Я помню наш последний разговор – вы хотели купить мою компанию. Так что увольте меня от вашей дружбы и расскажите, что вы от меня хотите.

Господин Чен снова улыбнулся, на этот раз – по-настоящему. Морщина прорезала его лоб, в глазах сверкнули искорки.

– Мистер Вебер, мне нет нужды вас обворовывать. Боюсь, даже если бы я хотел, красть у вас нечего. Наследство будет поделено между вашими детьми, а компанию вашу я, не обессудьте, уже купил.

Тишина тяжелым одеялом закрыла нас обоих, и каждый в ней, наверное, думал о своем. Я, например, представлял себе замок, старый замок на швейцарском озере, который с грохотом обваливается, рассыпается в груду камней, и на его месте остается ровное поле, куда приезжают бойкие люди, обмеривают, разравнивают бульдозером – и ставят там свой веселенький, сверкающий пластиком парк развлечений.

– Мистер Чен, вы ошиблись, – ответил я ему, – вы не можете купить эту компанию. Эта компания – часть европейской легенды, такая же, как дворец императора в вашей стране. Это бизнес поколений европейских предпринимателей, это традиция, наконец. Традицию нельзя купить. Ее можно перенять, но вы для этого, простите, слишком молоды и самоуверенны. Вы купили логотип, несколько зданий и несколько самолетов, и, поверьте мне, оно того не стоило…

Чен встал. Он медленно прошелся по камере, причем я видел, что он не волнуется – он просто осматривался, взвешивал что-то, анализировал информацию. В какой-то момент взгляд его упал на пластмассовый домик на столе. Он подошел, осторожно взял модель в руки, заглянул в окошки.

– Где же мебель? – спросил он, показывая на гостиную первого этажа. – И почему пол так высоко, выше двери?

– Все внизу, – ответил я.

Господин Чен медленно заговорил, обращаясь к домику.

– Мистер Вебер, пожалуйста, не думайте, что я не понимаю таких вещей. Если бы не понимал – меня бы здесь не было. Да, я задумал широкую реорганизацию компании. Да, я сменю большинство персонала – потому что забочусь о рентабельности. Мои люди работают хорошо и дешево, а ваши – вполне заслуживают того, чтобы получить свое пособие и насладиться уединением, которое они так ценят. Но традицию я хочу сохранить, хотя бы отчасти. И именно поэтому я к вам пришел. Я предлагаю вам остаться управляющим компанией.

Чен поставил домик на место и посмотрел на меня. Думаю, он не увидел в моем лице перемен, которые ожидал увидеть, и потому медленно подошел ко мне и снова опустился на кровать.

– Мистер Чен, вы в здравом уме? – спросил я.

– Вполне, – коротко ответил он.

– Хорошо, тогда как вы себе это представляете? Я преступник, обо мне пишут все газеты. Меня будет судить международный суд…

– Международный суд, мистер Вебер, это не настолько страшная организация, как кажется, – Чен, кажется, хотел положить свою руку мне на колено, но потом передумал. – Суд не висит в воздухе, и власть в воздухе тоже не висит – она опирается на армию, на рынок, на граждан. В стране, где нет армии, где рынок полностью принадлежит нам, а граждане слишком заняты проблемой социальных пособий и социальных сетей – у нас есть пространство для маневра… Вы посидите здесь год. О вас постепенно забудут, вот увидите, – и мы тихонько выпустим вас. Под залог. Вы бывали в Сингапуре?

– Бывал, – ответил я.

– Там отличный климат, не правда ли? И штаб-квартира нашей компании тоже там. У вас будут очень хорошие условия.

– И что мне надо будет делать? Управлять толпой китайцев? Простите, я слишком стар и недостаточно эффективен для этого. А современный рынок мне противен. Недавно приняли эти омерзительные новые меры безопасности – теперь в самолетах можно летать стоя. Я не желаю быть управляющим автобусным парком.

– Мистер Вебер, я кое-что знаю о вас и вашей деятельности. Я наводил справки. – Чен встал, неслышно, словно боясь спугнуть меня, сделал шаг в сторону двери и поднял с пола чемоданчик. – Вы помните этот советский самолет, Ту-114?

– Помню, – согласился я, – но при чем тут это?

– Салон третьего класса – кресла, салон второго – кресла со столиками, салон первого – купе с диванами. Подъемник для блюд. Вам тогда пришлось уступить рынку, вашему же европейскому рынку, и отказаться от этой идеи. Вы летаете на аэробусах, воздушных автобусах. Заметьте, это придумал не я. Я знаю, вы были против. Посмотрите, – он поставил на колени чемоданчик, щелкнул замками, открыл, – наши дизайнеры сделали пару эскизов.

На мои колени легла папка, в которой лежали несколько листов глянцевой бумаги, вроде журнальной, только плотнее. На каждом было напечатано по две фотографии. Первая являла собой двуспальную кровать в обыкновенном гостиничном номере, по моим понятиям – четырехзвездочного отеля, хотя в каких-то странах он мог иметь и пять. Спинка кровати была решетчатой, формы решетки повторяли силуэт лебедей, за спинкой – отделанная деревом стена со встроенными в нее двумя плазменными панелями, причем на обеих шло изображение – азиатская девушка в платье с неестественно огромной красной розой в руке. Розы, видимо, были здесь сквозным мотивом – по белому покрывалу кровати были рассыпаны лепестки, а в центре стояли на серебряном подносе бутылка с шампанским и два бокала. Сбоку кровати была стенка с огромным продолговатым стеклом в раме черного дерева, а за стеклом – коридор с одетыми в пластик стенами и овальными окошечками, прикрытыми такими же пластиковыми заглушками.

На второй фотографии был длинный закругленных форм диван с мягкими красными подушками – в духе «Восточного экспресса», только светлее и высокотехнологичнее. Напротив дивана через довольно широкий проход помещались два черных кресла, выполненных из элементов в стиле модерн: тонких решеточек, витых, будто кованых конструкций, напоминавших лебединые шеи и головы, но все это – из черного пластика и скругленное, в духе аэродинамичного хай-тека. Кресло стояло у стенки, в которой снова был ряд овальных окошек, на сей раз открытых – голубое небо за ними.

Я перевернул страничку. Там было фото лобби отеля – полукруглая стойка, над ней – стилизованная люстра, выполненная, однако, так, что ни одна из ее подвесок не висела в прямом смысле слова – все было жестко закреплено, и люстра тоже не свисала, а была привинчена к потолку несколькими стальными планками. Стойка была полупрозрачной, переднее стекло забрано в такую же модерновую раму – за стеклом – большой чемодан Louis Vuitton, видимо, на продажу. За стойкой была видна еще одна витрина, с бутылками, а в глубине – ярко освещенная маленькими лампочками убегающая вверх винтовая лестница, перила с ажурными перекладинами. В целом то, что я увидел на фотографиях, было мило, хоть и тесновато и выдержано не совсем в стиле.

– Что это, – без интереса спросил я, – бюджетная гостиница при аэропорте в авиационной эстетике?

– Это салон первого класса самолета Airbus A600. В следующем году они будут летать. Мы создаем элитное подразделение «Эйр Сингапур» – и я думал, оно могло бы носить цвета вашей компании.

Это было неожиданно. Что и говорить, проекты нуждались в доработке, от них отдавало авантюрой – но в сравнении с тюремной камерой они были весьма очаровательны, а люстра…

– Люстра мне не нравится, – сказал я и почему-то снова подумал о рушащемся замке.

– Не нравится? Мы можем переделать, мистер Вебер. Видите, вам уже интересен проект, – Чен поставил чемодан на пол, снова встал.

– Я так понимаю, это будет дальнемагистральный самолет. Скажите, а кто, по-вашему, будет на нем летать?

Мистер Чен развел руками:

– Боюсь, теперешним европейцам это уже не по карману. А если и по карману, то очень немногим. Но сингапурские предприниматели, несомненно, будут пользоваться нашими услугами. Плюс – один рейс на Москву, и один во Владивосток, русские тоже любят подобные вещи.

