Елена Лабрус

Прости, мам!

Глава 1

Хорошо быть юной. Смелой, активной, смешливой, с горящими глазами.

Быть немолодой, уставшей и одинокой — нехорошо.

Завистливые скажут: слишком долго выбирала, все принца ждала, вот и осталась ни с чем.

Сочувствующие вздохнут: не родись красивой.

Безразличные промолчат.

Злые хмыкнут: сама виновата.

И только мама вздохнёт, поцелует в лоб свою непутёвую дочь да украдкой всплакнёт, по старинке вытирая глаза платочком, что ни мужа у меня, ни детей.

Прости, мам! Я честно боролась. За мужа, которому всё было не так. За беременности, что ни одна не дотянула и до двух месяцев.

Не сберегла. Не сумела. Не сложилось.

«Детские ботиночки. Неношеные. Мужская рубашка в помаде», — моя жизнь в шести словах.

Я, в отличие от мамы, давно ни о чём не плачу.

Прошло. Отболело. Отмерло.

Не вспоминаю о вчера. Не мечтаю о завтра.

Думаю о насущном. Как бы ни поскользнуться у подъезда на льдине, что неизвестно откуда тут взялась. Сначала была огромной лужей, а теперь — замёрзла, аккурат к Рождеству.

Не поскользнуться. Не упасть. Не разбить вино.

— А-ах! — взмахнув в воздухе руками, как чайка, пытаюсь я удержать равновесие. Но где там: копчик больно приземляется на лёд, жалостно брякает бутылка, слетает с головы шапка, и сумка, завершая мои круговые движения руками, обидно стукает меня по лбу.

— Простите, не успел подхватить, — наклоняется надо мной мужчина. — Ушиблись? — столько муки на его худом лице.

— Есть немного, — кряхтя поднимаюсь я, опираясь на его горячую сухую руку. — Но, вроде цела. Вот зараза! — приподнимаю пакет с покупками. Из него в три ручья текут вино с молоком.

На всякий случай заглядываю внутрь: салат в пластиковом контейнере всмятку, хлеб промок. В общем, можно сразу в помойку.

— Как жаль, — заглядывает вслед за мной в пакет незнакомец.

— Ладно я, перебьюсь. Но Васька мне третий день без молока не простит, — вздыхаю я и оставив мужчине пакет, что он любезно взялся выкинуть, ковыляю к подъезду.

— Давайте, помогу, — неожиданно открывает подъездную дверь своих ключом свидетель моего почти грехопадения. — Что будете делать?

— Не знаю. Ничего. Значит, так тому и быть, — почему-то вызывает на откровенность лёгкая «учёная» небрежность в его внешности: по-детски невинный голубой взгляд, лёгкая щетина, растрёпанные длинные волосы, накрученный на шею шарф. — Я с судьбой никогда не спорю. А вы здесь живёте?

— Ой, да, простите не представился. Константин. Ваш новый сосед с первого этажа.

— Сосед, — усмехаюсь я. — Я на последнем, семнадцатом живу.

— Смелая вы женщина. А я вот с некоторых пор высоты боюсь, — заходит он следом. Вызывает для меня лифт, теребя в руках мою шапку. И добавляет, предвосхищая мой вопрос: — Упал. С довольно большой высоты. Но не волнуйтесь, ударился только головой, больше ничего серьёзного не повредил. И это, конечно, заслуживает отдельного рассказа, но не смею вас задерживать. С Наступающим Рождеством!

Он машет мне в лифт, прощаясь. Но я останавливаю съезжающиеся двери.

— Я в шестьдесят девятой квартире живу. Если вдруг вам по-соседски потребуется соль или там кетчуп…

— Спасибо! — улыбается он невинно, искренне, радостно и… больше ничего.

— Позволите? — снова останавливаю я двери, протягивая руку к шапке.

— О, простите, — смущается он, суетится. — Совсем забыл.

