Кристина Лорен

Автоквирография

© Алла Ахмерова, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2021

Text copyright © 2017 by Lauren Billings and Christina Hobbs

Jacket illustration copyright © 2017 by Allison Colpoys

Jacket design by Laurent Linn

* * *

Посвящается Мэтти: без тебя эта книга не появилась бы на свет.

Посвящается всем неуверенным в себе подросткам. Вы прекрасны такие, как есть.

«Любовь – это любовь. Она многоликая, разная, непохожая. Ее не убить, от нее не отмахнуться».

Лин-Мануэль Миранда[1]

Глава первая

Конец последних зимних каникул напоминает заход на круг почета. Мы оттрубили целых семь семестров, остался один, по сути формальный. Это дело хочется отметить, как дóлжно обычному парню – насладиться свободным временем, на пару часов погрузиться в блаженное забытье ютьюба. Ни то ни другое мне, увы, не светит.

Потому что с другого края кровати на меня таращится Осень и ждет оправданий.

Мол, занятия начинаются через два дня, а я еще не определился с предметами, и на уроки к нормальным преподам всегда вагон желающих, и «Таннер, в этом весь ты».

Тут Осень права: в этом впрямь весь я. Хотя как же иначе, если в наших отношениях я стрекоза, а она муравей. Так было с самого начала.

– Все ровно.

– Все ровно, – повторяет Осень, бросая карандаш. – Напечатай себе это на футболке.

Осень – моя лучшая подруга и моя наперсница. Для меня она воплощение надежности, спокойствия и безопасности, но в том, что касается занятий, она жуткая зануда.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на потолок над ее кроватью. В десятом классе – сразу после того, как переехал сюда и попал к ней под крыло, – я подарил Осени на день рождения постер с котенком, ныряющим в ванну с пушистыми клубками. Крепко приклеенный, постер до сих пор висит на стене. Котенок – няша, но классу к одиннадцатому невинная прелесть постера затянулась пошловатым флером. Поверх доброго призыва «Вперед с песней, не бойся, киска!» я прилепил четыре стикера, творчески переработав замысел создателей постера: «Вперед с песней, не бойся за киску!»

Осень наверняка согласилась с моей трактовкой, потому что постер не сняла.

Повернув голову, я пристально на нее смотрю.

– Ты-то что беспокоишься? Я же со своими предметами не определился.

– Не беспокоюсь я, – заверяет Осень, хрустя крекерами. – Но знаешь ведь, как быстро набираются классы. И я не хочу, чтобы ты загремел на органику к Хойю, домашки он задает вдвое больше, чем другие, и это расстроит мне личную жизнь.

Ну, это полуправда. Если на органику я загремлю к Хойю, личная жизнь Осени впрямь нарушится: я за рулем и вожу ее на большинство свиданок, но бесится она из-за того, что я вечно тяну до последнего и все равно добиваюсь своего. Каждый на свой манер, но учимся мы оба хорошо – оба круглые отличники, оба блестяще сдали тесты для колледжа. Только Осень с домашкой – как голодная собака с костью, а я – как кот у раскрытого окна в погожий день: если в пределах досягаемости интересная жертва, с удовольствием загипнотизирую ее и сожру.

– Ясно, твоя личная жизнь у нас на первом месте. – Я поворачиваюсь на бок и стряхиваю крекерное крошево, прилипшее мне к руке. От крошек на коже остались красные точки, совсем как от мелкого гравия. Куда подевалось ее чистоплюйство?! – Господи, Осень, ну ты и свинья! Посмотри, во что кровать превратилась!

В ответ Осень засовывает в рот еще несколько крекеров «Ритц»[2] – на постельное белье с Чудо-Женщиной льется свежий поток крошек. Рыжеватые волосы собраны в неряшливую гульку, пижаму со Скуби-Дуби Осень носит с четырнадцати лет. Она ей по-прежнему впору, ну… большей частью.

– Если когда-нибудь приведешь сюда Эрика, он потом от ужаса не оправится, – предупреждаю я.

Эрик – наш общий друг, один из немногочисленных немормонов у нас на потоке. Фактически Эрик – мормон, по крайней мере родители у него мормоны, но из тех, кого называют мормонами номинальными. Они употребляют алкоголь и кофеин, периодически появляются в церкви. «В нас лучшее из обоих миров», – говорит Эрик, хотя нетрудно заметить, что Святые последних дней[3], СПД, обучающиеся в средней школе Прово, с ним не согласны. В повседневной жизни номинальный мормон ничем не отличается от немормона, то есть от меня.

Кусочки крекеров летят у Осени изо рта: она кашляет, якобы подавившись от отвращения.

– Эрик близко к моей постели не подойдет!

Но я-то здесь, на ее незаправленной постели, на ее кровати! Раз меня допустили к Осени в комнату, значит, ее мама доверяет мне целиком и полностью. Или миссис Грин уже чувствует, что между мной и Осси ничего не будет.

Однажды мы с ней попробовали, во время зимних каникул в десятом классе. К тому времени я жил в Прово всего пять месяцев, но искра между нами пробежала сразу – вспыхнула благодаря множеству общих уроков и общему диссидентскому статусу в мормонской школе. Когда «дошло до тела», для меня искра, к сожалению, погасла, и каким-то чудом пуля под названием «неловкость после тисканья» пронеслась мимо нас. Рисковать бы я больше не стал.

То, что мы сидим слишком близко друг к другу, Осень чувствует одновременно со мной. Она выпрямляет спину и одергивает пижамную куртку. Я отодвигаюсь к самому изголовью: там безопаснее.

– Что у тебя первым уроком?

– Современная литра у Поло, – отвечает Осень, глянув в свое расписание.

– И у меня тоже. – Я цепляю у нее крекер и, как все цивилизованные люди, умудряюсь съесть его, не уронив ни крошки. Я веду указательным пальцем по своей распечатке и чувствую, что последний семестр сложится удачно. – И вообще, расписание у меня приличное. Нужно только четвертый предмет добавить.

– Может, добавишь Литературный Семинар? – Осень восторженно хлопает в ладоши. Глаза у нее блестят, озаряя сумрачную комнату радостным волнением. Об этом предмете она грезила с девятого класса.

Литературный Семинар – честное слово, в школьных документах и в рассылках он пишется с прописных букв – курс претензионный и понтовый до нереальности. «Напишите роман за семестр!» – бойко раззадоривает программа. Будто такое возможно только для слушателей курса. Будто за четыре месяца среднестатистический обыватель не сварганит приличный текст нужного объема. За четыре месяца! Это же целая вечность!

На курс могли подавать заявку лишь уже прослушавшие как минимум одну углубленку по английскому и за предыдущий семестр имеющие средний балл не ниже 3,75. Только на нашем потоке таких человек семьдесят, а учитель возьмет всего четырнадцать.

Два года назад в «Нью-Йорк таймс» появилась статья о «невероятно перспективном курсе под чутким руководством автора бестселлеров по версии нашей газеты, преподавателя Тима Фуджиты». Я знаю, что цитата прямая, ведь копию статьи, увеличив в пять тысяч раз, вставили в рамку и повесили в школьной канцелярии. Я частенько ворчу из-за жуткого перебора эпитетов, а Осень моим ворчанием умиляется. В прошлом году двенадцатиклассник по имени Себастьян Бразер прослушал семинар, и его курсовую работу купило большое издательство. Себастьяна я знать не знаю, зато историю его успеха слышал раз сто. Он сын епископа! Он написал роман в стиле традиционного фэнтези. Очевидно, роман получился блестящим. Мистер Фуджита отослал его литагенту, литагент – знакомым в Нью-Йорк, там за него случилась цивилизованная драка-собака, и – бац! – теперь этот Бразер через дорогу от нас в Университете Бригама Янга[4]. Служение на миссии он, видимо, отложил, чтобы отправиться в промотур со своей книгой и стать новым Толкином.

Или новым Л. Роном Хаббардом[5], хотя, думаю, некоторые мормоны такое сравнение не одобрят. Они не любят, когда их сваливают в одну кучу с сектантами вроде сайентологов. Впрочем, сайентологи уподобление мормонам тоже не жалуют.

Как бы то ни было, помимо футбольной команды Университета Бригама Янга и мормонского засилья, Литературный Семинар – единственное, чем знаменит Прово.

– Тебя взяли на этот семинар? – уточняю я, хотя сам не удивлен. Этот курс – предел мечтаний Осени. Формальным требованиям она соответствует, да еще не читает, а без остановки глотает книги в надежде написать свою.

Осень кивает. Ее улыбка простирается от моря до сияющего моря[6].

– Круто!

– И тебя возьмут, если попросишь мистера Фуджиту, – говорит Осень. – Учишься ты хорошо. Пишешь прилично. А еще он обожает твоих родителей.

– Не-е.

Меня интересуют любые колледжи, за исключением местных – мама слезно умоляла не думать о высшем образовании в Юте, – и оценки за последний семестр могут серьезно повлиять на поступление. Проблем возникнуть не должно, только рисковать сейчас не время.

Осень теребит многострадальный ноготь.

– Потому что на этом курсе тебе в кои веки придется довести дело до конца?

– Дело с твоей мамой я до конца довел. Мы оба знаем, о чем я.

Осень дергает волоски у меня на ноге – я взвизгиваю совсем по-девчоночьи.

– Таннер, я серьезно! – заявляет Осень, садясь прямо. – Этот курс пойдет тебе на пользу. Тебе стоит на него записаться.

– Тебя послушать, это предел моих мечтаний.

– Это же Литературный Семинар, дурачина ты эдакий! – бурчит Осень, свирепо на меня глядя. – О нем все мечтают.

Чувствуете, да? Осень вознесла семинар на пьедестал! Она ботан такого уровня, что меня тянет защитить ее будущую ипостась, которую в реальном мире ждут все битвы Гермионы Грейнджер. Я растягиваю губы в самой очаровательной из своих улыбок.

– Ладно.

– Боишься, что не придумаешь ничего оригинального? – осведомляется Осень. – Я тебе помогу.

– Слушай, я переехал сюда в пятнадцать. Думаю, ты согласна, что это худший возраст для переезда из Пало-Альто, штат Калифорния, в Прово, штат Юта, особенно с полным ртом металла и без друзей. Мне есть о чем рассказать.

Не говоря уже о том, что я квир-полуеврей в городе пуритан-мормонов…

Эту фразу я не озвучиваю, даже при Осени. В Пало-Альто никто особо не парился когда я, тринадцатилетний, понял, что целовать парней люблю не меньше, чем девчонок. А в Прово из-за этого париться будут, еще как. Осень – моя лучшая подруга, но откровенничать я не стану. Вдруг она прогрессивная лишь на словах, а не когда парень-квир тусуется у нее в спальне?