– Транспорт победителей, – я отложил фотографии на столик. Лицом вниз.

– Мистер Вебер, подумайте. Уж вы-то всегда сможете летать именно этим самолетом, куда хотите и когда угодно. Вам будет комфортно, в вашем возрасте это важно. И еще, – мистер Чен подошел к моему домику, с азиатской проворностью нашел и включил спрятанную кнопочку, так что щели фундамента засветились желтым теплом, – ваши, эхм… вкусы, они просто проросли не на той почве. Там, в Сингапуре, вы легко найдете девушку, которая с радостью разделит ваши привязанности и предпочтения.

Все так же прикрывая рукой горло, я встал. Видит бог, я начал думать о его предложении – но потом вспомнил отца. Мне представился он – во фраке, с галстуком-бабочкой, гладко выбритый и пахнущий кёльнской водой – в камере вроде моей, только сырее, темнее, с готическими буквами на стенах и с темными-темными коридорами, идущими в кабинет к какому-нибудь нацистскому доктору с очаровательной улыбкой и тонкими щипчиками наготове. Наверное, и отец мог выбрать – темный коридор, доктора с его улыбкой или предательство идеи, которую он считал частью себя.

Этот Чен был змеей. Он не только подхватил стилистику моего подвала, моего детства, моей жизни – он еще и хотел растиражировать ее в пластике и поднять в воздух.

– Мистер Чен, – я постарался улыбнуться, – спасибо за ваш визит. Вы очень умны, у вас большое будущее, но вы все же не понимаете. Мне не нужна девушка, мне нужна семья. Я любил ее, ту девушку, о которой и вы, и судьи говорят с такой легкостью, а она полюбила меня. Любовь не продается, точно так же, как и традиция. А мой отец считал, что и убеждения не продаются, за что поплатился жизнью. Может, когда-нибудь, когда «Эйр Сингапур» удовлетворит ваше честолюбие, когда вы станете старше и спокойнее – может, тогда вы поймете.

Несколько минут спустя за Ченом захлопнулась дверь, а вместе с ней – приоткрывшаяся форточка моей свободы. Он ушел, про себя наверняка обзывая меня маньяком и ослом, костеря всех этих непонятных людей с умирающего континента.

Он не видел, как она умирала, как закатывались ее глаза, как загорался и потухал в них свет. И когда загорался – она искала не врачей, не полицейских, которые спасут ее, не щелочку света за дверью в ее подвал, не звуки далекого мира – она искала меня. И успокаивалась, когда находила, потому что знала: я люблю ее. И когда ее глаза вспыхнули в последний раз, когда она узнала меня, потянулась рукой – в них тоже была любовь, любовь и благодарность. В белой палате, опутанная проводами, среди зеленых кривых на приборах, фиксировавших ее слабеющий пульс – она была точь-в-точь моя мать, светлая мама, которую мне удалось вернуть из темноты подвала – она умирала в светлой палате, среди людей, и умирала в любви. Умерла, и я остался один. Мне предстоит умирать под ревущий оркестр вашей ненависти – что ж, такова цена тому, что я сделал, и я на это готов.

Я ни о чем не жалею. Если бы мне дали прожить жизнь заново – я бы снова сделал то же самое. Снова пригласил бы ее к себе, снова напоил бы вином, снова танцевал бы с ней, ударил камнем – боже, какие сладкие воспоминания, как горько сжимается все внутри, как жаль всего, что случилось тогда, когда все еще было впереди…

Еще через час охранник зовет меня на прогулку. Как обычно, проходя мимо камеры того парня, я готовлюсь встретить его взгляд, но не встретил – кажется, камера вообще опустела. Вглядываюсь в темноту за решеткой, замечаю на полу что-то, в тюрьме совершенно недопустимое – обрывок то ли толстого провода, то ли резинового шланга, достаточно длинный, чтобы удавиться. О чем они здесь только думают?

И потом я гуляю по балкону, затянутому в стальную решетку, за которой – метров десять высоты, и за этой пропастью еще одна каменная стена, с колючей проволокой и двумя сторожевыми вышками. В Швейцарии, в моем особняке, я думал, что я дома, но, видимо, дом мой все-таки здесь, здесь и меня посадили в клетку – так, как в Швейцарии не смогли бы. Но и здесь, из штутгартского Штаммхайма, во время прогулок мне виден не закрытый колючкой горизонт – куда убегают черные улицы с серыми бетонными коробками, на месте которых когда-то были настоящие дома – пока не упали бомбы. Мне видны заводы, обнесенные, как и моя тюрьма, такой же колючкой и редкими фонарями, черные и бессмысленные, как броненосцы с навсегда умершими орудиями – остановившийся завод «Даймлер» и завод «Порше». В темных коробках вокруг живут уволенные с заводов люди, они иногда, все реже и реже, выходят на темные улицы и раз в месяц – тянутся унылой толпой к огромному, но тоже темному остекленному зданию – социальному ведомству, отмечаться. Сейчас девять вечера, я всегда гуляю в это время – и все меньше остается ярко освещенных окон, все больше – мерцающих призрачным светом телевизоров, холодным компьютерным неоном, звездочками мобильных устройств – связь между людьми обрубается навсегда и скоро сойдет на нет. А на самом далеком горизонте видны то вспыхивающие, то исчезающие красные огоньки ветряков, а еще дальше – чуть заметные издали, дрожащие прожекторы взлетной полосы, белые огни посадочного «Т», зеленые торцевые, красные, обозначающие края бетона, на который садятся один за другим транспортные самолеты, и из них по наклонной рампе съезжают сделанные в далеких странах «мерседесы» и «порше», сгружаются контейнеры с одеждой и электроникой, но все чаще – молчаливо сбегают, грохоча сапогами, безликие узкоглазые солдаты. Я поправляю воротник рубашки, пробую щеки, не отросла ли за день щетина, как могу стараюсь выпрямиться навстречу этому разноцветному электрическому закату моей цивилизации. Мой отец ответил гордое «нет» допрашивавшим его гестаповцам, я тоже не соблазнился свободой, которую не ставлю ни в грош. Моцарт и Вагнер. Рембрандт и Дюрер. Моя любовь, моя разрушенная семья. Синий журавлик на хвостовом оперении моих самолетов – они пребудут со мной.