«Я наверно с ума сошла, — со стыда закрываю лицо рукой, когда двери всё же захлопываются и лифт трогается. — В тридцать шесть лет сама на мужиков вешаться начала. А у него там может семья, жена. «Я в шестьдесят девятой квартире живу», — передразниваю сама себя. — Представляю, что он подумал!»

— Вася, Васенька, я дома, — включаю в прихожей свет. И опускаюсь на корточки, чтобы погладить льнущего к ногам кота. — Прости, малыш, — чешу за ухом белую мохнатую морду. — Я правда купила тебе молока. Но так получилось, что мы сегодня с тобой оба на сухом пайке.

И почему-то стоя перед зеркалом в маленькой гардеробной, гадаю: надеть домашнее или всё же принарядится. Просто для себя, праздник всё-таки.

— Прости, мам, не слышала твой звонок, только зашла, — пытаюсь я застегнуть молнию липнущего к телу после душа платья, прижимая к уху телефон. — Нет, на работе всё хорошо, — отвечаю на её вопросы. — Нет, не взволнованный голос, просто запыхалась. Переодеваюсь. Спасибо! И тебя, мамулечка, с наступающим Рождеством! Да зачем я поеду? Вы там, как обычно, с подружками. А я уставшая, сонная. Всё хорошо! Ничего мне не одиноко. Я с Василием. И вообще собиралась лечь спать. Ладно, мам, я подумаю. Правда, подумаю. Такси работает круглосуточно. А вы пока соберётесь, меня обсудите, я как раз и приеду.

«Вот посижу немного у окна, — бросаю я на кровать телефон, — посмотрю на ночной город, на взрывающиеся петарды, допью остатки вина из початой бутылки, а там, может, и надумаю».

Приоткрываю на кухне балкон, чтобы запустить в душную квартиру кислород. Подсохший на тарелке сыр перекочёвывает на подоконник в комнате. Пустая бутылка из-под вина отправляется в мусор.

Вытягиваю ноги в туфлях, удобно откидываясь на широком подоконнике на подушку.

Волшебная ночь. Звёздная. Синяя.

«Загадать себе что ли счастья? — прищуриваюсь на чернильный небосвод. — Что там надо? Падающую звезду?»

— Господи, да что со мной сегодня, — закрываю рукой глаза и качаю головой. — Вот просто на ровном месте в полном смысле этого слова, ни с того ни с сего. Головой я что ли ударилась сильнее, чем кажется. С чего вдруг жить захотелось? Дышать полной грудью? Счастья?

От взорвавшейся трели звонка, наверно, оглашавшей эту квартиру в прошлом веке, подпрыгиваю не только я. Кот приземляется на все четыре лапы, отпрыгнув от двери на пару метров, а потом уносится в кухню, выпучив безумные глаза. И сердечко моё тоже подпрыгивает. Неужели…?

Глава 2

— Простите, я тут взял на себя смелось, — топчется на пороге мой недавний знакомый.

«Константин», — словно примеряю я его имя к строгому костюму, белоснежной рубашке, галстуку и художественном беспорядку на голове, когда он протягивает пакет.

— Это Василию, — робко шагает он в квартиру, когда я отступаю. — Не знаю пьёт ли он молоко такой марки…

А я растерянно киваю, потому что вдруг остро чувствую из ванной душераздирающий запах кошачьего туалета.

— Простите, — поспешно захлопываю дверь, прикрывая нос. «И чем только тебя, засранец, кормят?» — Я же забыла представиться! Боже, простите Константин, Диана, — очнувшись, протягиваю я руку вместо того, чтобы взять пакет. Он в ответ перехватывает пакет, когда я, опомнившись, уже убираю руку.

В общем, после всех этих неловких телодвижений, наши руки, наконец, встречаются. Потом пакет, наконец, перекочёвывает в кухню. И я извлекаю из него и пакет молока, пару бутылок вина и полный набор закусок.