– Брекеты были у каждого, а у тебя была я. – Осень снова плюхается на кровать. – Пятнадцатилетие ненавидят все, Таннер. Это время первых месячных, стояков в бассейне, прыщей, ангста и непоняток с социальными нормами. Уверена, десять из пятнадцати слушателей курса напишут, как тяжко им пришлось в средней школе, потому что не найдут тем глубже.

Экспресс-анализ своего прошлого вызывает неприятное ощущение того, что она права. Литературное творчество должно идти из душевных глубин, а вдруг у меня не найдется интересных, глубоких тем? У меня заботливые – возможно, даже чересчур – родители, целая толпа сумасшедшей, но классной родни, включая довольно вредную сестренку-эмо, собственная тачка. Особых треволнений в моей жизни нет.

Вот я и ерепенюсь, щипая Осси за бедро.

– А у тебя-то глубина откуда?

Это, конечно, стеб: Осень легко найдет, о чем написать. Ее отец погиб в Афганистане, когда ей было девять. Безутешная, разгневанная, ее мать порвала с мормонской церковью, что в этом городе считается изменой. Более девяноста процентов жителей Прово – Святые последних дней. Остальные автоматически причисляются к отбросам общества. В довершение всего, жалованья миссис Грин им с Осенью едва хватает.

– Я понимаю, почему ты не хочешь записываться на этот курс, – начинает Осень, смерив меня безразличным взглядом. – На Литературном Семинаре нужно вкалывать, а ты лентяй.

Сама заманила меня на этот глупый курс, а теперь злится! В первый рабочий понедельник после каникул мы вместе едем в школу, и Осень дуется, раздосадованная тем, что Фуджита меня взял.

Когда сворачиваем на Бульдог-бульвар, она буквально прожигает мне висок возмущенным взглядом.

– Фуджита подписал тебе регистрационный табель? – уточняет она. – Так просто?

– Осси, ты ведь в курсе, что злиться из-за такого – безумие?

– И… что? – Осень игнорирует мой риторический вопрос и поворачивается вперед. – Ты правда собираешься на семинар?

– Почему бы и нет? – Я заезжаю на стоянку для учащихся, высматриваю место поближе к двери, но мы, как обычно, опаздываем, и ничего удобного уже нет. В итоге паркуюсь я у заднего фасада школы.

– Таннер, ты понимаешь, что это за курс?

– Разве можно учиться в нашей школе и не понимать, что такое Литературный Семинар?

Во взгляде Осени сдержанная агрессия: голос мой пропитан издевкой, которую она ненавидит.

– Роман же придется написать. Целый роман!

Взрываюсь я предсказуемо мягко – чуть резче обычного распахиваю дверцу и выбираюсь на холодный воздух.

– Осси, что за фигня?! Ты же сама меня туда зазывала!

– Да, но если тебе не хочется на семинар, то и не надо…

Я снова растягиваю губы в самой очаровательной из своих улыбок. Знаю, Осень от таких улыбок плавится. Пожалуй, маневр нечестный, но почему бы не пользоваться тем, что имеешь?

– Тогда и ленивым называть меня не надо.

Осень реагирует диким рыком, от которого плавлюсь я.

– Ты даже не представляешь, как сильно тебе везет!

Пропустив ее слова мимо ушей, я достаю из багажника свой рюкзак. Чушь какую-то порет…

– Неужели сам фишку не сечешь?! У тебя так легко получилось! – Осень бежит за мной. – Я подавала заявление, проходила собеседование, в ножки Фуджите кланялась. А ты заглянул к нему в кабинет, и он подписал тебе табель.

– Ну, получилось чуть сложнее. Я заглянул к Фуджите в кабинет, поболтал с ним, рассказал, как дела у моих родителей, и только потом он подписал мне табель.

В ответ я слышу тишину и оборачиваюсь. Осень уже ушла в другую сторону, к дверям школы.

– Солнышко, увидимся за ланчем! – кричу я ей вслед. Осень показывает мне средний палец.

В холле до изумительного тепло, но шумно, а на полу грязная каша тающего снега. Я протискиваюсь к своему шкафчику между Сашей Сандерсон и Джеком Торном, самыми симпатичными и классными учениками средней школы Прово.

В плане общения здесь сложновато. Даже после двух с половиной лет учебы я чувствую себя новеньким, потому что большинство остальных учеников – паства соседних приходов и знакомы с детсада. Они из одной общины и, помимо школы, вместе участвуют в миллионе церковных дел. Фактически я общаюсь только с Осси и Эриком. Ну и с парой ребят-мормонов, но они классные – и сами нас не бесят, и родители у них не лезут на стенку от страха, что мы их растлеваем. Девятый класс я заканчивал в Пало-Альто и несколько месяцев встречался с одним парнем, так там ребята, которых я знал с детсада, реагировали совершенно спокойно, заметив, что мы с Гейбом держимся за руки. Эх, мало я ценил ту свободу…

Здесь девчонки строят мне глазки, но они мормонки, значит, им никогда в жизни не позволят со мной встречаться. Большинство родителей СПД мечтают, чтобы их дети сочетались браком в их храме, а чужакам вроде меня дорога туда закрыта. Если, конечно, не обратиться в мормоны. Со мной такое не случится никогда. Взять, например, раскрепощенную кокетку Сашу. Мы с ней друг другу нравимся, но Осень твердит, что у нас с Сашей шансов нет. В еще большей мере это относится к моим отношениям с местными парнями. В Прово я даже почву не зондирую. По Джеку я сохну с десятого класса, но он под запретом по трем основным причинам: 1) Джек – парень; 2) Джек – мормон; 3) мы в Прово.

Утром, пока не начала дуться, Осси без комментариев сунула мне целый лист блестящих наклеек с динозаврами. Я без комментариев сунул их в карман, потому что знаю: Осень умеет дарить подарки, которые пригодятся в самый неожиданный момент. Открывая шкафчик, я угадываю ее замысел. Я вечно путаю, в какой день первая смена, в какой вторая. В средней школе Прово смена меняется через день – уроки у нас то с первого по четвертый, то с пятого по восьмой. Каждый семестр мне приходится вешать в шкафчике расписание, и каждый раз я забываю скотч.

– Ты умница! – восторгается Саша. Она подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть, чем я занят. – Боже, какая прелесть! Динозаврики! Таннер, ты в детство впал?

– Это наклейки. Их Осень подарила.

«Они пара или нет?» – отчетливо слышу я в Сашином молчании. Все вокруг гадают, трахаемся мы с Осенью или не трахаемся. Я намеков не делаю. Пусть себе гадают. Осень прикрывает меня, сама того не ведая.

– Классные сапожки, – хвалю я. Высота у них соблазнительная, чуть выше колена. Чьего внимания добивается Саша: парней в школе или родителей? Я дарю ей наклейку с динозавром, нежный поцелуй в щечку и, захватив учебники, выскальзываю в коридор.

Средняя школа Прово – заведение светское, а иногда кажется наоборот. Первое, чем удивляют мормоны, – подчеркнутая позитивность мышления. Мол, нужно сосредоточиться на позитивных мыслях, на позитивных поступках, ведь жизнь – это радостная радость и счастливое счастье. Поэтому курс современной литры у миссис Поло начинается на удивление непозитивно: первым произведением мы будем читать «Под стеклянным колпаком» Сильвии Платт.

По классу прокатывается ропот: ученики ерзают и переглядываются якобы тайком, а на деле с такой мелодраматичной синхронностью, что потуги на скрытность летят к черту. Миссис Поло – дикая грива волос, развевающиеся юбки, кольца на больших пальцах и так далее – ропотом не смущена. По-моему, он ей даже в кайф. Она перекатывается с пятки на носок, ожидая, когда мы прочтем программу курса до конца и увидим, что еще для нас приготовлено.

«Библия ядовитого леса» Барбары Кингсолвер, «Ночь» Эли Визеля, «Невыносимая легкость бытия» Милана Кундеры, «Замок из стекла» Джаннетт Уоллс и тому подобное, вплоть до «Сулы» Тони Моррисон и липовых мемуаров «гениального» Джеймса Фрейя. Особенно шокирует «Элмер Гентри» Льюиса Синклера – роман о религиозном фанатизме и о священнике-проходимце, выдающем страстные, изгоняющие дьявола проповеди. Намек прозрачнее некуда. Миссис Поло – тетка дерзкая, смотреть, как она дразнит гусей, прикольно.

Рядом, по-прежнему бойкотируя меня, сидит Осень. Спина неестественно прямая, глаза вытаращены – большинство программных книг моя подруга уже прочла. Если я правильно разобрался в ее характере, то могу догадаться, о чем она думает. «Не перевестись ли на классическую литру и шекспироведение к мистеру Гейзеру?»

Осень поворачивается ко мне и прищуривается, без труда читая мои мысли. Она снова рычит, и я не могу сдержать смеха.

Я тоже прочел большинство программных книг. Осень настояла. Я откидываюсь на спинку стула, переплетаю пальцы на затылке и снова растягиваю губы в самой очаровательной из своих улыбок.

Можно не париться. Меня ждет легкий, приятный семестр.

Глава вторая

К четвертому уроку у Осени окончательно сдают нервы. Она и в предвкушении семинара, и в раздражении, что я без труда притерся к избранным. Я иду следом за ней по коридору и прячу улыбку, когда в классе она демонстративно направляется к партам, за которыми осталось только одно место. Я ухожу на галерку и отодвигаю для нее свободный стул рядом с партой, которую собираюсь занять сам.

– Садись сюда, Осси!

У Осени два варианта – сесть со мной либо дальше изображать вздорную капризулю, поэтому она с недовольным видом подгребает ко мне.

– Придурок!

– Я люблю тебя! Немножко.

– Не глумись над святыней, не порти мне кайф! – смеется Осень.

А ведь реально же, реально! Я реально могу испортить Осени кайф, прикалываясь над тем, что ей дорого. Неужели она думает, что я этого хочу?

Впрочем, веду я себя так, что, наверное, думает.

– Не испорчу. – Я кладу Осси на парту ластик-талисман, который два года назад она подарила мне на Рождество. Белый квадратик с олдскульным Хи-Меном[7] превратился в сероватый комок. У сегодняшнего Хи-Мена и лицо не рассмотришь, и нога только одна.

Веснушчатый нос морщится, в свирепом взгляде маловато свирепости. Я прощен.