Охранник осторожно трогает меня за плечо, сразу отдергивает руку, точно боясь испачкаться, – и я киваю, складываю руки за спину, иду в желтый свет тюремных коридоров, через сырость и вонь, сквозь арабские молитвы и русский мат, мимо пустой камеры того парня, где на полу все еще лежит шланг, – иду к моей одиночке, в которой мне суждено умереть. На сером тюремном одеяле лежит плюшевый зайчик – и когда с моих рук снимают наручники, когда охранник с грохотом закрывает дверь, а я привычно беру его маленькую тряпичную лапку, я вдруг впервые думаю не об умершей Кире, не о нашем знакомстве, не о стремительном танго на паркете моей виллы под звон люстр и пение бокалов и даже не об утре моего дня рождения на отцовской вилле – я думаю о моей дочке Лиле и о том ребенке, что родился в больнице, о том, в какой исключительно паршивый, холодный и бездарно растраченный мир я выпустил их. Старые люди сентиментальны, и мне хочется заплакать – но получается только мелко трястись. В тишине камеры на меня вдруг находит икота, а потом в сердце начинает колоть холодная одинокая игла – примерно за пять минут до того, как прокричат отбой и над головой умрут лампы в железных конусах – лампы, на которых все еще стоит клеймо отцовской фирмы. Лампочки гаснут со щелчком – и тогда в глубоком сне, а может, в полусонном бреду, полном горячечного бормотания заключенных, темнота камеры превращается в темноту моего подвала. Холодной, уже почти нечувствительной рукой я трогаю черный бархат на стенах, сырой, где-то сгнивший, где-то оторвавшийся, оставивший голый камень, покрытый животной слизью. Люстра под потолком, лампочки словно сизые, перегоревшие, перебитые подвески, и хрусталь, казавшийся таким невесомым и драгоценным, выглядит как уродливые стекляшки. Стекляшки покачиваются беззвучно, словно подтверждая – здесь давно никого нет. В темноте я медленно иду к шкафу, по пути пинаю то ли обломок трубы, то ли разбитую чашку, медленно берусь за дубовую дверцу. И в тот момент, когда ощущаю пальцами деревянную поверхность, я вдруг со страшной ясностью понимаю, что случилось. Мама, светлая мама, воспоминание о ней и об отце больше не освещает этой заброшенной, запустелой темноты. Я понимаю, что забыл ее улыбку и его руки, ее лицо и его голос – вместо нее в памяти встает фотография, где они неподвижны, и Кира, умирающая на больничной койке, ищущая глазами кого-то, пусть даже меня, но все же отправляющаяся в небытие. Мне подумалось, что, если и вправду есть черта, за которой люди освобождаются, за которой гуляют сейчас по тихим берегам с виноградниками моя мама и мой отец, – мне туда уже не попасть. Представилось мое будущее, моя вечность – этой комнатой, запустелым черным шлюзом, который не откроется никогда. Что-то страшно и тошно скребется внутри шкафа, и у меня хватает решимости открыть дверцу – шкаф пустой, я вижу ее пальто, одиноко висящее справа, темное, будто древнее, расползшееся, все в дырах и смердящее сгнившей тряпкой. Из-под ног с писком, стуча маленькими коготками, разбегаются крысы – голые хвосты мелькают в темноте, твари исчезают у меня за спиной – и я чувствую, что там, за мной, где должна стоять ее кровать – на этой кровати что-то лежит, что-то жуткое, и знаю, что не обернусь: я боюсь увидеть ее, Киру, мертвую, синюю, и боюсь увидеть крыс, множество крыс, копошащихся в ее теле. Я стою у шкафа, жду, когда кончится сон, когда появится свет, когда охранники застучат подъем, а тошный жар и копошение за моей спиной ширится и растет. Спинным мозгом, кожей, каждым волоском я чувствую что-то, и на какую-то секунду мне кажется, что, если обернусь, увижу не ее, а узкоглазое лицо того черного человека.

Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь – я снова в камере. На кровати никого нет, вокруг темно, и только решетка тускло светится, отражая свет дежурных ламп в коридоре. Передо мной стоит черная тень в арестантской робе, она ниже меня, но гораздо шире, и глаза этой тени будто горят в темноте, хотя зрачки так расширены, что белков не видно. Дверь в камеру за его спиной приотворена. Он делает шаг в мою сторону и прикладывает палец левой руки к губам – потому что в правой зажат обрывок резинового шланга.

– Тихо, мужик, – свистящим шепотом говорит он, подходит вплотную, отрывает палец от губ, а потом легким и точным движением перебрасывает шланг через мою шею.

Прошлого уже нет. Будущего – может не быть.

Китайская поговорка

Белый лебедь

Солнышко. Зеленые склоны на горизонте, руки вкусно пахнут маслом, нагретую полосу тоже приятно трогать рукой – она шершавая, как кожа си и, древней ящерицы. Я стою на корточках у передней «ноги» шасси Ту-160, проверяю гайки, некоторые завинчены еще Большим Братом – крепко, на совесть. Где-то справа от меня, в дрожащем от жара воздухе, выруливает «Дуглас Экстендер», самолет-топливозаправщик. Чжао Лин хлопает меня по спине, когда проходит мимо, я прошу у него сигарету, он кидает – и, пока она вертится в воздухе, успеваю аккуратно положить гаечный ключ, накрыть тряпкой, протянуть руку и поймать ее – выхватить прямо из горячего летнего воздуха.

Моя служба закончилась полчаса назад, но я не тороплюсь – сейчас спустятся летчики, уедут по домам, потом уедет инженер эскадрильи – и тогда будет прилично уйти домой. Там, в проходной, меня уже ждут наши – бортмеханик с топливозаправщика Шаоци и второй пилот со «стратега» Ювэй, и Чжао, кстати, тоже уже, наверное, с ними. Мы все живем в одном доме – на Оттенрюти, от нашего аэродрома можно доехать на велосипеде, но у Ювэя есть грузовик, и обычно мы все набиваемся в него и, пока едем, успеваем спеть несколько песен. Воздух дрожит, топливозаправщик начинает разбег с южного конца ВПП, неуклюже и медленно, но потом бежит все быстрее, вот поравнялся со мной, и я знаю, что сейчас второй пилот в кабине говорит летчику: «Сьен», рубеж, – тот молча кивает, принимает штурвал на себя, и переднее колесо толстого баклажана «Дугласа» отрывается от земли, а пару секунд спустя и вся машина поднимается, грузно ложится на воздух, с надсадным ревом уходит в чистое небо. Там, в холодной высоте, несет вахту еще один «белый лебедь» с такой родной ему красной звездой на борту, и топливозаправщик, спустив толстый хобот, вольет в его бак еще несколько тонн русского керосина, чтобы товарищи могли дальше спокойно оглядывать сверху безмятежную Европу.

Через час мы все уже приняли душ, оделись, расписались в журнале на проходной, Шаоци толкает створку ворот – и мы снова на улице, и во все стороны от нас – Альпы, совсем как на шоколадках, и мне становится радостно – оттого, что сегодня так тепло и солнечно, оттого, что я, механик Западного отряда Китайской стратегической авиации, хорошо делаю свою работу, оттого, что я молодой и смогу еще долго проверять, ремонтировать, готовить к вылету самолеты, оттого, что так славно все получилось и сработанный Большим Братом «белый лебедь» Ту-160 и «Дуглас» Дяди Сэма – все они оказались на службе у нашего дела.

Грузовик, древний «Форд-Транзит», стоит прямо у проходной. Ювэй садится в кабину, мы набиваемся в кузов – он трогает лихо, как все молодые летчики, а мы падаем друг на друга и смеемся, и кто-то затягивает «Песню о Родине», и мы подхватываем, – Эммен, военный аэродром Люцерна, остается вдали, скрывается за холмами, а мы поднимаемся вверх, по Унтер Хюслен, и возле одинокого домика номер восемнадцать, хотя они там все одинокие, я прошу Ювэя затормозить, подхватываю мою сумку, перепрыгиваю через борт и иду к нему.

Галька шуршит под ногами, и газончики, будто покрашенные очень ярким зеленым акрилом, лежат справа и слева от дорожки – солнце отражается в дверной ручке, в кнопке звонка, на которую я жму – и господин Тоселли выходит на крыльцо, кивает, хотя руку не жмет, я даю ему две коробочки с часами – дамские Rado и мужские Patek Philippe, а господин Тоселли, в пуловере Ralph Lauren поверх синей рубашки, в прямоугольных очках без оправы, с короткими поседевшими волосами – отсчитывает пятьсот франков, благодарит и закрывает дверь. У него десять таких пуловеров разных цветов, я продал их ему в прошлый раз, когда пришел транспорт.

В грузовике трясет, кузов качается на просевших амортизаторах, Чжао рассказывает историю, мы слушаем – у него лучше всех подвешен язык.

– Представляете, недавно я предложил одному типу часы, и он сказал, – Чжао выдерживает паузу, – он сказал, он не купит их, потому что они ненастоящие!

Мы хохочем, Ювэй круто поворачивает, и мы видим небольшой отряд наших солдат, марширующих по предзакатной дороге – они все чеканят шаг, топот сапог несется эхом по пустой, беззвучной улице, и где-то далеко в горах слышны отзвуки – далекие шлепки.

Мы машем им рукой, они машут в ответ и маршируют дальше, вслед за нашим грузовиком, мерно удаляясь – неподвижные лица, точные движения.

– Что ты ему сказал? – спрашивает Шаоци.