— Не хотел, чтобы вы сегодня голодали, — пожимает плечами Константин в ответ на мой удивлённый взгляд на всё это изобилие. И ещё более удивлённый, когда я вижу своё любимое вино и салаты, что я как правило, и выбираю в супермаркете.

— Но как? То есть спасибо, конечно, — «Боже, стукните уже меня, мямлю!» — но тогда вам придётся остаться и помочь мне всё это съесть.

— Только если вы не против. И вы, конечно, могли подумать, что я надеялся…

— Тогда вы тоже можете подумать, что я ждала, — откидываю назад волосы, кивая на платье.

— Но я действительно надеялся, — обезоруживает он меня своей честностью и прямым открытым взглядом.

— А я действительно ждала, — пожимаю плечами.

И не знаю нужны ли уже лишние слова, когда два человека встретились и почувствовали тягу друг к другу. Не просто физическое притяжение, а какое-то родство душ.

— Прости, мам, но я не приеду, — ухожу я в ванную, чтобы, заткнув нос, поменять «зловонную бомбу», грозящую испортить нам вечер, на свежий наполнитель. А ещё как-то неловко при Константине врать. Оно и маме врать неловко, но это для её же блага, чтобы не надумывала лишнего, не волновалась. — Нет, ничего у меня не случилось. Нет, не встретила я никого!.. Я не нервничаю, просто Васькины «подарки» убираю, а это знаешь, не самое приятное занятие. Да, лягу спать. Одна, мам, одна, — улыбаюсь я. — Давай, до завтра!

И пока я отлучалась, Константин уже накрыл стол.

И то ли мамин голос меня немного остудил, то ли просто неловкость первых минут спала, но если мои любимые салатики вызвали у меня просто удивление (даже приятно, что вкусы у нас схожи), то вид накрытого стола вызвал холодок на спине.

Мои фарфоровые белые с золотым ободком тарелки. Не те стеклянные, что стоят в шкафу с краю, а убранные подальше, потому что пользуюсь я ими редко.

Мамины «праздничные» мельхиоровые вилки, что стояли и вообще в пластиковом дипломате за шторкой. Да, я обожаю их тяжесть в руке, их благородный блеск и детские воспоминания праздников, что они вызывают, но я их просто храню. Я ими уже давным-давно не ем. Да и найти их непросто.

А ещё два огромных бокала, которые я подсмотрела в каком-то сериале, но мы из них пьём только с подругой, когда раз в год собираемся у меня поплакать «за жизнь».

— Прости, не нашёл праздничные салфетки, — откликается этот незнакомец, что так много обо мне знает, из кухни, стоя как раз над открытым ящиком, где они всегда и лежали, пока не закончились.

— Возьми вот эти, — протягиваю я на вытянутой руке те, что стоят на столе и жалко, испуганно улыбаюсь, глядя на его невинное лицо. — Беленькие…

— … ко всему, — кивает он, продолжая мамину коронную фразу.

Господи, господи, господи! Я же где-то читала, что все эти маньяки и аферисты обычно очень приятные, располагающие к себе люди. А он ведь именно такой, высокий худой, приятный, симпатичный.

«На такого никогда и не подумаешь, что он какой-нибудь убийца или извращенец, поглядывающий за женщинами», — беспомощно оглядываюсь я и натыкаюсь глазами на значок веб-камеры на мониторе. Вот чёрт, предупреждали же, что надо её заклеивать.

Но это всё уже не важно. Я уже сама впустила его в квартиру.

Что мне сейчас-то делать?!

«Так, прежде всего успокоиться, — наливаю себе воды и пью большими глотками. — Нельзя подавать вида, что я что-то заподозрила. Надо вести себя естественно и непринуждённо. Усыпить его бдительность, а потом постараться сбежать. Костерить себя за то, что повелась как дура, буду потом. Собраться!»

— Прошу, — отодвигает он стул, за которым я обычно и сижу. Кто бы сомневался.

