Аудур Ава Олафсдоттир

Отель «Тишина»

Посвящается всем неизвестным жертвам: медсестрам, учителям, барменам, поэтам, школьникам, библиотекарям и электрикам.

А также Й.

Образование шрамов — естественный процесс при заживлении ран, полученных в результате аварии, болезни или хирургического вмешательства, поскольку новая ткань, которая формируется на месте повреждения, по своим свойствам отличается от обычной кожи.

Пупок — центр нашего тела или сердцевина, когда имеется в виду средостение вселенной. Но это рубец, и только.

Bland.is

Тело как открытое пространство — поле борьбы.

Юлия Кристева

I. ТЕЛО

II. ШРАМ

31 мая

Я знаю, что голым выгляжу нелепо, но все-таки раздеваюсь; сначала снимаю брюки и носки, затем расстегиваю рубашку, открывая белоснежный лотос на розовой плоти, слева на груди, в половине длины ножа над сердечной мышцей, которая прокачивает около восьми тысяч литров крови в сутки, и лишь потом стягиваю трусы — в таком порядке. Времени на это уходит немного. И вот я уже стою перед женщиной на паркетном полу совсем нагой, каким меня и создал Бог, только спустя сорок девять лет и четырнадцать дней, но мысли в эту минуту совсем не о Боге. Между нами три паркетных доски, массивные штуковины из деревьев леса, что вокруг, который сейчас усеян минами; каждая из досок в тридцать сантиметров шириной; между ними щели. Пытаюсь ее нащупать, как слепой, касаюсь ее кожи, поверхности тела. Сквозь неплотно задвинутые занавески за ее спиной проглядывает луна. Женщина делает шаг в мою сторону, я ступаю на скрипящую доску, она протягивает руку, прикладывает свою ладонь к моей, линию жизни к линии жизни; я чувствую, как кровь яростно пульсирует в сонной артерии, под коленками и по рукам и перемещается от органа к органу. В одиннадцатом номере отеля «Тишина» вокруг кровати на стенах обои с листьями, и я думаю о том, что завтра отшлифую и полачу пол.

1. ТЕЛО

Кожа — самый большой орган тела. У взрослого человека ее площадь составляет около двух квадратных метров, а вес — примерно пять килограммов. Кожа многих других живых существ называется шкурой. В древних языках кожа и плоть обозначаются одним словом.

5 мая

Стол в тату-салоне заставлен стеклянными баночками с разноцветными чернилами, и мастер спрашивает, выбрал ли я себе рисунок или, может, думал о каком-то собственном образе или символе.

У него самого тело разукрашено вдоль и поперек. Я рассматриваю змею, которая ползет вверх по шее и обвивает черный череп, а на плече той руки, что орудует иглой, виднеются три ряда колючей проволоки.

— Многие приходят сюда, чтобы скрыть шрамы, — говорит татуировщик, обращаясь к моему отражению в зеркале.

Когда он оборачивается, я хорошо вижу торчащие из-под майки копыта вставшего на дыбы коня.

Парень тянется за стопкой пластиковых папок, выбирает одну из них, листает, чтобы найти для меня рисунок.

— Крылья обычно делают мужчины среднего возраста, — слышу я его голос и замечаю на предплечье той руки, которая держит папку, четыре меча, пронзающих пылающее сердце.

У меня на теле всего семь шрамов, четыре выше пупка, три — ниже. Птичье крыло, которое разместилось бы на плече, как рука друга в знак поддержки, закрыло бы два, даже три из них, стало бы моей оперившейся тенью, моей защитой. Уязвимая розовая плоть под маслянистым оперением.

Парень быстро пролистывает рисунки, показывая мне разные варианты, наконец его указательный палец останавливается на одном из них.

— Орлиные крылья особенно популярны.

Он мог бы добавить: какой же мужчина не мечтает быть хищной птицей, чтобы одному парить над миром, над озерами и болотами в поисках добычи?

Вместо этого он говорит:

— Вам явно нужно время.

И поясняет, что в кресле за занавеской у него другой клиент и сейчас он как раз заканчивает национальный развевающийся флаг с растушевкой.

Он понизил голос:

— Я предупредил его, что флагшток согнется, если он прибавит хотя бы пару кило, но он все равно настаивает.

Я собирался заглянуть к маме до того, как она ляжет спать, и поэтому хотел закончить все дела в салоне побыстрее.

— Я тут подумал, пусть будет дрель.

Даже если мой выбор и стал для парня неожиданностью, он не подал виду и начал искать нужную папку.

— Дрели у нас, наверное, вот здесь, среди электроприборов. Она точно не сложнее того четырехколесного велосипеда, который я делал на прошлой неделе.

— Нет-нет, это была шутка, — признался я.

По его серьезному виду очень трудно понять, обижен он или нет.

Я покопался в кармане, достал сложенный листок, разгладил и протянул ему. Повертев листок туда-сюда, он поднес его к свету. Мне явно удалось его озадачить, и он не мог скрыть сомнения.

— Это что, цветок?

— Лотос, — отвечаю я без тени смущения.

— И только один цвет?

— Да, только один цвет — белый. И никакой тени.

— И никакой надписи?

— Никакой надписи.

Он собрал папки, сказал, что сможет сделать цветок без трафарета, и включил машинку.

— И где вы хотите?

Он уже собрался обмакнуть иглу в белую жидкость.

Я расстегнул рубашку и указал на сердце.

— Сначала нужно сбрить волосы, — говорит он, выключая машинку. — Иначе цветок затеряется в дебрях.

Государством зову я, где медленное самоубийство всех называется «жизнь»

Самая короткая дорога в дом престарелых лежит через кладбище.

У меня всегда было предчувствие, что пятый месяц года станет последним месяцем моей жизни, и в дате последнего дня тоже будет пятерка, если не 5.5, то 15.5 или 25.5. Это будет мой день рождения. Утки тогда уже спарятся, прилетят кулики. Я перестану существовать под пение птиц в цветущем весеннем мире без ночей.

Будет ли мир тосковать по мне? Нет. Станет ли беднее без меня? Нет. Спасется ли мир без меня? Да. Стал ли мир лучше с моим приходом? Нет. Что я сделал, чтобы он стал лучше? Ничего.

Иду и размышляю, как бы одолжить у соседа охотничье ружье. Просто попросить, как просят, например, удлинитель? А на кого охотятся в начале мая? Ведь не стреляют же прилетевшего гонца весны или утку, сидящую на яйцах. Может, сказать, что собираюсь застрелить нахала, который не дает мне спать в моей квартире под крышей многоквартирного дома в центре города? Но Сван знает, что я не охотник. Наверное, лучше было бы все-таки пойти одному в горы, стоять там в ледяной реке в высоких сапогах, чувствовать холод, плотной стеной окружающий тело, и гальку на рыхлом дне у берега, а потом как река быстро уносит почву у меня из-под ног, дно становится глубже и исчезает, пока я смотрю в сверкающий водоворот; тогда не придется стрелять из ружья. С последней рыбалки я привез домой две форели, разделал на филе и пожарил с луком, растущим в горшке на балконе. После того как Сван уговорил меня пойти на «Крепкий орешек 4.0», он также знает, что я не выношу никакого насилия. И в кого же стрелять в мае, кроме самого себя? Или в другого homo sapiens? Сван наверняка сложит два и два. Однако он не из тех, кто задает вопросы или размышляет о проблемах человеческой психики, кто замечает полную луну и северное сияние. Он никогда не скажет: «Туда смотрите, братья мои! Разве вы не видите радугу?..» И не обратит внимание своей жены Авроры на розовое небо на утренней заре, упомянув ее тезку. Скорее Аврора укажет своему мужу на цвет неба. В их доме вообще четкое разделение обязанностей. Она вытаскивает по утрам из кровати сына-подростка. Он же выгуливает собаку — старую и больную бордер-колли четырнадцати лет. Нет, Сван не будет примешивать чувства, он просто даст мне ружье со словами, что это «Ремингтон 40ХВ», модель с ложей, но с изначальным стволом и затвором, даже если заподозрит, что я собираюсь застрелиться.

Пупок — это рубец на животе человека, который образуется после удаления остатков пуповины. Когда ребенок рождается, пуповину зажимают, а потом перерезают, чтобы разорвать связь между матерью и ребенком. Первоначальный рубец, таким образом, связан с матерью

Квадратный корень из двух (√2) — это число, которое дает 2 при умножении само на себя

Во дворе на скамейках под шерстяными одеялами ежатся на холодном весеннем солнце старики. Рядом с ними стая гусей, разбившихся на пары. В стороне от стаи я замечаю птицу, она лежит и шевелится, даже когда я подхожу почти вплотную. Крыло вывернуто, вероятно сломано. Это раненый самец, он одинок, без самки и потомства. Бог послал мне весть. Хотя я в него не то чтобы верю.

Моя мать сидит в кресле, ноги не достают до пола, тапочки велики, худые костлявые ноги; у нее почти не осталось плоти, старое тело усохло и стало невесомым. При ее виде вспоминаю иссушенный ветром скелет птицы, который однажды зимой я нашел на пустоши; в конце концов от него останется лишь комок пыли с крыльями. Сейчас трудно себе представить, что у этой щуплой и невысокой старушки, не достающей мне до плеча, когда-то были женственные формы. Знакомая юбка теперь велика и свисает с талии, она принадлежит прежней жизни, другому времени.

Я не собираюсь кончить так, как мама.

В воздухе висит тяжелый запах, я вхожу в облако пара, исходящее от тефтелей в капустных листьях. На тележке в коридоре стоят пластиковые тарелки, наполненные краснокочанной капустой и вареньем; слышится стук столовых приборов, персонал, то повышая, то понижая голос, пытается докричаться до своих подопечных.

Комната небольшая, и мебели в ней немного, но у стены стоит переносной орган: бывшей учительнице математики и органистке разрешили поставить его в комнате после того, как выяснилось, что она больше на нем не играет.

Рядом с кроватью — книжный шкаф, свидетельствующий о мамином интересе к военачальникам и войнам, особенно ко Второй мировой. На полках бок о бок теснятся книги о Наполеоне Бонапарте и предводителе гуннов Аттиле, о корейской и вьетнамской войнах, а рядом с ними выделяются коричневыми кожаными переплетами два тома — о Первой и Второй мировой.

Мои посещения проходят строго в соответствии с программой, пункты которой незыблемы, словно высечены на камне, и начинается все с вопроса о руках:

— Руки помыл?

— Помыл.

— Недостаточно просто ополоснуть, нужно тридцать секунд держать под струей горячей воды.

В ответ на это мне приходит в голову, что я все еще у нее в животе.

Рост у меня метр восемьдесят пять, вес, когда я последний раз вставал на весы (в раздевалке бассейна), был восемьдесят четыре килограмма. Интересно, а она сама не задавала себе вопрос: действительно ли я когда-то носила в себе этого большого человека? Где я зародился? Скорее всего, на старой супружеской кровати из красного дерева; просторная, как шхуна, она была самым большим предметом мебели в нашей квартире.

Девушка собирается унести поднос с едой: мать не захотела десерт — черносливовый кисель со сливками.

— Это Йонас Эбенезер, мой сын, — представляет меня мать.

— Полагаю, ты нас вчера уже знакомила, мама…

Но девушка, как оказалось, вчера не дежурила.

— «Йонас» означает «голубь», а «Эбенезер» — «готовый помочь». Я умею толковать имена, — продолжает мама.

Тут мне приходит на ум, что нужно было попросить татуировщика изобразить рядом с лотосом голубя; мы, два тезки, Йонас и Йонас, оба с редким серым оперением на крыльях.

Молю, чтобы девушка исчезла прежде, чем начнется рассказ о моем рождении. Но она, похоже, уходить не собирается, отложила поднос и возится с полотенцами.

— Твое появление на свет далось мне тяжелее, чем рождение твоего брата. Из-за размера головы. Ты родился с двумя утолщениями на лбу, похожими на будущие рога у теленка.

Девушка украдкой смотрит на меня. Я знаю, она сравнивает мать и сына.

Улыбаюсь ей.

Она улыбается в ответ.

— И пахли вы с братом по-разному, — доносится из кресла. — От тебя исходил запах холодной и мокрой земли, холодные щеки, кожа вокруг рта коричневого цвета, на руках царапины, как от кошачьих когтей. Они долго заживали.

Мать замолкает в нерешительности, словно пытаясь вспомнить прописанные в сценарии слова.

— Он, мой теленок, в одиннадцать лет написал статью о картошке и назвал ее «Мать Земля». Она была обо мне, эта статья…

— Мама, я не уверен, что ей интересно… извините, как, вы сказали, ваше имя?

— Диля.

— Сомневаюсь, что Диле это интересно, мама…

Но девушка, похоже, искренне проявляет интерес к маминому рассказу. Она понимающе кивает, прислонившись к косяку.

— Когда сегодня смотришь на этого большого человека, невозможно даже представить себе, каким он был ранимым.

Мама…

— Птица со сломанным крылом во дворе — и он уже расстроился… Человек без кожи… всегда беспокоился, что люди недостаточно добры друг к другу… Говорил, что, когда вырастет, хочет быть добрым ко всему миру… потому что миру так плохо… Его всегда восхищали сумерки… когда мир накрывала тень, он ложился на пол у окна и смотрел на небо и облака… такой музыкальный… Потом закрывался у себя и мастерил кукольный театр… делал кукол из мокрых газет, раскрашивал их, шил для них одежду, запирал дверь и забивал замочную скважину туалетной бумагой… Подростком он все еще очень беспокоился за судьбы мира… Говорил, что женится только по любви… Потом запал на Гудрун, старшую медсестру, которая потом пошла учиться на акушерку, затем на менеджера…

— Мама…

Задыхаясь от духоты в комнате, я подошел к окну, выходящему во двор; на подоконнике непрерывно мигали красные огни оставшейся с Рождества гирлянды.

На окне, которое нельзя было открывать, чтобы не впустить холодный воздух, висят шторы из маминой гостиной, я узнал рисунок, только она их подшила. Из окна можно наблюдать за катафалками, увозящими свой повседневный груз.

— Гудрун Лотос приходила в конце мая, конопатая, как яйцо ржанки, у нее диплом океанолога; ее парень рэпер, нюхает табак, и в ухе у него кольцо, но не обычное, а целая связка колец в мочке, добрый мальчик из Эскифьордура, не отходил от матери на смертном одре…

— Мама, все уже всё поняли…

— Некоторые мужчины так и не могут прийти в себя после того, как…

— Не нужно обращать внимание на все, что она говорит, — предостерегаю я девушку и открываю окно.

Затем мама забывает, что собиралась сказать, старается вспомнить, но не может и замолкает, как выдернутый из розетки радиоприемник. Через некоторое время она исчезает в другом мире и в другом времени, где ищет свою путеводную звезду. И вот она уже молодая девушка, потерявшая своих овец, затуманенный взгляд скользит по комнате, тени ползут по окрестным склонам.

Девушка бесшумно исчезает за дверью, а моя мать пытается настроить слуховой аппарат, настроиться на магнитное поле Земли, на волну времени.

Я стою у книжного шкафа и пробегаю глазами по корешкам книг: «Война и мир» Толстого, «Прощай, оружие!» Хемингуэя, «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка, «Ночь» Эли Визеля, «Пожалуйте в газовую камеру» Тадеуша Боровского, «Выбор Софи» Уильяма Стайрона, «Без судьбы» Имре Кертеса, «Сказать жизни „Да!“: психолог в концлагере» Виктора Франкла, «Человек ли это?» Примо Леви. Беру с полки сборник стихов Пауля Целана «Фуга смерти», открываю:

…мы пьем тебя ночью, мы пьем тебя утром, утром мы пьем тебя, ночью пьем мы и пьем.

Засовываю книгу в карман и достаю «Первую мировую войну».

— С тех пор, как мое тело покинуло лоно матери, в мире было развязано пятьсот шестьдесят восемь войн, — донесся голос из кресла.

Трудно сказать, когда моя мать понимает, что происходит, потому что она как мигающее электричество, или как мерцающая свеча, или догорающий фитиль. Когда мне кажется, что он уже совсем потух, он неожиданно разгорается снова.

Когда девушка уходит, помогаю матери лечь в постель, держу ее под руку, а она волочит тапочки по светло-зеленому линолеуму. Сколько же она весит? Сорок килограммов? Легкий ветерок, а не то что сквозняк мог бы свалить ее с ног. Я отодвигаю в сторону две подушки, украшенные вышивкой, и пристраиваюсь на краю кровати. Мама откинулась назад, и ее тело утонуло в перине. На ночном столике стоят духи, которые я подарил ей на Рождество, «Eternity Now», потому что ее окружает Вечность. Мама держит меня за руку; синие вены, познавшие жизнь ладони, ногти, которые ей покрывают лаком раз в неделю.

Именно мама помогала мне с математикой в гимназии и никак не могла понять, что математика далеко не для всех открытая книга.

— Найти производную очень просто, — сказала она однажды.

И объяснила, как вычислять квадратный корень без калькулятора.

Квадратный корень из двух (√2) — это число, которое дает 2 при умножении само на себя. Поэтому мы ищем неизвестное x, удовлетворяющее следующему условию: x^2 = 2. Далее мы видим, что х находится между 1,4 и 1,5, поскольку 1,42 = 1,96 < 2, а 1,52 = 2,25 > 2. Следующий шаг — проверить числа в этом промежутке, то есть 1,41, 1,42 и так далее до 1,49. Тогда выяснится, что 1,412 = 1,9881 < 2, а 1,422 = 2,0164 > 2. Таким образом, квадратный корень из двух — это число между 1,41 и 1,42.

— Уже заключили перемирие? — доносится вопрос из кровати.

Раз в неделю мама ходит к парикмахеру, и весеннее солнце через западное окно освещает ее красиво уложенные светло-фиолетовые волосы, она как одуванчик в его лучах.

— Шестьдесят миллионов погибло во Второй мировой, — продолжает она.

Разговаривать с мамой все равно что говорить с отсутствующим. Меня это устраивает, мне вполне достаточно чувствовать тепло живого тела. Убедившись, что она меня понимает, перехожу к сути визита:

— Я несчастен.

Мама гладит меня по ладони.

— Над нами нависла угроза войны, — говорит она и тут же добавляет: — Наполеон был в изоляции от самого себя. Жозефина была одинока в браке, как и я.

На книжном шкафу — ряд фотографий в рамочках, в основном Лотос в разном возрасте, по две моих и моего брата Логи. На первом снимке мне четыре года, я стою на стуле, одной рукой обняв маму за шею, она в голубой блузке с ниткой жемчуга на шее и темно-красной помадой на губах. Я подстрижен под ежика, другая рука в гипсе и на перевязи. Это мое самое старое воспоминание; в кость пришлось вставить штифт. Мама стоит рядом с органом. Что же мы отмечали? Ее день рождения? Вглядевшись, замечаю на заднем плане наряженную елку. Снимок был сделан сорок пять лет назад, у мальчика честное, открытое лицо.

На другой фотографии я на конфирмации. Рот полуоткрыт, я удивленно смотрю на фотографа, словно меня разбудил незнакомый человек, словно я еще не привык к миру, в котором родился. Это был мир с мебелью из тика и обоями в цветочек во всех комнатах, в остальном же черно-белый, как телевизор.

Я делаю последнюю, отчаянную попытку:

— Я не знаю, кто я. Я ничто, и у меня ничего нет.

— Твой папа не дожил до войны в Иране, Ираке, Афганистане, Украине, Сирии… до электростанции Каурахньюкар… до того, как расширили Миклубройт…

Она открывает ящик ночного столика и достает красную помаду.

Чуть позже я слышу, что она перешла к скандинавской истории:

— Хакон Воспитанник Адальстейна, Харальд Синезубый, Свейн Вилобородый, Кнут Могучий, Харальд Прекрасноволосый, Эйрик Кровавая Секира, Олав Трюггвасон…

Мама вдруг забеспокоилась и объявила мне, что занята.

Вот-вот начнутся новости, она приподнимается на локтях, чтобы включить радио и приобщиться к сегодняшним боевым действиям, затем ложится, прислушиваясь к перечню смертей и похорон.

Выйдя на улицу, я позвонил в службу спасения и сообщил о гусе со сломанным крылом около дома престарелых.

— Самец. Один. Без самки.

И вдруг вспомнил, что Хемингуэй застрелился из своего любимого охотничьего ружья.

…сомневаюсь в невинности людей, которые гениально ведут войны и завоевывают страны

Татуировщик сказал, что кожа, скорее всего, покраснеет и несколько дней будет болеть, вероятны также экзема и зуд. Если появятся волдыри и поднимется температура, нужно принять антибиотик, в худшем случае звонить в скорую. Кажется, у меня уже появились первые симптомы.

Когда я возвращаюсь от мамы, Сван уже помыл свой трейлер и принялся за «опель». На нем сандалии и оранжевая куртка с логотипом шинной компании, в которой он короткое время работал несколько лет назад. Мы познакомились во время его работы в «Стальных ногах», и именно Сван рассказал мне о свободной квартире в мансарде на их с Авророй улице, напротив них. Но близкими друзьями мы не стали. В настоящее время он сидит дома и восстанавливается после удаления межпозвоночной грыжи. Два домработника — так он нас называет.

Он выставил на тротуар пару складных стульев, как будто ждет гостя, и призывно машет мне рукой.

У меня такое ощущение, что сосед устраивает мне засаду. Когда я выходил утром, он прогуливался у мусорных контейнеров с собакой, не отрывая глаз от моего входа.

В последние дни он вообще зачастил с визитами: то одолжит у меня гаечный ключ, а затем придет его вернуть, то попросит подержать новый холодильник, который он купил в трейлер. Но прежде всего он хотел поговорить о том, что занимает весь его мозг: транспортные средства с мотором и положение женщин — эти две темы он при малейшей возможности перемешивает. Сван раздвигает складной стул и знаком предлагает мне сесть, и у меня нет иного выбора, кроме как пообщаться с соседом.

— Люди недостаточно заботятся о своих машинах, — были первые его слова. — Мы живем на острове, вокруг море, и корпус ржавеет. Недостаточно смазывать его раз в год и менять масло, нужно также регулярно мыть машину самому. Начищать до блеска через каждые три поездки. На мойках ведь они всякую гадость используют.

Он усаживается на второй стул.

— Некоторые годами ездят на спущенных колесах, и в конце концов шины приходится менять.

Сван не оставляет никакой возможности для дискуссии, он произносит монолог, глядя куда-то в сторону поверх меня, как будто там стоит его собеседник.

— Когда думаешь о том, как в мире обходятся с женщинами, становится стыдно за то, что ты мужчина.

Он сидит на стуле широко расставив ноги и облокотившись на свои колени.

Выясняется, что Сван подписан на зарубежные каналы и как раз позавчера вечером посмотрел документальный фильм о женском обрезании, а вчера вечером — репортаж о женщинах и войне.

— Вот у тебя есть дочь.

— Есть.

— А ты знаешь, что женщины выполняют девяносто процентов всей работы на земле, но на них приходится только один процент собственности? А что тем временем делают мужчины?

Не дожидаясь ответа, он продолжает:

— Они бездельничают, пьют или воюют.

Он закрыл лицо руками с пятнами машинного масла на пальцах.

— Знаешь, сколько женщин подвергается насилию каждый час?

— В мире?

— Да, в мире.

— Нет.

— Семнадцать тысяч пятьсот.

Мы оба молчим.

Затем он продолжает:

— А знаешь, сколько женщин умрет при родах завтра, во вторник, шестого мая?

— Нет.

— Около семи тысяч.

Он глубоко вздыхает.

— И мало того что они умирают при родах, так еще и домашнее насилие.

Он надевает очки, стекла у них толстые, как донышко бутылки, и их давно не протирали. Говорит, что у него близорукость и астигматизм, и когда он снимает очки, очертания вулкана на другой стороне залива расплываются. Впервые он смотрит прямо на меня.

— А мы знаем и ничего не делаем, мы тоже виновны.

Во дворе рой маленьких птиц, они слетают с крыши и с водосточного желоба и мгновенно исчезают. Я встаю, и тут он признается, что у него в духовке американский шоколадный кекс, и не хочу ли я заглянуть в гости.

— «Betty Crocker», — добавляет он. И продолжает после секундной заминки: — Аврора сидит на безглютеновой диете. Так что сегодня печет Сван.

Он говорит, что кекс уже в духовке и скоро будет готов.

Я задумался. Мне по-прежнему нужно попросить у него охотничье ружье.

— Для мужчины хорошо, когда у него есть с кем поговорить, открыть душу, слышу я его рассуждения.

Говорю, что сейчас приду.

Но сначала схожу к себе на чердак кое-что проверить.

Я — акварель, а она легко смывается

Из кухонного окна видно полгоры и кусочек моря, которое холодным сегодняшним утром было зеленым; гора исчезнет, когда в доме напротив добавится еще один этаж, его уже начали строить.

Я включаю компьютер и вбиваю в поисковик запрос о знаменитых писателях, покончивших с собой. Количество всплывших сайтов стало большой неожиданностью, я и не представлял, что столько известных мужчин и женщин решили в тот или иной момент своей жизни положить ей конец. Как я правильно помнил, автор романов «И восходит солнце» и «Иметь и не иметь» использовал свое любимое охотничье ружье. Мне также не потребовалось долгих изысканий, чтобы убедиться в истинности собственных предположений, что мужчины в основном стреляются; естественно, это касается прежде тех стран, где разрешено иметь оружие. Прокручивая очередную страницу, нахожу упоминание об авторе рассказов, пустившем в себя пулю прямо на горнолыжном склоне и обагрившем его своей кровью; о тридцатилетием поэте, который сначала застрелил свою юную возлюбленную, затем застрелился сам, и когда его тело обнаружили в номере парижского отеля, ногти на его ногах были покрыты красным лаком, а на одной ступне — татуировка в форме креста.

Гораздо реже мужчины выбрасываются из окна, и лишь немногие прыгают с моста в реку, при этом некоторые реки популярнее других, например Сена. Одним из тех, кто утопился в Сене, был Пауль Целан, автор того самого сборника стихов из маминого шкафа, все еще лежащего в кармане моей куртки. Римский поэт Петроний вскрыл себе вены и, желая умереть, но в то же время отложить смертный час, то срывал, то накладывал повязки, слушая, как его друзья читают стихи о жизни. Снотворное тоже актуально, когда хотят спать дольше, чем обычно, можно сказать — целую вечность; так, кажется, писал Павезе в гостиничном номере в Турине.

Женщины, как я успел заметить, применяют другую тактику: они скорее откроют газ или заведут машину в запертом гараже, предварительно влив в себя стопку водки.

А еще женщины чаще пишут предсмертные записки. Иногда всего лишь несколько слов: «Моему любимому, который вернулся к своей жене», и добавляют о себе: «Что же до меня, то я — акварель, а ее легко смыть». Вирджиния Вулф оставила любовное послание своему мужу, а потом, надев пальто и набив карманы камнями, утопилась в реке Уз. «Не думаю, что два человека могли быть счастливее, чем были мы», — написала она. Другие прощаются проще, например, как поэт, бросившийся с палубы корабля в воды Мексиканского залива со словами «Будьте все счастливы».

Мое внимание привлек тот факт, что почти все эти мужчины и женщины были моложе меня, некоторые даже лет на двадцать. Самый кризисный возраст — тридцать плюс-минус год, один автор романов решился в тридцать два, другой в тридцать три, есть еще тридцатичетырехлетний поэт, Маяковскому было почти тридцать шесть, Павезе — сорок один. Тридцатисемилетний рубеж сложно дается художникам, и далеко не у всех получается через него перешагнуть; музыканты еще моложе: Брайан Джонс, Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Курт Кобейн, Эми Уэйнхаус и Джим Моррисон, — всем им на момент смерти было двадцать семь. Я уже преодолел тот возрастной рубеж, когда творческие люди умирают.

Видимо, обычный человек — совсем другое дело.

Мне скоро исполнится сорок девять

Мужчина

Разведен

Гетеросексуал

Не обладающий властью

Не живущий половой жизнью

Умелый

Рубец — это ненормальное кожное образование, возникающее вследствие заживления ран или повреждений

Сван стоит на выложенном плиткой кухонном полу в одних носках и повязывает фартук, на нем футболка с надписью Shit happens.

Я наблюдаю, как он надевает красную варежку-прихватку, открывает духовку, вытаскивает решетку, на которой стоит форма с кексом, и проверяет его вязальной спицей.

— Еще семь минут, — говорит он, наливая сливки в миску и включая миксер.

Повернувшись ко мне спиной, Сван сосредоточился на процессе приготовления. Взбив сливки, снимает насадки и, ополоснув, засовывает в посудомоечную машину.

Я же размышляю, когда лучше попросить ружье.

Выкладывая сливки из миски, он признается, что стал замечать у Авроры явные признаки душевного беспокойства. На меня все еще смотрит его спина.

— Никогда не знаешь, о чем думает женщина. С непроницаемым лицом она вдруг принимает решение и объявляет тебе, что больше не любит. Она меняется втайне от тебя.

Достав кекс из духовки, Сван вынимает его из формы, отрезает кусок и внимательно изучает разрез. Убедившись, что кекс пропекся, он осторожно перемещает кусок на лопатку, а с нее на мою тарелку, поддерживая толстыми пальцами.