Чжао Лин закуривает, опирается на стенку кабины, лениво усмехается.

– Я сказал: белый человек, о том, что они ненастоящие, знаем только ты и я, а я об этом сразу забуду. Твои соседи годами работают, чтобы позволить себе такие часы, карабкаются вверх по карьерной лестнице, а ты сможешь запросто перескочить несколько ступенек. Ты почувствуешь себя сильным и успешным, белый человек. Мы твои друзья, белый человек, мы дадим тебе все, что ты хочешь…

Мы киваем, потрясенные его красноречием. Шаоци усмехается, легонько пинает Чжао и спрашивает:

– На каком языке ты это сказал?

И вся байка разрушается, потому что Чжао Лин по-английски говорит так, что его никто не понимает, а уж по-немецки и вовсе знает только «danke»[8] и «Hände hoch!»[9].

Мы смеемся, а Чжао пожимает плечами и молча курит, будто ему все равно. Мы начинаем «Песню о вожде», – но издали показывается наш дом, Ювэй тормозит, кузов вздрагивает, и мы чуть не перелетаем через крышу кабины. Из нашего домика сразу высыпают его дети, а жена Ювэя стоит на крыльце – он торопливо выходит из кабины, треплет их по макушкам, Чжао Лин с Шаоци перепрыгивают через борт и тоже идут к крыльцу, а я сижу на деревянной лавке, смотрю на остывающее солнце и потом на свои часы, простые, электронные. Секунды на них идут вяло, я смотрю на дорогу, потом медленно спрыгиваю на землю и иду по Оттенрюти в сторону зеленого поворота, за которым медленно открывается большой сказочный дом, с колоннами, со ставнями на окнах, с газовым фонарем над крыльцом. Вокруг дома растут дикие кусты, высокая трава, низкие деревья – я с трудом нахожу тропинку, шурша и отскакивая от крапивы, подхожу к двери, трижды дергаю ручку старинного звонка с колокольчиком, потом пауза, потом еще раз. Она открывает быстро – будто ждала меня за дверью, она – девушка с белой, как маска из театра Кабуки, кожей, девушка с огромными зелеными глазами в пол-лица.

– Дорогая, я дома!

– Дорогой, тебе чай или кофе?

Я прохожу в ее затемненную, как все в этом доме, гостиную, дверь закрывается за моей спиной, мы остаемся в мягком прохладном полумраке.

– Сделай мне кофе, – говорю я по-русски куда-то за спину, где должна быть она, и сажусь в кресло посреди огромной пустой комнаты. Я слышу, как она идет к столу, как звякают чашки и шипит кофейная машина.

– Дорогая, – говорю я, – сегодня ты обещала наконец все рассказать.

* * *

После грохота в полом железном брюхе транспортника, после грохота сапог по наклонной рампе, после скоростной разгрузки контейнеров и вытаскивания всех заначек – тишина. В тот день небо было закрыто тучами, которые нависали над Альпами, как тяжелая крыша, зеленые луга и тихие, будто замерзшие озера были тревожны своей неподвижностью. Тихо, чудовищно тихо, весь Люцерн казался огромной барокамерой, в которой несколько месяцев назад меня проверяли и постановили, что служить мне на земле. Еще тревожнее стало, когда в первый раз мы вышли за ворота и вступили уже точно на землю Европы. Дороги, дома, кое-где даже одинокие автомобили, но вот людей – их не было. В одной из полостей нашего транспортника я по уговору с борттехниками упрятал заначку с копиями часов Rado, Breitling и Glashütte, а также десяток айфонов и десяток айпадов – и вот теперь думал, где же люди, которым это можно продать, ведь не обманывали нас наши товарищи, отслужившие в западных войсках и рассказывавшие всякие небылицы о Европе.

Мы прошагали почти всю Оттенрюти, стуча в тишине сапогами – а я все вспоминал рассказы про проклятые города-призраки, в которых стоят дома с пустыми окнами и совершенно нет людей. Странно было мерять расстояние от одной калитки до другой, от одного входа к другому – сколько места им надо, этим людям, неужели они так не переносят друг друга, что отодвигают дом от дома как можно дальше?

Ко всему привыкаешь. В наш дом, в котором, если верить рассказам, жил один-единственный человек, вселили Чжао Лина и Шаоци, потом приехали жены и дети – дом наполнился голосами, сад ожил, по ветру затрепыхались веревки с сохнущим детским бельем и нашими рубашками. Ювэй купил грузовик, мы стали на нем ездить, а чтобы не было совсем тихо – пели наши песни. Наши бомбардировщики ревели, когда взлетали, и товарищ главный инженер ревел на нас, как медведь, – а на него в свою очередь орал товарищ полковник, а на полковника – товарищ генерал, который тут ходил под руку, шерочка с машерочкой, с местным дивизионером, очень старым, которому было все равно. И жители тоже оказались тут как тут – просто все сидели по домам. Люди, будто заспанные, выходили на улицу, жмурились на солнце, говорили в общем приветливо – и первую партию айфонов раскупили влет. Продавались и часы, в основном среди молодежи, а Чжао Лин как-то рассказал, что продал одни Patek Philippe как оригинальные – хотя Чжао, конечно, верить нельзя ни в чем. Словом, и не заметили, как пришла осень – тусклая, листья были совсем не красные, а сразу становились желтыми, падали в озера и плавали там одинокими, грустными корабликами. И все было своим чередом, пока я не познакомился с нашей соседкой.

Дом был очень старый – как дворец Императора или замки англичан – хотя было в нем что-то и от сказки про царицу Анастасию, которую я читал на уроках русского, и даже от домика Бабы-яги: облупившаяся штукатурка вокруг огромных затемненных окон, колонны, балкон под окном второго этажа, на который, видно, давным-давно никто не выходил. Сад же не был похож вообще ни на что – разве что на заброшенные дворы в тех проклятых городах, фотографии которых я находил в интернете. Росли там дикие местные цветы, кусты с лиловыми ягодами, но все больше лопухи и крапива. Моток толстой проволоки, вроде контровки, видимо когда-то выброшенный рабочими с балкона, завис на одной из веток, будто пойманный в полете, и так и висел, тускло отсвечивая на солнце. К входной двери шла тропинка, но было видно, что по ней уже не ходят. Дом был покинут, и потому, налаживая контакты с соседями, сюда я не заглядывал.

В ноябре я впервые увидел, как из дома кто-то выходил. Вернее, сначала у крыльца остановился фургон, на котором местные корейцы развозили продукты на дом, – и несколько толстых Ким Чен Ынов потащили к дверям коробки. Один нажал звонок, дверь открылась – из-за угла я увидел только тонкую руку и прядь белых волос. Я прибавил шагу, дом начал разворачиваться ко мне, и, когда корейцы в него зашли, я ее увидел. На фоне темной прихожей странного дома лицо девушки было как у призрака – белое, с глазами огромными, как швейцарские озера. Я махнул ей рукой и крикнул: «Привет!» – она вздрогнула, будто от удара током, и сразу отвела глаза. Так произошло наше первое знакомство.

* * *

Я сижу в ее гостиной, похожей то ли на фотолабораторию, то ли на мастерскую художника, только наоборот: все окна задрапированы черной тяжелой тканью, где-то вдалеке стоит стол с кофейником, старинными фарфоровыми чашками с синим отсветом на боку – огонек газовой плиты, такую я в последний раз видел много лет назад в России. На столе горит свеча, а на ней черное платье почти до пола, она двигается медленно, будто под неслышимую музыку, и мне кажется, мы оба – фигурки из театра теней, пхиинг си.

– Как прошел твой день? – спрашивает она, она всегда задает этот вопрос.

– Хорошо, – отвечаю, – день прошел замечательно, я приготовил к вылету бомбардировщик, продал двое часов, а Чжао Лин опять рассказывал небылицы.