— Спасибо, — улыбаюсь я как можно непринуждённее.

— За что выпьем? — поднимает он огромный бокал за тонкую ножку. — Предлагаю за ту лужу, что натекла, кстати, из моей квартиры.

«О, боги! Как я забыла, что он ещё и живёт здесь! — нервно сглатываю я. — А вдруг он ради меня перебрался? Господи, тогда он совсем-совсем больной, а дело моё труба, но… тогда сегодня мне, наверно, ничего не грозит. Будет подкрадываться медленно. Всё просчитает… Что?! Неужели даже лужа его рук дело?»

— Активисты местные заливали детям горку, к моему крану на кухне подключали шланг, а потом так его и бросили. Вот эта лужа и натекла. И, конечно, застыла.

— А я-то всё гадала откуда там этот каток, — снова выдавливаю я улыбку. Хоть тут просто совпадение. — Тогда и правда за лёд!

— Я что-то не так сделал? — с тревогой всматривается он в моё лицо, когда едва пригубив, я отставляю стакан.

— Нет, нет, всё отлично. Это никак не связано с тобой. Не обращай внимания. Ты кстати хотел рассказать историю, что с тобой приключилась. С падением. Ничего, что я на ты?

— Отлично. Сам хотел предложить и не знал, как это сделать. А история, — задумчиво чешет он висок. — Пожалуй, для Рождественской ночи она скучная. Но я могу рассказать сказку. Хочешь?

Глава 3

— Если только она со счастливым концом, — делаю я ещё глоток вина, в этот раз побольше, стараясь всё же расслабиться, а где-то в глубине души даже убедить себя, что может, всем этим странностям есть какое-нибудь простое и безобидное объяснение.

— Хотелось бы надеяться со счастливым, но посмотрим. Итак, — набирает он полной грудью воздух и шумно выдыхает. — Жил-был один бессмертный Ангел-Хранитель. Не знаю, известно ли тебе, но их работа заключается не столько в том, чтобы защищать своего подопечного от несчастий, а больше в том, чтобы он был счастливым. И если Ангел-Хранитель не справляется со своей задачей, то очень страдает. Особенно, если человек умирает несчастным.

— Какой адский труд, — качаю я головой.

— Особенно делать счастливыми тех, кто этому всячески сопротивляется, — улыбается он. — А этому Ангелу достался именно такой экземпляр. Трудный. Единственный ребёнок в семье. Девочка, от которой так много ждали, что она вечно чувствовала себя загнанной в угол и обязанной. Девушка, что вечно выбирала не тех парней, потому что не научилась понимать, чего она хочет сама. Женщина, что разучилась радоваться, закрылась в своём одиночестве, как жемчужина в раковине, и в неполные сорок решила не жить, а доживать. И всё только потому, что, по её мнению, она не справилась. Дочь, что не оправдала надежд родителей. Не жена. Не мать.

Я закрываюсь от него фужером, жадно глотая Божоле.

«Нет, нет, это не обо мне. Это просто совпало. Просто совпало. Просто я сегодня мнительная. Очень мнительная».

— И что же дальше? — выдыхаю я. — Что делают Ангелы-Хранители в таких случаях?

— Чего они только не делают, — подливает он мне ещё вина. — Останавливают светофоры. Путают номерки. Опрокидывают чашки с кофе. Задерживают рейсы. Подбрасывают котят. Даже поворачивают вспять время. Но у этого Ангела всё равно ничего не получилось.

— Наверно, он был, как и его подопечная, Ангел-Неудачник? — откидываюсь я на стуле, но не свожу с него глаз, как и он с меня.