Заходит мистер Фуджита с шаткой стопкой книг в руках. Книги он чуть ли не швыряет на стол, стоящий в середине полукруга парт, и даже бровью не ведет, когда стопка разваливается в неопрятную кучу. «Противостояние» Стивена Кинга соскальзывает, в полете открывается и приземляется разворотом вниз. Боковым зрением я вижу, как напрягается Осень. Знаю, ей ОЧЕНЬ не по себе от того, что страницы толстенного тома мнутся под собственной тяжестью, и с каждой секундой все сильнее.

– Доброе утро! – Мистер Фуджита машет нам рукой, потом смотрит на настенные часы. – Ой, точнее, добрый день. Я Тим Фуджита. Все зовут меня просто Фуджита.

Фуджита мне всегда нравился, но из-за вычурной фамильярности его акции падают процентов на семь.

На приветствие мы отвечаем негромким ропотом: не то притихли от страха перед новым преподом, не то после ланча разомлели. Фуджита улыбается, поочередно оглядывая собравшихся. Так, кто тут у нас? Джош, Дастин, Аманда, Джули, Клайв, Дейв-Буррито, Сабина, Дейв-Футболист, Ашер, Кайли, Маккенна, Джеймс, Леви – мормоны, все до единого с аккуратными стрижками, хорошей осанкой, в одежде с длинным рукавом. А на галерке мы с Осенью, как два саженца-переростка, торчим над опрятной, ухоженной лужайкой.

Заметив меня, Фуджита подмигивает. Моя мама для него – супергерой. Осень, сидящая рядом со мной, шумно выдыхает через нос. Благодаря маме (компьютерный гений) и папе (знаменитый кардиохирург, по мнению газетчиков, спасший жизнь губернатору Юты) с первого дня в этой школе у меня особые привилегии. Зачисление на семинар явно один из бонусов.

– Всех приветствую! – Фуджита разводит руки по сторонам и снова оглядывает классную комнату. – Где он?

Мы озадаченно молчим, а Фуджита опять оглядывается по сторонам и смотрит на нас: отвечайте, мол.

– Кто? – наконец спрашивает Дастин, как обычно севший за первую парту.

Фуджита смотрит на часы, словно хочет убедиться, что ничего не напутал.

– Я хотел устроить вам прикольный сюрприз. Надеюсь, в итоге так и получится, но, похоже, он опаздывает.

Мы выжидающе молчим, и брови Фуджиты медленно поднимаются.

– В этом семестре у нас будет совершенно особенный помощник, – сообщает он. Думаю, здесь подразумевается барабанная дробь, но все эти эффектные паузы только сбивают с толку и раздражают. – Вы наверняка обрадуетесь, что вас будет курировать Себастьян Бразер!

Четырнадцать моих однокашников дружно разражаются восторженными воплями: мормонский герой удостоит нас вниманием! Даже Осень зажимает рот рукой: мормон, не мормон, для нее Себастьян – местная знаменитость.

Сложив пальцы замком, Фуджита перекатывается с носка на пятку.

– Разумеется, Себ очень занят. – (Себ… От такого стонать впору!) – Но и он, и я считаем, что такой курс пойдет на пользу каждому. Уверен, Себ вас вдохновит. Он прослушал этот курс и теперь, в девятнадцать, строит литературную карьеру. – Фуджита подается вперед и заговорщицким тоном добавляет: – Разумеется, я прочел его роман. Великолепная работа! Великолепная!

– Фуджита о Кристофере Паолини[8] слышал? – шепотом спрашиваю я Осень.

«Заткнись!» – велит она ледяным взглядом.

Фуджита вытаскивает листочки из рваной папки и раздает нам.

– Полагаю, тему «Почему я здесь» можно опустить. Вы здесь, чтобы написать роман, верно?

Почти все воодушевленно кивают.

– И напишете! Согласен, четыре месяца – срок небольшой, но вы успеете. Вы справитесь. Я здесь именно для этого. Мы возьмемся за дело без промедления, – продолжает Фуджита, шагая по классу. – У меня есть список рекомендованной литературы, есть методические материалы об оптимальном старте и различных способах писательства, но, если честно, единственный способ написать роман – сесть и написать. Как вы организуете процесс – дело ваше.

Фуджита положил мне на парту листок с программой курса и предлагаемым графиком работы. От одного взгляда на бумажку лоб покрывается испариной, а в затылок впиваются иголки паники. Мандраж!

Мандраж, потому что основную идею романа нужно определить уже на этой неделе.

На этой!

Перехватив взгляд Осени, я лучезарно ей улыбаюсь. Видимо, недостаточно лучезарно, потому что ответная улыбка подруги замирает и получается кривоватой.

– Ты справишься! – тихо заверяет она, прочитав мои мысли.

Нужно дифференцировать тригонометрическую функцию – справлюсь блестяще. Дайте мне набор для молекулярного моделирования – составлю органическое соединение невиданной красоты. Но вывернуть душу наизнанку и выставить всем на обозрение? Перспектива кошмарная. Я не трудоголик, хотя с этим совершенно не вяжется мой перфекционизм: если заниматься делом, то серьезно, а не спустя рукава. Тягу к творчеству я не испытывал никогда, но осознаю это лишь сейчас, на Литературном Семинаре.

Фуджита лишь подливает масло в огонь:

– Опыт подсказывает, что многие из вас с основной идеей уже определились. На следующей неделе мы с Себастьяном поможет вам ее отточить, отполировать до блеска. А потом… Вперед с песней, котики и киски!

Меня не смешит даже то, что Фуджита почти дословно повторяет добрый призыв киско-ободряющего постера Осени, потому что впервые за… Да, пожалуй, впервые за всю жизнь я в полном ауте.

Осень возвращает ластик с Хи-Меном и использует этот предлог, чтобы пожать мне руку.

Задняя дверь открывается, стулья скрипят по паркету: ученики поворачиваются в ту сторону. Кто пришел, ясно каждому, но мы все равно смотрим.

Пьяной я видел Осень лишь раз – прошлым летом. Тогда же она в первый и последний раз призналась, что любит меня. Я-то думал, что из плотских утех двухлетней давности мы сделали одинаковые выводы, а оказывается, нет. «До» были четыре бутылки «Майкс хард лимонада»[9], «после» Осень растолкала меня – я заснул на полу ее комнаты – и, дыша в лицо кислым алкоголем, умоляла забыть все, а в промежутке она битый час изливалась о тайных чувствах, которые испытывает ко мне последние два года. Туман моего собственного подпития и ее алкогольной невнятицы размыл все, за исключением трех предложений:

«В твоем лице я вижу смысл».

«Почему-то порой кажется, что меня тебе недостаточно».

«Я люблю тебя. Немножко».

После такого, в нашем с Осенью положении, единственное средство от острой неловкости – недельный стеб.

«Я люблю тебя. Немножко» стало нашим мемом, девизом крепкой дружбы. Логику лица со смыслом Осень несколько раз пыталась объяснить мне, но без особого успеха – что-то про симметричные черты, которые привлекают ее на подсознательном уровне. Эта фраза – моя любимая ерундистика, и, когда вижу ее расстроенной, я говорю: «Успокойся, Осси, в твоем лице я вижу смысл!» Ерундистика помогает. Осень каждый раз хохочет.

Вторая фраза – «Почему-то порой кажется, что меня тебе недостаточно» – слишком близка к истине. Вообще-то я собирался с духом, чтобы открыться Осени, но после тех ее слов передумал. В душе зазвучал диссонирующий аккорд, проснулось неприятное понимание того, что значит быть бисексуальным. С одной стороны, это бич, демон на левом плече, невежественное неприятие везде и всюду – и в квир-сообществе, и вне его. Дескать, бисексуал – нерешительный рохля, одного партнера ему мало, а этот статус от нежелания принять на себя обязательства. С другой стороны, это благо, ангел на правом плече – толерантные книги и брошюры уверяют, что как бисексуал я способен полюбить кого угодно. Мол, я и обязательства готов принять, но для меня главное – личность партнера, а не его причиндалы.

Но я ни разу не влюблялся, мучительной страсти к одному человеку не испытывал, и кто пересилит, ангел или демон, не знаю. Когда Осень сказала, что мне ее недостаточно, я спустил те слова на тормозах, якобы забыл. Но не забываются они, вот беда! Я на них зациклился. Делаю вид, что не жду с содроганием сердца, когда меня сразят наповал, а сам чувствую: это случится, всенепременно случится.

Когда Себастьян Бразер входит в классную комнату и перехватывает мой взгляд, я чувствую, что из-под меня выбили стул.

Я пьян.

Я наконец понимаю, что Осень говорила про лица со смыслом.

Вообще-то я видел Себастьяна и раньше – сталкивался с ним в школе, но особого внимания не обращал. Он эдакий примерный «замормоненный» мальчик, сын епископа и, насколько я понимаю, очень набожный.

А сегодня мне от него глаз не отвести. Себастьян уже не мальчик. Я отмечаю красиво очерченные скулы и мужественный подбородок. Миндалевидные глаза опущены, на щеках румянец, кадык ходит ходуном – Себастьян нервно сглатывает под тяжестью наших взглядов.

– Всем привет! – Себастьян машет нам, неуверенно проходит в глубь класса и пожимает руку Фуджите. Четырнадцать пар глаз следят за каждым его шагом.

– Ну, что я вам говорил? – Фуджита лучезарно нам улыбается.

У Себастьяна выбритые виски и длинные волосы на макушке. Улыбка широкая, открытая, чистая… Какой красивый, мать его! Но есть что-то еще. Меня цепляет то, как он двигается. Дело в том, что Себастьян подолгу ни на кого не смотрит? Или в том, что он словно побаивается нас?

Себастьян встает перед классом, перехватывает мой взгляд, его глаза вспыхивают – буквально на долю секунды, как отражатель, поймавший свет, потом снова: он смотрит внимательнее. Того мгновения ему достаточно, чтобы ощутить мое внезапное чувство. Черт подери, как быстро он разобрался! Обожающие взгляды из аудитории для него, наверное, не редкость, а вот для меня страсть-вспышка – нечто совершенно чуждое. Легкие, словно дикие звери, вот-вот из груди вырвутся.

– Боже! – лепечет сидящая рядом Осень. – Его улыбка плавит мне мозги.

Ее слова – слабое эхо моих собственных мыслей: его улыбка меня убивает. Очень тревожит неожиданно проснувшийся драматизм: этот парень должен стать моим, иначе мне не жить.

Осень, не ведающая о раздрае в моей душе, разочарованно лепечет:

– Как жаль, что Себастьян – мормон!