Сван озабоченно спрашивает, не замечал ли я какие то знаки, прежде чем ушла Гудрун.

Я задумался.

— Она говорила, будто я повторяю все, что она сказала.

Он онемел.

— Повторяешь… это как?

— Ну, когда она мне что-то говорила, я повторял ее слова, меняя утверждение на вопрос.

Лицо Свана — один большой вопросительный знак.

Я поясняю:

— Например, она говорила: «Лотос звонила», а я ей в ответ: «Да, Лотос звонила?» Вот это она и называла повторением.

Вид у Свана такой, словно я предложил свой физический закон черных дыр. Он растерянно спрашивает:

— А почему плохо повторять?

— Нипочему, просто Гудрун не нравилось.

— А что ты должен был говорить — вместо повтора?

Я немного растерялся.

— Ты просил ее не уходить?

— Нет, не просил.

Достав пакет молока из холодильника, он наливает два стакана и пододвигает один ко мне. В памяти тут же всплывает стакан молока и кусок слоеного шоколадного торта с белым масляным кремом, которые мама держит для меня на ночном столике, но то молоко теплое, оно из стального молочника и предназначено для кофе, мне хорошо знаком этот вкус.

Мы оба молчим.

Затем сосед вновь возвращается к теме:

— И теперь ты ловелас.

Я подумал, что ослышался, или мы с ним понимаем это слово по-разному. Однако Сван не из тех, кто говорит метафорами.

Сказать ему, что я не обнимал обнаженное женское тело — во всяком случае, намеренно — вот уже восемь лет и пять месяцев, или с тех пор, как мы с Гудрун перестали спать вместе, и что кроме моей матери, бывшей жены и дочери — трех Гудрун — в моей жизни вообще не было женщин.

Это, однако, не означает, что меня совсем не трогают женские тела; напротив, некоторые из них приводят меня в волнение и напоминают, что я мужчина. В бассейне, поплавав, женщина ступает на бортик, с ее тела ручейками стекает вода; бассейн открытый, а на улице около нуля, и от женщины поднимается пар; молодой месяц, выглянувший из облаков, освещает всю эту картину. Возможно, я даже случайно дотрагивался до голой руки, стоя в очереди рядом с женщиной, одетой в футболку с короткими рукавами, или женщина, склонившись, касалась меня волосами. Мне также вспоминается девушка, которая меня стрижет. Стоя позади меня, она моет мне голову и массирует виски, говоря при этом, что у меня хорошие волосы. Однажды я спросил, о чем она думает, на что девушка, рассмеявшись, ответила: «Об одном человеке и рецепте». Нет, мне определенно нужно стреляться, разорвать тело стальной пулей, чтобы ощутить его.

— Просто какие-то приятельницы Авроры полюбопытствовали у нее, не в поиске ли ты сейчас. Она спросила меня, и я ответил, что нет. Затем они поинтересовались у Авроры, нет ли у тебя женщины, она осведомилась у меня, и я ответил «нет». Тогда они захотели узнать, ходишь ли ты в кафе или в театр, и я сказал, что не ходишь. Когда они спросили, читаешь ли ты книги, я ответил Авроре «да», и она передала мой ответ приятельницам. Это их, похоже, заинтересовало, и они захотели узнать, какие книги ты читаешь, и я сказал, что романы и стихи, тогда они спросили, исландские или переводные, я предположил, что и те, и другие.

Неожиданно для себя я говорю:

— Я тут подумал, а не мог бы ты одолжить мне охотничье ружье. На выходные.

Если его и удивила моя просьба, виду он не подал. Напротив, утвердительно кивнув, снял фартук и повесил его на спинку стула, будто уже давно ждал, что я заговорю об оружии. Сван исчезает в гостиной и, судя по звукам, отпирает шкаф. Я тем временем рассматриваю две фотографии на холодильнике: на одной из них Сван в шерстяном джемпере рядом с собакой, на другой — Аврора в компании улыбающихся женщин. Они в походной одежде и обуви, полгруппы на корточках, как на фотографии футбольной команды. Вскоре возвращается Сван с ружьем и ставит его у стены рядом со шваброй. Кивает в сторону фотографий:

— Когда трейлер будет на ходу, мы с Авророй сможем останавливаться у любого звенящего ручья.

Затем он снова садится за стол напротив меня и наливает себе второй стакан молока.

Говорит, мол, есть у него подозрение, что Аврора начала читать стихи.

— Когда я вчера вечером протискивался мимо нее в ванную, она сказала, что я заслонил ее горизонт.

Он потряс головой.

— Иногда мне кажется, что лучше думать об Авроре, чем когда она рядом. Она бы никогда этого не поняла.

Опершись локтями на стол, он закрыл лицо руками и говорит теперь со мной между пальцами:

— Авроре невдомек, что в человеке много всего намешано. Что у меня есть чувство красоты. На мокрый асфальт из машины течет масло, а ты мечтаешь о совсем другой жизни.

Я встаю и беру ружье, Сван провожает меня к выходу. Держу ружье под мышкой стволом вниз.

Наверное, нужно признаться ему, что я не собираюсь становиться старше?

Или он это сам подозревает?

А что, если попросить Свана назвать причину, по которой мне нужно продолжать свой жизненный путь. Хотя бы одну, но можно и две. Я бы объяснил, что запутался.

Вероятно, он бы ответил, что хорошо меня понимает, что тоже не знает о себе, кто он. И даже обнял бы меня, стоя на пороге. В дверном проеме его почти стокилограммовое тело в футболке с короткими рукавами и в приталенных брюках смотрелось, словно в картинной раме, хотя и не помещалось в нее из-за выпиравшего живота. Два мужика среднего возврата обнимаются на ступеньках пятого числа пятого месяца?

Аврора наверняка крикнула бы: «Кто там? Если продают сушеную рыбу или креветки, возьми креветок. Лакрицу не покупай. Тебе от нее плохо».

Что такого мог бы сказать Сван, что стало бы для меня откровением?

Процитировать мудрость о смерти какого-нибудь поэта или философа? Найти свои собственные слова, чтобы изменить ситуацию?

Или же он просто скажет: «Рановато, однако, ты собрался умирать. Вот увидишь. Поговори со мной снова через тридцать лет, и тогда будешь цепляться за каждую минуту, как собака за кость».

Как и твоя мама.

Но вместо этого он говорит:

— А я показывал тебе шрам?

— Нет. Какой шрам?

— После операции на позвоночном диске.

Я не успел опомниться, а Сван уже вытащил футболку из брюк и начал оголять спину. Людей на улице посреди рабочего дня было немного.

У него вдоль позвоночника большой шрам. Так и вижу, как парень из тату-салона отдает ему должное, украсив квадроциклом или снегокатом, но все же удерживаюсь от искушения обнародовать свой лотос.

— А ты знаешь, что кое-где в мире шрамы считаются знаками уважения и тот, у кого есть большой и приметный шрам, — это человек, смотревший в глаза дикому зверю, обуздавший свой страх и выживший? — спрашивает Сван.

С ружьем под мышкой я перехожу через дорогу, поднимаюсь на четвертый этаж и кладу его на супружескую кровать.

Большинство шрамов на коже неглубокие, имеют бледный оттенок и едва напоминают о ране

Только я вошел, как в кармане зазвонил телефон.

Звонили из дома престарелых. Извинившись и представившись, женщина сказала, что она сотрудница и мать попросила ее помочь со мной связаться. Мол, она меня ждала, а я не пришел.

Женщина произносила все это смущаясь, словно знала, что я был у матери не далее двух часов назад и навещаю ее не реже трех раз в неделю. Она передала телефон маме. Мой полуденный визит начисто выветрился из маминой памяти.

Голос у нее дрожал:

— Это Гудрун Стелла Йонасдоттир Снайланд. Я могу поговорить с Йонасом?

— Это я, мама.

— Это ты, Йонас?

— Да, мама, ты звонишь по моему номеру.

Она хочет знать, почему я так и не пришел.

Объясняю, что сегодня приходил.

Мама задумалась и явно пытается сориентироваться во времени и пространстве, а я жду. Вернувшись к разговору, она говорит, что хорошо помнит мой визит, но забыла кое-что у меня узнать. Есть ли у меня пила. И не срублю ли я ветку, которая бьется в окно и мешает спать.

— Твой папа держал ящик с инструментами в нашей спальне. Он был надежным человеком, твой папа, хотя и довольно скучным.

Мама явно колеблется.

— Ты сказал, что собираешься в путешествие?

— Нет.

— Ты сказал, что идешь на войну?

— Тоже нет.

Мама снова колеблется.

— Ты отправляешься на спецзадание?

Спецзадание. Слово заставило меня задуматься.

Это как спасти мир. Изобрести новую вакцину.

— Нет.

В телефоне снова долгое молчание. Видимо, мама пытается вспомнить, зачем позвонила.

— Ты не хочешь жить, мой дорогой?

— Я не уверен.

— У тебя, по крайней мере, все волосы на месте. Мужчины в моем роду не лысеют.

Неожиданно для себя я выпалил:

— Гудрун Лотос не моя дочь.

По крови, мог бы добавить я. Но не стал продолжать и замолчал.

В телефоне раздался шелест и послышались чьи-то голоса, сначала вдалеке, потом все ближе и ближе. После продолжительного молчания мама снова заговорила:

— Во время свадебного путешествия мы с твоим папой ходили в исторический музей. Романтик из него был еще тот. Больше всего меня поразило, из какой тонкой ткани солдатам шили форму. Только для вида.

— Я знаю, мама.

По голосу чувствуется, что маму еще что-то беспокоит.

— А кто такой Хайдеггер? — спрашивает она наконец.

За тот год, который я проучился в университете, мне довелось даже написать о нем работу. Ведь это он утверждал, что связь человека с действительностью начинается с удивления?

— Немецкий философ. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что он звонил сегодня утром и спрашивал тебя. Я сказала, что он ошибся номером.

Apologia pro vita sua

(оправдание собственной жизни)

Конечно, есть разные способы свести счеты с жизнью. Мне приходит в голову, что можно, например, снять люстру и воспользоваться крюком на потолке. Нужно также выбрать дату. Перебираю возможности в голове. Застрелиться в гостиной или повеситься? В спальне, на кухне или в ванной? А еще надо решить насчет одежды. Что подойдет для такого случая? Пижама, парадный костюм или моя повседневная одежда? Надевать ли носки и обувь?

Вдруг меня осеняет, что может прийти Лотос, а у нее есть ключ. Она любит появиться в гостиной, встать посередине и делиться тем, что недавно узнала. И тогда вдруг спросит:

— А ты знал, папа, что каждая пара перелетных птиц прилетает к нам на остров только один раз и поэтому не может запомнить дорогу?

И как быстро она начнет беспокоиться обо мне? Вдобавок ей придется разбирать мои вещи. Я вспомнил о своей кладовке в подвале, заваленной всяким хламом, который уже давно нужно было рассортировать и многое выкинуть. И не следует ли мне помочь ей с этим?

Как только я открыл дверь в кладовку, на глаза мне попался стул, который я придумал и смастерил в самом начале нашей с Гудрун совместной жизни. У него регулируется высота сиденья. Там также санки, оранжевая палатка; чтобы ее поставить, требуется полдня, спальники и походные ботинки. Я не спускался сюда с тех пор, как переехал в этот дом, и теперь с трудом пробираюсь между коробок. Одна из них подписана рукой мамы: «Сервиз „Чайка“, предназначен Йонасу». На полке — кукольный домик, который я смастерил для Лотос, а рядом старый проигрыватель. О нем-то я совсем забыл.

Посередине стоит большой ящик с различными инструментами, которые я редко использую; в нем хранятся стамески разных видов, фигурный молоток, куча отверток, ручная пила, шпатель, лобзик, рубанок, угольник, циркуль, рашпиль, напильники, три рулетки, тиски, клещи, кусачки для проводов и большое количество болтов. У меня есть и еще один ящик с инструментами, поменьше, я держу его под мойкой или в багажнике машины. В нем у меня молоток-гвоздодер и отвертки всех форм и размеров. А еще дрель, первый инструмент, который я купил после того, как познакомился с Гудрун. Мы сняли квартиру в подвале, и там оказался никуда не годный пол; я почитал, как класть паркет, и заменил его сам. Потом я научился класть плитку, клеить обои и менять трубы. Я думал в метрах длины и ширины, сто семьдесят на восемьдесят или девяносто два на шестьдесят два. Я полностью согласен с мамой, что легче выразить в цифрах страдание, чем тоску, но, размышляя о красоте, я тем не менее думаю о 4252 граммах и 52 сантиметрах.

В самом дальнем углу я натыкаюсь на аккуратно заклеенную скотчем истрепанную картонную коробку, на ней черным фломастером написано «ВЫБРОСИТЬ». Если я правильно помню, эта коробка уже предназначалась на выброс в предыдущие переезды, так что она постояла закрытой не в одной кладовке. Но почему же она тогда здесь? Я достаю из ящика с инструментами нож для линолеума, разрезаю скотч и поднимаю крышку. В коробке, похоже, в основном мои старые университетские учебники. Я вынимаю «По ту сторону добра и зла» Ницше и роюсь в куче машинописных листов и записей. В середине коробки коричневый конверт. Открыв его, достаю пожелтевшую статью в память об отце, вырезанную из газеты двадцать семь лет назад. Ее автор, папин друг, выразив искренние соболезнования вдове, упомянул также двух сыновей. Логи, точная копия отца, без пяти минут дипломированный экономист, и Йонас, первокурсник философского факультета, унаследовавший от матери склонность к музыке. Я подумал о том, что всего через две недели мне исполнится столько же, сколько было отцу, когда он упал на пороге. Может быть, наследственная болезнь заберет мое беспокойство?

— Из окна кухни я увидела, как твой папа идет на трясущихся ногах, и решила, что он пьян, — рассказала мама. — Когда я вышла, он уже лежал на тротуаре. Его увезли, а я осталась одна.

Некоторые не следуют за тобой до конца, — добавила она.

Тем же вечером мама вытащила из шкафа все папины рубашки, сняла их с вешалок и положила на кровать.

— Мама, а ты могла бы подождать с этим до похорон?

Мы раздали всю папину одежду, и поскольку мама не хотела встретить кого-нибудь в его пальто, она отправила меня с четырьмя тюками в соседний город. Каждый раз, когда папа спрашивал меня, как дела в университете, я начинал нервничать, даже подозревал, что он и сам знакомится с предметом. И нашел этому подтверждение, когда мы разбирали его вещи: он заказал книгу о том, какие умные вопросы нужно задавать о Ницше, «How to Ask Clever Questions about Nietzsche?».

Я вложил статью обратно в конверт и еще порылся в коробке. На самом дне обнаружились три потертые тетрадки. Открыв одну из них, я узнал свой почерк. Почти детский, но не очень разборчивый. Неужели это дневники, которые я вел лет в двадцать? Я листаю тетрадки; насколько можно судить по датам, записи охватывают три года с перерывами.

Выбросить. Это отправится в мусор. Снова беру одну из тетрадок и быстро пролистываю страницы, выхватывая запись за записью. Замечаю, что перемежаются сообщения об облаках, погоде и победах на любовном фронте. Цитата из платоновского «Пира» на первой странице задает тон и показывает, как я мог использовать полученные в университете знания:

Все люди беременеют, и телесно, и духовно; и как скоро наша природа достигает известного возраста — тотчас желает рождать.

Каждая запись начинается с даты, затем следует описание погоды, как у старых фермеров: 2 марта. Штиль, солнце, минус три. 26 апреля. Крепкий ветер. 4 градуса тепла. 12 мая. Слабый юго-восточный ветер. 7 градусов тепла. С описаниями погоды тесно связаны записи, где я размышляю о разных видах облаков и рассуждаю о небесных телах. Высококучевые чечевицеобразные облака. Когда же я перестал думать об облаках? А следом написано: Вероятно, вокруг Земли начала вращаться новая планета. Однако некоторые эксперты считают, что это всего лишь обломки ракеты.

Вдруг среди вереницы мертвых звезд на небосводе появляется земной список необходимых покупок:

Купить клубничное молоко и презервативы.

Мне не пришлось долго читать, чтобы обнаружить, что добрую часть записей составляют описания женских тел и отношений с женщинами. Похоже, я обозначал своих подруг заглавными буквами и благодарил их за секс. Спасибо К., написано на одной странице, спасибо Д. — на другой. Иногда буква подчеркнута. Спасибо М. М. встречается дважды, также и К., с промежутком в несколько месяцев. Интересно, это одна и та же К.? В скобках даны характеристики. Л. (девственница). Несколько раз я проводил лето у маминого брата, который разводил овец, и оттуда черпал свои сравнения: (кожа у К. нежная, как легкое ягненка). Через два дня появляется С. Отчаянно стараюсь вспомнить. У меня в то время как раз проснулся интерес к амурным делам, и, встречаясь взглядом с девушкой, я думал: «У нас может получиться». Листаю дневники. Похоже, Г. — последняя буква в этом алфавите плотских утех. Это Гудрун? Мне двадцать два, когда я благодарю Г. за то, что переспала со мной, и, судя по всему, это время похода в горы; (у Г. был свежий шрам, ей недавно удалили аппендицит, но об операции я не упоминал) — написал я в скобках.

Продолжаю листать, ищу определенные даты.

11 октября 1986.

Ехал домой на велосипеде. На ступеньках Хёвди стояли Рейган и Горбачев. Один в плаще, другой в пальто с меховым воротником. На лужайке бродили три гуся. Вечером увидел их по телевизору, черно-белому, как пепел и снег.

Ниже подчеркнуто: Я там был.

На следующий день написал на той же странице: 12 октября.

Умер папа.

Мир уже не будет прежним.

Я продлеваю себе жизнь на три дня и беру у Свана тележку, чтобы расчистить кладовку.

Три раза поднимаюсь в квартиру, первый раз со стулом, второй с проигрывателем и, наконец, с картонной коробкой, на крышке которой написано «ВЫБРОСИТЬ».

Чем выше ты подымаешься, тем меньшим кажешься тем, кто не может летать

Смотрю, что есть в холодильнике. Два яйца, на коробке надпись: «Отборные яйца от наших взрослых несушек». В глубине пачка пасты фузилли; она ведь не разваривается; сколько нужно на одну порцию? На подоконнике у меня растет петрушка, почти все стебельки высохли и пожелтели, но я стараюсь поддерживать в ней жизнь. Жарю яйца и посыпаю нарезанной зеленой веточкой петрушки.

Пока варится паста, я перелистываю клетчатые страницы последнего дневника. Одна из записей выделяется своей длиной, целых три страницы связного текста.

В ней я описал, как мы ходили в горы, и сверху добавил подчеркнутый заголовок, как у рассказа. Запись датирована 7 мая, и в походе я не один, потому что она начинается с упоминания: Г. попросила взять ее с собой.

После репетиции хора одолжил у мамы «субару» (с неисправной выхлопной трубой). Меня давно тянула к себе эта гора (дольше, чем Г.). Я уже переспал с четырьмя девушками из хора, и мой моральный облик был подпорчен. Руководительница хора (мамина подруга) отвела меня в сторону и указала на то, что в наших голосах чувствуется напряженность.

Для исправления ситуации я не придумал ничего лучшего, как пригласить пятую девушку отправиться со мной в поездку и пойти в горы.

Г. была в желтой водолазке и белых кедах.

Для начала я составил список покупок. По пути мы заглянули в небольшой магазинчик, и там я купил сэндвичи с креветками, две бутылки колы и два батончика «Принц Поло».

В машине по дороге к кратеру я рассказал Г., что у меня в этом учебном году умер папа, я бросил университет и теперь занимаюсь семейной фирмой, «Стальными ногами». Что живу с мамой, и у меня есть старший брат. Что собираюсь когда-нибудь стать отцом. (Почему я все рассказываю? Я чувствую потребность сообщить ей это.) Я рассказываю ей о случившемся в моей жизни, произошедшем со мной давно и не очень, что отчасти объясняет, как я мыслю и чувствую. Потом следует предложение, подчеркнутое двумя чертами: Я говорил, а Г. молчала.

Затем пять строк, исписанных совсем нечитаемым текстом. После него появляется гора.

При виде возвышающейся горы Г. немного растерялась. Я шел первым, она следом, и я чувствовал на своей шее ее горячее дыхание. Горные вершины утонули в густом тумане. Мы подождали, пока он рассеется, и я показал Г. сверкающую шапку ледника на востоке. На обратном пути мы сделали это. Мох был еще мокрым от дождя, и мы не стали снимать всю одежду. Ей пришлось сложнее, потому что на ней был комбинезон. Неподалеку кудахтала куропатка. Что видит птица, размышлял я, что она о нас думает? Вдруг прямо рядом с нами остановилась овца, она стала нас разглядывать, и я велел Г. закрыть глаза. Что видит овца, размышлял я, о чем она думает? Когда мы одевались, Г. сказала: «А представь, если прямо сейчас этот вулкан начнет извергаться».

Возвращаясь в машину, мы сократили путь и пошли там, где гнездились крачки. Тысяча крачек. Хор тысячи голосов.

Там меня вырвало бутербродом с креветками.

Поскольку я был слаб, Г. села за руль, а я лег на заднем сиденье. Г. говорила, я молчал. Она рассказала мне о своей маме, о том, что учится на медсестру и как бывает трудно найти вену, чтобы сделать укол. Один раз она резко затормозила, объяснив, что на дорогу вышли птенцы куропатки.

Потом рассказ обрывается. Я спустился с горы.

По крайней мере, в дневнике так прямо и написано: Я спустился с горы.

Следующая запись появляется только через месяц, когда я иду в гости к Г.

7 июня

Снова встречался с Г., на этот раз дома у нее и ее мамы. Видел ее полностью (а не частично) раздетой. Дверь в ее комнату не запиралась, и мне пришлось придвинуть комод. Когда я собрался уходить, она сказала, что ждет ребенка.

На мой вопрос, как это могло случиться, ответила, что презервативы ненадежны.

Я все еще рос, но уже ожидал рождения ребенка. Жил с мамой и спал на одноместной кровати с ящиком для постельного белья, которую мне подарили на конфирмацию.

Ребенок был зачат на горе в присутствии овец.

Недалеко от спящего вулкана

Гудрун вдруг начала вязать мне свитер, и я поймал себя на мысли, что мы стали парой. Закончив, она отгладила его, аккуратно сложила и протянула мне со словами, что он подходит к моим глазам. Потом она принялась вязать для ребенка. Мы сидим на диване у нее дома, смотрим телевизор и едим попкорн вместе с ее мамой. Я к тому времени провел у дяди на ферме четыре лета, где мне доводилось принимать роды у овец и вытягивать наружу покрытых слизью ягнят. Помню, пытаясь помочь появиться на свет барашку, едва не выкрутил ему рожки, до сих пор слышу блеяние его матери.

Через восемь с лишним месяцев после нашей поездки в горы родилась Гудрун Лотос, в дополнительный день года, за две недели до срока, с мягкими ногтями. Ребенок лежал поперек, его не удалось повернуть, и сделали кесарево. Когда акушерка подошла ко мне с ребенком на руках, меня охватил ужас, она научила меня обращаться с этим маленьким тельцем, я держал в руках жизнь, самое хрупкое, что только есть в мире, и думал о том, что дочь меня переживет.

В самом конце дневника нахожу запись:

29 февраля. Она меня переживет. Веки как прозрачные крылья бабочки.

После обеда мне пришлось отлучиться на работу, чтобы отпустить заказ. Зачем это сделал? Да потому что мне позвонил клиент и сказал, что в полвторого приедет за заказом.

Я первым из нашей компании женился и вместе с этим получил возможность иметь регулярную половую жизнь дома и доступ к женскому телу каждый вечер. Я быстро к этому привык. Первое время после родов Гудрун сама выбирала, к какой части своего тела давать мне доступ; я не мог дотрагиваться до ее живота, приближаться к шраму после кесарева сечения; клади руку сюда, командовала она, нет, не так, не шевели рукой, не двигайся и не дыши на живот. Я старался обнимать ее за плечи или класть руку на грудную клетку, но иногда забывался, и моя холодная рука скользила по ее голому телу вниз к животу.

— Что? — спрашивала она тогда.

— Ничего, — отвечал я.

— Нельзя, ты положил руку мне на живот.

Двадцать шесть лет спустя жена объявила мне, что Лотос не моя.

— Я сочла, что тебе следует об этом знать, потому что мы разводимся. — И добавила: — До тебя я никогда не встречала парня, который бы говорил о страдании и смерти на первом свидании. Когда ты сказал, что человек смертен, я услышала в этом что-то, на чем можно построить жизнь. И тогда я решила, что у тебя должна появиться Лотос.

Последние слова в дневнике не имеют даты.

Я — плоть.

После этого записи обрываются.

Под плотью я имею в виду все, что ниже головы. Это вполне согласуется с тем фактом, что плоть — это начало и конец всего самого важного в моей жизни. Я родился, и сердце и легкие начали свою бесперебойную работу, родился ребенок, и я взвалил на свои плечи ответственность за плоть от моей плоти, а вскоре мое тело, вероятно, перестанет работать. Я словно слышу, как мама формулирует один из законов этого мира: «Знаешь, Йонас, история начинается задолго до того, как мы рождаемся».

Раны заживают по-разному, и шрамы бывают разной глубины

Четверть третьего ночи, в мою дверь на четвертом этаже кто-то стучит, сначала осторожно, затем решительнее и громче.

На лестничной площадке стоит запыхавшийся Сван и смотрит мне через плечо. Дверь подъезда заперта, но он говорит, что просочился вместе с соседом, который возвращался домой с гулянки. Ему не спалось, и, случайно заметив за римской шторой в окне в мансарде какое-то движение, он сделал вывод, что я тоже полуночничаю, и решил пригласить меня на прогулку с собакой, которая, по его словам, ждет в трейлере. Большая девочка, как он ее называет.

Могу ли я отказаться, сославшись на другие планы в это время суток?

Неожиданно Сван проходит мимо меня в гостиную. Быстро оглядывается, планомерно изучая обстановку. Он пришел присмотреть за мной?

Его взгляд останавливается на табуретке, стоящей посреди гостиной, и на люстре, которую я положил на стол, однако непохоже, чтобы я стоял с ремнем в руке.

Я закрываю сайт, где изложены способы самоубийства известных писателей.

Содержимое коробки грудой лежит на столе.

— Порядок наводишь? — спрашивает Сван.

— Да, разбираю старые бумаги.

Не успел я опомниться, как он уже в ванной, открывает и закрывает шкафы. А на обратном пути заглядывает в спальню. Ружье все еще лежит на супружеской кровати. Затем Сван открывает шкаф с верхней одеждой в коридоре, на чем и заканчивает свой обход.

— Мне хочется лучше понять Аврору, — говорит мой сосед, вздыхая.

Человек и животное

Сван держит собаку на поводке, и мы идем в сторону порта. Спокойная ночь без малейшего ветерка, и на улице никого, кроме молодого папаши с коляской. А гулял ли я по ночам с Гудрун Лотос в коляске, когда у той болел живот, чтобы дать ее маме поспать?

— При свете мне трудно, — доносится снизу голос Свана. Он наклонился, чтобы убрать за собакой. Встречаются такие типы, которые не носят с собой пакеты и считают, что у них есть на это полное право.

Мы стоим на причале, посередине между китобойными судами и катерами, которые возят смотреть на китов, над головой высокое небо.

— Разве это не красиво? — спрашивает Сван.

Я ничего не говорю. Прекрасное весеннее небо с тремя горизонтальными оранжевыми полосами не вызывает у меня сильных чувств, я видел такое же небо и в прошлом, и в позапрошлом году. Я могу продолжать жить, а могу положить конец жизни.

— Человек так мал, — говорит Сван и гладит собаку.

Мы идем к маяку, он рассказывает, что, когда шел здесь вчера, видел тюленя. И тюлень его видел. Они смотрели друг другу в глаза, человек и животное. Он было подумал сфотографировать тюленя на телефон, но не стал, сказал себе, что это всего лишь встреча человека и животного, ничего больше, никакого глубинного смысла. Вернувшись домой, он прочитал в Сети о тюлене, который научился пользоваться отверткой.

— Разве это случайность, что я наткнулся именно на эту новость? — спрашивает Сван, глядя мимо меня на зеленый простор моря.

Мы оба молчим.

Собака лает и хочет броситься в водоросли, но хозяин натянул поводок. Прямо над нашими головами пикирует крачка, и я отгоняю ее рукой. Начался период гнездования.

— Ты знал, что люди — это единственные животные, которые плачут, выражая слезами такие чувства, как радость и печаль? — задает он следующий вопрос, все еще не отрывая взгляд от моря.

— Да, — говорю я, — это ведь происходит из-за информации, которую передают нервные импульсы?

— В отличие от животных, мы знаем, что жизнь закончится, — продолжает мой сосед. — Мы прекратим свое существование.

Он осматривается в поисках урны, но ее нигде не видно, и он несет пакет в руках весь обратный путь.

Уже собравшись попрощаться, я замечаю, что Свана беспокоит что-то еще.

У трейлера он замялся.

— Тебе патроны тоже нужны? — спрашивает он.

— Да.

— Я так и подозревал.

Он явно пребывал в нерешительности.