– Ваш бомбардировщик сбросит бомбу на наш дом? – спрашивает она серьезно, но я знаю и этот вопрос и так же серьезно отвечаю:

– Нет, дорогая, наши бомбардировщики построены Большим Братом, чтобы нести мир. Мы мирный народ.

Она ставит передо мной фарфоровую чашку на блюдце, внутри – густой черный напиток, блик от свечи плавает в чашке, белой с черным, будто вывернутой наружу.

– Где Людвиг? – спрашиваю я.

– Людвиг спит, – отвечает она, садится напротив, прямая спина, худые белые руки – берет свою чашку, медленно подносит к губам. – Так ты хочешь, чтобы я рассказала?..

* * *

В тот ноябрьский день я попытался с ней познакомиться. Напялил летную куртку Шаоци, взял сувенирные палочки для еды, куйзы, завернул в серебряную бумагу и, пока жена Ювэя что-то для нас готовила, а Чжао Лин спорил с Шаоци о том, решает ли на аэродроме что-то старый швейцарский дивизионер или наш генерал главнее, – побежал к ее дому, прошел сквозь вечерний и потому такой тревожный сад и позвонил.

Высокие скулы и очень тонкий подбородок, тонкие и бескровные, в ниточку, губы. И кожа – белая, то ли как рисовая бумага, то ли как чуть тепловатое молоко – идеальная чистая кожа, а глаза… В пекинских казармах по вечерам солдаты часто смотрели на своих айфонах картинки с европейских сайтов, иногда – видео, и маломощные динамики телефона захлебывались искаженными стонами. Длинноногие красотки с белыми волосами запрокидывали головы или смотрели снизу вверх, двигая огромными губами, или скалили зубы, изображая невыносимое наслаждение – и солдаты, похихикивая, спрашивали: как думаешь, как оно – с такой? А я думал про глаза, каково оно – смотреть в такие огромные, широко распахнутые, которые горят огнем или стекленеют, закатываясь. Как оно – трогать такую кожу, нежную, как нагретый шелк, су чоу.

– Здравствуйте, соседка! – начал я на лучшем английском, на какой был способен. – Я живу рядом…

Она помотала головой, коротко ответила: «No English», – и сделала движение, чтобы закрыть дверь.

– Guten Abend. Geschenk[10], – выдавил я на немецком, протягивая палочки.

Она ответила что-то быстро и сердито, отстраняя сверток рукой – длинными бескровными пальцами.

– Не понимаю, – ответил я на английском, – понимаю английский. Китайский. Русский, – сказал я совсем безнадежно.

– Вам нужны деньги? – спросила она, и я сначала ответил: «Нет», – а потом понял, что она ответила на русском.

– Вы русская? – спросил я, не смея надеяться.

– Нет. Я не дам вам денег. Вам лучше уйти.

– Я ваш сосед, – начал я быстро, – живу тут рядом, мы все там живем. Я хотел просто познакомиться, вот, возьмите, – она снова отстранила сверток рукой, – я могу вам помочь. Я видел, корейцы вам возят еду… Не верьте корейцам! Я могу вам помочь, привезти дешевле, у нас есть грузовик. Вы только скажите что, я сделаю это дешево как никто.

– Мне ничего не надо. Все хотят от меня денег. Я никому ничего не даю, уходите! – ответила она.

Я посмотрел на нее, за ее спину, вглубь дома, где было темно, и призрачно блестели предметы, и где-то далеко колебался свет свечей, от которого становилось не по себе. И меня осенило.

– Может, вам нужны части для адаптера? Не бойтесь, скажите – я достану. Прямо из Китая. Не бойтесь, я никому не скажу.

И тут я увидел что-то и замолчал. Увидел мальчишку – в глубине ее странного дома, он спускался откуда-то сверху, лестницу из-за темноты я сначала не разглядел. У него были такие же волосы, как у нее, может более рыжие, такое же белое, как рисовая бумага, лицо, и глаза – клянусь, еще огромнее, чем у нее. Он был одет во что-то черное, как взрослый, шел очень тихо и был похож на маленького гробовщика. Когда я увидел, как идет этот пацан – медленно и грустно, в свете странных свечей, в темном доме, как привидение – я испугался. И не мог придумать, что еще сказать.

– Я не знаю никаких адаптеров, – ответила она, – и мне точно ничего не надо. Спасибо, что пришли.

– Hallo! – вдруг сказал мальчик негромко, я еле расслышал, и посмотрел на меня.

– Hallo! – как мог бодро ответил я и ушел.

* * *

Наша служба шла своим чередом, становилось холодно, нам выдали новую форму, и главный инженер по-прежнему орал на нас, а Чжао Лин рассказывал, как товарищ полковник орал на инженера: нам дозволено иметь здесь не больше двух бомбардировщиков, а у нас их шесть, и если бы швейцарский дивизионер не был почти глух и слышал рев наших «лебедей», нас бы давно раскусили.

– И что, – лениво спрашивал Шаоци, и Чжао терялся. Действительно, что? Дивизионер не имел никакой власти, как не имели ее швейцарские политики и европарламент – они решали проблемы своих сонных стран, перекраивали границы Евросоюза, повышали и понижали пособия по безработице – в то время как мы работали на заводах, наши солдаты охраняли границы, а наши самолеты стерегли тихое европейское небо.

В декабре местные тихо отметили Рождество и Новый год, пару раз стрельнули ракеты у албанцев. Выпал снег, озеро Эммен замерзло, и мы с семьями Чжао Лина и Ювэя пошли кататься на коньках – и поначалу показалось, что мы были единственными. Но когда я кое-как освоился с коньками и попробовал сделать большой круг – я снова увидел мою соседку и странного мальчика. Они неподвижно стояли на берегу, она – в темных очках и платке, из-под которого выбивались пряди волос, он – в куртке и с непокрытой головой – на его волосах был снег, и они оба казались призраками. Я махнул рукой, они не ответили – даже не пошевелились. И когда они двинулись через поле к дому – я бы не удивился, если бы они не оставили следов на снегу.

В феврале на берег озера приехало несколько грузовых машин – оранжевые проблесковые маячки отражались от искристого снега, ото льда озера, от безмолвных стен домов. Из машин высыпали наши китайцы, военные вперемешку со штатскими, рассыпались по белому полю – кто расчищал снег, кто бурил землю, кто снимал с грузовиков что-то огромное.

А на следующий же день нас построили, и товарищ генерал и швейцарский дивизионер под аплодисменты открыли памятник дружбы Европы и Китая – два параллельных обелиска, у подножия которых были вытесаны в камне барельефы маленьких швейцарских домиков, а по центру, связывая обелиски, летела огромная стая каменных лебедей, один из которых едва не касался своим крылом крохотной черепичной крыши.

В том году Цинмин, праздник поминовения усопших, пришелся на март, и перед нашим домиком, так же, как перед домиками наших сослуживцев и хибаркой торговцев электроникой, и дальше – перед виллой генерала, стояли столы с благовонными палочками и несколькими плошками риса – для отцов и дедов, для всех тех, кто не дожил до сегодняшнего дня. Вечером мы отправились погулять к берегам озера, и все, даже брехун Чжао Лин, были тихими и торжественными. И пока мы шли по еще заснеженной земле к озеру, в котором лед уже был не сплошным, а льдины плавали в нем, как в стакане для коктейля, я вспоминал еще одну такую снежную зиму, которая выпала на мою долю в России, на берегу почти такого же озера, только больше, и зима была гораздо холоднее. Там я проходил службу на местном заводе и помогал собирать русское оружие, еще до того, как майор Сяо Мэй открыл во мне талант механика и отправил изучать движки стратегических бомбардировщиков. Там я научился свободно говорить по-русски, отвечать матом на мат местной солдатни и пить спирт. От спирта все вокруг теплело, необъятные просторы этой страны не так пугали, синий лес за окнами казармы казался почти мирным, а озеро, или пруд, как его называли местные, – совсем родным. В один из зимних вечеров в новостях по телевизору сказали, что в Инцзян опять случилось мощное землетрясение, а часом позже на мой айфон пришло сообщение от дяди, что мои родители погибли под обломками нашего дома. Спирт и тогда очень помог: теплым становилось дыхание, и воздух, который я судорожно глотал, и слезы: они застилали глаза, и зимний городок на другом берегу пруда будто тонул в них, казался цепью драгоценных лучистых огоньков на белом. Так мне и запомнилась Россия – цепь огоньков на берегу, вид – будто с дрейфующей полярной льдины.