— Возможно. И потому что она устала бороться с судьбой. Он испробовал всё, что только мог, осталось последнее средство. Он пошёл к Богу и попросил отправить его на землю. «Я сам сделаю её счастливой», — сказал он отцу. «Но ты никогда не сможешь вернуться», — нахмурился тот. «Пусть! Отпусти меня, отец», — склонился перед ним на колени Ангел. «Ты станешь простым смертным», — пытался отговорить его родитель. «Я научусь им быть». «Но почему?» — не выдержал Бог. «Потому что я люблю её», — поднял к нему лицо Ангел. И отец внял его просьбе и низверг его на землю.

— И что же было потом? — скептически хмыкаю я и прислушиваюсь. Мне кажется, или это орёт мой кот? — Он нашёл эту девушку?

— Конечно, ведь он и так всё о ней знал, — прислушивается и Константин.

— И что она? Стала счастливой?

— Ещё нет, — поднимается он, глядя мне в глаза. — Но уже стала намного улыбчивее, чем пару часов назад.

И проходит мимо меня на кухню.

«Ну, конечно! Шикарная романтичная история, — поднимаюсь я следом. — Здесь я, конечно, должна решить, что он придумал её специально для меня и растечься лужицей. Вот только я не лужица, я — лёд!»

— Вася, Васенька, — выхожу я вслед за своим гостем на балкон. И замираю, когда слышу душераздирающий крик замерзающего кота…. над своей головой

— Твой? — показывает Константин вверх, на край крыши.

— Ах ты засранец! — всплёскиваю я руками. — Ты как же туда забрался, гад?

И знаю, что вопрос риторический, не потому, что кот мне не ответит, а потому, что всё мне ясно как божий день: балконная дверь была приоткрыта, он испугался звонка, выбежал, а тут уже дело кошачьей техники (последний этаж, а с козырька балкона до крыши рукой подать).

— Ты куда? — звучит голос Константина мне в спину.

— На крышу, куда же ещё! — натягиваю я сапоги.

— Нет, нет, нет, — перегораживает он проход. — Ты никуда не пойдёшь.

— Ты вообще в своём уме? Это мой кот. Член моей семьи. Я ни за что не брошу его в беде.

— Звони спасателям, в МЧС, не знаю, куда там обычно звонят, — чуть не вырывает он у меня из рук пальто.

— Слушай, Костя, ты если боишься высоты, так это не значит, что все её боятся. Сиди здесь, жди, пока я вернусь. Или пока приедут спасатели. Я, конечно, позвоню, — возвращаюсь я за телефоном, — но сидеть и ждать точно не буду.

— Диана! — кричит он мне в открытую дверь. — А-а-а, — слышу я нечто, похожее на рык, — Бес тебя побери!

Но как бы он не возмущался, а к тому времени как я возвращаюсь с ключом от двери чердака, он уже стоит там.

Глава 4

— Ты бы хоть оделся потеплее, — предоставляю я ему право повозиться с ключом.

— И так сойдёт, — первым выходит он на крышу. Первым бредёт по неубранному снегу, превратившемуся в плотный наст.

Его длинные волосы треплет ветер. Полы его расстёгнутого пиджака тоже полощатся на ветру, но он словно этого не замечает.

— Кыс-кыс-кыс, — протягивает он руку, подзывая нахохлившего на бетонном парапете ограждения кота.

И в принципе эта крыша плоская. Но вот скопившийся снег как раз к тому краю, где сейчас сидит мой кот, намело таким сугробом, что кота за ним почти и не видно.

— Васенька, мальчик мой, — приседаю я рядом — Иди сюда. Василий! Иди сюда, трус!

Вздрогнув от хрустнувшего снега, вместо того, чтобы идти к нам, перемещается кот ещё дальше.

— Проклятье! — встаёт мой «спасатель», вытирает лоб, как будто он вспотел. На морозе. А может и вспотел. По крайней мере бледен он как мертвец. — Я знал, что это добром не кончится.

И делает шаг к коту.

Проваливается глубже, чем по колено. Пыхтит от негодования, вытаскивая длинные ноги. А вот я, сделав шаг вслед за ним, так и стою на плотном насте.