— Вынужден тебя разочаровать, они закончились, когда я охотился на куропаток в прошлом году.

Сван смотрит мимо меня, а его собака на меня.

— По правде сказать, никогда не держал в руках стрелковое оружие, — говорю я соседу.

— Я так и думал. Что ты не сможешь выстрелить из ружья.

Он прав, я не смог бы выстрелить из ружья. Или попал бы в кого-нибудь другого.

Потом Сван спрашивает, может ли он заходить ко мне время от времени. Я говорю, что в ближайшие дни немного занят, и неожиданно добавляю:

— Я, собственно, уезжаю. В путешествие.

Меня молниеносно осенила мысль: я должен исчезнуть. Тогда мне не придется беспокоиться о том, что ко мне придет Лотос. Спикировать в воду, как птица, парить несколько метров, войти в штопор и погибнуть. Последний взмах крыльев, последней целью будет изрезанное ущелье, и в конце концов останутся только кости, добела отполированные временем.

После детального обдумывания я, однако, исключил вариант, чтобы меня не нашли. Ведь Лотос жизнь положит на поиски и будет страдать от нестерпимой боли. Так что я поеду куда-нибудь за границу, а потом мама с Лотос получат меня в ящике, красиво обряженного.

— Твой отец отправился в свое самое далекое путешествие, — сказала в тот день мама.

Я пришел домой с экзамена, а она стояла в дверях и ждала меня.

— Отправился куда? — переспросил я, заметив, что папин коричневый портфель лежит на клумбе с анютиными глазками.

Я забрал портфель к себе в комнату, открыл его и разложил счета на столе. На следующий день я объявил маме, что бросил университет и продолжу дело отца. Возглавлю «Стальные ноги».

Я сказал тогда маме:

— Не беспокойся.

— Лучшие часы моей жизни, — снова слышу я голос Свана, — это когда ранним утром я лежу один в спальнике где-нибудь на пустынном плоскогорье, положив рядом ружье, и жду, когда проснутся птицы. Молчишь и смотришь на смерзшийся снег. И чувствуешь себя словно в утробе матери. В безопасности. И тебе не нужно рождаться. Не нужно никуда выходить.

Что я ответил Свану?

Я повторил его же слова. Нет, не нужно выходить, никуда. Это была моя последняя фраза, сказанная ему. И последним словом стало «никуда».

И Слово стало плотию, и обитало с нами

Я звоню Лотос, и мы договариваемся о встрече. Она предлагает встретиться в пекарне, там есть два стола и стулья.

Во время нашего последнего разговора она спросила, сортирую ли я мусор и привез ли синий контейнер для бумаги. Я со своей стороны поинтересовался, как дела у Сигтрюга, на что она ответила:

— Ты имеешь в виду Тристана, папа?

И добавила:

— Между нами все кончено.

Моей дочери нужен не отец, а парень. Моя миссия закончена.

Лотос в синем пуховике с меховой отделкой и капюшоном, это мой подарок на Рождество. Широко улыбается. А я вдруг вспомнил, как дочь проплакала все выходные, когда ей поставили брекеты. Она снимает пуховик и вешает его на спинку стула.

Моя дочь — специалист по экосистеме Мирового океана, ее диплом был посвящен губительному воздействию пластика в океане на единую экосистему нашей планеты, в особенности на семяпроизводство у мужчин.

— Парниковый эффект, — говорит она. Я киваю.

Именно от нее все мои познания в проблемах, связанных с изменением климата, закислением океана и снижением уровня кислорода.

Помню, как в детстве ее притягивала текущая вода и она открывала все краны. Стояла, упершись подбородком в край раковины, или, пододвинув стул, забиралась на него и смотрела на струю.

— Вода течет, — говорила она, ей было тогда два года.

Дочка носит бабушкины часы и кучу браслетов. Они встречаются каждую неделю, две Гудрун — бабушка и внучка, и делятся опасениями в связи с военными действиями и будущим мира.

Дочь заказывает какао и венскую булочку, а я — кусок «Семейного счастья» и кофе.

— А ты знал, — спрашивает Лотос, — что за последний год в мире потрачено двести сорок тысяч миллиардов крон на оружие и боевое вооружение?

Она отпивает из чашки и вытирает сливки с верхней губы.

— …Нужно вычислить, во что обходится вред, который причиняет деятельность наживающихся на войне, и заставить их заплатить. Только так они поймут, что война намного дороже мира. Деньги для них весомый аргумент, — добавляет она.

Когда моя дочь говорит, сказанное выражает все ее тело; потом неожиданно замолкает.

— Ты встречалась с бабушкой?

— Да, и она со мной согласна.

— Не сомневаюсь.

Мы оба смеемся.

Каким я был отцом?

Я никогда не обращался с дочкой плохо, никогда не раздражался, всегда отвечал на ее вопросы, водил на футбольные тренировки и смотрел, как она, с тонкими ножками в зеленых носках и в слишком больших перчатках, бесстрашно бросается на мяч.

Ответ: я обычный отец. На 7,5.

Может быть, следовало бы ей сказать, что я отправляюсь в свое самое длинное путешествие.

— Что-то случилось, папа, почему ты так странно на меня смотришь?

— Ничего.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Я задумался: она знает? Мама ей уже сказала?

Она изучающе смотрит на меня.

— Папа, ты уверен, что все в порядке?

— Да, все отлично.

— От мамы что-нибудь слышно?

— Ничего.

— Но ведь между вами все хорошо?

— Да, хорошо.

Она внимательно меня разглядывает.

— И тебя ничего не тяготит?

— Нет, ничего не тяготит.

И тут я задумываюсь, простит ли дочь меня. Или будет обвинять, даже ненавидеть. Назовет ли в честь меня своего сына и каким он будет? Унаследует ли веснушки своей мамы, будет ли одиночкой, станет ли путешествовать?

— Папа, а ты не заболел?

— Нет-нет, ничего такого.

Лотос доедает венскую булочку, собирает крошки со стола и кладет их на тарелку.

— И тебе не одиноко?

— Нет-нет.

Ее что-то беспокоит.

— Я видела сон сегодня ночью.

Она явно растеряна.

— Мне приснилось, что я родила большого ребенка.

— Понимаю.

— И у него была большая голова.

Нужно, видимо, сказать ей, что я ничего не смыслю в толковании снов.

Она глубоко вдыхает:

— Дело в том, что этим ребенком был ты.

— Кем был?

— Ребенком в моем сне. Я родила собственного отца.

Я стараюсь изо всех сил:

— Может, это к переменам?

— Да, я посмотрела, рождение означает возрождение или новое начало. Или те стороны личности, которые еще недостаточно развиты. А величина головы указывает, что им нужно уделить особое внимание.

Я замялся.

— И ты узнала, как это толковать?

По прерывистому голосу я слышу, что она волнуется.

— Рождение в некоторых случаях может означать смерть.

— Понимаю.

— Совсем необязательно физическую смерть, скорее, конец чего-то одного и начало другого.

Она допивает какао, и мы оба молчим. Потом она обращается ко мне:

— А тебе, папа, разве ничего не снится?

— Нет, совсем ничего.

— И сыну органиста даже не снится органная музыка?

Я улыбаюсь ей:

— Даже органная музыка.

Уже надев пуховик, она вдруг кое-что вспоминает.

— У меня к тебе еще дело, — говорит она, поправляя резинку в волосах. — На кухне оторвалась дверца шкафа, она упала, и плитка на полу треснула. Ты бы не мог зайти посмотреть?

Лотос снимает небольшую квартиру вместе со своей подругой. Когда они въехали, я ошкурил фасады на кухне и покрыл их лаком, заменил ручки. Установил душевую кабинку вместо старой ванны и уложил вокруг нее кафель.

— Зайду, конечно, без проблем.

Я делаю все, о чем меня просят три Гудрун в моей жизни. Вешаю зеркала и полки, передвигаю мебель. Выложил кафелем семь ванных комнат, смонтировал пять кухонь и могу уложить паркет елочкой. Я разбивал молотком двойное стекло. Однако я не разрушитель, напротив, я привожу в порядок и чиню все, что сломалось. И если кто-то спрашивает, почему я делаю то, что делаю, отвечаю, что меня попросила женщина.

Я обнимаю дочь и прижимаю ее к себе.

Собираюсь сказать ей что-то другое, но неожиданно спрашиваю:

— Ты знала, что человек — это единственное животное, которое может плакать?

Она улыбается до ушей.

— Нет, этого я не знала. Я думала, что он — единственное животное, которое смеется.

Вернувшись домой, я ищу на полке сонник. Гудрун его не забрала, и он стоит рядом с пособием по ремонту мебели из тика.

Листаю и нахожу «орган».

Услышанная во сне красивая органная музыка — признак сексуальной энергии и мужского начала.

— Папа, не надо верить всему, что приходит на ум, — сказала мне Лотос на прощание.

Билет на Луну в один конец

В округе все стихает. Слышны только голоса птиц.

И куда же мне поехать?

Задаю поиск в Сети: страны на одной широте с войной. Получаю 63 страны. А какие из них упоминал Сван, когда пересказывал документальные фильмы о женщинах и войне?

В конце концов выбираю страну, которая долго была в новостях из-за боевых действий, но несколько месяцев назад там установили перемирие, и она исчезла из информационного пространства. Но, как говорят, обстановка все равно небезопасная и перемирие хрупкое. Похоже, это именно то, что нужно: там меня могут застрелить на углу улицы или я подорвусь на мине. Так и слышу голос Свана: «Будь ты женщиной, тебя бы сначала изнасиловали».

Билет куплю в один конец. Отель я тоже нашел в Сети. В истерзанном войной городке, о котором узнал из новостей. Вспомнил, что отели вообще очень популярны как конечные остановки на жизненном пути. Фотографии на сайте явно довоенные, но на них видно, что рядом небольшая, украшенная цветами площадь, а в окрестных деревнях разводят пчел и собирают мед. Отель расположен недалеко от побережья и, как написано на сайте, был излюбленным местом отдыха путешественников, на его территории сохранились древние купальни с мозаикой.

Ставлю пластинку и включаю проигрыватель, буду писать прощальное письмо под «One Way Ticket to the Moon».

Кому его адресовать? Моей матери и дочери, двум тезкам?

Вспомнилось, что сказал Сван во время нашей прогулки: «Со временем человек стирается из памяти. И в конце концов о нем никто не помнит».

У Лотос нежная кожа, но она считает, что колени недостаточно красивые, и это ее беспокоит. Написать ей, чтобы не расстраивалась по этому поводу? Что мужчины не зацикливаются на коленях, они воспринимают женщину в целом, а не по частям. Так ли это? Я вспомнил собственные дневниковые записи.

Мама уже сделала все распоряжения относительно цветов на своей могиле. Она хочет, чтобы посадили стелющийся кустарник — иву туполистную. Нужно ли мне написать: никакой мишуры, дорогого гроба с ручками, просто самый дешевый деревянный ящик из необструганных досок?

Пишу черновик: Тогда я ушел. Почему «тогда»? Зачеркиваю. Добавляю: Я не вернусь. Зачеркиваю и пишу: Меня больше не будет. Не уточнить ли, что весной? Вдруг мне захотелось вставить в письмо выражение «во второй половине». Могу же я написать: во второй половине следующей недели меня уже не будет? Или: во второй половине следующей недели мир останется без меня? Какая погода будет в мире без меня? В ближайшие дни ожидается безветренная погода с дождем. Пишу: Во второй половине следующей недели прояснится. Лотос поймет, что я имею в виду.

Все зачеркиваю.

Начинаю снова:

Не думаю, что какой-нибудь биологический отец гордится больше, чем я. Вычеркиваю «биологический», оставляю просто отец.

Рву листок и начинаю по новой.

Продал «Стальные ноги» Эйрику Гудмундссону (у него еще фирма «Стальные конструкции», они делают кухонные островки), вторую часть суммы он переведет тебе в июне. Твой папа.

Бог спасает страждущих страданием

Собираю сумку для своего тела. Она почти пустая, в ней нет ни крема от солнца, ни бритвы, ни сменных рубашек, ни сандалий, плавок и шорт, камеры и телефона тоже нет. Меня не смогут найти.

Потом немного прибираюсь в квартире.

Расправляю простыни и одеяло, тщательно застилаю покрывалом, ровняю свисающие края. Открываю шкаф с одеждой. Неужели это свитер, который мне связала Гудрун, в самой глубине полки?

Аккуратно складываю стопку книг на ночном столике. А что здесь делает Библия? Закладка на Книге Иова.

После того как мы с Гудрун охладели друг к другу и она, закутавшись в одеяло, сидела со своей книгой на одной стороне кровати, а я со своей на другой, я прочел три книги, которые никто из моих знакомых не осилил от начала до конца, а именно Библию, Коран и «Ригведу». На Библию, 1829 страниц, у меня ушло три месяца, на другие книги меньше. Я люблю гимн любви апостола Павла и призывы к миру в Коране. Кто убьет одного, тот словно убил всех людей, а кто сохранит жизнь одному человеку, тот словно сохранит жизнь всем людям. А еще я люблю тысячеголового, тысячеглазого и тысяченогого Пурушу, который держит в своих объятиях весь мир.

Только однажды Гудрун попросила почитать ей вслух. Она тогда уже разделила нашу кровать на западную и восточную половины, воздвигнув стену из подушек, как защитное укрепление, и у каждого из нас было отдельное одеяло.

— И что ты хочешь, чтобы я почитал?

— Что сам читаешь.

Я как раз читал об Иове, непорочном и справедливом, богобоязненном и праведном, обреченном на мучение и подвергнутом испытанию.

Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь, — на этих словах я закончил чтение.

— Спасибо, — сказала она тихо и, как мне показалось, надтреснутым голосом. Затем, встряхивая подушки между нами и отворачиваясь, добавила, что знала это.

Я смотрел на ее красивые округлые плечи под ночной рубашкой. Если бы я читал Песнь песней, груди твои, как виноградные кисти, то, вероятно, по-прежнему был бы женатым мужчиной.

Чуть позже она пошла в ванную, а когда вернулась, сказала:

— Кран течет.

На следующий день на столе в кухне лежала записка:

— В коридоре перегорела лампочка.

Так мы делали шаг навстречу друг другу: я делился с ней страданием, она раздавала мне поручения.

Я мог бы мир описывать до темноты, повсюду что-то есть

Помыв и вытерев тарелку, ставлю ее в шкаф, убираю попавшую на столешницу воду, выжимаю и вешаю тряпку.

Открываю все окна.

Закрываю все окна.

Поскольку я уже заправил кровать, ложусь на пару часов на диван и стараюсь ни о чем не думать.

Осталось ли что-то в этой жизни, что может меня удивить? Людская злоба? Нет, человеческую жестокость я познал сполна. Людская доброта? Нет, я повстречал достаточно много добрых людей, чтобы верить в человека. Красота бескрайнего простора, которая открывается с горной вершины, многослойный ландшафт, гора за горой, синева на синеве всех возможных оттенков? Бесконечные черные пески и сверкающая шапка ледника на востоке, очертания тысячелетнего сна, который медленно движется, как под оргстеклом? Все это мне уже знакомо. А есть ли что-то, что мне хочется еще испытать? Ничего не приходит в голову. Я держал на руках новорожденного, рубил в питомнике елку к празднику, учил ребенка кататься на велосипеде, однажды ночью на плоскогорье менял покрышку в буран, заплетал дочке косички, трясся в последнем вагоне маленького поезда, за границей ездил по загрязненной долине, застроенной заводами, варил картошку на примусе на черном как смоль песке, и я знаю, что человек плачет и смеется, любит и страдает, что у человека есть большой палец, что он пишет стихи и знает, что умрет.

Что же остается? Послушать трели соловья? Поесть белого голубя?

Пока у подъезда ждет такси, я разворачиваюсь в дверях и приношу еще несколько инструментов. Ведь никогда не знаешь, в какую ситуацию можешь попасть, вдруг придется вбивать крюк. Беру также удлинитель и адаптер, аккумуляторную электродрель в чехле. И перед тем, как запереть дверь, приношу фотографию Лотос с ночного столика. Ей пять лет, тонкие косички и припухшие десны, у нее недавно выпали передние зубы. Фотография сделана в кемпинге у лагуны и ледника, дочь тянет к небу руку, показывая все пять пальцев, на фоне лазурного дрейфующего льда. У мусорного контейнера мне вдруг приходит в голову, что кто-то ведь может достать мои дневники и прочитать мою исповедь, apologia pro vita sua. Тетрадки аккуратно подписаны: Эбенезер Снайланд. Почему я подписал маминой фамилией? Сворачиваю дневники в трубочку и засовываю в карман куртки.

До первой урны за границей.

И тогда я уйду.

На встречу с самим собой.

Навстречу своему последнему дню. Я прощаюсь со всем.

Крокусы совсем раскрылись. Я ничего не оставляю после себя.

Ухожу из всеохватывающего света в темноту.

Тот, кто я сейчас, сейчас и заканчивается

В самолете я засыпаю, мне снится, что овца лижет мне ухо, и я резко просыпаюсь прямо перед посадкой.

Самолет снижается, проходя сквозь облака.

Парю.

Парю.

Парю к земле недалеко от соленого моря.

Начинаю различать равнины, поля, бесконечные леса, застывшие в неподвижные зеркала озера. Тень от стального крыла ложится на поле у опушки леса. Полоса несется мне навстречу, я приземлился. Прямо за иллюминатором колышется листва. Ищу глазами горизонт, соединение неба и леса. Мне нужно именно сюда, никуда больше.

Я даю себе неделю, чтобы закончить это дело.

Я — лес, полный мрака от темных дерев; но кто не испугается моего мрака, найдет и кущи роз

Мужчина в жилете стоит у выхода и держит лист бумаги с двумя именами: сверху красным фломастером написано «Mister Jónas», ниже женское имя. Нам, двум пассажирам, за которыми отель прислал такси, предстоит делить заднее сиденье. Женщина садится за водителем, она в темных очках, несмотря на отсутствие солнца. Машина старая и пыльная, в сиденье дырка, и я спиной чувствую пружину, ремни безопасности порваны.

— Married, — первое, что говорит нам таксист и кивает, сначала смотрит на меня, ища подтверждения, потом на женщину, и я понимаю, что это вопрос. Женщина мотает головой и что-то говорит ему на их языке.

Она в синем костюме с косынкой на шее, слегка наклонилась вперед и держится за переднее сиденье, словно позирует в фотостудии. Я никогда не уезжал так далеко от дома, чтобы не понимать ни слова, чтобы я не понимал официанта, приносящего мне пиво, а он меня.

Отель «Тишина» расположен на побережье, в часе езды от аэропорта, но наш таксист объясняет, что дороги в плачевном состоянии и нам придется сделать крюк, проехав через город, а это лишние полчаса.

Часть пути еще не проверили, сообщает он. Вдали виднеются холмы, но в остальном — равнина.

Первое, что вижу, — это серое облако пыли, как вулканический пепел после извержения, и, если не считать вечерней зари, мы словно въезжаем в черно-белое кино.

Таксист подтверждает мои ощущения.

— Пыль невыносима, — говорит он. — Задыхаешься от пыли. Мы ждем дождя. Дороги, конечно, развезет. Но дождь принесет облегчение и влагу.

Я замечаю, что во время разговора с нами он регулирует зеркало, направляя его на говорящего. Он рулит правой рукой, левая неподвижно лежит на коленях, и когда он что-то показывает, то бросает руль, и машина сама мчит по дороге.

Различаю обломки старой городской стены.

— …Здесь когда-то были римские руины, а теперь просто руины, — доносится голос таксиста. — Нам потребуется пятьдесят лет на восстановление страны. Пока все лежит в руинах, беженцы не возвращаются. К нам больше не приезжают туристы. О нас не говорят в новостях. Нас забыли. Нас больше нет.

Он рассказывает, что отель был закрыт месяцами, а на этой неделе вдруг отвозит туда трех гостей. Всего, включая нас, говорит он, подняв три пальца, и машина снова набирает скорость.

На нашем пути не встречается ни одного неповрежденного дома. Таксист показывает и перечисляет:

— Здание суда разрушено, музей тоже, телецентр — одна сплошная руина, национальный архив с коллекцией рукописей сравняли с землей, а музей современного искусства взлетел на воздух. Вон там когда-то была школа, там библиотека, рядом университет, здесь пекарня, а тут кинотеатр, — продолжает он.

Разрушения видны повсюду.

Многоэтажные жилые дома повреждены взрывами, и даже там, где стены устояли, большинство окон без стекол. Я думаю: у вас разваливаются взорванные дома, у нас раскалываются скалы и течет река раскаленного камня.

Мы медленно едем по городу, людей на улицах совсем немного, все бледные и усталые. Кое-где работает тяжелая строительная техника, расчищает руины. Повсюду видны признаки того, что до войны здесь жили хорошо. Мы останавливаемся на перекрестке, рядом с двухэтажным домом, у которого отсутствует фасад, как у кукольного домика. Несмотря на густую пыль, я различаю узорчатый ковер на полу и остатки пианино. Мой взгляд привлекло глубокое кресло с подставкой для ног от известного дизайнера. Рядом с ним торшер и перевернутый книжный шкаф. Замечаю, что кровать в спальне убрана. Кто-то аккуратно застелил ее белым покрывалом, а потом, вероятно, вышел в ближайшую пекарню за булочками, но по дороге был убит. Но особенно меня поразила уцелевшая желтая ваза на полке в гостиной. В гараже остатки машины, на дорожке у дома — красная детская коляска.

На улице повсюду разбросан мусор, и на земле лежат водопроводные трубы. Таксист извиняется, что с моей стороны нельзя поднять стекло.

Кроме вони с улицы и сильного запаха лосьона после бритья «Fahrenheit» от нашего водителя, я различаю тонкий сладковатый аромат, исходящий от женщины; совсем не такой, как от Гудрун. А как, кстати, назывались ее духи? Женщина молчит и смотрит на дорогу в просвет между передними сиденьями.

— Подрядчики, — говорит водитель, кивая в сторону больших экскаваторов Caterpillar. — После бомбежек пришли миротворцы. Потом их сменили подрядчики и строительная техника.

Он еще раз отпускает руль и регулирует зеркало. Направляет на меня.

Он хочет знать, что я делаю в их городе.

— Я в отпуске.

Водитель и женщина внимательно смотрят на меня. В зеркале видно, что они переглядываются. Мужчина говорит что-то женщине, что я не понимаю; бросив на меня взгляд, они кивают. Он перефразировал свой вопрос и теперь интересуется, не выполняю ли я особое поручение, special mission, как тот бедолага, которого он отвозил в отель в начале недели.

Я повторяю, что в отпуске, и больше они меня ни о чем не спрашивают.

Мы покидаем город и едем по извилистой сельской дороге, с обеих сторон окруженной лесом. Мое внимание привлекают серые стволы; похоже, многие деревья в этом лесу никогда не знали зелени.

У края леса поле, таксист сбрасывает скорость, снова отрывает руку от руля и показывает. Машина петляет по дороге.

— Могилы, безымянные братские могилы, — говорит он. — Там вместе с другими нашел последнее пристанище известный поэт, воспевавший дикие леса.

Женщина что-то говорит, и водитель начинает ерзать на сиденье.

Он трясет головой.

Женщина впервые обращается ко мне:

— Здесь похоронены сыновья, мужья и отцы… Повсюду лежат отцы и сыновья, даже три поколения мужчин одной семьи.

Она рассказывает, что война разгорелась между домами, между соседями, дети которых учились в одном классе, между коллегами, между членами одного шахматного клуба, между нападающим и вратарем одной футбольной команды. За одну армию сражался семейный врач, за другую — водопроводчик и учитель пения; бывшие коллеги по хору превратились в противников: баритон воевал на одной стороне, бас и тенор — на другой.

Она замолкает и отворачивается к окну.

Я размышляю о том, что сделал таксист, чтобы выжить. Почему он не похоронен на краю леса? Был он жертвой или палачом? Может быть, несет ответственность за какие-то из могил отцов и сыновей? Он молчит и, похоже, целиком сосредоточился на езде.

Чуть позже он заговорил, но сменил тему и рассказывает, как до войны ему довелось возить в СПА-отель, так он называет гостиницу, разных звезд.

— Отдохнуть и поправить здоровье.

На секунду он задумывается.

— Например, Мика Джаггера. Но вот что странно, как раз когда он сидел у меня в машине, по радио передавали «I Can’t Get No Satisfaction». Однако он не подпевал. Джаггер, я имею в виду.

Немного помолчав, он продолжает:

— Если это был не он, то кто-то очень на него похожий. Один глаз карий, другой голубой.

— Может быть, Дэвид Боуи? — спрашиваю я. Водитель с женщиной смотрят на меня, и мужчина качает головой.

— Возможно, и Дэвид Боуи. После того, как вы сказали.

Поразмыслив, таксист приходит к выводу, что и слушали они с пассажиром, скорее всего, «There’s a Starman Waiting in the Sky».

— Он оказался меньше, чем я представлял, — продолжает водитель. Однако это не стало для него неожиданностью, потому что он уже знал, что с известными людьми так бывает. Люди часто оказываются выше или ниже ростом, чем ожидаешь, — добавляет он.

И пока он следил за Миком Джаггером или Дэвидом Боуи в зеркало заднего вида, тот шевелил большими губами в такт музыке.

— Очень похоже на Джаггера, — замечаю я.

Он кивает.

— Да, я уверен, что это был кто-то из этих двоих.

Женщина улыбается. Кому предназначена эта улыбка, мне?

Когда мы въезжаем в город, небо уже обагрилось кроваво-красным закатом и начинало темнеть. Наша машина тащится по узким мощеным улицам. Я всматриваюсь в выложенный плиткой бассейн и обращаю внимание, что повсюду в укладке большие дыры, как будто с тела содрали кожу.

Когда таксист достает наши вещи из багажника, я замечаю, что его левый рукав, который всю поездку неподвижно лежал на коленях, пуст. Он показывает культю.

— Мина, — поясняет он, добавив, что он еще легко отделался, оглох только на одно ухо и потерял всего лишь часть руки.

— Важно было сохранить локоть.

Потом он откинул волосы здоровой рукой, чтобы показать мне половину уха и шрам от уха до виска.

— Зеркало заднего вида помогает мне услышать, что говорят пассажиры. Когда я смотрю на говорящего, я слышу, — добавляет он.

Я слышу и вижу, подумал я.

Когда я вхожу в отель «Тишина», держа в руках сумку с инструментами, он говорит мне вслед:

— Вы считаете, что бомбардировки решают все.

Но говорит, скорее, самому себе.

II. ШРАМ

Над всем не дремлет тишина, тишина

Хотя отель «Тишина» и не пострадал во время войны, он выглядит явно хуже, чем на фотографиях в Сети. Как бледное тело, давно не знавшее солнца. Краски поблекли. Гнилостный запах пропитал воздух. Люстру на потолке я узнал, но ее слабого света явно недостаточно.

Молодой человек за стойкой говорит по-английски, на вид ему чуть за двадцать, как было мне, когда я вел дневник. Белая рубашка, галстук и длинная челка, которую он время от времени откидывает в сторону.

Мы стоим совсем рядом, почти вплотную, я и женщина из такси, как супруги, когда регистрируются в отеле; затем я делаю шаг к чемоданчику с инструментами. Пока женщина заполняет бланк, я внимательно осматриваюсь. Они с парнем разговаривают вполголоса.

Я сразу же заметил, что отелю нужен ремонт: краска повсюду облупилась, на потолке подтеки и трещины. Ясно, что здание долго не отапливалось. Словно весной приехал в летний домик после снежной зимы. Нужно проветрить, подлатать здесь и там. Я постучал по стене, но, что это за дерево, не понял. Через какой лес мы проезжали? Красное дерево? В фойе мое внимание привлек большой камин. Его уже разожгли, и пахло дымом.

Над камином — пейзаж, в центре взирающий с картины леопард, а на него горящим решимостью взглядом смотрит охотник. Зверь, однако, больше похож на безобидного домашнего котенка с глазами-бусинками.

Обслуживая женщину, парень искоса следит за мной. Она же так и не сняла темных очков, и мне пришло в голову, что это из-за мигрени, не отпускающей ее после долгой поездки.

Когда женщина наконец исчезает на лестнице с ключом в руке, молодой человек обращается ко мне и, перегнувшись через стойку, шепчет:

— Film star.

Он явно пытается вспомнить.

— И как называется последний фильм, в котором она снималась?

Качает головой.

— «А man with a mission»? — Но тут же поправляется: — Нет, скорее, «А man without a mission», «Человек без миссии». Впрочем…

В его голосе не слышно уверенности, ведь он, по его собственным словам, уже давно не был в кино.

Мне дали заполнить анкету, и это заняло немало времени, вопросы практически те же, что задавали в аэропорту.

Родители, где они родились. Написать, что мама родом из Исландии? Семейное положение, дети. Кому можно позвонить в экстренном случае? «Гудрун Лотос Йонасдоттир», — вывел я и указал ее номер телефона. Парень пробежал листок глазами, проверил, не оставил ли я пустых граф.

— Вот здесь надо указать рост.

Пишу «185». Видимо, это пригодится, если придется делать гроб.

— Я бы сказал — сто восемьдесят три. Вы уж извините нас за бюрократию, но нужно соблюдать правила.