Глава третья

Вечер понедельника. Домашки у нас нет, мама вернулась с работы рано и считает это знаком того, что детей нужно взять на шопинг. Хейли, моя сестренка, рада возможности пополнить запас похоронной одежды. Я соглашаюсь поехать, пусть и без энтузиазма, потому что чувствую: предоставленный самому себе, я просижу часы за ноутом – с сотней открытых вкладок в попытке побольше узнать о Себастьяне Бразере.

К счастью, с нами увязывается Осень. У нашей мамы есть суперсила – невероятная способность выбирать нам самую уродливую одежду. С этой точки зрения, Осень – идеальная спутница для шопинга. К сожалению, присутствие трех женщин означает, что мобильными исследованиями придется заниматься тайком. Осень, наверное, вскинет брови, если засечет меня за гуглежкой молодого красивого ассистента препода. Мама с Хейли в курсе, что мне нравятся и парни, но мама вряд ли обрадуется, узнав, что объект моего нынешнего интереса – сын местного епископа.

Организованная религия у нас в семье не в почете. Папа – иудей, но в синагоге не был много лет. Мама выросла среди СПД в Солт-Лейк-Сити, чуть севернее Прово, но порвала с мормонами в девятнадцать лет, когда тетя Эмили, ее младшая сестра, а в ту пору школьница, совершила каминг-аут. Родители и церковь от Эмили отвернулись. Меня тогда на свете, конечно же, не было, но я слышу разговоры и вижу, как при упоминании религиозных предрассудков у мамы проступает вена на лбу. С родителями мама ссориться не хотела, но, будучи здравомыслящей, сердобольной девушкой, не могла оттолкнуть любимую сестренку из-за замшелых догматов.

Почему же, спросите вы, мы живем здесь, в самом мормонском городе мира? Как ни странно, тоже из-за мамы. Два с половиной года назад крупный разработчик высокопроизводительного софта с допофисом в Прово переманил ее у «Гугла», где она была единственным старшим специалистом с генотипом XX и вила из всех веревки. В «НекстТеке» ей предложили стать генеральным директором, но мама предпочла должность директора технического, к которой прилагались фактически неограниченные средства на разработку технологий. Сейчас мамина команда работает над ПО для мультиплексного голографического моделирования по заказу НАСА.

Для любой другой семьи, при двух шестизначных зарплатах едва перебивающейся в калифорнийском районе Саут-Бэй, решение было бы однозначным. Ради высокого жалования нужно ехать в город, где с комфортом живут на микроскопические, по меркам Пало-Альто, деньги? Никаких проблем! А вот мои родители терзались сомнениями. До сих пор помню, как подслушал их спор поздно ночью, когда нам с Хейли полагалось спать. Папа считал, что этот шанс упускать нельзя. Тем более на такой работе откроется простор для маминой фантазии. Маму беспокоило, как переезд скажется на детях.

Особенно на мне. За два месяца до того, как поступило предложение от «НекстТека», я признался родителям, что бисексуален. Ну, насчет «признался» я, пожалуй, загнул. Еще в магистратуре мама разработала необнаруживаемый софт, позволяющий работодателям следить за подчиненными. Софт настолько удобный, интерфейс настолько привлекательный, что его консьюмерскую версию купила чуть ли не каждая американская семья, использующая компьютер. Пожалуй, мне, прежде чем качать порно на телефон, следовало догадаться, что родители и на домашнюю сеть софт поставили.

Разговор состоялся неловкий, но привел к компромиссу: мне позволили ходить на определенные сайты, пообещали не устраивать онлайн-слежку при условии, что я не стану зависать там, где, как выразилась мама, «насаждают неадекватное представление о сексе и человеческом теле».

В итоге мои ярые антимормоны-родители увезли своего квира-сына и эмо-сцена-дочь обратно в мормонскую страну чудес. Меня фактически обязали «соблюдать благоразумие», то есть не откровенничать с кем попало, а в качестве компенсации превратили наш дом в логово гей-прайда. С Осенью мы в основном общаемся у нее дома, Хейли больше ненавидит, чем дружит, ее злющие эмо-сцена-приятельницы у нас не появляются, поэтому литературу ЛГБТК и родительского движения[10] или радужную футболку мне могут подарить когда угодно, с поцелуем и долгим, полным гордости взглядом. Мама то и дело подкладывает мне в наволочку наклейки на бампер – я нахожу их ночью, когда острые углы впиваются мне в щеки.

«ГЛАВНОЕ, ЧТО ТЫ НА СВЕТЕ ЕСТЬ!»

«СМЕЛОСТЬ = УМЕНИЕ БЫТЬ СОБОЙ НЕ БЛАГОДАРЯ, А ВОПРЕКИ».

«ЛЮБОВЬ НЕ ЗНАЕТ ГРАНИЦ».

«НОРМАЛЬ ДЛЯ ГЕОМЕТРИИ, СТАНДАРТ ДЛЯ МЕТРОЛОГИИ».

За два с половиной года Осень наткнулась на парочку таких стикеров. Увидев очередной, она только плечами пожимает: «Сан-Франциско есть Сан-Франциско».

Странно вспоминать такое сейчас, в машине, тайком листая фотки Себастьяна. Завороженный, я представляю, как он читает мне тихим, спокойным голосом. Этот голос я слышал сегодня ровно три раза, а он никак не вылетит у меня из головы, словно пчела из банки с медом.

«Всем привет!»

«Книга выйдет в июне».

«Я здесь, чтобы помогать вам, так что, пожалуйста, обращайтесь».

Гуглежка новой информации не дает. Большинство запросов по «Себастьяну Бразеру» ведут к стейк-хаусу в Омахе, к Литературному Семинару или к анонсам Себастьяновой книги.

Удача улыбается мне на гугл-картинках. Там попадаются фотки Себастьяна, играющего в футбол и в бейсбол (ага, одну я сохраняю), и несколько, сделанных во время интервью местным газетам. В самих интервью ничего интересного нет – ответы довольно шаблонные, – зато на многих фото Себастьян при галстуке и с этой его стрижкой… Впору заводить папку-дрочебанк под названием «Себастьян Бразер».

Реально, он самый сексапильный парень из тех, кого я видел вживую.

А вот фейсбук оказывается тупиком. Во-первых, аккаунт у Себастьяна закрытый (как же иначе!), и я не вижу не только его фото, но и статус его отношений. Вообще-то меня это не волнует. Или перестанет волновать через несколько дней. Этот парень – мормонский красавец. Ни к чему интересному эта страсть-вспышка не приведет. Я ей не позволю: мы по разные стороны очень высокого забора.

Все вкладки мобильного браузера я закрываю, чтобы не впасть в грех пошлейшего вида нетсталкинга – охоты на его инстаграм и снэпчат. Охота ничего не даст, а сама перспектива напороться на селфи сонного, с голым торсом, Себастьяна сеет в моей душе панику.

В молле мы с Осенью следуем за моей мамой – она направляется в «Нордстром»[11] и петляет меж стоек с мужской одеждой. Я апатичная марионетка в ее руках. Мама подводит меня к столу с рубашками и прикладывает несколько к моей груди. Она прищуривается, потом совещается с Осенью, потом большинство рубашек безмолвно отвергаются. Я знаю, как это работает, и не вставляю ни слова.

Хейли выбирает себе одежду самостоятельно, значит, хоть какое-то время не будет с нами пререкаться. Мама и Осень прекрасно ладят. Когда они пересекаются, я из общего разговора выключаюсь: им вполне хватает друг друга.

Мама прикладывает к моей груди жуткую рубаху в ковбойском стиле. Так, пора вмешаться.

– Нет! – заявляю я. Меня мама игнорирует и вопросительно смотрит на Осень: что скажешь, мол. Только Осси – «член фанклуба Таннера», она с отвращением морщит нос.

Мама вешает рубашку обратно и спрашивает ее:

– Как твое расписание на этот семестр?

– Все здорово! – Осень протягивает маме голубую рубашку от RVCA[12] с коротким рукавом. Тайком от мамы я показываю Осси большой палец. – Может, переведусь на классическую литру и шекспироведение, матан для меня вообще финиш, а так все здорово.

– Таннер с удовольствием поможет тебе с матанализом, – заверяет мама, и Осень тайком от нее закатывает глаза. – Милый, а у тебя что с расписанием?

Я прислоняюсь к стойке и скрещиваю руки вокруг серебристого кронштейна.

– Последним уроком я добавил себе биологию. Она после ланча, и я на ней засыпаю.

Гладкие белокурые волосы мама собрала в хвост, вместо делового костюма надела джинсы и свитер. Так она выглядит моложе и, не нарядись Хейли в стиле Уэнсдэй Аддамс, они казались бы сестрами.

Как по команде, откуда-то сзади подходит Хейли и всовывает маме целую стопку черного трикотажа.

– Брюки я себе не выбрала, а вот футболки эти классные, – заявляет сестренка. – Давайте перекусим! Я проголодалась.

Мама смотрит на черную стопку, которую вручила ей Хейли. Зуб даю, она беззвучно считает до десяти. Сколько себя помню, родители всегда поощряли в нас естественность. «Будьте самими собой», – говорили они. Когда я засомневался в своей сексуальной ориентации, родители сказали, что любят меня, куда бы я ни засовывал свой член.

Вообще-то выразились они немного иначе, но мне нравится такой вариант. В прошлом году, когда Хейли решила косить под живой труп, родители прикусили языки и благословили самовыражаться, как она того пожелает. Терпение у папы с мамой ангельское, но, чувствую, оно на пределе.

– Три футболки. – Мама возвращает стопку Хейли. – Мы говорили о трех футболках и двух парах брюк. Дюжина черных футболок у тебя уже есть. Еще одна не нужна. – Не давая Хейли возразить, мама поворачивается ко мне. – Так биология навевает на тебя сон. Что еще интересного в расписании?

– Осси нужно остаться на современной литре. Это же беспроблемное «отлично».

– А на Литературном Семинаре у нас суперклассный ассистент препода.

Родительский инстинкт заставляет маму глянуть на меня.

– Кто он? – спрашивает она, снова повернувшись к Осси.

– Себастьян Бразер. – Голос Осени звучит обескураживающе хрипло.

За спиной у меня шумно вздыхает Хейли, я оборачиваюсь, готовясь к неизбежному.

– Его младшая сестра Лиззи у нас в классе. Она вечно такая счастливая, просто сил нет!

– Отстой, да? – подначиваю я.

– Таннер! – вскидывается мама.

– Заткнись! – Хейли толкает меня в плечо.

– Хейли!

Осень разряжает обстановку – переводит разговор на смежную тему.

– Себастьян занимался на Литературном Семинаре в прошлом году. И вот, написал замечательную книгу.

Мама подсовывает мне футболку расцветки пейсли, такую ужасную, что я лишаюсь дара речи, и смотрит строго.