— Только не вздумай туда идти, — борется он со снегом, выдёргивая одну ногу и тут же проваливаясь другой.

— Чему быть, тому не миновать, Константин. Я аккуратно, — делаю я уверенно ещё пару шагов. Ой, да тут до кота их и всего с десяток.

— Диана, стой! — останавливает меня Константин. И даже облегчённо выдыхает, когда я останавливаюсь и оборачиваюсь. — Это же те самые скользкие сапоги?

— Да, но…

Я не успеваю договорить. Земля не уходит, её словно вырывают у меня из-под ног, когда я поскальзываюсь на ледяной корке и не просто качусь, со скоростью света несусь к кромке крыши.

«Как глупо», — это всё, что я успеваю подумать, вылетая за её пределы.

А потом ужас. Безумный предсмертный ужас. Невыразимый. Беспредельный. Всепоглощающий. Заполняющий собой всё на бесконечные несколько секунд до неминуемой встречи с землёй.

— Прости, мам! — ещё я успеваю прошептать и обречённо зажмурить глаза…

— Как же это глупо — надеяться на судьбу, — подхватывают меня сильные мужские руки. — И на то, что рядом всегда будет Ангел-Хранитель.

— Но ты же рядом, — силюсь я открыть глаза. Мне слышится что-то похожее на шелест больших крыльев. Или мне это кажется? Я совершенно не понимаю, что происходит. — Я уже умерла?

— Нет, я не мог этого допустить.

— Я бы умерла недостаточно счастливой? — улыбаюсь я, всматриваясь в его лицо. В самое красивое лицо на свете.

— Я не смог бы без тебя жить. И не пойму, чему ты улыбаешься, — ставит он меня на землю. — Всё было напрасно. А за твоим котом всё равно приехали спасатели.

— Ничего не бывает напрасно. А я радуюсь тому, что ты просто падший ангел, а не какой-нибудь аферист, — обнимаю я его за шею и это, наверно, полный бред моего сильно и глубоко помутившегося воображения, но там за его спиной чувствую их, его большие сильные жёсткие крылья…

— Диана, очнись! Диана, с тобой всё в порядке? — мужской голос у меня над ухом.

— Да. Да, — неуклюже сажусь я, потирая затылок. И вдруг узнаю его лицо. — Костя?

— Да, моя родная. Твой муж Костя. А это наши дети, Тёма и Жучка. То есть Лерка, но, надеюсь её ты и без подсказок вспомнишь.

— О, боже, — опять здесь эта лужа, — опираясь на горячую сухую руку мужа встаю я. — Опять горку заливали?

— Сегодня. Как раз к Рождеству, — нахлобучивает на меня потерянную шапку муж.

А память, как из рога изобилия уже заполняется все неожиданно забытые мной от удара страницы.

Как плакала от счастья мама на нашей свадьбе. И две полоски на тесте, когда от счастья плакала я сама. Первые Тёмкины шаги. Его ладошки на моём большом животе. И Лерка, переболевшая в свои первые три года жизни всем, чем только можно.

— Жаль, что у тебя забрали крылья за то, что ты меня спас, — шепчу я мужу, убирая за ухо его длинные растрёпанные волосы.

— Ты отрастила их снова, — улыбается он, поворачиваясь к детям. — Теперь у меня есть нечто большее. — И кто из вас догадался подставить маме подножку? — грозно хмурится он, глядя на сорванцов.

— Она сама упала, папочка, — трясёт головой пятилетняя егоза, невинно моргая голубыми как у отца глазами.

— Лера, — грозно качает головой отец.

— Мы хотели просто прокатиться. Так нечаянно получилось. Правда, — вытирает рукавом нос Артём.

— Нечаянно или нарочно, уже неважно, но что нужно сказать?

Они прижимаются к нам обоим, обняв крепко-крепко, и бубнят хором:

— Прости, мам!

Конец

Content

Елена Лабрус
Прости, мам!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4