Мы остались одни, он снова понижает голос и быстро оглядывается:

— Мы хотим знать, что делают люди в нашей стране.

Отель небольшой, всего шестнадцать номеров, но в настоящее время используются только пять, — поясняет молодой человек и подтверждает слова таксиста о том, что постояльцев у них не было уже много месяцев, а на этой неделе вдруг сразу трое: — Вы, женщина и мужчина. Ваш номер сегодня уже протопили.

Потом он достает карту города и тянется за синей ручкой. В нескольких местах перечеркивает:

— Смотрите — руины. — Затем берет красную ручку и рисует красные круги: мины. — Здесь, здесь. И здесь. Не ходите в лес и на поле. Обходите пустыри. Вот сюда тоже нельзя, а еще сюда и сюда. Не ходите туда и туда. Не собирайте грибы. Самое опасное — это пластиковые мины, их не распознают приборы.

Парень протягивает мне ключ:

— Седьмой номер. — И добавляет: — С одиннадцати вечера до шести утра комендантский час. Электричество ограничено, его каждый день отключают на шесть часов. Вода тоже нормирована. Душ нужно принимать до девяти утра, потом горячей воды не будет. И не задерживайтесь под душем больше трех минут, иначе воды не достанется моей сестре.

Я не стал спрашивать, почему его сестра пользуется гостиничным душем, но он счел необходимым объяснить:

— Она тоже работает в отеле.

Парень явно смущен.

— Можно сказать, мы ее и держим.

Он внимательно разглядывает бумаги.

— Здесь написано, что номер за вами на неделю. Наш ресторан закрыт, но мы готовим завтраки. Также есть ресторан ниже по улице, его открывают по требованию. И еще. Хозяина там нужно вызвать звонком, он не сидит на месте, у него много другой работы.

Когда я бронировал отель в Сети, на сайте упоминались остатки древней купальни и знаменитых мозаичных панно, которые обнаружили, когда рыли котлован под фундамент, если я правильно помню.

Спрашиваю парня, можно ли посмотреть на эти панно. Поясняю, что меня они очень интересуют. Однако он вдруг резко перестает понимать по-английски.

— Они связаны с отелем?

На тот случай, если находки были сделаны еще до него, добавляю, что на мозаике изображены обнаженные женщины. Мое внимание особенно привлек необычный бирюзовый цвет фона; как было сказано, такой камень когда-то добывали в местных каменоломнях.

Парень, к сожалению, ничего не знал о наличии мозаики или других древностей в окрестностях. Должно быть, это какая-то ошибка, предположил он, спешно взявшись за бумаги на столе. Насколько я успел заметить, их было две.

— I am sorry.

И о купальне в отеле он ничего не знает? С ваннами из глины?

— Нет, — отрезал он, не изменившись в лице, но пообещал навести справки.

Уже поднимаясь по лестнице, я услышал вдогонку:

— Да, еще. Лифт сломан.

По пути в номер мне пришло в голову, что отныне я буду говорить, только если сам того захочу, а молчать я могу хоть до конца света.

И вот жизнь привела меня в комнату номер 7

Едва повернув ключ в замке и включив свет, я обнаружил над кроватью картину, такой же пейзаж, что и в фойе, только вместо леопарда лев и смотрят они с охотником друг другу в глаза.

Обои с листьями начали отклеиваться в углах. В номере стоят письменный стол и кресло с обивкой из ткани и с резными ножками. На раковине лежит кусок свежего мыла в тонкой шелковистой бумаге, на которой изображены цветы, от него исходит изысканный аромат. На кровати пыльное покрывало, но под ним чистые простыни.

Не раздеваясь, ложусь на покрывало и включаю настольную лампу. Свет несколько раз мигает, а потом гаснет. Смотрю на часы, электричество должны отключить только через час, достаю отвертку с фонариком и кладу около лампы. От усталости меня бьет дрожь.

Открываю сумку и раскладываю вещи на столе. На это не нужно много времени. Красную рубашку вешаю в шкаф, свитер кладу на полку рядом, а дневники на стол, сбоку от чемоданчика с инструментами. За все время пребывания в стране мне еще не попалось ни одно мусорное ведро. Вещей у меня почти нет. Всего девять, если быть точным.

Нужно ли раздеваться, чистить зубы?

Я открываю кран; сначала брызжет песок, потом идет коричневая жижа и, наконец, течет ржавая вода. Вода холодная, и напора для душа недостаточно. Водопроводные трубы гудят, явно требуя починки.

За перегородкой скрипит кровать, в соседней комнате кто-то ворочается, мучаясь от бессонницы, или их двое — женщина и мужчина из такси; потные тела слились в тесном объятии. А может, это детский голос? Или кто-то поет колыбельную?

Сквозь щель между занавесками видна кромешная тьма мира. Слышу, как жужжит оса. Или поют провода. Или, может быть, стрекочут цикады. Вдруг мне кажется, что за дверью раздается слабый шум, словно кто-то скребется. Затем не слышно ни звука.

Единственное, что теперь мешает спать, — это громкое биение моего собственного сердца под лотосом.

Бум, бум, бум.

Ждать, однако, осталось недолго, и в груди наступит мертвая тишина.

Лежать на покрывале холодно, под простыней тоже, я ощупью пробираюсь во тьме к шкафу достать свитер. Мне и в голову не пришло взять стеганое одеяло. Открываю шкаф — дверца остается в руках. Приношу фонарик и осматриваю крепление; похоже, петли висели всего лишь на двух неплотно сидящих шурупах. Завтра надо будет ее закрепить. Надев связанный Гудрун свитер, я свернулся под простыней, этакий сорокадевятилетний эмбрион. Разве не логично, что я думаю о маме?

Снова включаю фонарик и, достав одну из тетрадок, открываю наудачу. На самом верху страницы в середине тетрадки тогдашний я вывел неровными синими буквами: Сердце человека делает семьдесят ударов в минуту. Чем больше существо, тем медленнее сердцебиение. Пульс слона — двадцать три удара в минуту. Сделав определенное количество ударов, сердце останавливается.

И под крылами Его будешь безопасен

Я просыпаюсь оттого, что огромная птица бегает кругами по комнате и резко бьет крыльями, словно собираясь взлететь, потом молнией бросается в коридор, бесшумно закрыв за собой дверь.

Это ребенок.

Я что, не запер дверь? Замок старый, он же должен захлопываться.

Мне требуется несколько минут, чтобы вспомнить, в каком месте земного шара я нахожусь. По свету, проникающему снизу шторы, пытаюсь сообразить, сколько времени прошло, но безуспешно, и смотрю на часы. Я проспал десять часов, и слова из моего сна все еще остались на моих губах. Обращаясь ко мне, мама говорит:

— Вместо того чтобы прощаться с жизнью, ты можешь перестать быть собой и измениться.

Вскоре раздается стук в дверь и на пороге появляется молодая женщина. Она в юбке и белой водолазке, легко может оказаться ровесницей Лотос. Скорее всего, это сестра, которую упоминал парень на ресепшен. И мне мгновенно приходит в голову, что она как раз меня и обнаружит, сообщит брату, а тот уже вызовет полицию.

Женщина извиняется за причиненное беспокойство и спрашивает, когда я хочу, чтобы она убрала кровать, и не нужно ли мне чего. Чистые полотенца? Правда, горячей воды сегодня больше не будет. Она внимательно разглядывает меня и понимает, что я спал в одежде. Затем осматривается. На столе открытый чемоданчик с инструментами, но ее взгляд останавливается на оторвавшейся дверце шкафа.

Встаю и обещаю ее починить.

Я с этим справлюсь, заверяю я.

Она внимательно следит за тем, как я достаю дрель и коробку с шурупами, и сообщает, что брат ей говорил, будто я в отпуске. Я понимаю, что насчет отпуска — это был вопрос. Она смотрит на меня и явно ждет, что я начну возражать.

— Да, верно. Я в отпуске.

— И так мало багажа, мистер?

Объясняю, что я ненадолго.

И в моем бронировании черным по белому написано, что я пробуду неделю.

На ее лице заметно выражение любопытства, и я ожидаю вопроса, почему привез в отпуск дрель. Но она не спрашивает, а лишь повторяет то, что я уже слышал от ее брата: много месяцев совсем не было гостей, а потом сразу три за одну неделю.

— Мы очень надеемся, что перемирие сохранится и вернутся туристы. Нам так нужны деньги, — добавляет она.

Она стоит рядом и наблюдает, как я прикрепляю дверцу. Это нетрудно. Она пробует дверцу рукой и благодарит меня.

В шкафу на вешалке висит моя рубашка.

Дверь в коридор открыта, и вскоре на пороге появляется невысокое существо. Это мальчик. Он проносится мимо матери, на плечах у него, точно плащ, развевается полотенце. Сделав круг по моему номеру, он снова исчезает в коридоре.

Я замечаю, что она растерялась и что-то сказала мальчику, когда он прошмыгнул мимо.

— Он летает, — говорит она сконфуженно. — Не играет с другими детьми.

А она может не брать с собой ребенка на работу? Например, в тот день, который я выберу. Скажем, во вторник на следующей неделе. Вот сейчас и договоримся: во вторник на следующей неделе.

Пользуясь случаем, уточняю прямо:

— Ваш сын?

Она кивает и говорит, что детский сад еще закрыт, а осенью он пойдет в школу.

— Если к тому времени отремонтируют школу, — говорит она, добавив, что не решается оставлять мальчика одного, а также отпускать его играть на улице, поскольку он может наступить на мину. Они как раз на футбольных полях и детских площадках.

Мало того что эти юнцы, брат с сестрой, управляют отелем «Тишина», так с ними еще и ребенок.

— Мы приехали сюда в конце войны, — продолжает она, то открывая, то закрывая дверцу шкафа. — Последняя остановка, дальше только море.

— А вы с братом владельцы отеля?

Она смущается.

— Нет, наша тетя, мамина сестра. Но она уехала из страны. Можно сказать, мы управляем «Тишиной» за нее.

Затем женщина хотела еще что-то добавить, но передумала.

Я чувствую потребность прояснить ситуацию.

— Так вы здесь живете вместе с мальчиком, вы и ваш брат? Прямо в отеле?

Она кивает и говорит, что они ждут жилье в городе. Дом, в который она переедет вместе с несколькими другими женщинами, сыном и братом, сильно поврежден, там нет воды и электричества.

— Вот мы и живем пока здесь, — говорит она, исчезая в ванной, чтобы положить полотенца. Я слышу, как она открывает кран.

— Вода прозрачная, — говорит она удивленно, появившись в дверях. — Больше никакого песка.

— Я прочистил трубы.

Я слышу, как она включает душ.

— Душ тоже работает. И вода горячая, — доносится из ванной ее голос.

Она явно поражена.

— Надо было снять лейку душа и вычистить песок и глину.

Затем она неожиданно подходит к окну и раздвигает занавески.

— В детстве мы с братом приезжали сюда на каникулы.

Некоторое время молча стоит у окна, повернувшись ко мне спиной.

— Вон у той стены расстреливали людей. — Показывает рукой. — Рядом находилась пекарня, и завернуть за угол было трудно.

Я подхожу к окну.

— Там?

— Да. Следы от пуль до сих пор видны в стене. Как только люди собирались группами или становились в очередь, они подвергали себя опасности быть расстрелянными.

Она объясняет, что линия фронта проходила прямо через жилые кварталы и, пока город был на осадном положении, некоторые кварталы месяцами оставались в изоляции.

— Жителям доставляли продовольствие по тоннелю, — добавляет она.

Я подумал, что, глядя в окно, трудно понять, где залегал снайпер.

Она замолкает, но затем продолжает:

— Есть разные предположения, кто расстреливал.

Она нерешительно оглядывается через плечо, словно хочет убедиться, что никто не стоит в дверях.

Или же следит за сыном.

— Я слышала, он поет в хоре, — говорит она, поправляя резинку в волосах.

По всему городу захоронен я

Кроме ремонта дверцы шкафа, других заданий на сегодня в списке нет. Обо мне здесь никто не слышал, и никто меня не ждет. Я знаю, что моя мать за ледяным океаном слушает радио и ест ревеневый кисель со сливками. Но никто от меня ничего не хочет. Двадцать шесть лет я ни дня не оставался без заданий. И что я буду делать целые шесть дней?

Если вычесть семь часов на сон, то останется заполнить по семнадцать часов в сутки.

«Семнадцать на шесть получается сто два часа», — мгновенно подсчитала бы мама.

Это означает, что светило поднимется над горизонтом еще шесть раз.

А есть ли еще что-нибудь, что мне хотелось бы сделать?

Я мог бы отправиться на экскурсию, раз уж заверял их, что в отпуске. Какую церковь, какой музей, какие древности мне сегодня посмотреть?

Вчера парень на ресепшен сказал, что не знает о существовании мозаичного панно или других древностей; может быть, сегодня он что-то вспомнит.

Я трижды звоню в колокольчик, но парень приходит только через десять минут. Появившись, он в спешке застегивает пуговицы белой рубашки. Я замечаю, что он в спортивных штанах и кедах, в волосах серый комок пыли, как будто он работал с цементом. На шее у парня наушники, он снимает их и кладет на стойку, но не выключает плеер, и из них доносится голос Лорд.

Снова спрашиваю его насчет мозаики.

— Вам удалось выяснить о панно? О древностях?

— Нет, к сожалению, — говорит он. — Требуется больше времени. Но я работаю над этим вопросом.

Я рассказываю ему, что, согласно сайту «Тишины», стена разделена на две части. Одна — древняя, другая — новодел, связанный с лечебными ваннами, которые рекламирует отель.

— Не нужно верить всему, что написано в Сети. К тому же это было до войны. С тех пор многое изменилось.

Затем парень благодарит меня за напоминание обновить сайт.

— Я продолжу собирать информацию, и если что-то выясню, непременно дам вам знать, — добавляет он, аккуратно раскладывая стопку карт на столе.

Затем он хочет знать, куда я собрался.

— На прогулку.

Он тут же расстилает карту города и повторяет свои вчерашние инструкции. Куда нельзя ходить, если я не хочу превратиться в растерзанное на куски тело. Туда нельзя, сюда — совсем нельзя. И снова предостерегает меня от открытых пространств.

— Солнце светит и на могилы, — говорит парень под конец и сворачивает карту.

И поскольку завтрак я проспал, он рекомендует мне ресторан ниже по улице. Если я хочу, он позвонит владельцу и сообщит, что я буду. Тогда точно успеют приготовить.

Мне вдруг приходит в голову, что мой сын мог бы быть ровесником этого парня, если бы я вообще мог дать жизнь другому существу.

Тебя я встретил

Вот я на земле.

В буквальном смысле.

Стоя на площади, разворачиваю карту города. Ветра нет, тепло, воздух желтый от пыли.

На площади стая серых голубей. На память приходят вчерашние слова шофера:

— В войну даже птицы исчезли.

Вдалеке раздается шум техники, в городе идут строительные работы. Я брожу по переулкам, и у меня такое чувство, будто я всегда заворачиваю за один и тот же угол. Некоторые дома уцелели, тем не менее совершенно ясно — многие из них были оставлены в спешке. Людей на улице немного, но, удивительно, многие лица кажутся мне знакомыми. Вот женщина, похожая на мою бывшую свояченицу, сестру Гудрун; в какое-то мгновение промелькнула спина Свана. Я разглядываю людей, но они на меня не смотрят. У некоторых нет рук или ног либо одной из конечностей.

Вдруг я вспоминаю, как однажды Гудрун спросила меня, смог бы я отдать ей свою почку, если вдруг потребуется. Я ответил «да» и уточнил, не больна ли она, однако получил отрицательный ответ. А что, если бы она спросила о сердце, подумал я тогда. Ответил бы, что охотно отдам ей любой орган из тех, которых у меня больше одного?

«Так спрашивают женщины, — сказал бы Сван, — если хотят испытать мужчину».

В конце концов я стою у стены, усеянной пулевыми отверстиями. Конечно же, у той самой, которая видна из моего гостиничного номера; и изучаю ее с близкого расстояния, здесь стояли те, кто, сам того не подозревая, служил мишенью в полдень или звездной ночью, я глажу теплый камень, ощупываю пальцами следы от пуль.

«У людей простые мечты, — сказал бы Сван. — Чтобы без необходимости не застрелили, чтобы после тебя остались дети».

Судя по тому, насколько узкая эта улица, вполне вероятно, что здесь могли проходить казни. Однако шофер рассказывал, что казнили на футбольном поле.

Отель расположен в прямой видимости, и когда я смотрю на второй этаж, где находится мой номер, мне на мгновение кажется, что за окном кто-то стоит и следит за мной, включает свет и быстро выключает его снова, как будто касается пальцем выключателя или отправляет в центр города важные послания азбукой Морзе: Больше никаких игр. Больше никаких мин. Больше никаких прогулок.

Время, полное мертвых котов

Раз уж я сегодня не умру, надо поесть.

Найти ресторан «Лимбо», который посоветовал парень, оказалось довольно просто. Он находится на главной улице, между салоном красоты, который сейчас закрыт, но в витрине выставлены два парикмахерских кресла и большая фотография молодой Софи Лорен, и магазинчиком детской одежды, тоже закрытым, как и большинство магазинов города. Пытаюсь по вывескам понять, что было на улице. Некоторые бренды мировые, и в одной разбитой витрине я вижу знакомую рекламу известной марки: «Жизнь коротка, покупаем джинсы». Напротив ресторана две вывески рядом: «Пицца Верона» и «Кафе Амстердам», оба заведения закрыты и безлюдны. Мой путь лежит также мимо закрытого кинотеатра, на разбитой афишной тумбе у входа красуется Брюс Уиллис с сажей на лбу, играющий обнаженными мускулами.

В «Лимбо» на окнах красные шторы, чтобы с улицы не было видно, что происходит внутри, но, когда я подхожу, двери открыты.

Хозяин сажает меня за столик у окна и сообщает, что ему звонили из отеля и сообщили, что я иду, так что блюдо дня уже в духовке.

Он кладет передо мной листок бумаги, на котором от руки написано Dish of the Day безо всяких пояснений, а рядом стоит смешная цена. Я понимаю, что на полученные в аэропорту купюры могу прожить в этой стране несколько недель.

— Very good, — говорит хозяин.

Он ставит стакан, дает салфетку и вилку. Приносит мне бутылку пива «Нептун».

Я — единственный гость.

— Вы не разочаруетесь, — добавляет он. — Speciality.

Полчаса жду, пока приготовят еду, а хозяин тем временем, с фартуком на шее и полотенцем на плече, развлекает меня разговорами. Он хочет знать, что я делаю в городе, и, как вчера шофер, спрашивает, есть ли у меня special mission.

Отвечаю, что в отпуске, и для пущей убедительности указываю пальцем на карту города, которую положил на стол.

Затем его интересует, откуда я и не было ли у нас недавно войны.

— Последняя была в тысяча двести тридцать восьмом году.

— Значит, вы не участвовали в бомбардировках?

— Нет, у нас нет армии.

Потом он сообщает, что до него дошла новость, будто утром я отремонтировал в отеле дверцу шкафа.

— Такие вести быстро разносятся, — поясняет он, и я замечаю на нем начищенные до блеска ботинки, как у многих мужчин, которых я встречал на улице.

Он не ждет подтверждения и рассказывает мне то, что я уже знаю от парня из отеля. Хозяйка приходится брату и сестре тетей. Она вдова, унаследовала «Тишину» от дяди своего мужа и уехала из страны.

— В войну многие умерли, и непонятно, что кому принадлежит.

Я замечаю, что в углу ресторана дремлет кошка. Это первое четвероногое животное, попавшееся мне в городе. Когда мужчина уходит, чтобы принести мне еду, кошка встает и трется о мои ноги. Наклонившись, чтобы ее погладить, я понимаю, что уже видел эту серую в полоску кошку с черной мордочкой. Похожую я иногда глажу дома на улице. Та же грация, тот же мех, тот же пушистый хвост.

— К концу войны в городе осталось совсем мало животных, — говорит вернувшийся хозяин, кивая головой в сторону кошки. И добавляет: — Их мясо похоже на крольчатину.

Он ставит передо мной тарелку, и хотя света недостаточно, по форме и скелету я понимаю, что это какое-то маленькое животное. Он уходит за ножом, а когда приносит, передает его мне ручкой вперед.

Ножом можно резать хлеб, не только человека, думаю я.

Я не привереда в еде. Когда голоден, ем все, что предлагают. Иногда покупаю сосиски по дороге с работы домой и готовлю незамысловатые блюда. Но чаще — отбивные в панировке, жарю их с приправой «Season All» и ем прямо со сковороды, стоя у плиты.

Мне приходит в голову, что на тарелке птица, и я пытаюсь вспомнить, какие перелетные птицы останавливаются в этих краях перед тем, как отправиться через промозглый серый океан на ярко-весенний остров, чтобы соорудить гнезда на вересковой пустоши. Хозяин, стоящий у края стола и наблюдающий, как я удаляю кости из стейка, подтверждает мою догадку:

— Голубь.

Разумеется, он берет продукты для приготовления блюд прямо на улице.

— Конечно, не белый, — добавляет он. — К сожалению, мы не можем достать все те ингредиенты, какие хотелось бы.

Неожиданно для меня блюдо вкусное.

Я спрашиваю, что за приправа, и, видя мой интерес, хозяин оживляется.

— Тмин. Very good? — кивает он мне, и я понимаю, что это одновременно вопрос и утверждение. — В этом блюде не хватает грибов, но их пришлось убрать из меню, потому что собирать опасно.

Хозяин стоит и ждет, когда я отложу приборы, чтобы забрать тарелку. Он быстро возвращается со сваренным кофе. Приносит две чашки и две стопки и, придвинув стул от соседнего столика, садится напротив, чтобы продолжить разговор. Кофе очень крепкий, но вкусный, шнапс тоже. И хотя мы в зале одни, он бросает быстрый взгляд через плечо, понижает голос и говорит, что слышал, будто у меня есть дрель.

— Мы также слышали, вы починили трубы в отеле «Тишина».

Я не уточняю, кто такие «мы».

— Дело в том, — продолжает он, допив сначала кофе, затем и одним глотком шнапс, — мне хотелось бы спросить, не могли бы вы смастерить мне дверь.

В третий раз повторяю, что я здесь в отпуске.

Ничуть не смутившись, хозяин говорит, что хочет заменить занавес в вестибюле на дверь, которая открывается в обе стороны.

— И так, чтобы было видно, кто входит, — добавляет он.

Я не успеваю возразить, как он уже достает из нагрудного кармана измятый, сложенный в несколько раз листок, разглаживает его ладонями и кладет на стол передо мной.

— With wings. Дверь со створками, — указывает он пальцем на любительский карандашный рисунок.

По рисунку видно, что дверь на петлях, арочной формы. Он немало потрудился над арочными сводами и щедро пользовался ластиком.

— Как на Диком Западе, — замечаю я.

Хозяин сидит за столом напротив меня с видом человека, наконец встретившего родственную душу. Он кивает.

— Точно. Джон Уэйн. «Непобежденные».

Я говорю, что не плотник и к тому же у меня нет нужного инструмента. И собираюсь встать.

— Без проблем, — отвечает он. — Вы мастер на все руки, я достану инструменты.

Когда я собираюсь заплатить, хозяин трясет головой. Вместо денег просит меня посмотреть трубы на кухне.

— Позже, — говорю я.

— Хорошо, в следующий раз, — соглашается он.

Хозяин провожает меня до двери, кошка тоже встает и следует за нами. И тогда я замечаю, что она одноглазая. Наклоняюсь, чтобы ее погладить.

— Кошки всегда живут дольше людей. Если не твоя, то какая-нибудь другая.

Хозяин стоит в дверях и указывает на вывеску в темном окне напротив, такие я уже видел повсюду в городе: «Сдается комната».

— Большинство жителей сдавали комнаты туристам. Мы надеемся, что туристы вернутся. Вчера в ресторан приходил один иностранец из отеля, сегодня вы. Это внушает оптимизм.

Когда я с тобой, я хочу быть героем, каким мечтал быть в семь лет: идеальным мужчиной, который убивает

Вернувшись в отель, я застаю кинозвезду у стойки, они с парнем о чем-то беседуют. При виде меня оба быстро замолкают. Она оборачивается и здоровается со мной.

Это трудно объяснить, но меня вдруг охватывает желание прикоснуться к этой женщине, погладить ее по спине, чувство среднее между тем, когда гладишь кошку и свежеобшитую панелями стену. Следом возникает другое чувство, словно предвкушаешь приход весны, а она все не приходит, по крайней мере так, как ожидаешь.

— Я все еще навожу справки о мозаике, — проговаривает парень и поворачивается к женщине.

Такое ощущение, словно он объясняет ей что-то обо мне, потому что она снова смотрит в мою сторону, а затем кивает ему в знак согласия.

В коридоре, ведущем к номеру, меня кто-то окликает. В дверях стоит мужчина моего возраста в белом банном халате и в носках с леопардовым принтом, между халатом и носками торчат толстые волосатые икры. Пояс халата свободно висит на талии. Похоже, это и есть второй иностранец.

В одной руке он держит бутылку со светло-желтой жидкостью, в другой — стаканчик для зубной щетки и хочет предложить мне выпить.

Поблагодарив, отказываюсь, добавив, что иду в номер.

Произнося это, понимаю, что звучит не очень убедительно. Вот и он говорит:

— Вы спешите? Мы могли бы сыграть в шахматы. Вам знаком атакующий стиль Таля?

Размахивает бутылкой и делает один шаг в узкий коридор, упираясь рукой в противоположную стену, так что мне трудно пройти мимо.

Говорит, что, услышав дрель в соседнем номере, сделал вывод, что я занимаюсь строительными работами.

Я отвечаю, что в отпуске.

Он радуется, словно попал в самую точку.

Перефразировав свой вопрос, интересуется, на чьей я стороне.

— Ни на чьей. Я сам по себе.

— Кто вас прислал? Уильям?

— Нет.

— У вас должен быть план. У всех есть план.

Business is all about focus.

Он понижает голос и оглядывается. Коридор сворачивает за угол, и в какое-то мгновение я вдруг вижу в конце коридора маленькое обнаженное существо, бледное тельце, которое затем быстро исчезает, как боящаяся света ящерица.

— Сюда никто не приезжает без дела. Здесь сейчас невероятные возможности, общество слабое, инфраструктура разрушена, и можно заключить хорошие сделки. Мой друг покупает участки и строит.

Я словно отчетливо услышал голос мамы: война — это золотая жила.

Мужчина стоит передо мной и, налив в стаканчик из бутылки, опустошает его.

Я протискиваюсь мимо него.

— С самого детства мне хотелось кого-нибудь убить, — доносится мне в спину его голос. — Единственный способ сделать это легально — пойти в армию. Когда мне исполнилось девятнадцать, мечта исполнилась.

Жду, что он спросит, доводилось ли мне убивать. Тогда я отвечу, что ловил форель.

Однако вместо этого он говорит:

— Нужно выстроить систему, которую противник не поймет.

Шахматы — это сражение и красота. Так думал Михаил Таль, ведя свое войско к победе, жертвуя одним бойцом за другим.

Май

Открыв дверь номера, я сначала замечаю лужу на полу, затем укутанного в полотенце мальчика, который сидит на стуле, свесив голые ноги. Его мать в спешке меняет постельное белье, простыня скомкана, подушка на полу. У нее мокрые волосы. Она положила мои девять вещей в ряд, одну за другой. Заметив меня, мальчик зажал уши руками.

— Простите, — первое, что произносит девушка. — После того, как вы отремонтировали трубы, ваш душ — единственный исправный в отеле. У нас очень маленький напор воды. Только капает. Вот я и воспользовалась возможностью, когда вы ушли в город.

«У нас» — это явно у них с сыном.

Она рассказывает, что мальчик выбежал из душа, отсюда и лужа на полу. А потом Адам забрался в кровать.

Значит, мальчика зовут Адам.

— Он так обрадовался, — объясняет она, собирая мокрые полотенца.

Мальчик следит за нами, не разжимая рук.

Она снова извиняется, добавив, что должна была спросить разрешения. Я отвечаю, что нет повода для беспокойства, и обещаю посмотреть трубы в их номере.

Она признается, что хотела бы попросить меня переселиться в номер на другой стороне коридора. Она его как раз приготовила.

— Тогда вам не придется смотреть на стену с пулевыми отверстиями, у вас будет вид на побережье, как у нас с Адамом.

Единственная проблема — душ, но ей пришло в голову, что я мог бы посмотреть трубы. Решить проблему — так она это сформулировала.

Унеся укутанного в полотенце сына в их номер, женщина появляется снова. Я замечаю, что она собрала мокрые волосы в пучок и скрепила резинкой, Лотос иногда так причесывается.

Собрать мои пожитки, девять вещей, — дело недолгое, и вот я уже иду за ней в свой новый номер.

Она перестелила кровать и раздвинула шторы, а Фифи, по ее словам, принес письменный стол.

— Я заметила, что вы пишете, — добавляет она, внимательно разглядывая меня.

Фифи — это, очевидно, брат, а она имеет в виду мои дневники.

Над кроватью висит пейзаж, похожий я уже видел в фойе и в своем прежнем номере: зеленые кроны деревьев, зеленые тени, зеленоватое небо. В центре — сноп света, в котором стоит леопард.