– Так он продал ее издательству? – спрашивает она у Осени.

Та кивает.

– Надеюсь, роман экранизируют, и Себ сыграет в том фильме. Волосы у него шелковистые, а голос… Боже!

– И румянец яркий, как у ребенка, – вставляю я, как следует не подумав.

Стоящая рядом мама настораживается. Осси ничего крамольного, похоже, не услышала.

– Точно-точно, – поддакивает она.

Мама вешает футболку обратно на кронштейн.

– А вот тут возможны проблемы! – натужно смеется она, глядя на Осень, хотя обращается, вне сомнения, ко мне.

К пятничному семинару одержимость внешними данными Себастьяна Бразера не уменьшается. Со дня переезда сюда мне впервые тяжело не привлекать к себе внимание. Если бы запал на ассистента-девушку, я мог бы глазеть на нее, не опасаясь, что засекут. А с Себастьяном такое исключено, особенно в Прово. Если честно, прятать эмоции до невыносимого сложно. Фуджита и Себастьян периодически обходят класс, пока мы записываем все, что может пригодиться в работе над романом: сюжетные ходы, удачные фразы, слова из песен. Кто-то даже картинки рисует, а вот я тупо черчу спирали на чистом листе, чтобы следить за каждым шагом Себастьяна. Рядом со мной Осень набирает на своем ноуте чуть ли не тысячу слов в минуту. Даже голову не поднимет! Мне смотреть на нее обидно и досадно – Осень словно креатив из меня высасывает. Я встаю, чтобы пересесть на другое место, и едва не врезаюсь в Себастьяна.

Лицом к лицу, грудь к груди, мы пару секунд смотрим друг на друга, потом синхронно отступаем.

– Извини, – бормочу я.

– Нет, это ты извини. – Голос у него тихий, спокойный, у речи особый гипнотизирующий ритм. Неужели таким голосом Себастьян однажды будет читать проповеди, осуждать и порицать? – Фуджита велел работать с тобой плотнее, – продолжает Себастьян. Похоже, когда я вскочил, он шел к моей парте, чтобы поговорить. Румянец заливает ему щеки. – Сказал, что ты, ну… немного отстаешь с сюжетной канвой, и нам с тобой нужно устроить мозговой штурм.

Нервная энергия и ершистость причудливым образом смешиваются у меня в венах. Сегодня только третий наш семинар, а я уже отстаю? Да еще услышал упрек от него, от чопорного мормонского фанатика, который не идет у меня из головы! Смех мой звучит слишком громко.

– Я в полном порядке! За эти выходные обязуюсь нагнать ребят. Не хочу отнимать у тебя время…

– Таннер, да я не против. – Себастьян сглатывает, и я впервые замечаю, какая длинная у него шея и какая гладкая.

Сердце бешено стучит. Не хочу, чтобы он настолько меня завораживал!

– С сюжетной канвой мне нужно определиться самостоятельно, – говорю я и, сгорая от стыда, протискиваюсь мимо.

Я считал Себастьяна мимолетным увлечением, фантазией на одну ночь и не более. А сейчас не могу спокойно смотреть, как он движется по классу. Когда мы оказались близко-близко, паника едва не парализовала меня. Себастьян затмевает всех вокруг, и не потому, что он фактурный качок или брутальный мачо. Просто его лицо ловит свет не так, как остальные.

Через пару минут ко мне присоединяется Осень и накрывает мою ладонь своей.

– Эй, ты как, в порядке?

Разумеется нет.

– В полном.

– Не переживай из-за того, что сильно отстаешь от класса.

Ну вот, меня ткнули носом в проблему номер два – в роман.

– Спасибо тебе, Осси! – смеюсь я.

Она со стоном утыкается мне в плечо и тоже смеется.

– Я не это имела в виду.

Посмотрев в сторону, я перехватываю взгляд Себастьяна за секунду до того, как он отводит глаза. Встав на цыпочки, Осси целует меня в щеку.

– К Мэнни на день рождения сегодня собираешься?

Лазертаг[13] в честь восемнадцатилетия… Такое возможно только в Юте!

– Даже не знаю.

Мэнни мне нравится, но я живой человек, а передоз лазертага опасен для здоровья.

– Приходи, Танн! Там будет Эрик. Мне нужен спутник, не то целый вечер буду перед ним смущаться.

Средняя школа – тусовка узкая. Осень неровно дышит к Эрику, Эрик сохнет по Рейчел, сестру которой я поцеловал год назад после осеннего бала. Та сестра, похоже, встречалась с братом лучшей подруги Хейли. Такое ощущение, что здесь все перевстречались во всеми, куда ни плюнь – попадешь в пассию одного из знакомых.

Хотя чем тут еще заниматься?

Сквозь двойные стеклянные двери «Толстых кошек» слышны «голос» электронного карильона и музыка. Парковка забита. В любом другом городе я удивился бы такому больше, но настал вечер пятницы, значит, мини-гольф, лазертаг и космический боулинг гудят от посетителей.

Осень рядом со мной, экран телефона озаряет ей профиль: она что-то пишет, шагая по обледеневшему асфальту.

Обняв за плечи, я помогаю Осени обогнуть детишек класса из седьмого-девятого, уткнувшихся в сотовые, и благополучно завожу в клуб.

Через год после переезда сюда мы на папином «Приусе» отправились в Вегас на свадьбу тети Эмили и ее подруги Шивани. Весь тот уик-энд мы с Хейли проходили с вытаращенными глазами – цифровые билборды, стрип-клубы, выпивка, обнаженка… На каждом шагу шоу и действо.

Если не считать очевидных различий в размере и масштабе, а также отсутствия полуодетых официанток, то в воздухе здесь витает то же безумие. «Толстые кошки» вроде Вегаса для детишек и трезвенников. Шизоглазые посетители скармливают мигающим автоматам жетон за жетоном в надежде выиграть хоть что-нибудь.

Вижу ребят из нашей школы. Джек Торн полностью растворился в скиболе, если судить по числу купонов, упавших ему к ногам. Дейв-Футболист играет в пинбол с Клайвом, а между щиколоток зажал, конечно же, футбольный мяч. Именинник, наш приятель Мэнни Лэви, дурачится с одним из своих братьев у низких столиков в глубине зала. А вот Эрик, к вящему неудовольствию Осени, не просматривается. Я вглядываюсь в силуэты у гигантских экранов, установленных над дорожками – пардон, над «Аллеями грома», так ведь аттракцион называется? – но в итоге сдаюсь.

– Ты с Эриком переписываешься? – спрашиваю я Осень, которая так и не отклеилась от телефона.

– Нет.

– Тогда что ты строчишь целый вечер? Не поднимая головы…

– Так, кое-какие заметки, – отвечает Осень и проводит меня мимо контролеров к столикам. – Для романа. Ну, фразы разные в голове появляются, куски диалогов. Удобно сразу фиксировать. В понедельник же нужно что-то Фуджите показывать.

Почувствовав мандраж, я меняю тему:

– Пошли, Осси, выиграю тебе что-нибудь.

Я выигрываю ей тигра-гиганта, которому, к моему стыду, прямая дорога на свалку. В банкетный зал мы направляемся, как раз когда начинают разносить еду. Худощавая женщина по имени Лиззи пытается призвать нас к порядку, потом сдается и ставит в центр стола овощи и дип. Если честно, в этом банкетном зале мы праздновали столько раз, что Лиззи может пойти покурить: мы и без нее справимся.

Эрик разыскивает нас, когда мама Мэнни раздает бумажные тарелки и вся компания – нас двадцать человек – начинает обходить длинные столики. Подают, как обычно, дурную пиццу и спрайт, но я угощаюсь блюдами, которые принесла мама Мэнни. Их семья из Тонги; десятиклассником перебравшись сюда из разношерстного калифорнийского рая, я очень обрадовался, когда среди моря вечно улыбающихся белых лиц увидел темное. Благодаря миссионерской деятельности на Гавайях и других тихоокеанских островах полинезийцев в Юте на удивление много. Родные Мэнни тоже мормоны, но они из тех последователей СПД, которые не отгораживаются от других. Мэнни – смешной, улыбчивый здоровяк. Я запал бы на него, не будь это очевиднейшей тратой времени. Мэнни – гетеросексуал до мозга костей, более того, я готов поставить последний цент на то, что женится он не девственником.

Я подхожу к Осени и уже открываю рот подначить, что на тарелке у нее один сухарик, но слова вдруг вылетают из головы. В другом конце зала стоит Себастьян Бразер и болтает с двумя братьями Мэнни. У меня аж пульс подскакивает.

Я понятия не имел, что Себастьян приглашен к Мэнни.

Осень подводит меня к скамье, садится и с рассеянным видом потягивает воду из стакана. Приглядевшись, я замечаю, что сегодня вечером она уделила своей внешности больше внимания, чем обычно. Волосы выпрямлены. На губах липкий, сияющий блеск. И рубашка, похоже, новая.

– Почему ты не ешь? – спрашиваю я, разворачивая бумажную салфетку, которой обернули пластиковые приборы. Осень делает снэпшот своей еды, оценивает результат, набирает комментарий и поворачивает экран ко мне. Передо мной фото сухарика на белой бумажной тарелке, а под ним подпись «Ужин».

Честно.

– Пицца показалась жирной, другие блюда – странными, – отвечает Осень и показывает мне на тарелку. – Этот салат с сырой рыбой.

Я украдкой смотрю Осени через плечо. Себастьян сел за соседний столик. Рядом с ним на скамейке рюкзак, и мне до зарезу хочется выяснить, где он был. В универе? В библиотеке? Он в кампусе живет или дома с родителями?

Я перевожу взгляд на тарелку.

– Это же севиче, ты его в Парк-Сити пробовала. Тогда тебе оно понравилось.

– Разве? Не помню такого, – говорит Осень, но тянется к блюду, чтобы подцепить кусочек на вилку. – Видел, кто рядом сидит?

Будто я мог бы его пропустить.

Эрик с Осенью о чем-то болтают, я особо не прислушиваюсь, но периодически чувствую себя неловко. Любой почувствовал бы… Осень смеется слишком громко. Возникают паузы, которые они прерывают, заговаривая одновременно. Вдруг Эрик тоже запал на Осень, поэтому они и ведут себя как парочка семиклассников? Плохо, что меня радует ее увлеченность Эриком? В принципе, это может кончиться плохо и навредить нам всем. Самое важное для меня – дружба с Осенью, не хочу, чтобы нам мешали ошметки романтических чувств. Если наши отношения окончательно устаканятся, может, со временем я решусь ей открыться.

Может, когда-нибудь мне будет с кем поговорить о чувствах к Себастьяну.