Когда мы с нашими дошли до берега озера Эммен – я обернулся, чтобы увидеть на вечерней Оттенрюти те же огоньки – наши дома, столики перед ними, и едва различимый отсюда дымок благовоний, восходящий к небу. У каждого в кармане лежали свернутые вчетверо листочки бумаги – письма нашим отцам, матерям, дедам. И после прогулки мы собирались сделать с ними то, что делали каждый год в этот день, – сжечь, чтобы они дымом ушли в небо, к ним, которые там, наверху, смогут прочитать их и увидеть, что мы живы, мы счастливы, мы продолжаем наше дело.

И вдруг я что-то заметил. Что-то, что прервало торжественный, праздничный ход моих мыслей. С берега озера был хорошо виден тот таинственный дом, в котором жили женщина-призрак и призрак-ребенок. Он смотрелся таким же заброшенным и темным, как раньше, и двери были закрыты. Но перед ним, точно так же, как перед нашим домом, стоял столик, на нем тоже стояли тарелочки с чем-то, и от благовоний в небо точно так же уходил дым.

Позже, когда мы сжигали наши бумажки, я делал это так же, как Ювэй, Чжао Лин и его семья, так же, как Шаоци, но не мог сосредоточиться на том, что делаю. А когда все закончилось, я притормозил, потом остановился, остался на улице один и, дождавшись, пока все оказались внутри, пошел вверх по дороге.

Она и мальчик были на улице – стояли рядом со столиком, на котором, конечно, все было неправильно – там стояли какие-то закуски и даже стакан красного вина, совершенно не в том порядке, и палочки стояли не так, как положено. Но они сами сидели на корточках рядом со столиком и разглядывали свои бумажки, перед тем как сжечь. И мальчик, склонив свою голову с шапкой огненно-рыжих волос, водил по словам, шевелил губами, спрашивал: я не знаю, как по-немецки. Ведь папа не поймет по-русски, так?

И женщина, все в тех же темных очках, в черном платье и белом пуховике, гладила его по голове и говорила: ничего, Людвиг. Мама переведет ему там, наверху.

Я медленно подошел, боясь отвлечь их, боясь, что эти двое странных людей прогонят меня. Они оба обернулись и, когда я сказал «здравствуйте», тоже сказали «здравствуйте».

– Что вы делаете? – спросил я, и мальчик сказал: отправляем письмо папе, а женщина тихо кивнула.

– Нам нравится ваш праздник, и мы тоже празднуем его. Можно?

– Конечно, – ответил я.

Записка мальчика сгорела первой, и я помог собрать пепел правильной горкой. Ее бумажка не поджигалась ее спичками – мне пришлось достать бензиновую зажигалку, запалить ее с краю. И когда бумага уже почти прогорела – она вдруг поднялась в воздух и, меняя цвет с рыже-красного на серый и остывая, поплыла в сторону озера, поднимаясь вверх, над ее странным домом, над нашими домиками – и дальше, в сторону аэродрома, к полосе, с которой поднимались «белые лебеди» – чтобы пересечь волны радиомаяков дальнего и ближнего приводов, оси наших радаров, чтобы ее подхватил теплый восходящий поток от работающего двигателя одного из наших самолетов – и он взмыл бы вверх, и увидел сверху эту застывшую, оцепеневшую страну и огоньки на наших порогах – огоньки новых жизней, и потом вправду долетел бы до неба, и там рассказал бы – все-все как есть.

– Ваш отец умер? – спросил я.

Женщина кивнула. Мы оба встали с земли, все еще глядя туда, куда улетело ее сгоревшее письмо.

– Откуда вы знаете русский? – спросила она.

– Я служил в армии, и меня направили на завод «Калашников», в Россию. А потом, когда увидели, что я хороший механик, – в Воронеж, на авиастроительный…

– «Калашников», – повторила она, и вдруг что-то как будто случилось с ней – на лице появился румянец, тонкие руки дрогнули, тонкие брови опустились под темные очки и сразу вернулись, будто она сморгнула невидимую слезу. – Скажите… Скажите, а там, где этот завод, – там был пруд?

– Да, конечно, – ответил я. – Я думал, это озеро, но местные говорили «пруд».

– И зимой там катались на коньках? – снова спросила она.

– Да.

– А памятник на берегу? Такой высокий, называется как-то «лыжи»…

– Конечно. Только при мне его по-другому называли, неприлично. А вы что, там бывали?

– Нет, – ответила она, – никогда! – и тихий воздух ранней, еще холодной весны снова накрыл нас и в тишине этой шептал нам что-то, каждому свое, обещал что-то странное, необъятное, что должно было вот-вот сложиться из нашего разговора.

– Откуда вы знаете про пруд и про памятник? – спросил я.

– Мне рассказывали, – ответила она, – долгими вечерами, очень много лет мне рассказывали об этом. – Она взяла мальчика за руку, и они вместе медленно пошли в сторону дома. – Заходите в гости, – вдруг предложила она, полуобернувшись, – может, я и вам расскажу.

* * *

В темной гостиной, где из щелей в плотной материи пробивается вечерний свет, которого все меньше и меньше, среди диковинной мебели и почти рядом со странным музыкальным инструментом, который она называет верджинелом, в неровном свете свечей, при котором ее глаза словно становятся удлиненными, кошачьими, а длинные тени ее рук заставляют вспоминать о домиках из страшных сказок, – она начинает рассказ.

– Раз пять я падала в обморок, – говорит она. – В первый раз я удержалась, когда они с грохотом ворвались внутрь – такие огромные, обернутые в железо, гремящие по полу железными ногами. Я смотрела в их лица, на множество протянутых рук и вопила: «Папа! Папа!» – сначала одному, потом другому, потом всем вместе – это был страшный сон, который никак не кончался. А потом они подхватили меня, подняли куда-то, где каждый раз исчезал настоящий папа, и там я ослепла, оглохла и отключилась. Безумное количество воздуха рвало мои легкие, страшный свет, как вспышка, которая длится вечно. В перерывах между обмороками меня мучительно рвало, я прижималась к полу, который рычал и двигался подо мной, и свет прорывался под закрытые веки, плясал красными огнями, не хотел отпускать.

То, что говорила мама, оказалось правдой – их было так много вокруг, до тошноты, до обморока, и все они чего-то от меня хотели. В реабилитационном центре, – говорила она, – меня догадались поместить в небольшую затемненную комнату – это называлась палатой, как я потом узнала. Ко мне приходила женщина-психолог, которую я в первую встречу назвала мамой, заговорив с ней по-русски. Она отвечала на немецком, и я долго протестовала, какие-то кусочки в голове никак не складывались – ведь это папа по-немецки, а мама – по-русски… «Мама, где другая мама, где мама Кира?» – спрашивала я. От нее я узнала, что люди, кроме папы и мамы, – это мужчины и женщины. Что на немецком говорят в Германии, на русском – в России, а еще есть огромное множество языков. «Ты их выучишь, если захочешь, ты уже знаешь два».

Оказалось, что кроме мам и пап на свете есть братья, сестры, тети и дяди. Это страшное количество людей ветвилось, сплеталось и расплеталось, убегало в бесконечность, спутанное непонятными отношениями. Мир, – говорили мне, и что-то пугающее было в этом коротком слове, за ним чудился грохот, свет, кружение, связи и разрывы. Там были все возможные люди на свете, но двух самых нужных не было – мама умерла, с папой мне не давали видеться. «Ты привыкнешь», – говорили мне. Я привыкала.