Подхожу ближе, чтобы получше рассмотреть изображенное.

— У нас в каждом номере висит картина, — поясняет она, встав около пейзажа.

Все три картины явно написаны одной рукой, к тому же в правом нижнем углу они помечены инициалами А. Д. Она говорит, что понятия не имеет, кто художник, но слышала, что на картинах изображен лес в окрестностях города.

— До войны все местные художники рисовали деревья, а поэты воспевали благоухающие леса, прозрачную листву и шелест ветра, — говорит она с непроницаемым лицом. Затем глубоко вздыхает: — Теперь этот лес смертельно опасен. Полон мин. Люди перестали туда ходить и не видят, как зеленеют деревья. Вместо того чтобы рубить дрова, они отапливают дома оторванным паркетом.

Она опускает глаза.

— И зачем ходить в лес? — слышу я ее тихий голос. — Не шишки же собирать.

В моем новом номере небольшой балкон и лестница, ведущая на задний двор отеля и напоминающая пожарный выход. Указав рукой на двор, она сообщает, что его уже очистили от мин, но тем не менее советует идти по улице, если я соберусь на побережье.

— Здесь когда-то было поле для гольфа, но в войну его вскопали и устроили огород.

Мы бок о бок стоим у окна и разглядываем засохшие растения.

— Я не помню, как пахла трава до войны, — продолжает она. — Не помню аромат ягод, малины, смородины, клубники.

Она смущается.

— Его вытеснил запах горящей резины, плавящегося металла, пыли и крови. Особенно крови.

Она замолкает, затем подхватывает нить рассказа.

— Первое военное лето было самым трудным. Светило солнце, жужжали мухи, расцвели цветы, но нам было совсем не до этого.

Я не произношу ни слова.

— Мы ждем дождь, — говорит она наконец. — Его не было уже два месяца, и земля пересохла.

Мы оба молчим, она по-прежнему стоит у окна.

Должен ли я сказать этой молодой женщине, мечтающей услышать шум дождя, что скоро здесь все снова зазеленеет? Я мог бы даже процитировать «Сомнамбулический романс» известного поэта, которого расстреляли и неизвестно где захоронили: зеленый, любовь моя, ветер зеленый, ветви зеленого цвета. Если бы был уверен, что не разбережу ей душу. И добавил бы, что этот поэт верил в лучшие земли у самого моря. Мне приходит в голову рассказать ей о мамином брате и его земляках, которые выращивали овец и каждую весну жгли траву, оставляя после себя выжженную землю, черные кочки, которые тлели неделями, если огонь добирался до вереска и мха, но даже такое пепелище в конце концов зарастало зеленой травой.

— Мы не понимаем, почему в этом году не было весеннего снеготаяния, — доносится ее голос.

О том же говорил таксист.

— Мы так ждем дождя, — сетовал он, переключая передачу, а машина тем временем ехала по встречной полосе. — Когда зарядят дожди, — продолжал он, — уровень воды в реке поднимется до шести метров, она затопит поля, которые хранят останки, и всплывут скелеты в форме. Тогда мы наконец сможем захоронить трупы.

Вдруг она подходит ко мне и протягивает руку. Наступило время знакомиться.

— Май.

Протягиваю руку в ответ.

— Йонас.

Тем самым наши отношения становятся личными. А это означает, что я не могу убить себя в ее смену.

Адам

Мать и сын живут на втором этаже, в четырнадцатом номере, который ничем не отличается от других номеров отеля. Их личных вещей в нем практически нет, если не считать несколько игрушек. Мальчик уже в пижаме, его мокрые волосы расчесаны, он сидит за столом и ест нарезанное кусочками яблоко. Делает вид, что меня не видит. На полу маленькие пластмассовые человечки, они стоят в ряд на равном расстоянии друг от друга, как мои инструменты на столе.

Мать с сыном делят одну кровать, на подушке с его стороны лежит потертый тряпичный кролик и пижама со щенками.

— Мы бежали, почти ничего не взяв с собой, переезжали с места на место, — говорит она, заметив, что я осматриваю номер. — Адам родился в начале войны, и у него никогда не было дома.

Она идет за мной в ванную и несет разводной ключ, стоит рядом, пока я прочищаю трубы. Я также захватил рулон черного скотча, который использую, если в трубе течь.

— Это ремонт на скорую руку, — говорю я.

Пока я вожусь с трубами, она рассказывает, что перед самой войной получила диплом библиотекаря и устроилась на работу в детский отдел библиотеки.

— Мы старались жить обычной жизнью. Я бралась за любую работу, а Фифи сидел с Адамом. Иногда мне платили, иногда нет.

Когда вода в кране приобретает естественный цвет и напор, она протягивает мне настольную лампу. Говорит, что заменила лампочку, но лампа все равно не работает, значит, причина в чем-то другом. Я сразу же понимаю, что нужно заменить вилку.

Она кивает с серьезным и озабоченным видом.

— Достать запасные детали — большая проблема, — объясняет она, поправляя прядь волос. — В магазинах ничего нет. Нужны знакомства.

Мне вспомнились слова иностранца в леопардовых носках, что купить можно все, если у вас есть связи.

Вдруг она встает передо мной, руки в боки, и непременно хочет знать, за какой надобностью я приехал.

— Версия отпуска неубедительна, — заявляет она. — У вас дрель.

Она вынимает резинку из волос и тут же закрепляет ее снова.

Я молчу. Я вообще большой молчун.

— Мама говорила, что ты с ней совсем не разговаривал, — сказала Лотос.

На самом деле в начале наших отношений я так и делал. Я говорил, а Г. молчала, записано в моем дневнике о поездке в горы.

Май смотрит прямо на меня и не сдается:

— Почему вы здесь?

Я смущаюсь и на этот раз не утверждаю, что в отпуске. Вместо этого произношу:

— Я точно не знаю.

Она внимательно разглядывает меня.

— Вы приехали что-то купить?

— Нет.

— Что-нибудь продать?

— Нет. У меня нет никаких планов.

Не могу же я сказать этой молодой женщине, которая так отчаянно старалась выжить вместе с сыном и братом под градом бомб в стране, где кровь текла рекой и вода до сих пор окрашена кровью, а карательные войска ушли лишь несколько недель назад, что я проделал весь этот путь, чтобы лишить себя жизни. Я не могу объяснить этим людям, что привез чемоданчик с инструментами, чтобы закрепить крюк, что для меня взять с собой дрель так же естественно, как для других зубную щетку. Я не могу признаться — после всего, через что ей пришлось пройти, — что собираюсь возложить на них с братом миссию вынуть меня из петли. Мое несчастье кажется такой глупостью, когда за окном руины и пыль.

Это наши, наши слезы падают в черный песок

Оставшись один, я открываю балкон. Это требует некоторого времени, потому что комнату давно не отапливали и древесина рассохлась. Лучше всего было бы пройтись рубанком по дверному косяку, но я смог решить проблему при помощи нескольких листов шкурки. Попутно закрепляю два винта на ручке. На балконе стоит ящик с увядшими цветами, я наполняю водой стаканчик для зубной щетки и поливаю растения. Делаю четыре захода.

Море совсем рядом, его запах напоминает сладкий аромат спелых фруктов. Мне не нужно долго вглядываться, чтобы понять, что море здесь совсем иное, чем тот бушующий океан, к которому я привык, здесь нет волн с человеческий рост, тяжелых, как хлопающие железные двери, нет белой пены прибоя, выносящего на поверхность камни и топящего суда. То, что я вижу в окно, больше похоже на огромный бассейн с соленой водой или плавающее зеркало.

Я спускаюсь к бесснежному побережью, но не всегда иду по улице и замечаю, что дровяные сараи во дворах практически пустые.

«Никто теперь не рубит дрова» — так ведь сказала девушка.

Может быть, зайти в море?

Как далеко нужно заплыть, чтобы обессилеть?

Надо мной кружит птица.

Один круг.

Она собирается броситься вниз и клюнуть меня?

Два круга.

Птица приземляется. Я замечаю, что она хромает и ей трудно снова взлететь. В стране войны и пыли животные тоже пострадали; бегающая на трех лапах собака, одноглазая кошка, одноногие птицы.

Стоя на берегу, я вдруг вспоминаю стаю китов, которую мы с Гудрун заметили однажды, проезжая по побережью. Пять или шесть косаток выбросились на берег. Мы схватили лежавшую в багажнике лопату, выкопали яму на линии отлива и попытались спасти китам жизнь, загнав их в воду.

— Очень важно иметь общие воспоминания, — сказала она, когда мы вернулись в машину.

Мы тогда уже перестали спать вместе?

Я снимаю ботинки и носки, стою в холодной жиже, пока вокруг не образуется соленая лужа и меня не начинает засасывать; когда вода достигает щиколоток, я выхожу на берег.

Если можно сравнивать меня и мир

Вернувшись в номер, я включаю душ, снимаю одежду — ту же, в которой сюда приехал, — и стою голый на холодном полу. После того как я отремонтировал трубы, вода больше не красная.

Напротив меня зеркало, а в нем — контуры незнакомого мужского тела с белоснежным лотосом у сердца. Как печать на бледной парусине. Я много лет не видел себя в зеркале в полный рост. А вообще когда-нибудь видел? Зеркала в нашей квартире не были рассчитаны на мужчину ростом метр восемьдесят пять. Я пользуюсь зеркалом над раковиной, когда бреюсь, но не для того, чтобы себя разглядывать.

Я похудел, заметила бы мама.

Я беззащитный. Нелепый.

Я чувствую бицепсы и мышцы живота, но мне трудно сказать, я ли это в зеркале или кто-то другой. Волосы у меня еще не поредели, как справедливо указывает мама. Торчат в разные стороны, будто веник. И почти не тронуты сединой.

По одну сторону я, по другую — мое тело. Оба мне одинаково незнакомы.

Мы с этим типом вместе ходили в школу, я встретился с ним в то лето, когда работал на укладке асфальта, мы были шапочно знакомы? Этот молодой человек наблюдал за звездами?

На тело в зеркале давно не светило солнце. Последний раз я загорал семнадцать лет назад. Тогда был необычно жаркий июньский день, семнадцать градусов в тени, так что я в одних плавках мастерил для Гудрун ящик, в который она собиралась посадить десять кустиков клубники. Я не лежу, потому что я homo erectus, человек выпрямленный, который постоянно чем-то занят.

Гудрун загорает рядом с клубничной грядкой, рыжеволосая и порозовевшая, веснушки постепенно слились с кожей. Иногда она приподнималась, чтобы смазать ту или иную часть тела маслом от солнца. В руках у нее книга, она читает по несколько строк, в промежутках закрывая глаза. Рядом куст, и Гудрун оказывается в его тени, ей приходится встать и перелечь подальше.

Я включаю свет в новом номере. Все лампы в порядке. Совсем скоро темнота, словно шерстяным одеялом, накроет город и похолодает. Лает собака; та трехлапая? Потом картинки исчезают.

Чем же заняться, пока не засну?

Беру один из дневников и сажусь на кровать. Нас здесь двое, тогдашний я и нынешний я, юноша и мужчина средних лет.

Вот что пишет двадцатилетний парень: Спасибо за жизнь, мама. Почему не папа? Благодарю маму за то, что родился, девушек — за то, что спали со мной. Я мужчина, который всегда благодарит.

Листаю дальше.

Мама говорит, что хотела дочь.

Я бы тоже хотел иметь сестру. Вместо этого у меня были подруги. С ними я спал. Судя по записям в дневнике, с четырьмя в неделю.

За исключением этого я имею весьма туманное представление о том юноше, который описывает облака и тела. Однако у нас с ним явно есть одно общее: он не больше моего знает, кто он.

Я еще не порожден, написано четкими буквами под датой 24 октября.

За несколько страниц до этого красивой штриховкой зачеркнутое предложение, но прочитать его вполне можно: Как я появился на свет?

Наряду с буквами К., А., Л., С. и Г., в записях регулярно встречается Н. Мне не приходится долго вчитываться, чтобы сообразить, что это не девушка, с которой я переспал. В одном месте Н. назван полным именем — Фридрих Ницше. Судя по датам и цитатам, я целый год читал «По ту сторону добра и зла». В тот год я как раз учился в университете. Дневник, похоже, служил блокнотом.

То, что останется от его «личности», покажется ему случайным и в основном надоедливым. Настолько он изменится и превратится в отсвет чужих образов и событий. С большим усилием он вспоминает самого себя, и в большинстве случаев ошибочно. Он склонен заблуждаться насчет себя и других, не понимает своих собственных потребностей.

Обращаю внимание, что смерть появляется практически на каждой третьей странице, а вместе с ней и удивительный опыт страданий.

Через два дня после папиной смерти я записываю: Люди умирают. Другие люди. Человек тоже умрет. Под «человеком» я имею в виду себя. Я умру. Потому что жизнь такая хрупкая. Если у меня родятся дети, они тоже умрут. И в эту минуту меня не будет рядом, чтобы держать их за руку и утешать.

Четырнадцатого апреля год спустя:

В наших широтах многие сводят счеты с жизнью по весне. Не могут смириться с тем, что мир возрождается. Что всё, кроме них самих, начинается снова.

Он, в сущности, неплохой парень. Бесхитростный и доброжелательный. Замечаю, что описания погоды и облаков постепенно сменяются беспокойством об экологической обстановке, записями об истощении озонового слоя, парниковом эффекте и глобальном потеплении. Ледники отступают и исчезают. Через несколько десятилетий этого источника пресной воды в мире не будет.

Что бы я сказал этому мальчику сегодня? Например, если бы он был моим сыном?

Переворачиваю страницу.

На самом верху написано:

Я больше не верю в Бога; боюсь, и он больше не верит в меня.

Быстро пролистываю дневник.

На предпоследней странице узнаю, что тогдашний я сдал кровь.

Пошел в донорский пункт и сдал кровь.

И строчкой ниже два слова: Кружится голова.

Посещение донорского пункта стало поводом для двух примечательных перечислений на последней странице.

Список мест, где я этим занимался: кровать (А., К., Л., Д., Г., С.), кладбище (Е.), машина (К.), лестничная клетка (X.), ванная (Л.), дача (К.), бассейн (С.), кратер вулкана (Г.).

И сразу после него:

Список мест, где я этим не занимался: донорский пункт, галерея, полицейский участок и т. д.

Я закрываю книгу и выключаю свет. Какое воспоминание выбрать в ожидании темноты? Мы с Гудрун Лотос катаемся на карусели (она выбрала единорога), а ее мама, моя жена, машет нам рукой, пока все кружится и мир расширяется со скоростью света. Мы машем ей в ответ. Затем мир снова успокаивается и съеживается до небольшого просвета, пока не гаснет, пока не погасну я.

Удивительный опыт страдания пробуждает надежду

Я приехал без сменной одежды, взяв лишь рубашку, висящую теперь на вешалке в шкафу. Что же побудило меня не брать с собой никакой одежды? Приношу красную рубашку и надеваю ее.

Провожу рукой по подбородку. Побриться или нет? Я не брился уже четыре дня.

— В гостиничном магазине должны быть бритвы, — говорит Май.

Звоню в колокольчик и жду, пока появится парень.

— Май сказала, что у нас есть бритвы? — переспрашивает он, выслушав меня.

На нем худи и джинсы. Он без белой рубашки, но в его волосах я замечаю белую пыль, словно кто-то посыпал их мукой. Он вынул наушники из ушей.

— Да, она упомянула гостиничный магазин.

— Там всё в войну упаковали. Это было еще до меня, — добавляет он после некоторого размышления.

Открывает ящик, роется в нем и в конце концов достает связку ключей.

— Думаю, они от кладовки. — И знаком указывает мне идти за ним.

Я следую в коридор за стойкой, затем вниз по лестнице к запертой двери.

Чтобы найти нужный ключ, ему требуется некоторое время.

— Кладовка должна быть здесь, — объясняет он, подбирая ключи.

Открыв двери и нащупав выключатель, парень удивился не меньше моего.

Комната довольно большая, без окон, забита самыми разными товарами. Сувениры и подарки на стеллажах и в коробках на полу. Посередине — две подставки, одна с открытками, другая с солнечными очками. На полках стопки плавок с ценниками, очки для плавания, игрушки, надувные круги и нарукавники, полотенца. Мой взгляд приковывают сдувшиеся круги ярких цветов, съежившиеся и потерявшие форму после того, как из них вышел воздух: зеленый крокодил с мягкими зубами, уменьшившийся леопард, желтый жираф, фиолетовый дельфин. Заглядываю также в коробку, полную шариковых ручек с логотипом отеля.

Нет сомнения, это гостиничный склад. Остатки былого мира. Мира в ярких красках.

Парень берет некоторые вещи и вертит их в руках, словно ребенок в магазине игрушек, и явно сбит с толку.

— Я еще не все знаю в отеле, — оправдывается он. — Мы с Май здесь только пять месяцев.

По его лицу видно, что он не знает, где именно нужно смотреть.

— Бритвы должны быть где-то здесь.

Он робко протискивается между вещами на полу и открывает коробки; в них крем от солнца, мыло, бальзам для губ, книги-раскраски, карты и упакованные гостиничные зубные щетки.

В одном углу оказывается полуоткрытый ящик с книгами.

— Мне кажется, эти книги оставили гости отеля, — говорит парень после беглого осмотра, а порывшись, приходит к заключению: — Они на разных языках.

Я наклоняюсь и провожу пальцами по корешкам: «Волшебная гора» и «Доктор Фаустус» Томаса Манна, «Иерусалим» Сельмы Лагерлёф, «Листья травы» Уолта Уитмена, «Своя комната» Вирджинии Вулф, сборники стихов Эмили Дикинсон и Элизабет Бишоп. Беру томик Бишоп, открываю, листаю и читаю несколько строк об искусстве терять, которое легко достается.

Несложно потери уроки усвоить.

Ведь всё так

Стремится к утрате.

Так пишет Бишоп, которая теряет часы, мать и дом, города, две реки и материк.

Теряешь что-то каждодневно:

с волнением смирись,

утратив ключ от двери.

Я кладу сборник обратно в ящик и достаю Йейтса, пролистываю несколько страниц и останавливаюсь на описании всеобщего разрушения: Все распадается на части, и центра нет.

Парень следит, как я обращаюсь с книгами.

— Кто-то избавился от этих книг, потому что они не понравились. Если хотите какие-то из них взять — пожалуйста. Май сказала, что вы и сами пишете.

Он склонился над коробками и, похоже, потрясен их содержимым.

— Я хотел стать историком, — доносится из коробок его голос. — Но с тех пор, как понял, что победители пишут историю в собственных интересах, больше не хочу.

Он выпрямляется, держа в руках пачку одноразовых станков для бритья.

— У нас только «Венус», розовые, — говорит он, протягивая мне упаковку. — Шесть штук.

Пытаюсь проверить, справятся ли эти бритвы с жесткой щетиной. Сообщаю парню, что возьму также шариковую ручку, и засовываю ее в нагрудный карман.

Он спрашивает, нужно ли мне что-нибудь еще.

— Не думаю.

— Презервативы, мистер Йонас?

— Спасибо, не надо.

Он говорит, что не вполне уверен в ценах на товары, но включит бритвенные станки в мой счет.

Я замечаю, что он оглядывается по сторонам и передвигает вещи на полках, будто что-то ищет.

Решаю воспользоваться интимной теснотой кладовки в двенадцать квадратных метров и еще раз спросить о мозаичном панно. Во время нашей последней встречи парень поведал, что оно бесследно исчезло и о горячих источниках в округе тоже никто ничего не знает.

— Все это очень странно, — заключает он.

На этот раз он растерян, и я не упускаю случай насесть на него. И это срабатывает: он подтверждает, что есть несколько горячих источников, и сообщает, что в подвале отеля есть купальня, но сейчас она закрыта.

Но о панно говорит неопределенно:

— Верно, где-то здесь были. — Он использует прошедшее время. — Знаменитые мозаичные панно. В данный момент они недоступны для туристов.

Не прерывая разговора, он продолжает открывать коробки, заглядывает внутрь и снова закрывает.

— А скоро будут доступны?

Он колеблется.

— Ну, они убраны.

Он стоит у вертушки с открытками и крутит ее.

— Поскольку туристы снова начали приезжать, кое-что из этого можно, наверное, выставить в фойе.

Желание сильнее боли

Нас трое, и мы завтракаем каждый за своим столом. Я вижу, что актриса сидит у окна с бутербродом и чашкой кофе. На столе лежит стопка бумаг. Я поздоровался с ней трижды. Мой сосед по коридору сидит за третьим столиком. И это все гости. Мое внимание привлекли подвешенные к потолку разноцветные бумажные фонарики. Похоже, ресторан украсили к какому-то торжеству.

— С начала войны висят, — провозглашает Фифи, когда приносит кофе. — Свадьбу в итоге отменили. А еще здесь раз в год проходил бал. На Новый год.

На завтрак предлагают бутерброд с медом, и я вспоминаю, что, бронируя отель, прочитал на сайте о пчеловодстве в окрестностях города. Фифи уже поведал мне, что пчелы вымерли во время войны и производство меда прекратилось.

Увидев, как я вхожу, актриса улыбается, берет свою чашку кофе, небрежно сворачивает листки и подходит ко мне. Сосед по коридору внимательно следит за ней и за мной, устроившись так, чтобы нас видеть. На нем желтый вельветовый пиджак, широкие шорты, полосатые носки и ботинки.

Он представляется Альфредом.

Она просит разрешения присесть за мой столик, кладет листки и поправляет платок на шее.

Медленно.

Затем говорит, что видела меня на берегу.

— Я проверял, соленое ли море.

Она улыбается:

— И как?

— Соленое.

Она смотрит в окно.

— Море не такое, как у вас.

— Да, море не такое, как у нас.

Когда ко мне обращается женщина, я сразу же начинаю повторять. Она рассказывает, что родилась и выросла в этой стране, но уехала задолго до войны.

— Перед самой войной мы снимали здесь фильм. Здесь часто снимали картины, действие которых происходит в совсем других местах.

Она говорит, а я молчу.

Мне нравится сидеть напротив женщины и молчать.

— Здесь я стояла в последний съемочный день, — она показывает на площадь перед отелем. — Мой партнер был вон там, — продолжает она. — Он протягивал руку, и раздавался выстрел. Съемки шли трудно. Мы переснимали эту сцену шесть раз и истратили литры киношной крови. А вечером хорошо повеселились. Тогда все было игрой. Потом все стало реальным, и наш фильм уже казался фальшивым.

Она вдруг замолкает и оглядывается. Мужчина из девятого номера исчез.

— За месяц до того, как разразилась война, люди начали исчезать, журналисты, университетские преподаватели, художники. Затем обычные люди из соседнего дома, Люди не были готовы разделять точку зрения властей. Пропадали целые семьи, словно их никогда не существовало. А потом страна вдруг наводнилась оружием.

Мы оба молчим.

— Когда люди разобрались в ситуации, их охватило отчаяние, но ничего изменить уже было нельзя, — произносит она в заключение.

Она склоняется к столу и смотрит мне в глаза. Понижает голос:

— В городе был зоопарк, но зверей убили в начале войны. Говорят, что какой-то зверь сбежал. Какой именно, точно неизвестно, но будто бы большой самец; некоторые считают, что тигр, другие что леопард, третьи — что пантера. Ходят разные истории о том, где он сейчас. Некоторые даже уверяют, что это он руководит строительными работами.

Она снова поправляет платок на шее, допивает кофе и ложкой соскребает сахар со дна чашки.

Потом сообщает, что уезжает из города, но вернется через десять дней. Ей нужно проведать родственников, выбрать место для съемок документального фильма и поискать тех, с кем можно поговорить.

— Фильм о том, как после войны женщины управляют жизнью на местах, — добавляет она, разворачивая свернутую в трубочку рукопись. — На них также лежит ответственность за сохранение семьи, а это огромный груз.

Затем она произносит что-то еще, а я думаю, как она особо акцентирует, когда вернется. Хочет знать, буду я тогда в городе или уже уеду.

— Вы уже уедете? Через десять дней?

Я задумываюсь. В стране смерти по какой-то причине совсем не торопишься умирать.

— Вроде не собираюсь, — отвечаю я, размышляя о том, что это самое место, чтобы остаться.

В мире так много голосов и ни один не лишен смысла

Когда я возвращаюсь в номер, меня ждет Май. По делу. Именно так и сказала:

— У меня к вам дело.

Она в черной блузке; глубоко вздыхает и переминается на пороге.

— Мы с братом поговорили и решили узнать, не могли бы вы помочь нам с мелким ремонтом в отеле.

Она колеблется.

— Ну конечно, когда вы не пойдете осматривать достопримечательности.

При этом слово «достопримечательности» она произносит так, словно не уверена в его значении.

Она предупреждает, что они не смогут много заплатить, потому что у них еще нет постояльцев, кроме нас троих — меня, женщины и мужчины, — и, соответственно, нет никаких доходов. Они бы предпочли заплатить проживанием. Смущаясь и подбирая слова, она предлагает мне задержаться на одну-две или даже три недели. Проживание и завтрак будут за их счет.

— Мы с Фифи обсудили это вчера вечером и согласны друг с другом.

В чем именно согласны, не уточняет.

Она входит в номер и становится передо мной. Волосы у нее собраны в хвост, как у Лотос.

— Мужчин не хватает, — говорит она. — И инструментов. Те, кто не умер во время войны и не бежал из страны, заняты другим. Ушло целое поколение мужчин. Приехавшие подработать не ремонтируют дверцы шкафа и дверные ручки.

Я повторяю ей сказанное прежде: что я не плотник и не водопроводчик. И не электрик.

— Но у вас есть дрель.

Это заставляет меня задуматься.

Раз уж я пообещал актрисе, что буду здесь, когда она вернется, мне нужно чем-то заняться. Поэтому соглашаюсь:

— Я охотно вам помогу. Всего, конечно, сделать не смогу, но кое-что сумею.

Она улыбается до ушей. Затем снова становится серьезной.

— А могли бы вы начать уже завтра?

— Если хотите, можно прямо сейчас, — отвечаю я.

Homo habilis 1

(Человек умелый 1)

В отеле шестнадцать номеров, и, чтобы подобрать нужный ключ, требуется время. Мы ходим по этажам, Май открывает и закрывает двери, кругом облака пыли; она раздвигает шторы и показывает мне, что нужно отремонтировать.

В основном это мелочь, с чем я вполне справлюсь, однако инструменты получше мне определенно пригодились бы. В памяти всплывает моя большая сумка из кладовки за океаном. Выясняется, что у нескольких шкафов дверцы висят на одной петле, нуждаются в починке замки, ручки и карнизы. Придется также поработать с трубами, выключателями, проводами ламп, вилками и розетками.

В каждом номере свой стиль, но во всех есть камин, зеркало в позолоченной раме над каминной полкой и лесной пейзаж с охотником и зверем над кроватью. Есть у них и еще одно общее: их уже давно не отапливали, и воздух пропах плесенью. Кое-где на стенах и потолке разводы и трещины, краска отшелушилась. На одной или двух стенах обои с листьями, но они во многих местах обмякли и отклеились на стыках.

Я ничего не говорю девушке о краске, считая, что ее, вероятно, нелегко будет достать. Мебель, однако, очень добротная, и в целом отель в хорошем состоянии.

— По сравнению со многим другим в стране, — подчеркивает Май.

Я объясняю ей, что для начала нужно проветрить, чтобы избавиться от сырости на стенах. Во всех номерах на полу потрепанные ковры ручной работы, и я предлагаю вынести их на улицу и выбить.

Когда мы сворачиваем первый ковер, появляются красивые бирюзовые плитки, выложенные квадратами, напоминающими лабиринт.

Я опираюсь на свернутый в рулон ковер, мы стоим посередине комнаты и рассматриваем плитку.

— В каждом городе своя плитка и свой узор укладки. Или, по крайней мере, были. Местная визитная карточка — бирюзовый цвет, он встречается в окрестных старых каменоломнях. Это соответствует моим сведениям о мозаичном панно на стене, о котором якобы никто не знает и от которого не осталось и следа.

Она делает круг, изучая плитку, и говорит, что ее папа занимался палеографией, а среди его друзей были археологи. Я рассказываю ей, что проезжал мимо руин национального архива по пути в отель. О плитках она больше ничего не знает. Опустившись на кровать, смотрит на руки. Ладони повернуты вверх.

— Папа заведовал отделом рукописей в национальном архиве, его убили на работе. Тело оставили на углу улицы, и мы смогли его забрать.

После паузы добавляет:

— Ребенку не показывают дедушку, застреленного в голову.

Я ставлю ковер в угол, выдвигаю стул и сажусь напротив нее.

— Мама слишком долго собиралась бежать отсюда, — говорит она тихо.

Могу ли я сказать этой молодой женщине, на которой юбка и синяя блузка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, что когда-нибудь люди не будут более учиться воевать и перекуют свои мечи на орала? Не прозвучит ли фальшиво, что из зверя можно снова превратиться в человека? Да и возможно ли это?

Она достает из кармана платок и сморкается.

— Внезапно страна наполнилась оружием. Шептались о всяком. Никто ничего не контролировал.