Кошачьи ушки моих мыслей выворачиваются, фокусируясь на том, что сзади. Будто само присутствие Себастьяна создает нечто вроде фонового шума. Хочу знать, где он каждую секунду. Хочу, чтобы он меня заметил.

Мэнни срывает мне планы на корню – тащит большинство гостей на лазертаг-арену. Я нехотя встаю и иду за ними в кабинет для инструктажа.

Осень решила остаться в смежной зрительской зоне. Я слушаю инструктаж вместе с Эриком и гадаю, не удастся ли незаметно ускользнуть до начала игры. Едва отступаю к двери, на арену заходят Себастьян и Коул, брат Мэнни. Я чуть жвачкой не давлюсь.

Появляется инструктор, но я даже не собираюсь его слушать, не в силах отвести глаз от Себастьяна, от того, как его скуластое лицо, его волосы выглядят при таком освещении. Себастьяну, видимо, тоже трудно сосредоточиться на правилах игры: его взгляд скользит по кабинету и останавливается на мне.

Одну,

две,

три секунды Себастьян смотрит на меня.

Судя по взгляду, он меня узнал. Он улыбается, а у меня словно пол из-под ног уходит.

Помогите.

Я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как трясутся поджилки.

– Я Тони, ваш игровой инструктор, – начинает мужчина. Я хлопаю глазами, заставляя себя повернуться к нему. – Кто у нас будет капитаном? – Желающих нет. Тони показывает на Себастьяна и Коула, стоящих чуть в стороне, и жестом велит нам идти за ним в соседнюю комнату надевать жилеты.

В суматохе Эрик оказывается в хвосте очереди, а я – рядом с Себастьяном. Дай бог Эрику здоровья! По обеим сторонам комнаты висят жилеты с аккумуляторами. Тони велит всем надеть жилеты и зафиксировать лямки спереди, демонстрируя нам каждое действие, как стюард перед полетом.

– Извлеките фазер из зарядки и спустите курок, – говорит Тони. – На экране появится игровое имя. У всех появилось?

Я выполняю его инструкции, и на маленьком экране появляется слово «Патриот». Украдкой взглянув на фазер Себастьяна, я читаю «Сержант Блу».

– Запомните эти имена. По ним после игры вы узнаете на табло свой счет. Чтобы набрать очки и выиграть, нужно нейтрализовать игроков другой команды, попав в одну из точек поражения. – Тони хватает Мэнни за рукав и подтягивает к себе. – Вот куда нужно целиться. – С театральным драматизмом он тычет пальцем в каждый из освещенных датчиков на жилете. – Если вас поразят в спину или в плечо, жилет вспыхнет, а противнику засчитаются очки. Если попадут в грудь, жилет вспыхнет, фазер заблокируется. То есть в вас стрелять смогут, а вы сами – нет. Вы станете легкой добычей, пока не вернетесь к себе на базу или не спрячетесь до активации фазера. – Тони отпускает Мэнни и оглядывает комнату. – Вы разделитесь на две команды, жилеты каждой будут гореть определенным цветом. Вы Красные. – Тони показывает на жилет Коула. – Вы Синие. – Он показывает на жилет Себастьяна. – Стреляйте в того, кто не вашего цвета. База каждой команды будет того же цвета, за уничтожение базы противника начисляются тройные очки.

Стоящий рядом Себастьян ерзает. Я ловлю его взгляд прежде, чем он переводит его на пол, потом снова поднимает. У меня мурашки бегут по коже.

– Пока не начался бой, несколько правил, – говорит Тони. – Запрещается бегать, чтобы ни в кого и ни во что не врезаться. Запрещается ложиться на пол: вас затопчут. Запрещается физический контакт любого рода, включая тисканье в темноте. Мы все видим.

Я кашляю. Себастьян снова ерзает. Тони завершает инструктаж, запрещая нам бить друг друга фазерами и – боже упаси! – материться. Пора начинать бой.

В комнате с жилетами царила полутьма, но на привыкание к мраку арены все равно уходит пара секунд. Участники команд выстраиваются вдоль стен, словно выложенных неоновым кирпичом, в центре я замечаю нашу базу. Черные лампы подсвечивают препятствия, но кроме них почти ничего не видно. По арене волной катится звук поочередно активируемых фазеров, включается обратный отсчет.

Пять…

Четыре…

Три…

Два…

Один…

Пронзительно воет сирена. Я огибаю одну стену, потом другую. Темно настолько, что не видно почти ничего, но перегородки и периметр комнаты помечены текстурированной неоновой краской или полосками цветного света. В углу сияет зеленый танк, перед ним я замечаю вспышку красного и судорожное движение.

Я стреляю, вражеский жилет мигает красным, регистрируя попадание. Когда сворачиваю за угол, мигает мой жилет: подбивают меня. «Цель поражена», – сообщает мне фазер. Я «ранен», видимо в плечо, потому что, когда у стены мелькает враг, ружье меня не подводит. Я попадаю в датчик на груди, дезактивируя игроку фазер.

Когда с разных сторон появляются двое Красных, я поворачиваюсь и бегу к базе. На арене жарко и очень душно. Пульс у меня подскакивает, по затылку струится пот. Если закрыть глаза, из-за ритмичной музыки и звуковых эффектов легко представить, что мы на рейв-вечеринке, а не носимся по темной комнате, паля друг в друга из пластмассовых лазерных ружей. Я нейтрализую еще несколько вражеских игроков, беглым огнем обстреливаю красную базу, когда меня снова «ранят», на этот раз в спину.

Возвращаясь обратно тем же путем, я налетаю на Эрика.

– У танка пара Красных. Они просто сидят там и караулят пробегающих мимо, – сообщает он.

Я киваю в ответ, различая его во тьме только благодаря белой футболке и датчикам на жилете.

– Я пойду кружным путем! А ты попробуй подобраться к ним сзади, – говорю я, стараясь перекричать музыку.

Эрик хлопает меня по плечу, я бегом огибаю перегородку.

Арена – двухъярусный лабиринт с рампами, на которые можно запрыгнуть, спасаясь от выстрела, или залезть, чтобы лучше прицелиться.

«Цель поражена. Цель поражена. Цель поражена», – частит мой фазер, жилет мигает. За спиной быстрые шаги. Нужно отстреливаться. Я поднимаю фазер, но он молчит. Мне пробили грудь. Я оглядываюсь по сторонам в поисках нашей базы или укрытия, когда в меня кто-то врезается. Кто-то утаскивает меня в закуток за миг до появления Коула и других Красных.

– Какого хр… Спасибо! – Я вытираю пот со лба.

– Не за что.

Сердце замирает. Я почти забыл, что Себастьян здесь. Запыхавшийся, он шумно выдыхает, а у меня по позвоночнику течет горячая волна.

Вокруг слишком шумно – не поговорить, а мне не повернуться и не взглянуть на него: мы слишком, до интимного близко. Поэтому я стою смирно и чувствую, как едет крыша.

Себастьян стиснул мне жилет, я спиной прижался к его груди. Прошло меньше десяти секунд – столько нужно для перезарядки фазера, – но, клянусь, я чувствую каждое тик-так. В ушах шум собственного дыхания. Громкой музыке вопреки, я чувствую свой пульс. Горячее дыхание Себастьяна я тоже чувствую. Так и подмывает потянуться к нему, в темноте коснуться его щеки и на ощупь понять, краснеет ли он.

Остаться бы в этом закутке навсегда, но вот мой фазер перезаряжается. Себастьян не мешкает – еще крепче стискивает мой жилет, выталкивает меня из закутка и кричит, чтобы я следовал за ним к базе Красных. Из-за угла выбегает Эрик, мы пересекаем арену и огибаем перегородку.

– Огонь! Огонь! – кричит Себастьян, и мы дружно палим из фазеров. Хватает нескольких выстрелов – вражеская база мигает красным, под потолком звучит механический голос: «База Красных уничтожена. Игра окончена».

Глава четвертая

За все время учебы в средней школе я впервые ориентируюсь в уроках без расписания, прилепленного в шкафчике наклейками с динозаврами. На прошлой неделе семинары Фуджиты были в понедельник, среду и пятницу. На этой неделе они во вторник и в четверг. Так и будет чередоваться до конца года.

Я представляю себе три варианта развития событий.

Первый: я полюблю нечетные недели за три шанса увидеть Себастьяна.

Второй: я возненавижу нечетные недели, потому что шансов увидеть Себастьяна три, а он придет только на одно занятие.

Третий: я возненавижу нечетные недели, потому что шансов увидеть Себастьяна три, он придет на все три занятия, но не станет обращать на меня внимания.

При раскладе номер три я бешусь из-за того, что не могу избавиться от чувств к оголтелому фанатику СПД, топлю свою злость в жареной картошке с сырным соусом, толстею, плохо учусь, теряю шансы поступить в желанные мне колледжи за пределами Юты.

– О чем думаешь? – Осень подходит сзади и подбородком упирается мне в плечо.

– Ни о чем. – Я захлопываю шкафчик и застегиваю рюкзак. В реале я не думаю, что справедливо называть Себастьяна оголтелым фанатиком СПД. Не знаю почему, но мне кажется, он куда глубже.

Осень раздраженно ворчит и направляется на семинар по коридору, в котором девятиклассники катают друг друга на закорках. Обогнув их, я нагоняю Осень. Опыт наших отношений подсказывает: сейчас нужно ответить вопросом на вопрос.

– А ты о чем думаешь?

По крайней мере ее развернутый ответ не даст мне свихнуться окончательно.

Осень берет меня под руку.

– Я думаю о том, как поживает твой сюжет.

Ах да, мой сюжет… Черновая заготовка, где конь не валялся.

– Все в порядке.

Раз… Два… Три…

– Хочешь, посмотрю его до семинара?

– Спасибо, Осси, но все правда в порядке, – улыбаюсь я.

Она застывает прямо на пороге класса.

– Так ты его подготовил?

– Что подготовил?

Судя по раздувающимся ноздрям, Осень мечтает убить меня насмерть.

– Сюжет.

Перед мысленным взором встает текстовый файл с двумя сиротливыми фразами, которые я не решился бы показать никому на свете: «Юный квир-полуеврей переезжает в рассадник мормонов. Он спит и видит, как бы унести оттуда ноги».

– Нет, не подготовил.

– Не думаешь, что пора?

В ответ я вскидываю брови.