Я усыновила маленького Людвига, который на самом деле был мне братом. Он был рядом со мной, родился нормальным, хоть и весил очень мало. Я пела ему песенки, которые пела мне моя мама, укутывала, строила из одеял теплые норки, закрывала от света, который ревел вокруг, шелестел сотней голосов, поджидал, готов был наброситься…

When they kick at your front door

How you gonna come?

With your hands on your head

Or on the trigger of your gun?

Мамина песенка на непонятном языке, самая ее любимая. Я пела медленно, укачивала – Людвиг всегда под нее засыпал.

«Папа, когда я увижу папу?» – спрашивала я, и женщина-психолог отвечала, что, наверное, никогда.

Время шло, мой маленький Людвиг стал ползать, потом ходить. Ходила и я – мы с психологом совершали прогулки по городу, учились не бояться машин, метро, считать деньги.

«У тебя сто франков. Ты знаешь, что сколько стоит в магазине. Постарайся выбрать нужное». – «Сто франков? Это все, что у меня есть?» – «Нет, – женщина терялась, – сто франков сейчас у тебя с собой. А в банке – много, очень много. Тебе хватит на всю жизнь».

Возле магазина сидел нищий, весь заросший, картонная табличка – нет жилья, нужна операция. Я развернула две пятидесятифранковые бумажки и положила ему в шапку, они упали парой полураскрывшихся птичек – нищий долго не мог понять, поверить, потом расплакался, принялся что-то бормотать.

«Зачем ты это сделала?» – «Но ведь вы же сами сказали – очень много, а эти – только сегодня».

За окнами становилось темно, свет тихо умирал в щелях плотной материи, огонек свечей колебался в такт движениям ее рук, я вслушивался, лишь иногда вздрагивая.

– Я узнавала мир, – говорила она, – узнавала, что кроме кровных отношений есть денежные, куда более важные. Что я могу не работать, потому что у меня папины деньги и папин бизнес. Другие должны работать каждый день, есть безработица, бедность, когда детям нечего есть, в Европе случился непоправимый кризис, с которым не знают, что делать, – хотя большинство просто не хочет ничего делать. Ко мне приходили мужчины в галстуках, люди, которые управляли моими капиталами, просили подписать многостраничные документы – и я видела, что все эти движения рынка, как они говорили, пугают их, что они боятся меня – хозяйку всего этого.

«Почему я не могу хотя бы сказать папе спасибо – за то, что у меня есть это? Ведь это – его?» Психолог успокаивала меня: говорила, что за все то, что он сделал со мной и мамой, никаких денег мира не хватит расплатиться.

По вечерам в углах палаты собиралась темнота, я вглядывалась в нее, мне хотелось, чтобы она выросла, обступила меня, спрятала – но огромные окна, свет в коридоре, зеркала – все загоняло ее обратно в угол.

За окнами были сотни домов, в которых жили тысячи людей, – дома вставали темными толпами, собирались в города, в страны. Люди перебирались из дома в дом, из города в город, встречались, расходились, убивали друг друга, рожали, продавали за деньги те же дома, тех же детей, себя, говорили на сотне языков – не понимали даже тех, кто говорил с ними на том же языке.

В реабилитационном центре мне предлагали «терапию искусством», я пробовала танцевать и писать стихи, выяснилось, что я неплохо рисую. За несколько месяцев я нарисовала с десяток картин – мой подвал, мою маму, Людвига, папу, толпы людей, ветки, на которых гроздьями висели люди, голых мужчин, вид снизу, горящие печки, горящих детей.

Потом врач сказал мне, кто-то хочет устроить выставку, предлагает большие деньги за право вывесить эти картины в своей галерее – картины девочки, которая родилась и выросла в подвале. «Может, стоит разрешить ему, – говорил врач, – люди увидят это, кто-то задумается, кто-то что-то поймет, станет лучше…»

– Ты разрешила? – спросил я.

– Разрешила, – ответила она, – но мир лучше не стал. Чем дальше я его узнавала, тем враждебнее он сгущался вокруг.

Люди вокруг смеялись злым шуткам и шутили, чтобы не потерять контроль и не забиться в истерике, просили денег возле магазинов, просили денег в долг, банкротились, прятались от кредиторов, сбегали, влюблялись, ненавидели, подкрадывались в темноте, меняли занятия, работу, партнеров, внешний вид, с ужасом вглядывались в завтрашний день и счастливо улыбались только тогда, когда вспоминали давно прошедшее.

Мое лечение стоило сотни тысяч франков, деньги рекой текли на счет моего реабилитационного центра, и, наверное, поэтому врачи и персонал были со мной так ласковы.

Я познакомилась с другими пациентами – обезумевшими наркоманами, миллионерами-сектантами, женщинами, пытавшимися убить себя из-за мужчин.

Они знали мою историю, и все ненавидели моего отца.

«Монстр, чудовище», – говорили они, а я только спрашивала: за что, за что?

«У тебя миллионы, ты можешь заставить мужчин плясать вокруг тебя», – говорила седая женщина, голову которой вытащили из газовой духовки, когда от нее сбежал молодой возлюбленный.

«Ты должна посвятить себя Богу, отдать свое состояние церкви, – говорил худой мужчина с острым носом и огромными сумасшедшими глазами. – Тебе откроется знание…»

Они все хотели моих денег.

Только один не хотел – мужчина с суицидальным синдромом, он сам был очень богат, строил благотворительные центры, помогал детям Африки – а потом его вытащили из петли и привезли сюда, и он только вглядывался куда-то, и в глазах его, казалось, отражались разверстые ямы, копошащийся ужас. А он лишь иногда повторял: «Не то, не то, не то…»

Все мы, пациенты реабилитационного центра, существовали отдельно друг от друга. Мне часто снился космос – мерцающая темнота, обжигающие холод и тишина, и люди – я, та женщина с головой в духовке, тот мужчина с его разговорами про Бога, и другой, который говорил, что все не то, мой папа, моя мама – мы гроздьями висим там, слишком далеко друг от друга, чтобы коснуться, чтобы почувствовать, чтобы хотя бы позвать.

Когда Людвиг сказал первое «мама», я переехала в свой дом. Особняк отца продали с аукциона, а мне купили этот дом. Полностью уединиться не удалось – ко мне каждый день приходили медицинские работники, психологические службы. Зато мне поменяли фамилию, и репортеры меня не нашли.

Иногда я выходила в город. Несколько раз напилась в баре, два раза приводила мужчин – они оказались неумелыми и слюнявыми, утром я выставила их вон. Один потом вернулся, сказал, что знает, кто я, и попросил две тысячи. Я дала пятьдесят франков и выставила его за дверь.

За Людвигом иногда присматривала няня, но чаще – я сама. Я пела ему мамины песни и рассказывала о другой жизни.

«Где-то есть место, где совсем нет людей. Только я и ты, и все время, все пространство – наше. Мы будем придумывать разные игры, будем рисовать, играть в школу, охотиться на мышей. Твоя мама там всегда будет с тобой. Там не нужно учиться, драться, терпеть обиды. Искать любовниц, унижаться, врать. Терпеть боль, захлебываться сложностью вселенной, пытаться понимать, быть непонятым. Там не нужно стыдиться, ненавидеть кого-то, там нет других языков, нет границ, нет войны, нет всепоглощающей ненависти, нет раздражения оттого, что людей – слишком много. Там только мама и ты, солнышко, ясочка. Там – любовь».

Он засыпал, я уходила в кабинет, выключала свет. Из темноты с фотографий смотрела на меня мама – совсем молодая, и после – восковая, бледная, но красивая.

Мама, ты так рвалась наружу, ты так хотела сюда и наконец вышла – но умерла. И папа умер, а я живу. Зачем это все? Мой маленький Людвиг вырастет. Он не пойдет в школу. Он будет жить в этом доме со мной – изо дня в день, изо дня в день. Так думала я, пока не появился ты.