Она замолкает, но затем продолжает:

— Мы не знали, кому верить, ведь каждый твердил, что это напали на них, не ждавших зла.

Все говорили, что противник убивал женщин и невинных детей, и показывали фотографии жертв.

Все говорили, что нет иного выбора, кроме как защитить себя.

Она трясет головой.

— Я не понимаю, как в обществе появилось столько ненависти. Вдруг стали ненавидеть все.

Мне вспомнилась мама. В основе злости лежит потребность мстить, часто рассуждала она. И добавляла: ненависть порождает ненависть, кровь взывает к крови.

— Умереть нетрудно. — Май смотрит мне прямо в глаза, ее губы дрожат. — Я не боялась, что меня застрелят или разорвет взрывом, но, если кто-то к ним попадал, он умирал стократно.

Homo habilis 2

(Человек умелый 2)

Она идет впереди, а я за ней с инструментами.

— Чинить, — указывает она, и я ремонтирую.

Я откручиваю лейки душа, удаляю из труб песок и гальку, и вода постепенно приобретает естественный напор и цвет. Затем перехожу к раковинам. Предлагаю убрать потертые ковры и открыть плитку.

— Вы такой высокий, что можете менять лампочки не вставая на стул, — вдруг говорит она, когда я, стоя на стуле, меняю лампочку в люстре. Бросаю быстрый взгляд в зеркало над камином. Я не рассказываю ей, как неделю назад стоял на стуле и нащупывал крюк. Стул шатается, и я с трудом удерживаю равновесие, как на перекладине. На мне красная рубашка, под ней белый лотос, а под ним кровоточащее сердце, которое все еще бьется. Я широко раскидываю руки и раздуваю красную грудь, как взлетающая птица. Затем спрыгиваю со стула и тянусь к пакету с лампочками.

Пока мы работаем, она что-то мне говорит.

Пока она говорит, я делаю.

Иногда она бросает свои дела и неожиданно сообщает:

— У нас было пианино.

Или:

— Однажды я подобрала на улице палец. На нем было обручальное кольцо. Что я должна была сделать с пальцем?

Либо:

— Когда я просыпалась, мне требовалась минута или две, чтобы вспомнить, что идет война. Это была лучшая минута суток.

Я считаю в уме; мама быстро бы ответила, что в сутках семьсот двадцать минут.

— Если вдруг была тишина, то на следующий день все обязательно начиналось снова.

Она говорит, а я ловлю себя на мысли, что она такая же, как я. И я так думаю. Или что-то скажет, и я понимаю, что она думает иначе. Либо же она собирается сказать, но обрывает себя на полуслове и замолкает.

Мальчик ведет себя как прежде, крутится около матери, периодически исчезая. Он стесняется и держится от меня на расстоянии, и я чувствую, что он настороже. Однако растущее любопытство постепенно пересиливает страх. Я замечаю, что он проявляет живой интерес к инструментам, в конце концов подходит и протягивает мне отвертку. С ним трудно установить контакт, и если я обращаю на него внимание или обращаюсь к нему, он убегает. Когда он приближается, я вижу, что у него над бровью большой шрам.

— От крысы, — говорит его мать. — Его укусила крыса, когда мы во время скитаний несколько месяцев спали в подвале на земляном полу.

Как только я беру дрель, мальчик зажимает уши и ползет под стол. И сидит там с зажатыми ушами, подтянув колени к подбородку.

— Он думает, что это ружье, — поясняет мать.

Через некоторое время он снова на ногах, выдвигает стул на середину комнаты, садится на него и наблюдает, как мы работаем. Я слышу, что он разговаривает сам с собой.

— Он снова начал говорить, — сообщает Май. — Слова не проронил целый год.

Мальчик не хочет мириться с тем, что не понимает наших разговоров. Мать рассказывает ему, и у меня возникает ощущение, что она передает содержание наших бесед, потому что он кивает и поочередно смотрит то на нее, то на меня.

Я также замечаю, что, когда она ему что-нибудь говорит, он наклоняет голову набок и поворачивается к ней левым ухом.

Она подтверждает мое подозрение: у мальчика нарушен слух.

— Почти все пережившие бомбардировки потеряли слух частично или полностью. Сначала это были звуки стрельбы вокруг, а затем грохот взрывов.

Она задумалась, ее взгляд блуждает.

— Сначала раздавался свист, затем небо озаряла желтая вспышка, за которой следовала ударная волна, как будто разбивали стену. Если была ночь, на мгновение становилось ярко, ослепительно светло. У нас постоянно были заложены уши и все мышцы напряжены дни, недели и месяцы напролет.

Мне на ум приходит Сван.

«Как бы то ни было, человек умирает один, — сказал он, когда мы стояли на причале в лучах красного заходящего солнца. — Разумеется, если он не живет в стране, которая подвергается бомбардировкам. Тогда есть большая вероятность, что семья прекратит свое существование в один и тот же момент».

Что попадается на глаза

Мне приходит в голову мысль, а нельзя ли найти мальчику какое-нибудь другое занятие, чтобы он перестал бегать с полотенцем на плечах в поисках укромного места. Делюсь с Май.

— Ему трудно сидеть спокойно, — отвечает она.

Я подумал, что он мог бы рисовать; помнится, в гостиничном магазине я наткнулся на бумагу для рисования и коробку карандашей.

В ожидании Фифи замечаю у стойки вертушку с открытками. Кручу ее, пробегая глазами по открыткам: беззаботная пара сидит на скамейке на украшенной цветами площади и ест мороженое; молодые женщины загорают на пляже. Меня поражают яркие цвета; небо синее и безоблачное, песок желтый, мир еще красочный, и люди не знают, что их ждет, они живы, с обеими руками и ногами, с планами на будущее, кто-то, возможно, собирался поменять машину, обновить кухню или съездить в заграничное путешествие. Однако прежде всего мое внимание привлекает большое количество открыток с видами мозаичного панно, его общей панорамы или фрагментов, в разных ракурсах. На нем изображены обнаженные женские тела в прозрачных покрывалах. Одна женщина набирает воду в источнике, другая купается, третья склонилась к закрытому бутону. Я переворачиваю одну из открыток, на обороте на трех языках написано, что панно находится в отеле «Тишина». Это совпадает с информацией, которую я почерпнул в Сети.

Когда появляется парень, я держу открытку в руках.

— Это та самая мозаика, о которой я спрашивал.

Он наклоняет голову набок и внимательно рассматривает открытку, аккуратно держа за самый угол. Явно тянет время.

— Да, мы с Май как раз собирались поговорить с вами о панно, — произносит он наконец.

Он говорит медленно, тщательно выбирая слова:

— Дело в том, что мы с Май сначала думали, что вы здесь по делу. Из-за вашей сумки с инструментами.

Он смущен.

— Понимаете, из страны увозят древности.

Он объясняет, что именно поэтому говорить о них с иностранцами запретили.

— Мы убедились, что вы приехали не с той же целью, что наш другой гость.

«Другой гость», вероятно, мужчина из соседнего номера. После войны здесь все продается — это же его слова.

— Я рассказал Май, что вы купили бритвы. И взяли ручку с логотипом. А потом трижды брали книгу из коробки и возвращали.

Он еще раз крутит стенд, чтобы поставить открытку на место.

— Поскольку вы практически стали сотрудником отеля, ситуация изменилась. Так что мы с сестрой решили, что вы можете посмотреть на мозаичное панно, если хотите. Когда вам удобно.

Три груди

Я иду за парнем в подвал, мимо кладовки, за двери, которые он открывает и закрывает на ключ. Представшее нашему взору панно огромно, намного больше, чем я ожидал, и состоит из двух частей. Первая — это первоначальная стена, памятник древности, которыми славится город, ее раскопали при строительстве отеля; вторая — своего рода продолжение этой стены, с современной плиткой, вероятно, ее добавили, когда строили «Тишину». Древняя часть отделена от купальни стеклянной стеной, а в купальне и целебных источниках нет воды.

— Купальню здесь впервые соорудили шестьсот лет назад, — объясняет парень.

Мы, мужчины, стоим бок о бок и рассматриваем этот мир без мужчин; перед нами дородные женские формы, маленькие груди в пол-лимона, тонкие талии, широкие бедра. Сколько тел я знал до Гудрун? К. повторяется в дневнике трижды, также Б. и М., дважды встречается Е., а эта та же самая Е.? Затем Й., Т. и трижды С. Однако тел этих женщин целиком я не помню, только по частям. Помню одну грудь; кажется, запястье. Помню белую шею и то, какой была на ощупь кожа. Помню также некоторые детали: горела лампа, приоткрытую дверцу шкафа, в котором виднелось висевшее на плечиках платье, — но ни одного тела целиком не помню.

На заднем плане я обнаруживаю тот же бирюзовый цвет, что и на плитке в номерах; похоже на льдины, отколовшиеся от ледника, на черном песке.

— Камни преломляют свет, — комментирует парень. — И поэтому он словно исходит из стены.

Однако мое особое внимание привлекает то, что от панно отбиты целые куски и разбросаны по всему полу. Парень объясняет, что древние памятники и другие культурные ценности во время войны целенаправленно уничтожались и поэтому было решено либо спрятать их, либо вывезти. Поскольку панно планировали увезти, его по частям начали снимать со стены.

У одной женщины нет груди, у другой руки, у третьей колен, отсутствуют пятка, локоть, уши и ягодицы.

— Я постарался собрать обломки, выяснить, откуда они, и пометить. Думаю, удалось найти все, кроме трех грудей. Они должны быть где-то здесь. — Он оглядывается вокруг себя.

Замечаю, что на некоторых обломках лежат записки.

— Не все разбираются в картинах, — говорит он виновато и добавляет, что в самое ближайшее время они ждут группу археологов, которые оценят повреждения. — Через несколько недель. Надеюсь.

Новая стена выполнена совсем в другом стиле и похожа на обычный кафель в ванных. На ней тоже обнаженные женские тела, но строение тел совсем другое: большая грудь, узкие, словно детские, бедра, длинные тонкие ноги, как у насекомого.

— Барби, — улыбается парень. Я киваю.

Он работает с новым панно. На полу стоит ведро с раствором, рядом с ним шпатель и другие инструменты. Стопки керамической плитки.

— Пытаюсь отремонтировать, — говорит он, указывая на трещины и сколы по всей стене. — Мы планируем в следующем году снова запустить купальню. Если продлится перемирие.

В делах реставрации парень явно не силен и шпатель взял в руки по собственной воле, но без умения. Выложив кафелем уже не одну ванную, я могу определить, правильную ли смесь он использует.

Я стучу по стене, трещины, похоже, неглубокие. Однако перед тем, как класть новую плитку, поверхность надо очистить.

— Я советовался с реставратором, и он сказал, что заделанные места должны быть видны, — говорит он смущенно. — Они с папой были друзьями.

Он внезапно замолкает и отворачивается.

Его рука дрожит.

— А в остальном это в хорошем состоянии, по сравнению со многим другим в нашей стране, — добавляет он.

То же самое говорит его сестра.

Фифи

По пути наверх захожу на склад поискать альбом для рисования. Фифи явно начал наводить порядок, но пока только расставил коробки и отнес в фойе вертушку с открытками. Мы помогаем друг другу переносить товары, и я нахожу бумагу для рисования, а также откапываю цветные карандаши и фломастеры.

Парень сообщает, что нашел еще одну коробку с забытыми вещами.

— Что только люди не берут с собой в отпуск.

И ведь не хватились по возвращении!

Он перебирает содержимое коробки, стоящей посреди комнаты.

— Здесь свидетельство о браке, серебряные щипцы для сахара, паспорт, договор купли-продажи недвижимости, обручальное кольцо. Кольцо с гравировкой: твоя ЛЛ.

Он протягивает мне кольцо, чтобы я мог его рассмотреть. Говорит, что искал второе, но не нашел.

— Такое впечатление, что, когда кольцо снимали, супруги были не вместе, — добавляет он.

Потом он вдруг вспоминает, что собирался кое-что со мной обсудить.

— В подвале могут быть какие-то инструменты. А что именно вам нужно?

Я перечисляю несколько инструментов и описываю ему, для чего они используются. В конце упоминаю рубанок.

Он морщит лоб, словно пытается справиться с загадкой.

— Думаю, что-то подходящее под ваше описание найдется. Но лучше вам посмотреть самому.

Я оглядываюсь вокруг.

А это не пакет с лампочками виднеется на полке под самым потолком? Так и есть. Больше не нужно будет переносить лампочки из номера в номер. За ним продолговатый сверток в пузырчатой пленке. Передаю его вниз парню. Сверток очень тяжелый и, судя по всему, хрупкий. Он берет его и осторожно кладет на пол. Некоторое время мы его внимательно рассматриваем. Затем парень удаляет скотч и разматывает пленку. В свертке оказывается ваза. Она из бирюзового стекла с позолоченным узором, таким же, как на полу в номерах, только уменьшенная копия. Насколько я понимаю, это древний артефакт, не подделка.

— Так вот она где, — говорит парень. — А мы ее искали. Она исчезла из городского музея. Мы думали, ее продали за границу.

Он аккуратно заворачивает вазу в пузырчатую пленку, держа ее, как младенца.

Потом кивает в сторону выбранных мною вещей.

— Немного сложно установить, сколько все это стоит. — И добавляет: — Я включу в ваш счет.

Но тут же поправляется:

— Вычту из вашей зарплаты.

И тьма над бездною

Я кладу бумагу для рисования, карандаши и фломастеры на письменный стол в номере, в котором мы работаем, но мальчик делает вид, что этого не видит. Он не хочет рисовать, предпочитая вертеть в руках инструменты. Мальчик пробегает мимо меня и встает перед сумкой. Он хочет взять отвертку. Ждет, когда мы, мужчины, примемся за работу.

— Мистер Йонас.

Он выучил мое имя.

Мать снова подводит его к столу и сажает на стул, предварительно подложив подушку. Затем кладет перед ним лист бумаги и о чем-то спрашивает. Я догадываюсь — речь идет о том, каким цветом он хочет рисовать, потому что она достает из коробки синий карандаш и протягивает ему. Он тут же бросает его на пол. Она дает ему другой карандаш, но и он оказывается на полу. Мальчик отталкивает от себя коробку. Он сердится.

Сегодня он не собирается рисовать солнце и безоблачное небо. Или радугу.

Мама оставляет сына в покое, но вскоре ей понадобилось куда-то отойти, и она зовет его.

Он трясет головой.

Она ему что-то объясняет; понятно, пытается в чем-то его убедить, но он не двигается с места.

— Он хочет остаться с вами.

— Хорошо, — киваю я, добавив: — Я мог бы быть его дедушкой. У меня дочь вашего возраста.

— Но он не сможет с вами разговаривать.

— Тогда мы оба помолчим.

Как раз в твоем духе, сказала бы Гудрун.

— Я ненадолго, максимум на час.

— Без проблем, — заверяю я.

Как только за ней закрывается дверь, мальчик сползает со стула и приносит отвертку.

— Позже, — говорю я.

Я сажусь за письменный стол и показываю ему, что собираюсь рисовать.

Он следит за мной издалека, и я вижу, что он недоволен.

Что мне нарисовать?

Я беру фиолетовый карандаш и рисую квадрат. Потом достаю другой и над квадратом черчу красный треугольник. Получается дом с крышей. Тогда мальчик вдруг подходит к столу, хватает рисунок, рвет его и топает ногами. Он протягивает мне черный карандаш. Использовать другие цвета мне нельзя.

— Хорошо, сегодня будем рисовать только черным.

Я беру новый лист и рисую другой дом. Потом — в доме стул. Мальчик вопрошающе смотрит. Добавляю еще один стул, затем другую мебель. Мальчик медленно приближается; молча встает у меня за спиной и подсматривает через мое плечо.

Когда дом готов, я рисую людей в нем: мужчину, женщину и двух детей, мальчика и девочку. Адам вдруг заползает под кровать. Я вижу, что оттуда торчат его зашнурованные кеды, но решаю его не трогать. Мне и самому нравится, когда меня оставляют в покое. Когда он вылезает, я приношу стакан воды и протягиваю ему. Он пьет, а затем идет прямо к столу, забирается на стул, достает черный карандаш и проводит на бумаге черту. Потом вторую, третью, и так до тех пор, пока весь лист не оказывается в черных каракулях, а в середине не образуется черное пятно. Я внимательно наблюдаю за ним. Заполнив лист темнотой, он рвет рисунок на мелкие кусочки и бросает их на пол. Я кладу перед ним другой лист. Он смотрит на коробку, немного медлит, но затем вынимает красный карандаш и приступает. Не поднимает глаз, пока не заканчивает. Рисунок похож на предыдущий, только красного цвета. Мир пылает.

Я киваю.

Мальчик отодвигает карандаши: на сегодня все, и снова встает рядом с инструментами. Он хочет вернуться к ремонту. Заняться делом.

«Лимбо»

Вечером я снова иду в ресторан «Лимбо». Два дня подряд там подавали одно и то же блюдо, но теперь добавилось еще одно, и владелец предлагает выбрать.

— Мы расширили меню, — говорит он и спрашивает, хочу ли я суп с галушками или блюдо в горшочке, как вчера.

Я выбираю суп.

Замечаю, что, как многие жители города, он часто говорит о себе во множественном числе. А между тем других работников и посетителей в ресторане я не видел.

Суп с галушками, плавающими в бульоне, приносят быстро. Пока я ем, хозяин, по обыкновению, стоит у стола с полотенцем на плече. Затем начинается монолог. О том, чем я занимался, что общаюсь с актрисой, что меня видели на футбольном поле и что к морю я спускался не по улице.

После этого он замечает, что я побрился. От его взгляда также не ускользает, что на мне та же красная рубашка, что и в прошлый раз, из чего он заключает, что мне нужна одежда. Он предлагает использовать свои связи и поговорить с хозяином соседнего магазина одежды.

— Он закрыт и не закрыт. У хозяина есть небольшой склад, нужно позвонить и сделать заказ. Сколько рубашек вам нужно? Может быть, что-то еще? Ремень?

Если же нужен костюм, можно пошить у знакомого его знакомого. Он и сам носит сшитые на заказ костюмы. Сейчас на нем только рубашка, но пиджак висит на вешалке в гардеробе. Он приносит пиджак и надевает. Когда он демонстрирует мне подкладку, я вижу в кармане пистолет. Он быстро снимает пиджак и относит его на вешалку.

Вернувшись, говорит:

— Было бы здорово проснуться, никого не убив.

Секунду подумав, добавляет:

— Ведь неизвестно, сохранится ли перемирие.

Мое внимание привлекает фотография молодоженов на стене. Мне приходит в голову, что свадьбу устраивали в этом ресторане. Я не помню, чтобы у нас с Гудрун была свадебная фотография. Мы женились холодной и дождливой весной, и на Гудрун было голубое платье. С открытой спиной, очень красивое, как мне тогда казалось.

Спрашиваю хозяина о фотографии.

— Моя дочь, — отвечает он, отворачивается и вытирает полотенцем уголки глаз.

Затем возвращается к отчету. Как он слышал, я бродил один по пляжу и, кроме того, взял на себя различные работы в отеле «Тишина».

Я никак не реагирую.

— Мы слышали, что у вас есть черный скотч и вы можете все отремонтировать, — продолжает он.

Вид у него такой, словно он хочет, чтобы я все отрицал.

А еще, по его словам, он узнал, что я отремонтировал лампу.

— Значит, вы разбираетесь не только в трубах, но еще и в электричестве.

— Это ремонт на скорую руку, — говорю я.

После супа он приносит кофе. Придвигает стул и садится напротив меня. Хочет, чтобы я кое-что сделал и для него, и снова заводит разговор о двери со створками.

— Wings door, — настаивает он.

Выясняется, что хозяин сделал новый рисунок двери, более детальную версию предыдущего:

— С размерами.

Он достает листок бумаги из нагрудного кармана и аккуратно разворачивает его, ладонью смахивает крошки со стола и кладет рисунок предо мной. Замечаю, что он добавил штриховку и цифры.

Говорит, что улучшил рисунок, и добавляет:

— Точно так же, как мы стараемся улучшить меню.

Я спрашиваю, достал ли он инструменты. Он отвечает, что работает над этим.

— Напомните, какие это были инструменты, — просит он тихо.

Судя по его виду, он плохо разбирается в сути ремесла. Поэтому я поворачиваю рисунок и сообщаю ему, что хочу нарисовать на обороте. Чтобы я не испортил продукт его творчества, он приносит чистый лист бумаги, и я делаю зарисовки нескольких инструментов шариковой ручкой с логотипом отеля «Тишина».

Он кивает.

Потом хочет нарисовать еще что-то.

На это уходит некоторое время, и я осматриваюсь. Кошки нигде не видно.

Он пододвигает лист бумаги ко мне. Кажется, это разводной ключ и рулон скотча.

— Раковина протекает, — поясняет он.

И обещает в следующий раз предложить мне мясо, сваренное с черносливом.

— Старый рецепт. Speciality. От моей бабушки.

Он снова вытирает полотенцем уголки глаз.

Перед уходом я кладу на стол деньги и говорю, что мне нужны две рубашки.

На следующий вечер на столе лежат две аккуратно сложенные рубашки. Одна белая в клетку, как полотенце, такие носят банковские служащие; другая — розовая.

Земля же была безвидна и пуста

Мальчик приходит, садится и открывает набор бумаги для рисования.

В последующие дни он заполняет один за другим листы практически одинаковыми рисунками либо черного, либо красного цвета. Бумага перемещается вместе с ним из номера в номер, и он сразу же приступает к делу, находит стол, усаживается на стул и начинает. Его рисунки похожи на каракули маленьких детей, костры и молнии. Плюс темнота. Вечером он уносит бумагу к себе в номер вместе с черным и красным карандашами. Другие цвета игнорирует.

На четвертый день проводит горизонтальную черту во всю ширину листа чуть выше середины. Несомненно, это горизонт. Потом рисует в верхней части круг, на удивление идеальный, будто ребенок воспользовался циркулем. Мир разделен на две части, и поэтому в рисунке оба цвета, красный и черный. Солнце черное, а внизу, на земле, по-прежнему полыхают большие костры.

В результате от черного и красного карандашей остались огрызки, потом израсходовались и они. Поэтому мальчику поневоле пришлось обогатить свою палитру.

Он приносит новый лист бумаги, высыпает карандаши из коробки и внимательно их рассматривает: ищет подходящий цвет. Сначала выбирает синий и рисует маленький круг. Мы стоим бок о бок, мать и мужчина с дрелью, и следим за созданием возрожденного мира. Затем ребенок снова склоняется над рисунком, закрыв его плечом: он не хочет, чтобы за ним наблюдали. Долго сидит не поднимая глаз, занятый рисованием. Когда выпрямляется, мы видим, что от круга отходят четыре тонкие линии. Сомнений быть не может: он нарисовал крохотного человечка с ручками и ножками.

— Я, — говорит он.

Мама переводит.

Мальчик изучает карандаши в коробке, вынимает оранжевый и тотчас принимается рисовать другой круг, больше первого. К нему добавляются четыре линии, две горизонтальные и две вертикальные. Оставшееся место заполняет большой человек.

— Мама, — раздается из-за стола.

Чтобы довести свое произведение до совершенства, ребенок добавляет маленькие черточки, которые, как лучи, расходятся от горизонтальных линий, по пять пальцев на каждой руке; он очень старается. Он связал человечков вместе, они идут, взявшись за руки.

Мальчик создал двух человек, маленького мужчину и большую женщину, и поместил их под зеленое солнце. В мире наступил первый день.

Он посмотрел на то, что сделал, и увидел, что это очень хорошо.

Его мама улыбается мне. Чем больше я стараюсь не думать о ней как о женщине, тем больше думаю.

И настал день

Мальчик вообще никогда далеко не уходит.

— Вы не видели Адама? — внезапно спрашивает она. Она сидит над бумагами с числами, видимо бухгалтерия.

Мальчик крутился вокруг матери, а потом вдруг исчез, испарился.

— Он был здесь совсем недавно.

Она выбегает в коридор. Слышу, как зовет мальчика. Я откладываю отвертку и догоняю ее.

— Не имеет смысла кричать, он не отзовется, — объясняет она и открывает шкаф в коридоре. — Он иногда сюда заползает. — В последний раз она нашла сына за стопкой чистого постельного белья и полотенец.

Пока мы обходим номера, она рассказывает, что постоянно боится потерять Адама. Открывает номер за номером и быстро осматривается. Мы заглядываем в ванные, ищем в шкафах и под кроватями.

— Он заползает под столы, под кровати, прячется в шкафы, — объясняет мать. — Постоянно ищет какое-нибудь укрытие, и я боюсь, что он где-нибудь застрянет, найдет место, откуда не сможет выбраться.

Она ползает по полу и ищет под кроватью.

Встает, одергивая юбку.

— У Фифи его нет. Не понимаю.

Мы ищем на обоих этажах. Наконец она стучится к мужчине в леопардовых носках.

Она делает мне знак подождать.

— Я сама.

Стою поодаль в коридоре. Через некоторое время дверь приоткрывается. Я слышу, как она просит прощения за беспокойство и спрашивает, не видел ли он маленького мальчика. Не заходил ли он? Они обмениваются несколькими словами, а потом она вдруг заходит в номер, исчезает из поля зрения. Я слышу их диалог, Май говорит быстро и тихо, и слов разобрать нельзя. Вскоре она выходит, ведя мальчика за руку.

— Они были вместе, — говорит она серьезно. — Он угощал Адама шоколадом.

А потом тихо благодарит меня за помощь.

Прикусив нижнюю губу, она признается, что боится не только за Адама, но и за своего брата. Молодежь повадилась собираться в лесу, и потом приходится собирать то, что от них осталось, а добровольцев немного. Молодежь — именно так сказала эта молодая женщина, совсем как моя мама восьмидесяти трех лет.

Когда мать с сыном ушли к себе, я стучусь к соседу:

— Не приближайся к мальчику.

Он смотрит на меня и ухмыляется:

— Что, влюбился в девочку? А я думал, ты обхаживаешь кинодиву.

Я не удостоил его ответом. Но он заявляет, что у него ко мне дело. Что он как раз меня искал, чтобы кое-что обсудить.

Затем переходит прямо к делу и спрашивает, удалось ли мне увидеть панно.

Не дожидаясь ответа, интересуется, не хочу ли я на него поработать. Достать кое-что.

— А что именно?

Он отпивает из стакана, который держит в руке.

— К чему у тебя есть доступ. Таким, как ты, доверяют, от вас так и веет чистой совестью.

Я такой же, как другие люди: люблю, плачу и страдаю

Я стал сотрудником в отеле «Тишина» и обзавелся связкой ключей.

Фифи позвал меня и протянул ее:

— Поскольку вы теперь наш сотрудник, мы сочли, что у вас должны быть ключи.

Я получил также номер на неограниченное время, завтрак, обед и разрешение брать любые товары из гостиничного магазина.

— Пока запасы не кончатся, — уточнил Фифи.

— Вы также сможете в любое время приехать к нам снова вместе с семьей, — говорит Май.

На обед она варит суп или делает омлет, а вечером я обычно хожу в ресторан ниже по улице. Я помог его владельцу с кое-каким ремонтом и в последнее время не достаю кошелек. О двери со створками он почему-то с прошлой недели ни разу не вспомнил. Когда я возвращаюсь в отель, я читаю. Вчера закончил «Холодную весну» Элизабет Бишоп и начал «Отцов и детей» Тургенева. Кроме того, каждый день я захожу к парню в купальню и даю ему советы насчет плитки.

— Хорошо, когда есть кому посмотреть со стороны, — сказал он вчера и добавил: — Нужно, наверное, снова пойти учиться.

Мы с его сестрой, помогая друг другу, приводим в порядок по номеру в день. Потом она занимается мальчиком.

Иногда Май прерывается и наблюдает, как я работаю. Случается, я отрываюсь от работы и замечаю, что она смотрит на мое отражение в зеркале; я наблюдаю, как она наблюдает за мной. Когда я поднимаю глаза, она отводит взгляд. Или собирается что-то сказать, но вдруг замолкает на полуслове. Иногда она смотрит, но не видит, и тогда я знаю, что она думает о чем-то другом. Она стоит неподвижная и отрешенная и ни на что не смотрит. А через некоторое время произносит:

— Простите, я задумалась.

Временами она смотрит на меня, словно понятия не имеет, кто я такой, и пытается найти мне место в черно-белой картине пыльного мира.

Она настойчиво расспрашивает меня в третий раз.

Я помогаю ей расстелить простыню, мы тянем каждый в свою сторону и заправляем края под матрас.

— Сюда никто не приезжает в отпуск, — говорит она, глядя прямо на меня.

Я выпрямляюсь. Стою с одной стороны кровати, она с другой. И хочет знать, что я здесь делаю. Кроме того, что помогаю ей с простыней.

Если бы мы сели, я и эта молодая женщина в розовых кедах, и сравнили бы наши израненные тела, подсчитали бы, сколько у кого шрамов, а затем подвели итог, она бы выиграла. У меня лишь незначительные царапины. Но даже если бы у меня в боку была открытая колото-резаная рана, эта девушка все равно бы выиграла.

— Сюда никто не приезжает без дела, — повторяет она.

То же говорит и мужчина в носках.