Сегодня лишь четвертый по счету семинар, этот класс считают литературным святилищем, но мы уже привыкли хулиганить до прихода Фуджиты. Это расслабляет и успокаивает. Дейв-Футболист, не расстающийся с мячом, подкидывает его, поочередно меняя ноги. Дейв-Буррито считает, сколько раз тот подобьет, не уронив мяч на пол. Джули и Маккенна громко обсуждают предстоящий выпускной, Ашер притворяется, что не слушает их. МакАшер, как их называли шипперы, – бывшая парочка, но Ашер бесцеремонно бросил девушку, дав нам богатую пищу для сплетен. Осень донимает меня просьбами показать сюжетные наброски, буквально терзает (помните голодную собаку с костью?), но я отвлекаю ее игрой в камень-ножницы-бумагу, потому что в душе мы оба десятилетки.

Класс накрывает тишина. Я поднимаю голову, ожидая увидеть Фуджиту, но заходит Себастьян с папкой в руках. От одного взгляда на него кажется, что граммофонная игла вспарывает мне мозг и скрипит, как по папиной виниловой пластинке на сорок пять оборотов в минуту. Фигура, которую я показываю кистью, напоминает птичью лапу.

Осень стукает меня по руке.

– Камень бьет твое неизвестно что.

– Привет, ребята! – говорит Себастьян и, смеясь, кладет папку на стол.

Единственный человек, не обращающий на него внимания, это Осень, которая готова играть дальше. Но я мысленно вернулся на арену для лазертага и прижимаюсь к Себастьяну. Он обводит нас спокойным, отрешенным взглядом.

– Когда я захожу в класс, разговоры прекращать не обязательно.

Маккенна и Джули пытаются продолжить свою болтовню, но получается не очень: легкий эпатаж не идет, когда вокруг тишина, а в присутствии Себастьяна – тем более. Его присутствие… весьма ощутимо. Да, дело в красоте, но еще у него очень светлая аура, будто он впрямь очень светлый, хороший человек. Это чувствуется с другого конца класса. Себастьян улыбчивый, моя мама похвалила бы его осанку, и я поставлю все свои сбережения на то, что он ни разу, даже мысленно, не употребил мое любимое слово на букву «х».

В голову приходит жуткая мысль, и я поворачиваюсь к Осени.

– Думаешь, он носит храмовое белье?

Если Осень удивлена моим интересом к тому, носит ли Себастьян храмовое белье – скромный комплект из белой фуфайки и шорт до колен, – которое не снимают боговерные взрослые мормоны, то виду не подает.

– Такое белье носят только те, кто получил таинство обличения.

– Что-что сделал?

Нашей маме следовало ответственнее отнестись к религиозному воспитанию детей!

– Прошел первое таинство в храме, – вздохом отвечает Осень.

– Так Себастьян еще не прошел таинство? – уточняю я, надеясь, что вопрос звучит непринужденно. Я, типа, просто разговор поддерживаю.

– Вряд ли, хотя откуда мне знать? – Осси наклоняется, собираясь достать что-то из рюкзака.

Я киваю, хотя нужную информацию не получил. Маму не спросишь: она поинтересуется, зачем мне это.

Осси выпрямляет спину. В руке у нее свежеподточенный карандаш.

– Он пройдет таинство перед свадьбой или перед отправкой на миссию.

Я стучу карандашом по губе и оглядываю класс, словно ее слушаю только вполуха.

– А-а, ясно.

– Вряд ли он женат, – уже с бо́льшим интересом продолжает Осень, кивая на Себастьяна.

Себастьян стоит у учительского стола и что-то читает, а я на миг немею от того, что он может быть женат. Ему же девятнадцать!

– Кольцо он не носит, – не унимается Осень. – И разве он не отложил миссию ради промотура своей книги?

– Отложил?

Осень смотрит на Себастьяна, потом на меня, на Себастьяна – на меня.

– Не понимаю, к чему ты ведешь.

– К тому, что он здесь, – поясняет Осень. – Служить на миссии – это два года, – уезжают после средней школы, то есть сейчас ему самое время.

– Значит, белье он не носит?

– Боже, Таннер! Тебя так волнует его белье?! Давай лучше сюжет твоего романа обсудим, черт подери!

Бывают же такие моменты… Ну, когда девушка в школьном буфете вскрикивает «У меня месячные» или парень вопит: «Я думал, что просто пернул, а сам в штаны наложил!» – и воцаряется тишина? Вот, сейчас как раз такой. Где-то между «Значит, белье он не носит?» и «Боже, Таннер!» в класс вошел Фуджита, и все, кроме нас с Осенью, замолчали.

Фуджита смотрит на нас, качает головой и усмехается.

– Уж поверь мне, Осень, мужское белье не так интересно, как тебе кажется! – добродушно подначивает он.

Получилась лажа на уровне начальной школы, все хохочут. Осень открывает рот, чтобы объяснить: про белье спросил я, но Фуджита соглашается с ее предложением обсудить сюжетные наброски, и вот, пожалуйста, шанс оправдаться упущен. Я безвольно наклоняюсь влево – Осень саданула меня по правой руке, – но едва чувствую это, гадая, что думает о нашей перепалке он. Словно по собственной воле мой взгляд устремляется к Себастьяну в тот самый момент, когда он отводит глаза.

Ох уж этот яркий румянец у него на щеках…

Фуджита велит показать сюжетные наброски. Ощущение такое, что у всех остальных длиннющие, подробнейшие тексты. Бам! – Осень кладет на парту папку-скоросшиватель. За ноутбуком с двумя фразами-зачатками я даже не лезу. Вместо этого вытаскиваю и – само усердие! – хлопаю по парте стопкой пустых листов.

– Таннер, ты начнешь? – спрашивает Фуджита, впечатленный хлопком моей «рукописи».

– Ну… – начинаю я, потупившись. Только Осень видит, что передо мной чистые листы. – Общий замысел еще недоработан…

– Ничего страшного! – перебивает Фуджита. Не учитель, а воодушевление и поддержка во плоти.

– …но, думаю, роман будет… о взрослении парня… – (квира я опускаю), – который из большого города переезжает в маленький, с религиозными жителями…

– Отлично! Отлично! Я понял, что работа над сюжетом еще в процессе. Проконсультируйся у Себастьяна, обсуди с ним все ходы, договорились? – Фуджита кивает, словно консультации-обсуждения предложил я. Не пойму, он так наказывает меня или спасает в щекотливой ситуации. Фуджита переключается на других учеников. – Кто-нибудь еще желает поделиться сюжетными заготовками?

Руку поднимают все, кроме Осени. Что удивительно, ведь у нее сюжетная линия наверняка проработана тщательнее, чем у кого-либо. Наметками и набросками она занимается почти год. Но ведь она моя лучшая подруга и в этой ситуации однозначно меня спасает. Если сейчас Осень выложит свои наработки, бред, который я только что выдал, покажется полным убожеством.

Класс делится на группы – мы подкидываем друг другу идеи, подсказываем новые сюжетные ходы. Мне в напарницы достаются Джули и Маккенна. Роман Маккенны о брошенной парнем девушке, которая превращается в ведьму, чтобы отомстить своему бывшему, поэтому на обсуждение работы мы тратим минут десять, а потом скатываемся на болтовню о выпускном и разрыве МакАшера.

Скукота такая, что я отодвигаю от них стул и склоняюсь над своими листочками в надежде, что подкатит вдохновение.

Одно и то же слово я пишу раз, другой, третий.

Прово.

Прово.

Прово.

Город странный и заурядный одновременно. У меня шведские и венгерские корни, а внешность такая, что в любом другом городе страны я растворился бы в толпе, но в Прово темных волос и темных глаз достаточно, чтобы выделяться. Просто в Саут-Бэе белые представители «средней Америки» давно не составляют большинство, даже с натяжкой. А еще? Еще там не требовалось объяснять, что такое бисексуальность. С тринадцати лет я знал, что мне нравятся парни. А что мне нравятся девушки, я понял даже раньше.

Слова медленно складываются, превращаются во что-то другое – в лицо, в мысль:

Я ведь даже не знаю тебя.

Почему кажется,

Что я тебя люблю?

Немножко.

Я смотрю через плечо, опасаясь, что Осень засечет за нецелевым использованием нашего мема: я же думаю о чем-то, то есть о ком-то другом. Дыхание перехватывает, когда я замечаю, что за спиной у меня стоит Себастьян и читает мои записи.

Румяные щеки, неуверенная улыбка.

– Как идет работа над сюжетом?

Я пожимаю плечами и закрываю рукой четыре строфы свеженаписанного безумия.

– Такое ощущение, что я позади планеты всей. – У меня дрожит голос. – Я понятия не имел, что готовый сюжет нужен до начала работы. Я думал, мы здесь будем этим заниматься.

Себастьян кивает, наклоняется ко мне и тихо говорит:

– У меня сюжета пару недель не было.

Предплечья покрываются гусиной кожей. У Себастьяна интенсивный мужской запах – терпкость дезодоранта мешается с таким… трудноопределимым маскулинным ароматом.

– Правда? – удивляюсь я.

Себастьян выпрямляет спину и кивает.

– Правда. Я пришел на семинар, не представляя, что меня ждет.

– Но в итоге написал блестящий роман. – Я показываю на свой фактически пустой листок. – В один класс молния дважды подряд не бьет.

– Как знать, – говорит Себастьян и улыбается. – Когда писал роман, я чувствовал присутствие Святого Духа. Как знать, откуда придет вдохновение. Просто раскрой душу, и оно придет. – Он направляется к следующей группе, оставив меня в полном замешательстве.

Себастьян понимает – должен понимать! – что он мне нравится. Стоит ему войти в класс, мой взгляд беспомощным зайчиком скачет по его лицу, шее, груди, джинсам. Себастьян прочел мою писанину? Себастьян в курсе, что именно он меня вдохновляет? Если да, зачем приплетать Святой Дух?

Он что, играет со мной?

Осень перехватывает мой взгляд из другого конца класса и беззвучно спрашивает: «В чем дело?» – потому что вид у меня наверняка такой, будто я в уме умножаю шестизначные числа. В ответ я качаю головой и убираю руку с листочка: безумные строфы прятать больше не от кого.

Тут меня озаряет мысль – точнее, это робкий проблеск идеи, ниточка от той ночи в комнате Осени к сегодняшнему дню.

Парень-квир. Парень-мормон.

– Себастьян! – окликаю его я.

Он смотрит на меня через плечо. Как невидимой цепью, мы прикованы друг к другу взглядами. Через пару секунд он возвращается к моей парте.

Я дарю ему самую очаровательную из своих улыбок.

– Фуджита считает, что мне нужна твоя помощь.

Теперь его взгляд поддразнивает.

– А сам ты считаешь, что тебе нужна моя помощь?

– Я два предложения написал.

– Значит, нужна, – со смехом заключает Себастьян.