Мой кофе остыл, немного черной жидкости осталось на дне, одна из свечек замерцала, готовая умереть. Далекие шлепки солдатских сапог за окном, гудение садящегося самолета в небе, шорохи в саду – белки, собаки, люди? Она встряхивает головой, берет мою руку в свою.

– И ты правда хочешь так жить? – спрашиваю я ее.

– Не знаю, – отвечает она, – уже не знаю. Скажи, у вас в Китае – по-другому?

– По-другому, – отвечаю я, – и скоро везде станет по-другому.

Она кивает в сторону лестницы, уходящей наверх, в ее спальню.

– Хочешь пойти со мной? – спрашивает она.

Я киваю, но не встаю с места.

– Приходи к нам в гости. Не ко мне, а к нам. С Людвигом. Пусть он поиграет с детьми Ювэя и Чжао, а ты с нами посидишь, и я буду переводить, – говорю я.

Она встает, идет к лестнице, я иду с ней. Взявшись за перила, она поворачивается ко мне.

– Мой отец приносил маме цветы, каждый раз, – говорит она, – сам собирал букет. Принеси мне цветы – и тогда я пойду с тобой в гости.

* * *

В самом начале августа аэродром Эммен принимает новые самолеты. Это первые стратегические бомбардировщики, собранные в Китае, – видоизмененные Ту-160 с нашей авионикой и навигационными системами и двигателями Pratt&Whittney, поставленными Америкой в счет долга. Вместе с самолетами на базе появляются новые экипажи, молодые парни из Сяменя, такие же зашуганные, как мы поначалу, не знающие, куда приткнуть привезенные заначки. Механик, который должен был мне показывать новый праттовский двигатель, ошалело смотрел по сторонам, спрашивая: где они? Где местные? Ни одного не видел, пока только наших…

В то утро прошел слух, что солдат наземной службы погонят на работы – установленный весной монумент просел, и швейцарские домики внизу памятника ушли в землю почти по крышу.

В тот день товарищ полковник объявил мне благодарность за усердный труд перед строем, а после, уже наедине, пообещал представить к награде.

– Разрешите обратиться, товарищ полковник! – кричу я, вытягиваясь в струнку, и он кивает: обращайтесь.

– Товарищ полковник, я буду продолжать службу в Западной группе войск Китайской стратегической авиации?

– Будешь, – полковник кивает, показывает на ясное небо и свежий инверсионный след, – все мы будем.

Я козыряю и ухожу. В тот день мне снился старинный бомбардировщик, пролетающий над Оттенрюти на бреющем, а потом – какие-то темные коридоры.

В этот же день я встречаюсь с Лилей, и, пообедав запеченной уткой с рисом, приготовленной женой Чжао Лина, мы идем гулять. Сегодня у Людвига день рождения, и я хотел подарить ему видеоигру – но Лиля не разрешила, так что я сам сделал ему лук и стрелы, и теперь они с дочкой Чжао Лина бегают, играют в индейцев. Впрочем, главный, самый большой подарок я обещал сделать ему вечером. На Лиле белое в синюю полоску летнее платье, сшитое Шуин Чен, моей знакомой портнихой, по картинкам из журнала пятидесятых годов, открытые туфли на невысоком каблуке, и под большими темными очками не видно, как она щурится на нестерпимо яркое для нее солнце. На мне строгий пиджак и черный галстук, и я поддерживаю ее под руку, когда мы сходим с дороги на мягкую землю зеленого луга, убегающего вдаль, к сонным берегам озера Эммен. В моей руке – букет полевых цветов, который я собрал для нее за торцом взлетной полосы.

– Мама рассказывала, что есть дороги, по которым можно бесконечно бежать куда-то вдаль, – говорит она, – а я не понимала зачем. И не верила.

– Земля круглая, – отвечаю я, – если все время идти вперед, придешь туда, откуда пришел. Только когда придешь, будешь уже намного старше и все в этом месте будет по-другому.

Издали доносятся низкий глухой грохот, а потом звонкие детские голоса. Я поднимаю голову – Мэй Лин и Людвиг, две маленькие точки почти у горизонта, затерявшиеся в зелени, движутся нам навстречу. За их спиной – синее озеро, они бегут от монумента, памятника дружбе наших народов, несутся по зеленому лугу, и я вижу, как огромная крылатая тень покрывает их, бежит по гнущейся, стелющейся от набегающего потока траве, рев нарастает, так, что дрожит земля и горизонт как будто начинает мелко вибрировать. Тень переходит на нас с Лилей, ложится на наш дом – и тогда появляется он, бывший советский бомбардировщик Ту-160, «белый лебедь», вправду похожий на огромную прекрасную птицу – длиннокрылую, хищно-изящную, подавляющую своей красотой и огромностью. Белые крылья с красными звездами закрывают солнце, и дети несутся по траве, стараясь догнать его, и маленькая Мэй визжит, пытается перекричать похожий на непрекращающуюся грозу рев: «Хонгсинг! Хонгсинг!»[11] – и маленький Людвиг, бегущий рядом, держит ее за руку и тоже кричит. «Белый лебедь» оказывается над нами – и тогда на его брюхе беззвучно распахиваются створки бомболюков, и птица показывает свои черные масляные недра – я вижу подвешенные крылатые ракеты с ядерными боеголовками, несколько бомб и одну – самую большую, от падения которой остается многокилометровая воронка и один город исчезает сразу, а несколько других – постепенно. Самолет летит так низко, что я успеваю увидеть гидравлику, открывающую створки, и несколько трубок, и пучки разноцветных проводов, а главное – подвесы, белые стальные руки, каждую секунду готовые разжаться. Мы задираем головы и поворачиваем их вслед огромной, бесконечно красивой и величественной машине, пролетающей над домом Лили, – потом створки захлопываются, пилот включает форсаж – «лебедь» взмывает в синее небо, и уже потом по ушам жахает тугой свист его двигателей. Мэй Линь и Людвиг останавливаются, все так же держась за руки, провожая глазами превращающийся в черный крестик бомбардировщик, в прорезанное белым инверсионным следом синее небо. А мы с Лилей медленно опускаем глаза – на Альпы, на бегущие вдаль зеленые луга, на озеро, на отряд наших солдат, марширующих, как заведенные механизмы, по нашей улице.

– Девятиэтажка, – произносит Лиля мечтательно.

– Что? – переспрашиваю я, но она меня как будто не слышит.

– Девятиэтажка, – говорит она Альпам. – Горисполком… Троллейбус…

И поворачиваясь друг к другу, мы успеваем заметить, что белый след постепенно сливается с небом, растворяясь в нем, как сливки в густом кофе.

Берлин – Москва – Минск – Касабланка – Ла Гомера – Лондон – Куала-Лумпур – Бангкок – Хой Ан

2009–2011

Примечания

1

Все знают, что с сегодняшнего дня мы вместе. Я слышу их. Они идут. Они идут забрать тебя. Они не найдут тебя. Никто не найдет тебя! Ты у меня (нем.).

2

«Макс Например», имя собирательного немецкого потребителя.

3

Дёнер-кебаб – турецкое блюдо, превращенное в фастфуд, европейский аналог шавермы.

4

Квадратный, практичный, хороший (нем.).

5

«Маленькое такси» (фр.).

6

«Когда предприятие истинно арийское?» (нем.) – памятка, существовавшая для предпринимателей их клиентов в фашистской Германии.

7

Ваше Величество (нем.).

8

Спасибо (нем.)

9

Руки вверх! (нем.)

10

Добрый вечер. Подарок (нем.).

11

Красная звезда (кит. традиционный).

Content

Дмитрий Петровский
Дорогая, я дома

Пролог

День рождения

Летняя смена

Эсэмэс

Танец

Исчезновение

Грот Людвига Баварского

В подвале

Перезагрузка

Вэйцы

Рождество

Касабланка

Турбина

Комитет добрых дел

Московский дневник

1000

Цитадель

Черный бархат

Белый лебедь

Примечания