Кстати, я не видел его несколько дней. Он ведь упоминал, что отъедет по торговым делам?

— Полным-полно таких людей, как ты, ничего не понимающих в жизни, — сказал он, когда мы с ним столкнулись в последний раз.

Я должен сам подвергнуть свою цель сомнению.

Неожиданно для себя говорю:

— Я, собственно, приехал умереть.

Она смотрит прямо на меня.

— Вы больны?

— Нет.

Понимаю, что она потребует объяснения.

— Как умереть?

— Покончить с собой. Я еще не решил как именно.

— Понимаю.

Не знаю, что она понимает.

Не упомянуть ли, что в мире есть люди, которые хотят умереть, потому что происходящее для них невыносимо? Это была бы самая длинная фраза, которую я произнес за последние две недели.

— А почему вы не остались дома?

Она не спрашивает, не лучше ли умереть в окружении холодных гор.

— Хотел защитить дочь от того, что со мной случится.

— А меня? Меня вы не хотите защитить.

— Простите. Я не знал, что вы здесь будете. И мальчик. Даже не подозревал, что вас встречу. Мы ведь тогда не были знакомы, — добавляю я, чувствуя, насколько легковесны мои слова.

Не могу я сказать этой женщине, у которой нет ничего, кроме жизни, что я запутался. Или что жизнь оказалась не такой, как я ожидал. Если бы я сказал: «Я, как и все люди, люблю, плачу и страдаю», она бы, вероятно, поняла меня и ответила: «Я знаю, что вы имеете в виду».

— Я несчастный, — произношу во второй раз, если учесть сказанное маме. — И не знаю, как это исправить.

Мне словно слышится мамин голос: страдание всегда индивидуально, поэтому его нельзя сравнивать. Другое дело — счастье, оно одинаково.

Май смотрит в пол.

— Отец моего ребенка был экономистом и играл в джазовом ансамбле. Адам родился в подвале незнакомого дома, и мы с его папой были там одни. Мы плакали. Такой красивый ангел сошел с небес, сказал он.

Она замолкает, идет к окну и затем продолжает. Подыскивает слова, тщательно их выбирая:

— Его расстреляли на футбольном поле, и мы даже не смогли забрать тело. Позаботиться о нем, обмыть и похоронить. Мы видели в бинокль, как струйки крови стекали по его штанинам и рукавам. Мы думали, он уже мертвый, но наутро он поменял положение. Сначала лежал на спине, а на следующий день — на боку, вечером того же дня прополз два метра в сторону ворот. Я и не думала, что в человеке так много крови. Он умирал три дня. Мы видели, как сжимается под одеждой его тело, но потом нам пришлось бежать, а он остался.

— Прости, — повторяю я.

Сказать ей, что я себя не понимаю, не будет ли от этого хуже?

Она садится на стул, а я подхожу к ней и встаю перед ней на колени.

— Печаль как осколок в горле, — говорит она.

— Я не собираюсь умирать. Не сейчас.

Я мог бы сказать, не беспокойся, я не могу умереть. Или я мог бы сказать этой девушке, которая столько раз смотрела в дуло ружья и выжила, что я уже не тот, каким был десять дней назад. Или вчера. Что я меняюсь.

«Папа, а ты знал, что клетки тела обновляются каждые семь лет?» — заметила Лотос.

«Так человек постоянно перерождается?» — спросил Сван в порту, у бескрайнего зеленого моря, где по одну сторону причала китобойные суда, а по другую катера, которые возят смотреть на китов.

— Человек рождается, любит, страдает и умирает. — Май шмыгает носом.

— Я знаю.

— Некоторым моим друзьям не суждено было полюбить. Только страдать и умереть.

Я киваю.

— И хотя никто не знал, убьют его сегодня или завтра, люди не перестали любить.

Она встает и подходит к окну, поворачивается ко мне спиной. Блузка обтягивает спину.

— Мы держались вместе, все трое: я, Фифи и Адам. Хотели жить, а если что, то умереть вместе. Чтобы никто не остался.

Мальчик сидел за столом и собирал из мозаики, которую я нашел в гостиничном магазине, розовое сердце, но сейчас он слез со стула и подошел к матери. Он протягивает ей руку, и они стоят бок о бок, спиной ко мне. Он понимает, что она в смятении. Смотрит то на свою мать, то через плечо на меня. Поочередно. Я слышу, он о чем-то спрашивает. Хочет получить ответ. Хочет знать, что происходит.

— Вы знаете, что кровь чернеет, когда свертывается? — обращается она ко мне, продолжая смотреть на море.

Сказать ей, что она может найти прибежище

под крылами моими и ждать,

когда взойдет заря?

Я подхожу к ней:

— Ты выстояла.

Она оборачивается, не выпуская руку мальчика, солнце светит ей в спину, и она стоит в облаке света с комочками пыли, которые находятся в постоянном движении.

— Просто делаешь все, что в твоих силах, — говорит она. — Как человек.

Бездна бездну призывает

Молва, что я помогаю брату и сестре, разошлась довольно быстро, и другие жители города, прежде всего женщины, тоже стали обращаться ко мне с просьбами. В последние дни их количество увеличилось, и сегодня утром на стойке в фойе меня ждали целых пять записок. Парень признался, что позволил себе принять заказы, и протянул мне несколько сложенных листков. В основном речь шла о красной воде в кранах, засорившихся раковинах, протекающих трубах, сломанных плитах и других электроприборах.

Я могу обнаружить протечку, но для ремонта нужны провода, проволока, жестяные банки, прокладки.

Могу ли я починить стиральную машину? Разбираюсь ли в компьютерах? Также нужно повесить зеркало на другом конце города.

Я делаю все, о чем просят, только если не нужно спускаться с фонариком в канализацию.

Mister Fix, читаю я в первой записке. Так вот как меня называют.

— Люди говорят, что вы можете починить все, — объясняет парень. — А еще вас называют Mister Miracle.

— Это не соответствует действительности. Да и ремонт на скорую руку.

Мои разъяснения, что я не слесарь и не электрик, действия не имеют. Нет электриков. Нет плотников. Нет водопроводчиков. Нет каменщиков.

— Почти никто не разбирается в электричестве, — говорит Фифи.

— Некоторым, разумеется, кажется несправедливым, что вы помогаете только женщинам, — добавляет он, не глядя на меня. — Я лишь хочу, чтобы вы об этом знали. И еще одно: звонили из ресторана. Просили передать, что сегодня вечером будет кровяная колбаса.

Красный

Я все-таки осмеливаюсь сообщить Май насчет краски, хотя и подозреваю, что ее, скорее всего, достать будет трудно.

— Нужно бы покрасить номера.

Она отложила пылесос.

— Только не в красный.

Там, где нет обоев, стены бледно-голубые, и решение приходит само собой.

Я предлагаю сохранить цвет.

— А ты не хочешь оставить тот же цвет?

— Всю страну залили кровью. Повсюду оставались кровавые следы, на дорогах были лужи крови. Кровь текла по улицам, шли кровавые дожди, и в конце концов все реки стали красными от крови, — говорит она безучастным голосом, словно читает лекцию. И не отрываясь смотрит на бледно-голубую стену. — Мы наливали красную краску в воронки, выдолбленные в асфальте разрывами мин, и получались кровавые розы. Так что всю красную краску в стране израсходовали.

Я молчу.

— Этот, наверное, все-таки для грунтовки. — Она снова поворачивается ко мне. — Но чтобы достать краску, нужны связи.

Май неподвижно стоит посреди комнаты и, глубоко вздохнув, продолжает:

— Тело человека такое чувствительное, кожа так быстро рвется, пули разрывают органы, куски бетона ломают кости, стекло отрезает части тела, — перечисляет она с каменным лицом.

— Ну, не надо, — успокаиваю я ее, как ребенка, который боится темноты.

— Сердце так близко.

— Ну, не надо, — повторяю я, обнимая ее.

Дверь в коридор открыта. Я замечаю, что в проеме стоит мальчик и поочередно смотрит на каждого из нас. Он бегал к дяде, чтобы подавать ему плитку и перемешивать раствор, а теперь вернулся. Я выпускаю ее и отворачиваюсь. Несмотря на то, что я никак не могу разобраться в самом себе, я неплохо чувствую другого человека.

Мальчик спешит к маме.

Я собирался сказать совсем другое, но вместо этого спрашиваю:

— А где этот дом, в который вы собираетесь переезжать?

Она несколько раз упоминала дом, где намеревалась жить вместе с другими женщинами. Семь женщин, если я правильно помню, с тремя детьми. И Фифи.

Май рассматривает меня. Как будто перед ней незнакомый человек. Я и в то же время кто-то другой.

— Если хочешь, я посмотрю, что там можно сделать.

Она долго молчит, затем произносит:

— Тебе повезло никого не убить.

Дом женщин

Дом находится недалеко от центра, и по дороге Май объясняет мне, что женщины, которые собираются там поселиться, долго скитались и сейчас нашли себе временное жилье. И у них почти не осталось вещей.

— У одной из них есть бумаги, подтверждающие ее право собственности на этот дом, и она пригласила других к себе жить. Будет семь женщин и три ребенка. И еще Фифи. Двое мужчин, двадцати и пяти лет, дядя и племянник, пережившие войну.

Она также сообщает, что некоторые из женщин будут помогать заниматься отелем, когда снова приедут туристы.

Дом кирпичный, трехэтажный, на улице уцелел только он, все другие взорваны. Большой запущенный участок, вьющиеся, до верхнего этажа растения. Май говорит, что родственник одной из женщин помогал им с ремонтом, но о нем уже давно ничего не слышно.

— Видимо, уехал из страны, — заключает она.

Во дворе можно сделать детскую площадку. Хотя в доме много разбитых стекол, на первый взгляд он относительно целый, и фундамент, похоже, в порядке. Стены не повреждены, и полам требуется лишь небольшой ремонт, однако в доме нет ни воды, ни электричества, ни отопления. Водопровод и канализация отключены, но самая большая проблема в том, что дом не значится в новом плане развития города.

— Мы сейчас боремся за то, чтобы его включили, — произносит Май.

В доме совсем нет мебели, только матрас на полу в одной комнате, там явно кто-то живет. Дом можно отремонтировать, но мне потребуются инструменты и материалы. Кроме того, нужно наладить водопровод, канализацию и электричество. При помощи немного незаконных приспособлений можно подключить временное электричество и приступить к неотложным работам. Для начала следует закрыть дом от дождя и животных, заменив разбитые стекла. Я осматриваюсь и вижу, что оконные переплеты целы.

— Я с удовольствием тебе помогу, вам, женщинам. Всё не смогу, но кое-что сделаю.

Мы с Май на втором этаже, я заканчиваю замерять окна. Чувствую, что ее что-то беспокоит.

— Я хочу тебя предупредить, прежде чем ты встретишься с другими женщинами. — Май прислоняется к стене. — Дело в том, — продолжает она, — что совершенно точно так же, как мы не обсуждаем, кто что делал, не спрашивают и о том, в какую передрягу кто угодил.

— Понимаю.

Она вся как на иголках.

— Не спрашивают мужчину, убивал ли он, или женщину, сколько раз над ней надругались.

— Тебе не нужно беспокоиться, я ни о чем таком не спрашиваю.

— И нельзя, увидев ребенка, интересоваться, не родила ли его женщина, изнасилованная солдатом другой армии.

— Разумеется, нет.

Май поправляет выбившуюся прядь волос, убрав ее под резинку.

— Все женщины подвергались насилию во время войны, — продолжает она, не глядя на меня.

Она так молода, думаю я, а уже столько пережила.

— Солдаты не стучатся и не просят разрешения стрелять.

— Нет, конечно.

Она снова поправляет волосы.

— Единственный путь к спасению — это делать вид, что мы живем обычной жизнью, что все в порядке. Притворяться, что не видишь разрушения.

Я замечаю у нее в ушах маленькие сережки с жемчугом, которые она время от времени трогает руками, словно хочет убедиться, что они на месте.

Говорю ей, что серьги очень красивые.

— От мамы.

Май явно собиралась что-то добавить, но передумала.

Она смущена.

— Несмотря на страх, я хорошо помню звезды на ночном небе. И луну тоже.

Государством зову я, где все теряют самих себя, хорошие и дурные

В отеле я вырываю из тетрадки последнюю страницу и составляю список того, что нужно сделать в доме и что для этого требуется.

Вижу, как сосед промелькнул в коридоре, значит, он вернулся. Стучусь в девятый номер.

Когда он открывает, я, не дожидаясь приглашения войти, протягиваю ему список.

Сосед говорит, что знаком с подрядчиком, который строит в округе. Вопрос в том, что он получит взамен.

— Ничего.

Ничего? Так не пойдет. Услуга за услугу.

— Не в этом случае. Ты сделаешь это, ничего не получив взамен. Удовольствия ради.

— Ты должен соблюдать правила игры.

— Нет, ты скажешь подрядчику, своему другу, что иначе он обратит женщин против себя.

Такого он явно не ожидал:

— Я скажу подрядчику, моему другу, что иначе он обратит женщин против себя?

Сосед повторяет мои слова. Я вижу в этом знак того, что он задумался. Затем он говорит:

— Дом не включен в план развития города. Кое-кто, вероятно, не захочет, чтобы ты вмешивался в их дела.

И продолжает:

— Ты собираешься отремонтировать всю страну? Вооружившись дрелью и скотчем? Думаешь, можешь склеить то, что сломано?

Его последние слова воскресили в моей памяти тарелку в цветочек с золотой каймой, которую я в детстве разбил, а затем склеил. Пришлось немало потрудиться, особенно над каймой, но у меня все получилось. Поэтому для меня стало полной неожиданностью, когда через некоторое время мама все-таки тарелку выбросила.

— Твой рулон скотча не сделает мир лучше, — слышу я голос соседа.

Переписка

Два дня спустя на стойке меня ждали записки. Парень протянул мне сложенный листок:

Начались работы по очистке сточных вод.

В следующем послании я сообщил ему размеры окон и стекол.

Ответ пришел на следующий день:

Товары доставят в понедельник.

Тогда я смогу начать работать с окнами.

Мы переписываемся целую неделю.

Пришло напольное покрытие.

В последнем сообщении написано: Территорию очистили от мин (двор безопасен).

Noli tangere

(Не прикасайся ко мне)

Мальчик у Фифи в купальне, помогает ему соединять части тел и искать три пропавшие груди. Мы с Май передвигаем платяной шкаф. Вдруг она спрашивает:

— Ты женат?

— Нет, разведен.

— У тебя есть дети? Кроме дочери, которую ты на днях упоминал?

— Нет.

— Сколько ей?

— Двадцать шесть.

Неожиданно для себя я говорю, что Лотос не моя дочь.

Уточняю для ясности:

— Я не ее биологический отец.

Долго примеряю к себе эти слова — биологический отец.

— И давно ты один?

— Шесть месяцев.

Если бы она спросила, как долго я одинок, я бы ответил: восемь лет и пять месяцев.

Именно об этом ее следующий вопрос, об одиночестве:

— Тебе не одиноко?

— Бывает.

Она медленно приближается и оказывается теперь почти вплотную ко мне.

— Тебе не хочется почувствовать тепло другого тела?

Я молчу, но затем отвечаю:

— Это было так давно.

— Как давно?

— Довольно давно.

— Больше двух лет?

Должен ли я ей довериться?

Делаю глубокий вдох и признаюсь:

— Восемь лет и пять месяцев.

«И одиннадцать дней», — мог бы добавить я.

Она касается меня, и я чувствую, как, словно полная луна, растет близость между нами.

Сказать ей, что не могу? Что боюсь?

Я растерян.

— Ты ровесница моей дочери.

— Я старше ее. Старше тебя. Мне двести лет, и я уже все видела. Кроме того, она ведь не твоя дочь.

— Нет, она все равно моя дочь.

Я мог бы добавить, что она — единственная Гудрун Лотос Йонасдоттир во всем мире.

— Но я не она.

Сердце колотится.

— Да, ты не она.

Стараюсь думать не медля.

— А как насчет молодых людей, твоих ровесников?

— Их нет. Просыпаешься, смотришь на того, кто лежит рядом на подушке, и думаешь: он убил человека. Но я спросила не поэтому, — добавляет она тихо.

Что я могу ей сказать?

Что я не тот, кто ей нужен. Что своего мужчину она обязательно встретит и сразу же его узнает, потому что он тогда уже перекует мечи на орала. И начнет класть плитку.

— Мне нужно время.

— Сколько?

Не то чтобы вопрос был не важным, просто я не знаю ответа.

Наполовину человек, наполовину зверь

Сегодня в ресторане «Лимбо» блюдо в горшочке — какое-то мясо с лапшой. Я чувствую вкус перца и тмина, вынимаю из горшочка лавровый лист и кладу на край тарелки.

Хозяин сразу же придвигает стул для разговора. Сообщает, что узнал, что я, оказывается, много помогаю женщинам. Он перечисляет раковины, телевизоры, антенны, стиральные машины.

— Весь город судачит. Я слышал, вы вовсю ремонтируете их дом.

Некоторое время он молчит с серьезным видом.

— Такие новости быстро разлетаются.

— Да, они попросили о помощи.

Я мог бы добавить: женщина просит, и я делаю. Так принято у нас дома.

— Это может создать проблемы.

— В смысле?

— Как-то нехорошо получается. Что вы помогаете только женщинам. Это далеко не всем нравится. Некоторых даже обижает.

Вид у него такой, будто он вот-вот заплачет.

Он прерывает свою речь, чтобы успокоиться.

— Есть мужчины, которым тоже требуется помощь. В делах нужно соблюдать баланс. Хотя некоторые, похоже, этого не понимают.

Он встает, чтобы забрать тарелку, и говорит, что вообще-то собирался пригласить меня на миндальный пирог. Но произносит это так, словно передумал. Потому что больше нет повода.

— Я почти каждый день для вас готовлю, вы же отказываете мне в двери.

А я ведь о ней совсем забыл.

— Мы обсуждали ее несколько раз.

Он стоит с тарелкой в руках и, судя по всему, на кухню не собирается.

— Я достал вам рубашки, а вы говорите, что не справитесь с одной дверью.

Я задумался.

— Но ведь не было материала.

— Я раздобыл.

— И петли?

— И петли тоже.

— А инструменты?

— Я над этим работаю.

Говорю, что хочу, чтобы мне заплатили.

Он воздевает руки к небу.

— Я заплачу едой. Бесплатной едой. Раз в день.

Пытаюсь понять, насколько я ему нужен и что могу потребовать. Бартер — вот единственное платежное средство. Хорошо, смастерю дверь за инструменты.

— Хочу, чтобы мне заплатили инструментами.

На обратной стороне меню рисую картинки.

Мне нужны обычная пила и ножовка.

Отвертки

Стамески двух размеров

Наждачная бумага

Шпатель

Кисточка и скребки

Он садится напротив меня и готовит свой список. То, что от меня требуется в ресторане.

— А еще, — добавляю я, — хочу составлять себе меню. Чтобы не только птица и блюдо в горшочке. И больше никаких голубей.

После этого он хочет закрепить наше соглашение рюмкой.

Когда я возвращаюсь в отель, садится красное солнце.

Ночью мне снится, что по номеру бегает крыса.

Пол покрыт древесным мусором, и я опознаю в нем обломки мебели из нашего с Гудрун дома. А еще стул, который я смастерил, у него регулируется высота сиденья.

Мужество убить зверя

Я ремонтировал окна на верхнем этаже и задержался дольше, чем планировал, вот-вот начнется комендантский час. Уже темнеет, и совсем скоро единственным освещением будет лунный свет. Гадаю, увижу ли месяц на его привычном месте.

Вдруг у меня возникает ощущение, что я не один, что за мной кто-то следит. Мне кажется, я слышу звук шагов. Замечаю, как за углом исчезает молчаливая тень. На ум приходит животное. Большая кошка. А какого зверя упоминала актриса, он еще сбежал из зоопарка?

Я нахожусь недалеко от площади, на которой расположен отель. Остановившись, оглядываюсь вокруг, но никого не замечаю, ни человека, ни животного. Никто не идет.

Внезапно передо мной возникает мужчина; похоже, он торопится. Не сразу осознаю, что он направляется прямо ко мне. Поравнявшись, что-то говорит. Я не понимаю. Это вопрос или утверждение? Не успеваю отреагировать, как неожиданно получаю удар, и в следующее мгновение уже лежу на дороге. Еще удар — и льется красный дождь. Что-то горячее стекает по виску. Он стоит надо мной, загораживая лунный свет, и пинает ногами, я чувствую запах одеколона и кожи. На меня падает стекло от часов. Пока я размышляю, нужно ли защищаться, он так же внезапно перестает меня бить. Звук шагов удаляется. Я вижу огонь сигареты, напоминающий вспышку света на луне. Затем слышу жужжание осы. Во рту вкус крови, но я на удивление умиротворен. Что-то пушистое и знакомое трется о мое плечо; так и есть, это кошка ресторатора, та самая одноглазая. Протягиваю окровавленную руку, чтобы ее погладить; перед глазами, словно комки пыли, мелькают черные хлопья.

С трудом поднимаюсь на ноги. Снова раздается звук шагов, кто-то бежит ко мне из отеля.

— Мистер Йонас, — слышу я встревоженный голос.

Это Фифи.

Он берет меня под руку, мне холодно, но получается мыслить ясно.

Если актриса по приезде попросит меня с ней переспать, я непременно соглашусь. Прошло уже больше недели, а она еще не вернулась.

Четверо

Надо мной склонились четыре серьезных лица и внимательно меня рассматривают. Май, Фифи, мальчик и незнакомая женщина.

Меня уже один раз вырвало и теперь снова тошнит.

— У вас травмирована голова, сотрясение мозга, нужно также зашить рассечение над бровью. — Женщина достает шприц.

Из сумки с инструментами.

И добавляет:

— Всего несколько стежков.

Я чувствую запах апельсиновой корки и, повернув голову, вижу, что у края кровати стоит мальчик и держит в руке дольку апельсина, на нем футболка с надписью: «Стокгольм, я люблю тебя». Он делает шаг вперед и, приблизившись вплотную к кровати, поднимает покрывало, которым я укрыт, и осматривает меня. Пытаюсь вспомнить: ведь это Фифи дотащил меня до номера.

— Привет.

Стараюсь улыбаться мальчику.

Мать что-то говорит ему, и он опускает покрывало. Затем смотрит на меня; она встревожена, на глазах слезы.

— Что случилось? — спрашивает Май. — Кто на тебя напал?

Кажется, я ей ответил, но не уверен.

— Все в порядке.

Я словно лава. Я такой же, как другие люди: я страдаю, — записал я в дневнике в двадцать один год. А строчкой выше написано: Полная луна. Три градуса тепла.

Встав, я не только чувствую сердцебиение в голове, мне кажется, оно раздается по всему номеру. Все кружится. Я словно смотрю вниз на землю с высокой горы, контуры дрожат и сливаются, как под оргстеклом.

Плетусь в ванную, меня рвет.

Когда снова ложусь, незнакомая женщина наклоняется ко мне и светит в глаза фонариком. Просит расстегнуть рубашку, чтобы она могла меня осмотреть. А Май тем временем отгоняет сына и брата в угол. Они втроем стоят там, сбившись плотной кучкой, и наблюдают за происходящим.

Женщина задает мне не связанные друг с другом вопросы: как меня зовут, сколько мне лет, просит меня посчитать пальцы. У меня их пять на одной руке и пять на другой, в отличие от многих в этом городе.

— Вы женаты?

— Да; точнее, нет.

Я сижу на краю кровати с голым торсом.

— Так женаты или нет?

— Сейчас нет. Разведен.

— У вас есть дети?

— Да. Или нет. У меня есть дочь, но она не моя.

Женщина не дает сбить себя с толку.

— Когда ваш день рождения?

Мне кажется, я вижу их и свой номер, как в кино; один кадр сменяется другим, затем кадры сливаются.

— Двадцать пятого мая.

Женщина смотрит на Май, а та на своего брата. Они смотрят друг на друга.

— Как раз сегодня, — произносит женщина.

Я тянусь за паспортом и протягиваю им, они передают его друг другу. Листают страницы и внимательно изучают.

И что мне с этим делать? Пригласить их отметить?

— Вас избили, но, к счастью, ничего не сломали, — объявляет она, осмотрев меня. — Можете застегнуть рубашку.

Затем, убирая инструменты в сумку, кивает:

— Красивый цветок.

Мама

— Ты говорил о своей маме, — сообщает мне Май. — До прихода врача. Ты сказал «мама», я поняла. Несколько раз повторил.

Когда я вопросительно смотрю на нее, она добавляет:

— Чтобы понять, не нужно понимать все, что говорят.

Спрашиваю, какой день недели:

— Понедельник?

— Нет.

— Вторник?

— Нет. Среда.

— Сколько я уже здесь?

— Три недели.

Встав, спрашиваю у нее, есть ли в городе мужской хор.

Май удивлена.

— Да, — отвечает она нерешительно. — И, думаю, им требуются голоса. Особенно тенор, насколько я понимаю.

— Мне нужно позвонить дочери.

— Ты собираешься домой?

— Не сейчас. Должен кое-что закончить.

Она улыбается. Потом вспоминает:

— Кстати, в доме дали воду. Так что жизнь прекрасна.

Если бы я спросил ее, о чем она мечтает, что бы она ответила? О том, чтобы над горизонтом снова взошло солнце?

Человек умирает только раз в жизни

Мне разрешают воспользоваться телефоном на стойке.

Прежде чем Лотос ответила, прошло несколько секунд.

— Это ты, папа? У тебя все в порядке?

— Да, все хорошо.

Со слезами в голосе она говорит, что чуть с ума не сошла, когда нашла письмо, а я исчез.

— С тобой нельзя было связаться.

Она рассказывает, как обнаружила в спальне мой телефон и пустой платяной шкаф.

— Ну да, я раздал одежду.

И нерешительно добавляю:

— Думал, она мне не нужна.

Пытаюсь вспомнить, что было в том письме. Лотос пересказывает:

— Ты написал, что уезжаешь в путешествие, но куда и на сколько, не сообщил.

Она замечает, что я немногословен, и снова спрашивает, все ли в порядке. Где именно я нахожусь, что там делаю и когда приеду? Не угодил ли я в неприятности? Слышу, что она изо всех сил пытается не заплакать.

— Мама тоже беспокоится, — добавляет она.

Слабым голосом спрашиваю:

— Да ну, твоя мама тоже беспокоится?

— Да, и мама тоже. Ты ей не безразличен.

Она говорит, что вчера получила открытку с мозаичным панно, на ней есть название отеля, но по телефону, который она нашла в Сети, никто не отвечал. И вообще они с мамой недовольны, что я уехал в самую опасную страну в мире.

— Больше нет. Война кончилась.

Лотос немного уступает:

— Ну, в одну из самых опасных стран мира.

Слышу, как она шмыгает носом.

— Разве она не в руинах?

— В руинах.

— И мины повсюду?

— Да, и мины тоже.

Ей приехать? Можно она ко мне приедет?

В трубке тишина. Она плачет?

Делаю глубокий вдох и говорю:

— Твоя мама сказала, что ты не моя. У нее был парень, когда мы познакомились.

Я бы добавил — перед нашей поездкой в горы, где ты и должна была зародиться. В присутствии куропатки, овцы и вулкана.

После гор, как уверяла Гудрун, у нее никого, кроме меня, не было.

— Да, я знаю. Сначала злилась, но сейчас это не имеет значения. У меня нет никакого папы, кроме тебя.

— А другой?

— Мне что, поменять папу через двадцать шесть лет? Ты действительно собираешься от меня отказаться? И оставить меня одну?

В трубке снова тишина. Затем она спрашивает:

— Так ты из-за этого уехал?

Я ничего не говорю.

— А почему на мой счет пришло так много денег?

— Я продал «Стальные ноги». Пытаюсь изменить жизнь.

— У меня появилось подозрение, что с тобой что-то не так, когда ты спросил, счастлива ли я.

Неожиданно для себя выпаливаю:

— Я собираюсь продлить свое пребывание. У меня здесь работа.

— Работа?

— Да, в некотором роде. Задержусь. На пару недель.

— На пару недель?

— Да, помогаю нескольким женщинам с ремонтом дома.

— Нескольким женщинам?

Теперь она повторяет мои слова.

— Здесь есть девушка твоего возраста. У нее маленький сын.

— Она в тебя влюбилась?

Я растерялся:

— Не уверен. Хотя может быть.

— А ты, ты в нее влюбился?

— Я же сказал, она с тобой одного возраста. Немного старше.

— Ты не ответил на вопрос.

— Нет, это не так. Просто здесь нужны рукастые мужчины, у которых есть дрель.

— Ты взял ее с собой? Дрель?

— Да.

В телефоне снова тишина.

Потом я говорю:

— Мне кажется, я несу ответственность.

Я словно слышу голос Свана: «Кто знает и ничего не делает, тоже виновен».

В трубке раздается ее дыхание. Значит, она все еще у телефона.

— А помнишь, папа, как мы с тобой лежали на замерзшем озере и смотрели на растения подо льдом?

— Конечно, помню.

— Обещай позвонить.

— Обещаю.

— С днем рождения, папа.

Мало кто убивает, большинство просто умирает

По полоске света на полу в коридоре понимаю, что у соседа приоткрыта дверь. Он в халате, ждет меня.

— Не стоит вмешивать полицию. — Это первое, что произносит он, когда я выползаю за гороховым супом, который для меня сварил Фифи.

Мир вращается.

Все еще.

Он роняет это как бы невзначай, словно самому себе.

— Тебе не любопытно, почему тебя не убили?

— Нет.

— Тебя приняли за другого.

Я не спрашиваю, кто этот другой, и не говорю ему, что вполне возможно, что я это не я. Что не знаю, где мой конец и где мое начало.

— Ты боялся умереть?

— Нет.

— Ну да, типы вроде тебя скорее предпочтут быть убитыми, чем убить. Не из тех мужчин, которые до крови сбивают костяшки в драке.

Я не удостаиваю его ответом.

Он продолжает:

— Если бы было нужно, тебя бы убили. Один человек не конкурент подрядной фирме. С дрелью против бульдозеров не попрешь.

— Канализацию закончили?

— Пусть они тебя благодарят, эти женщины.

Он меняет тему разговора:

— А в остальном ты мне очень нравишься. Per se.

Он знаком с латынью.

— Но я сразу понял, что у тебя какие-то проблемы, что ты бежишь от себя. Человек без багажа, я знаю, что это значит.

Порядок вещей

Я быстро пролистываю последний дневник. В самом конце несколько недатированных записей. По одной на страницу.

Верно, что 525 год следует за 241-м?

Через две страницы:

Не все происходит в правильной последовательности.

После этого несколько пустых страниц. Затем еще запись:

Все может случиться. Может также измениться.

Вечером в дверь стучат, внизу. На пороге стоит мальчик, за ним его мать.

Май держит в руках пирог и, улыбаясь, протягивает его мне.

— Happy birthday, мистер Йонас, — произносит мальчик.

— Он тренировался, — говорит она.

Я зашторил окна, но солнце проникает сквозь щели, и на полу образовался продолговатый квадрат, белая тень от света, падающего на плитку.

Мальчик вручает мне рисунок: три дерева с большими кронами и оранжевыми стволами под зеленым небом.

— Лес, — комментирует мать.

Они стоят в лучах солнца, мать и сын, прямо на лабиринте.

Тучи обрушились солеными слезами

Просыпаюсь с болью в голове и теле. Весь мокрый, с гусиной кожей, словно вдруг покрылся чувствительными датчиками, настроенными на мир.

Вылезаю из кровати и смотрю на себя в зеркало. Лицо опухло, вокруг глаз синева.

Открываю душ и стою под горячей струей, пока не заканчивается горячая вода. Сначала вода окрашивается кровью, и я ощупываю тело, суставы, плечи, локти, колени, ключицы. У меня на боку ужасная рана, на ладонях ссадины и царапины. Очистив ладони от бетонной крошки, надеваю розовую рубашку и открываю балкон. Небеса спустились вниз и разверзлись. Я вытягиваю вперед руки, повернув ладонями вверх, — на безымянном пальце левой руки белый след от обручального кольца, — затем поднимаю руки к небу, дождь омывает раны, розовая рубашка намокает и прилипает к лотосу.

У меня есть тело.

Мое тело — это я.

Вдруг прилетает прозрачная бабочка, садится мне на руку и складывает серебристые крылья, она очень большая.

На балконе барабанит дождь. Вспоминаю, что дом женщин теперь защищен от дождя. Я заменил последнее стекло позавчера.

Слова имеют последствия

За дверью стоит Фифи, в руках у него коробка с книгами. На голове бейсболка задом наперед.

— Мне тут пришла мысль принести вам оставшиеся книги. Чтобы не нужно было каждый день спускаться за новой в кладовку.

Он ставит коробку на пол.

— Вы сможете изучить ее в тишине и покое, пока приходите в себя.

Я говорю ему, что мне уже лучше.

Он рассматривает меня с большим сомнением.

— Не похоже.

Фифи вытаскивает из коробки книгу.

— Вот разговорник, чтобы учить язык, который вас, возможно, заинтересовал. Рекомендую. Здесь никто не понимает ваш родной язык, и далеко не все говорят по-английски.

Я открываю книгу и вижу, что она предназначена туристам. Чтобы помочь им в разных ситуациях. Сделать заказ в ресторане, купить билет на поезд или марки на почту, спросить, как пройти. Произношение дано в скобках после каждого предложения. Листаю. Отдельная глава под названием «В трудных ситуациях». Там есть такое предложение:

Я заблудился. Как мне вернуться в отель?

Или:

Подождите минуту, я поищу в разговорнике.

Листаю дальше, и на самом верху следующей страницы написано:

Мне жаль, но это недоразумение.

В самом конце глава «Вещи, которые иногда теряют». Там довольно длинный список:

Плащ

Перчатки

Шарф

Зонт

Очки

Обручальное кольцо

Паспорт

Ручка

Отвертка

И ничего о самом человеке, думаю я.

Я вполне мог бы учить по пять фраз в день. Через неделю в моем лексиконе было бы уже семьдесят предложений. А сколько слов нужно, чтобы выжить?

Я так и слышу маму: «Слова можно неправильно понять по-разному. Возьмем, к примеру, твоего папу».

Фифи говорит, что навел справки и никто не признается, что напал на меня.

— Люди думали, что вы работаете на Уильяма. Объяснения запутанные и противоречивые. Упоминали также женщин, которым вы делаете ремонт. Бесплатно. Кое-кто недоволен и на днях мне на это намекнул. Они считают, что это несправедливо, — повторяет он.

Наконец, он слышал, что я разозлил напавшего тем, что при встрече посмотрел ему в глаза.

— У нас здесь так не делают.

— А у нас делают, — говорю я. — Мы смотрим в глаза людям, которых встречаем на улице. А как иначе узнать, нужно ли здороваться.

Прежде чем уйти, Фифи вынимает из нагрудного кармана своей клетчатой рубашки солнечные очки.

— Они со склада, — поясняет он, протягивая их мне. — Совсем новые. Я их только примерил. На них даже ценник сохранился. «Пилот», — добавляет он. — Не будет видно подбитого глаза.

Мнется.

— Я больше не могу читать книги. В детстве много читал, но во время войны перестал.

Все еще мнется.

— Достаточно одного предложения, чтобы взорвать деревню. Двух, чтобы уничтожить мир.

Он не говорит: я видел отца с простреленной головой и мой племянник родился в пыльном подвале.

Фифи поправляет бейсболку.

И еще одно. В купальне осталось четыре коробки с плиткой, и ему пришло в голову, что их можно использовать в доме, который я ремонтирую для женщин.

— Этот дом также и для тебя, — поправляю я его. — И для Адама.

— Да, который вы ремонтируете для женщин, меня и Адама.

Я все еще жив.

Я все еще здесь

Открываю дневник и бегло перелистываю плотно исписанные страницы, пока не дохожу до пустых в самом конце. Оставляю одну после последней записи, сделанной двадцать семь лет назад: Она меня переживет. Потом тянусь за ручкой с логотипом «Тишина» и в верхнем углу ставлю дату: 29 мая. Затем: Для Лотос.

Я знаю, что у меня в распоряжении больше букв, чем во многих других языках.

Начинаю с двух предложений:

Я все еще жив.

Я все еще здесь.

Затем добавляю ко второму:

Я пытаюсь понять почему.

Что я могу еще написать? Нужно ли рассказать о том, что не сплю по ночам, о черных деревьях на фоне черного неба, что луна здесь больше, чем дома, что я рассматриваю себя в зеркале? Что половину из съеденного здесь прежде никогда не пробовал?

Подумав немного, продолжаю:

Вода красная, словно в ванне полоскали окровавленную рубашку.

Целых восемь слов.

Прибавляю еще два:

Все пыльно-серое.

А потом еще целое предложение:

Вчера на ужин были большие картофелины с мясом (как твоя бабушка варит с гуляшом), выращенные там, где нет мин.

И последнее:

Не хватает гаек.

Вычеркиваю:

Не хватает гаек.

Опускаю второстепенные подробности.

Вдруг в дверях появляется Май и спрашивает, что я пишу.

— Сочиняешь историю?

— Можно и так сказать.

— И что в ней будет?

— Я еще не всё придумал.

— Кто-нибудь умрет?

— Только старики.

— Ладно.

Май откладывает в сторону полотенце.

— Я больше не боюсь ночи, — говорит она, закрывая дверь за собой.

Жду, что мир обретет форму

Фифи сообщает, что меня в фойе спрашивают.

Пришел владелец ресторана вместе с тем самым головорезом. Они расположились у стойки с солнечными очками. Замечаю также, что со вчерашнего дня в магазинчике прибавился надувной тигр.

— Произошло недоразумение, — первые слова ресторатора.

Головорез молчит. На нем кожаная куртка, под ней рубашка с рисунком, в одном ухе серьга.

Ресторатор подталкивает его вперед и продолжает:

— Он говорит, что ему жаль.

На угрюмом лице головореза ни тени раскаяния.

— Он больше не будет.

— Спасибо и на этом.

— Он хочет кое-что показать. Тебе нужно пойти с ним.

Пойти с бандитом? По извилистым проулкам?

— Я не в настроении.

— Ты не пожалеешь. Он хочет сгладить недоразумение.

— Мне не интересно. — И добавляю, что занят.

Это правда. Я читаю биографию «Дороти Паркер. Что это за чертовщина?».

— Он хочет помочь с мебелью для дома, который ты ремонтируешь. Ты же говорил, что у женщин нет мебели.

Думаю. Нужно обставить трехэтажный дом для семи женщин, трех детей и одного брата.

— Что ты на это скажешь?

— Ничего.

— Но ты ведь готов подумать?

Владелец ресторана отводит меня к камину. Мы стоим у лесного пейзажа, точнее, под ним, с этой точки свет на холст падает по-другому, и я замечаю, что деревья на переднем плане увядшие.

— Ты показал себя настоящим мужиком, — говорит он, положив мне руку на плечо. Кивает в сторону головореза. Тот занят примеркой очков. Фифи следит за ним, но и нас не выпускает из поля зрения. — Он сказал, что ты не испугался.

Стараюсь решать быстро.

— Человек должен уметь прощать, — произносит ресторатор и добавляет, что речь идет о забитом мебелью складе, который готовят под снос, чтобы освободить площадку под фармацевтический завод. Он по случаю знаком с ведущим подрядчиком. Мебель свозили отовсюду, из-под завалов или из покинутых жителями домов. Там можно найти целые или почти целые предметы.

— Моему приятелю нужно избавиться от вещей до приезда бульдозеров. Так что можешь забирать все, что захочешь.

Конечно, быстрее было бы поджечь, но на это город не дал подрядчику разрешение.

Он берет меня под руку и понижает голос:

— Я слышал, там попадается хорошая мебель. Качественные вещи. Кресло с подставкой для ног.

Я размышляю. Вижу, что головорез смотрится в зеркало, на переносице у него болтается ценник.

— Завтра утром в девять, — говорю я. — Минута в минуту.

Парень из хора

Головорез приходит ровно в девять и ждет в фойе. Четыре пуговицы рубашки расстегнуты, и видна загорелая грудь. Несмотря на пасмурную погоду, он в купленных вчера солнечных очках. Фифи обеспокоен, он вызывается пойти с нами, но я, поблагодарив, отказываюсь от предложения и следую за головорезом.

Склад находится на окраине города. По дороге мой сопровождающий повторяет, что произошло недоразумение. У меня нет настроения что-либо с ним обсуждать. Объясняю, что, пока он в очках, разговора не выйдет.

Он беспрекословно слушается.

— Зовите меня Бинго.

Он открывает большую откатную дверь, и мы видим беспорядочные нагромождения мебели и разных личных вещей.

Целые жизни, думаю я.

— От мин очищено, — роняет он и заходит внутрь.

Склад напоминает смесь оптовой базы, блошиного рынка и подсобки мебельного магазина. На удивление много целых вещей. Кое-что можно починить и снова использовать. Совсем нетрудно выпилить ножки и приделать их к столешнице, отремонтировать другую мебель, это моя стихия.

— Пошел на дрова. — Бинго тычет в ополовиненный комод.

Сказать ему, что не хочу с ним разговаривать? Что буду благодарен, если он помолчит?

Мне нужна мебель на три этажа, начинаю с первого. Нахожу обеденный стол из тика и два кресла, затем иду искать стулья к столу.

— Понадобится грузовик, — говорю я, выбрав еще один стол, настольные лампы и торшеры.

Считаю в уме, сколько нужно кроватей. Стараюсь представить, куда что можно поставить.

Бинго обещает достать грузовик и привести приятеля, чтобы тот подсобил с погрузкой и разгрузкой.

Он помогает передвинуть ближе к двери платяной шкаф и кроватку с реечными бортиками для малыша. Там мы собираем выбранную мебель. Я даю указания, а он молча выполняет. Явно привык подчиняться приказам. Мне удалось найти кровати для всех жителей дома, но матрасы использовать нельзя, их придется доставать где-нибудь в другом месте. Зато Май говорила, что в отеле много старого, но совершенно целого постельного белья и она заберет его в дом. Я хожу между вещей и указываю: это, это и это; вон тот письменный стол, а к нему и стул. Выбираю также несколько велосипедов.

Он поднимает клетку для птиц, и я качаю головой.

— Здесь мебель из квартир, которые бросили бежавшие из страны иностранцы, — поясняет мой провожатый и садится в кресло, положив ноги на стол. Понимаю, что это дорогой антикварный стол, но мне и в голову не приходит сказать об этом. Я просто делаю ему знак встать.

Я высматриваю еще один платяной шкаф и в самой глубине склада замечаю на полу ковер с узорами, под которым явно что-то есть. Приподняв, обнаруживаю банки с краской. Пробежав глазами, понимаю, что они нетронутые.

Бинго наблюдает за мной. Он удивлен.

— Похоже, они перекочевали сюда из магазина стройматериалов или со строительного склада. Жаль, что мы не знали об этом раньше.

Он достает перочинный нож и открывает одну из банок.

Я выбираю банки, а он их тут же открывает.

— Эту, эту и эту, — показываю я, и он ставит их рядом с мебелью.

Потом пытаюсь найти лак.

— Мне нужна наждачная бумага, кисти и лак.

Чтобы на следующей неделе я смог начать шкурить и покрывать лаком полы.

Бинго встает на четвереньки и рыщет в запасах. Шевеля губами, внимательно читает этикетки. Я тем временем замечаю четыре рулона обоев с листьями.

Когда мы собираемся уходить, у самой двери мне на глаза попадается проигрыватель. Он стоит под столом и на первый взгляд цел и невредим. Открываю крышку и проверяю головку. Несмотря на пять лет войны, бомбардировки, расплавленный асфальт и разорванные в клочья тела, игла, похоже, в полном порядке. Оглядываюсь вокруг. Так и есть. Совсем рядом стоит коробка с внушительной коллекцией пластинок. Чего там только нет. К примеру, редкие записи Марии Каллас и Юсси Бьерлинга, «Пляска смерти» Ференца Листа и «Рапсодия на тему Паганини» Рахманинова. А еще диски Дэвида Боуи: «Liza Jane», «Can’t Help Thinking About Me» и «Never Let Me Down». Вынимаю одну пластинку из обложки, она совсем без царапин.

Даю знать своему сопровождающему, что забираю проигрыватель в отель, а он понесет пластинки.

— Завтра вернусь сюда с женщинами.

Пусть сами выберут кухонную утварь и что-нибудь еще из мебели. Интересно, а захотят ли они книжный шкаф?

Бинго относится к поручению очень серьезно и медленно идет передо мной с коробкой в руках. Внимательно смотрит под ноги и ступает осторожно, чтобы доверенные ему пластинки не разбились. Когда мы подходим к отелю, разрешаю ему поставить коробку. Распогодилось, и я замечаю, что у входа установили вазон с цветами.

— До войны я пел в хоре, — неожиданно говорит он, стоя на ступеньках. — Баритон.

Мне на ум приходят слова Май: «Здесь все мужчины убивали».

— Я тоже когда-то пел в хоре. И с женой — бывшей — познакомился в хоре.

Я мог бы добавить: «Тогда меня еще не было».

Но вдруг бы он спросил: «А сейчас, сейчас ты есть?»

Земля, где течет мед

У Фифи новости. Большая радость.

— Пришли первые заказы. Три. Правда, только на следующий месяц.

И это не все: оказывается, через две недели приедут археологи, о которых он мне рассказывал.

— Они подтвердили. И забронировали номера. Дело завертелось.

Он стоит у компьютера в белой рубашке и при галстуке, но в рваных джинсах и кедах.

— Я тут, типа, принарядился.

А еще одна из обитательниц женского дома возьмет на себя готовку, когда в отеле откроется ресторан.

— Это все сестра организовала.

Чтобы отпраздновать хорошие новости, подруга Май варит на гостиничной кухне баранину, и она уже практически готова.

— Хоть какое-то разнообразие. Не только мой гороховый суп.

Парень разворачивает монитор ко мне, и я вижу, что он обновляет сайт отеля, которым, по его словам, последний раз занимались еще до войны.

— Мы делаем упор на купальню и на домашнюю атмосферу в номерах. Как вам?

— Хорошо.

Он сообщает, что хочет кое-то со мной обсудить. Поскольку тетя, видимо, в страну не вернется, они с сестрой подумывают изменить название отеля. У них есть несколько идей.

«Hotel Blue Sky Unlimited», «Небесная лазурь». Нравится? Или «Hotel Paradise Lost», «Потерянный рай».

— А разве «Тишина» не подходит?

Некоторое время все молчат.

— Пожалуй, все-таки сохраним тишину, — заключает Фифи, снова надевая наушники.

И переливающееся небо в глазах

Через двенадцать дней актриса вернулась.

Я столкнулся с ней на лестнице, и по телу прошла дрожь, словно лезешь через ограду, по которой пустил и слабый ток.

Я внимательно оглядел ее. Грустная, серьезная.

— Как поездка?

— Все в руинах. Инфраструктура разрушена.

У меня опухла скула, оба глаза подбиты, у бровей белый пластырь. Мой вид ее явно тревожит.

— Я слышала, на тебя напали.

— Да, кто-то не хочет, чтобы я проводил здесь отпуск.

— А сейчас все в порядке?

Она поднимает руку, медленно, словно собираясь приложить палец к моей ране, какое-то мгновение держит ее на весу, прямо у моего лица, как будто хочет погладить по щеке, но затем быстро опускает.

— Да, не стоит беспокоиться, — отвечаю я и добавляю: — Напавший был из хора.

Она смотрит на меня, будто пытаясь разгадать загадку.

— Говорят, ты помогаешь женщинам.

— Да, помогаю им приводить дом в порядок.

Она глубоко вздыхает.

— Все женщины кого-то потеряли: мужа, отца, сына или брата. Дети остались без отцов или старших братьев. А те из них, кто выжил, потеряли руки или ноги.

— Удалось найти место для съемок?

— Женщины насторожены и не хотят говорить о пережитом. Не соглашаются на интервью. Они устали. Пытаются понять, что произошло.

Она делает паузу.

— Потом появится новое поколение, которое не будет помнить. Тогда возникнет опасность новой войны.

Она молчит.

— Конечно, не в ближайшие десять лет, — добавляет она. — Чтобы появилось новое поколение мужчин, нужно время.

Взгляд ее становится отстраненным, голос звучит устало.

— Под конец наемников, работающих на иностранные спецслужбы, стало больше, чем военных. Они принимали непосредственное участие в военных действиях. В наше время, если хочешь выиграть войну, нужно наладить отношения со спецслужбами. Они зарабатывают на этом огромные деньги. Одни и те же фирмы производят оружие, поставляют наемников и ведут восстановительные работы после войны. Теперь они возводят фармацевтические предприятия и аптеки по всей стране. Выявляют людей с головной болью и снабжают их аспирином. Объясняют, что боль терпеть нельзя.

— Это твой сценарий?

Она не отвечает на вопрос, но говорит, что закончила все, что собиралась сделать.

— Я завтра уезжаю, — продолжает она, глядя мне прямо в глаза. — Так что это мой последний день.

Она улыбается.

Мне.

Последний день, значит, и последняя ночь.

— Вечером приду, — говорю я ей без обиняков.

В одежде из плоти

Я быстро смотрюсь в зеркало, провожу рукой по волосам и закрываю за собой дверь.

У нее одиннадцатый номер, в глубине коридора.

Она стоит напротив меня и снимает покрывало с кровати, но не сворачивает его; за окном воркуют голуби.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу на своей красной рубашке и обнажаю окровавленную грудь. Под рубашкой белый лотос, а под лотосом все еще бьется сердце. Потом я расстегиваю еще две, в то время как она возится со своими пуговицами и молниями. Сбросив рубашку и брюки, снимаю носки, это практически не требует времени. Наконец дело доходит до трусов, и вот я стою обнаженный перед ней, на голом полу. В самом центре лесного пейзажа над кроватью, между черными стволами деревьев, охотник с луком и стрелами глядит прямо в глаза леопарду. Среди деревьев я замечаю уходящую вдаль извилистую тропинку. Вытянув вперед руку, на ощупь определяю путь и делаю шаг ей навстречу, между нами еще три паркетины. Потом второй шаг, и вот уже мы соприкасаемся ладонями, линия жизни к линии жизни, артерия к артерии, и я чувствую, как пульсируют сосуды по всему телу, на шее, в коленях, на руках, чувствую ток крови к органам. Затем трогаю ключицу.

— Это цветок? — она кладет ладонь мне на грудь. Я делаю вдох. И выдох.

«Стальные ноги»

Телефонный разговор с дочерью я начинаю с дел. Фифи тем временем не отрывается от своего компьютера.

— Не работает ли… — замялся я, пытаясь вспомнить имя ее бывшего парня. — Фрости все еще делает ножные протезы?

Объясняю, что общался с физиотерапевтом, который занимается реабилитацией пострадавших от взрывов. Это одна из женщин из того дома, меня с ней познакомила Май.

— С большинством из тех, кто потерял конечности, это случилось после войны.

— Понимаю.

— Женщина, с которой я разговаривал, сказала, что больных привозят к ней в ужасном состоянии, а от нее они уходят на протезах сами.

Продолжаю:

— Мне нужно четырнадцать ножных протезов.

— Ого!

— Для мальчика семи лет, девочки одиннадцати лет, подростка четырнадцати лет, для женщины двадцати одного года и для двух мужчин — тридцати трех и сорока четырех лет. Детали сообщу. И мне придется одолжить у тебя денег.

В трубке виснет тишина, потом слышится вопрос:

— Так ты не скоро приедешь, папа?

— Немного задержусь. Ты ведь заглядываешь к бабушке?

— Я как раз сейчас у нее.

Минуточку, говорит дочь и, понизив голос, начинает что-то объяснять бабушке.

Я жду. Довольно долго, так что даже беспокоюсь насчет телефонного счета.

— Папа, бабушка хочет тебе что-то сказать.

Я слышу, как она передает трубку моей матери.

— Алло, Гудрун Стелла Йонасдоттир Снайланд у телефона.

— Да, мама, я слушаю.

— Лотос говорит, ты в отъезде. За границей? Разбираешься со своими делами?

— Можно и так сказать.

— Какая там погода? Как всегда?

— Дождь.

— Все еще война?

— Нет, закончилась.

— Виновные ушли от ответственности. Безвинные страдают. Старо как мир.

— Я знаю, мама.

— Мы с твоим папой во время свадебного путешествия ходили в военный музей. Вы с ним те еще романтики.

— Да, ты рассказывала.

Потом она решила напомнить мне о ветке, которая стучит ей в окно.

— Ты обещал ее отпилить. А кстати, папина пила у тебя?

В голове вдруг проносится картинка из прошлого. Мама танцует на линолеуме в кухне. На ней блузка в горошек, играет пластинка, а я стою рядом и, не отрываясь, слежу за ее движениями. Рука у меня в гипсе и на перевязи, я дома один с мамой, уже несколько дней не хожу в школу. Что же она тогда слушала? Литл Ричарда? Она захотела научить меня твисту и взяла за здоровую руку. Я был в одних носках.

В трубке снова раздался голос Лотос:

— Как ты думаешь, можно полюбить с первого взгляда?

— А почему ты спрашиваешь?

— Вчера в банке встретила одного мужчину.

Ее явно волнует что-то еще.

— Мне тут пришло в голову, что, когда ты вернешься, мы могли бы пойти вместе в горы. Я уже и ботинки купила. Хочу спать в палатке, пока не похолодает.

И взорвется тишина, как гора

Пока я говорю по телефону, парень время от времени выжидательно поглядывает на меня. Словно хочет о чем-то спросить. Но потом, видимо, отдумывает и, когда я кладу трубку, говорит:

— Они пришли вчера вечером и забрали нашего гостя.

— Кто? Кого?

— Полицейские. Мужчину из девятого номера. Вывели в наручниках.

— А что случилось?

Он рассказывает, что Адам пробрался в номер моего соседа, пока Май убирала, и спрятался в шкафу. Мальчика бросились искать, а когда нашли, то вместе с ним обнаружили и ценные вещи, купленные на черном рынке, а еще три груди с мозаичного панно. Вызвали полицию.

— Постояльца обвиняют в краже и незаконной торговле антиквариатом.

Затем парень перевел разговор на другую тему:

— Мы решили последовать вашему совету и сохранить название «Тишина». И повесили вывеску. На трех языках.

Он показал на стену у себя за спиной.

Тишина спасет мир, — написано на табличке.

Я считаю шаги между мной и тобой

Май открывает дверь, на ней зеленая кофта, застегнутая на все пуговицы.

— Это тебе. — Я протягиваю ей проигрыватель. — Нужно только воткнуть в розетку.

— Не тяни время, — говорит в ответ. — Ты просто меня не хочешь.

Я спрашиваю, могу ли войти, и она кивает.

Мальчик заснул в кровати с открытым ртом и раскинув руки. Рядом лежит букварь с картинками. Май рассказывает, что школу откроют только осенью, а он уже начал учиться читать.

Подсоединив проигрыватель, я приношу коробку с пластинками. Ставлю «Ziggy Stardust».

— Я тут подумал, а ты бы не смогла научить меня танцевать?

Что мама говорила? Когда замолкают автоматы, у людей возникает потребность танцевать и ходить в кино.

Мгновение она смотрит на меня серьезно, потом хохочет. Я чувствую, что должен объяснить ситуацию.

— Моя жена, бывшая жена, говорила, что я не умею танцевать.

— Как танцевать? Ты имеешь в виду совместный танец?

— Как мужчина танцует с женщиной, ничего более.

Как же трудно это произнести.

— И когда ты хочешь начать?

— Прямо сейчас. Если ты, конечно, не занята. И если мы не разбудим Адама.

— Он привык спать под грохот взрывов. Давай. Клади руку сюда, а я держу здесь. Ты делаешь шаг вперед — я отступаю, потом я делаю шаг вперед — ты отступаешь.

Мы стоим прямо посередине мозаики, потом перемещаемся в сторону окна.

— Представь, что мы с тобой на прогулке, — продолжает она.

— Так?

— Да, так. Это ведь все равно что гулять.

— Ты как я.

— Знаю, — произносит она, глядя в сторону.

И смущенно добавляет:

— Сегодня утром я впервые снова почувствовала запах травы.

Свету от звезд надобно время

«Бывают такие восходы, что оторопь берет, — говорил Сван. — Солнце встает. Разрезает небо».

Но бескровно.

Сначала на полу появляется одна горизонтальная линия света, потом вторая, затем еще и еще, и в результате образуется пятно.

Я брился, когда меня позвали к телефону. Фифи был в спортивных штанах. Вид у него такой, словно его только что разбудили.

— Она назвалась вашей дочерью.

По ее голосу я сразу понял: что-то случилось.

— Сван, папа. Он погиб в море. Собаку нашли на берегу, совершенно промокшую. Она плыла за ним, но потом вернулась.

«Примиряется ли человек с тем, что родился? — рассуждал как-то Сван. — Если бы нас спрашивали заранее, кто-нибудь, возможно, и принял бы решение никогда не появляться на свет».

Дочь рассказывает, что позавчера заходила в квартиру полить цветы и у дома встретила Свана.

— Он пылесосил трейлер. Когда я подъезжала, ему вроде послышался какой-то шум. Сван решил, что звук — где балансир, и предложил мне проверить машину. Потом он меня обнял и сказал, что женщина — это будущее мужчины. Я все пыталась вспомнить, откуда цитата.

17 июня

— Привет, — здоровается таксист, положив мой чемоданчик в багажник и указав на переднее сиденье. — А ведь я вас уже отвозил. Сразу после Мика Джаггера. Так и сказал себе, как только вас увидел: это он. Человек с чемоданчиком для инструментов.

Примечания

В книге содержатся точные и свободные цитаты из Библии, Корана, текстов Фридриха Ницше, Хантера Томпсона, Леонарда Коэна, Федерико Гарсиа Лорки, исландских поэтов Йонаса Торбьярнарсона и Стейна Стейнара, скульптора Йона Гуннара Арнасона.

В большинстве случаев цитаты вынесены в названия глав, но некоторые включены в текст.

Content

Аудур Ава Олафсдоттир
Отель «Тишина»

I. ТЕЛО II. ШРАМ

1. ТЕЛО

II. ШРАМ

Примечания