– Да, наверное.

Я ожидаю, что Себастьян предложит отойти к свободной парте в дальнем конце класса или встретиться в библиотеке, когда у меня появится «окно». Но он говорит то, чего я не ожидаю совершенно:

– В эти выходные у меня будет свободное время. Можно позаниматься.

От такого предложения сердце у меня пускается бешеным галопом, а классная комната словно тает в тумане.

Мысль-то, наверное, плохая. Да, я запал на Себастьяна, но вдруг, узнав получше, полюбить его не смогу?

Хотя разве для меня это не наилучший расклад? Разве не стоит пообщаться с ним вне школы и получить ответ на свой вопрос: «Могли бы мы стать как минимум друзьями?»

Господи, осторожность нужна предельная!

Себастьян сглатывает, и я завороженно смотрю, как у него ходит кадык.

– Так ты согласен? – уточняет Себастьян, заставляя меня оторвать взгляд от его шеи.

– Да, – отвечаю я и сглатываю сам. Теперь завороженно смотрит Себастьян. – В котором часу?

Глава пятая

В субботу, когда я встаю, папа сидит на кухне за барной стойкой. Он в своей зеленой форме, а над миской с овсянкой склонился так, словно в ней скрыты величайшие тайны вселенной. Лишь приблизившись, я понимаю, что он спит.

– Папа!

Он вздрагивает, сносит миску с овсянкой со стойки, потом неловко за ней наклоняется. На табурет он усаживается, стиснув руками грудь.

– Ты меня напугал!

Я обнимаю его за плечо, сдерживая смех. Папа такой взъерошенный и растрепанный…

– Извини.

Папа накрывает мою ладонь своей. Он сидит, а я стою рядом и чувствую себя дылдой. Быть одного роста с ним так непривычно! Почему-то на внешность я весь в отца – и высоким ростом, и темными волосами, и густыми ресницами. У Хейли мамины волосы, мамина фигура, мамина дерзость.

– Ты только что вернулся?

Папа кивает и снова кладет ложечку в миску.

– Под полночь доставили мужчину с разрывом сонной артерии. Меня вызвали в операционную.

– С разрывом сонной артерии? Он выжил?

Папа чуть заметно качает головой. О-ох… Вот почему он такой поникший.

– Ужас.

– Ему было тридцать девять. У него остались двое детей.

Я прислоняюсь к стойке и ем злаковые хлопья прямо из пачки. Папа якобы не замечает.

– А как он?..

– ДТП.

У меня сердце екает. Лишь в прошлом году папа рассказал нам с Хейли, что трое его лучших школьных друзей погибли в ДТП сразу после выпускного. Папа тоже ехал в той машине, но уцелел. Он уехал из Нью-Йорка в Калифорнийский университет, а потом в Стэнфорд изучать медицину. В Стэнфорде он встретил мою экс-мормонку-маму и женился на ней, к вящему неудовольствию своей матери и многочисленной родни в Венгрии. В Нью-Йорке он бывает редко, поэтому, приезжая в родной город, каждый раз вспоминает погибших друзей.

С той аварией связана одна из немногочисленных ссор, произошедших у родителей при нас с Хейли. Мама говорила, что мне нужна машина, папа твердил, что я обойдусь без собственных колес. Мама победила. Огромный минус Прово в том, что делать здесь нечего, податься некуда и для пешеходов город неудобен. Плюсом считается невероятная безопасность: здесь не пьют, а машины водят как восьмидесятилетние старики.

Лишь сейчас папа замечает, что я одет и готов к выходу.

– Куда это ты собрался в такую рань?

– Поработаю над одним проектом с другом.

– В смысле с подругой? С Осенью?

Черт, почему я сказал «с другом»?! Надо было сказать «с одноклассником»!

– С Себастьяном.

В папином взгляде сомнение и непонимание, поэтому я поясняю:

– Он наш куратор на Литературном Семинаре.

– Это парень, который продал свой роман издательству?

– Ага! – смеюсь я. – Это парень, который продал свой роман издательству!

– Он ведь из СПД?

Я озираюсь по сторонам, словно кухня полна мормонов, принципиально не пьющих наш кофе.

– А кто тут не из СПД?

Папа снова принимается за холодную овсянку, пожав плечами.

– Мы, например.

– Кто такие мы?

– Свободные унитарианские иудеохристиане, – отвечает мама, проскальзывая на кухню. На ней легинсы для йоги, волосы собраны в высокий неряшливый пучок. Она подплывает к папе и дарит ему омерзительно долгий поцелуй, от которого я еще глубже утыкаюсь в пачку с хлопьями, потом направляется прямиком к кофейнику.

Мама наполняет себе кружку и, глянув через плечо на папу, спрашивает:

– Поли, ты в котором часу домой приехал?

Папа снова смотрит на часы. От усталости он и щурится, и жмурится.

– Минут тридцать назад.

– Разрыв сонной артерии, – резюмирую я. – Пострадавший не выжил.

– Таннер! – негромко осаживает меня папа, смерив укоризненным взглядом.

– А что? Я лишь вкратце изложил все маме, чтобы тебе снова не пришлось.

Тихо-тихо мама подходит к папе и прижимает ладони ему к щекам. Что она говорит, я не слышу, но ее шепот успокаивает и меня.

Черная пижама, растрепанные волосы, крашенные в черный, недовольный взгляд – на кухню вваливается Хейли.

– Эй, вы что шумите?

Самое нелепое то, что со своей жалобой сестренка пришла в момент, когда на кухне было относительно тихо.

– Ну, такие звуки характерны для высокофункциональных человеческих существ, – объясняю я.

Хейли стукает меня в грудь и клянчит у мамы кофе. Мама, понятное дело, не соглашается и наливает ей апельсиновый сок.

– Кофе вызывает задержку роста, – говорю я сестренке.

– Поэтому у тебя пенис такой…

Папа перебивает ее очень выразительно и многозначительно:

– Таннер идет работать над проектом. Вместе с неким Себастьяном.

– Ага, этот парень ему нравится, – выкладывает Хейли. Мама резко поворачивается ко мне.

Паника тут же накрывает меня с головой.

– Нет, Хейли, не нравится он мне.

«Не верю!» – большими буквами написано на лице у сестренки.

– Ага-ага.

Папа, уже не такой сонный, подается вперед.

– Нравится – в смысле по-настоящему?

– Нет, пап! – Я качаю головой. – Нравится – в смысле он хороший парень, который поможет мне получить «отлично». Он просто ассистент нашего препода.

Папа широко улыбается, настойчиво напоминая мне, что Мою Сексуальность Он Принял, даже если я не запал на парня, о котором сейчас речь. Только наклейки на бампер не хватает!

Бам! – с таким звуком Хейли опускает стакан апельсинового сока на стойку.

– Он «просто ассистент препода», которого Осень назвала суперклассным. Ну а ты сказал, что у него «румянец яркий, как у ребенка».

– Себастьян лишь помогает тебе написать роман, да? – вмешивается мама.

– Да, – киваю я.

Со стороны могло показаться, что мама нервничает, потому что суперклассный ассистент препода – парень. Но нет, дело в том, что Себастьян – мормон.

– Ладно, – говорит мама с таким видом, будто мы с ней скрепили сделку. – Хорошо.

В ее голосе столько тревоги, что внутри у меня загорается огонь. Еще немного, и он прожжет во мне дыру. Я хватаю стакан Хейли и выпиваю апельсиновый сок, чтобы потушить пожарище. Хейли бросает взгляд на маму, взывая к справедливости, но родители беззвучно о чем-то совещаются.

– Интересно же проверить, подружатся ли вундеркинд-мормон и вундеркинд-немормон, – говорю я.

– Получается, это вроде научного эксперимента? – осторожно уточняет папа.

– Ага, типа того.

– Ты только не играй с ним, – просит мама.

От досады у меня вырывается стон: разговор начинает надоедать.

– Да хватит вам! – Я выхожу из кухни и хватаю рюкзак. – Это же для школы. Мы только над сюжетом поработаем.

МЫ ТОЛЬКО НАД СЮЖЕТОМ ПОРАБОТАЕМ.

МЫ ТОЛЬКО НАД СЮЖЕТОМ ПОРАБОТАЕМ.

МЫ ТОЛЬКО НАД СЮЖЕТОМ ПОРАБОТАЕМ.

Я раз семнадцать записываю это предложение в блокнот, поджидая Себастьяна там, где мы условились встретиться, – в писательском уголке Городской библиотеки Прово.

Когда Себастьян каллиграфическим почерком писал мне свой имейл, то наверняка рассчитывал, что мы встретимся в «Шейк-Шаке»[14] – не в «Старбаксе», ясен день! – и обсудим мои сюжетные заготовки. Но сидеть в популярной бургерной, куда может зайти любой ученик нашей школы, казалось слишком рискованно. Я не трус, но вдруг кто-то увидит меня и решит, что я хочу обратиться в СПД? Вдруг кто-то увидит Себастьяна и задумается, почему он в компании немормона? Вдруг этим кем-то окажется Дейв-Футболист, который увидит, как я пялюсь на Себастьяна в школе? Вдруг епископ свяжется со знакомыми в Пало-Альто, выяснит, что я квир, расскажет Себастьяну, а Себастьян расскажет всем?

Нет, я точно себя накручиваю!

МЫ ТОЛЬКО НАД СЮЖЕТОМ ПОРАБОТАЕМ.

МЫ ТОЛЬКО НАД СЮЖЕТОМ ПОРАБОТАЕМ.

МЫ ТОЛЬКО НАД СЮЖЕТОМ ПОРАБОТАЕМ.

За спиной у меня на лестнице звучат шаги. Я едва успеваю вскочить, уронив блокнот на пол, когда появляется Себастьян. Синий пуховик, черные слаксы, кроссовки «Меррелл»[15] – он просто ожившая реклама «Патагонии»[16].

Себастьян улыбается. Он порозовел от холода, и у меня сердце замирает: так мне нравится на него смотреть.

А ведь это плохо, это очень-очень плохо.

– Привет! – говорит он, слегка запыхавшись. – Прости, я немного опоздал. Сестренке на день рождения подарили огромный домик Барби. До самого ухода я помогал папе его собирать. Там, наверное, миллион деталей!

– Ничего страшного, – говорю я, думаю протянуть руку для рукопожатия, но в последний момент отдергиваю, потому что какого черта я творю?!

Себастьян замечает это, тоже почти протягивает руку и тоже отдергивает.

– Не обращай внимания! – прошу я.

Себастьян смеется: я удивил его и явно позабавил.

– Как в первый день с новой рукой!

Ужас, полный ужас! Мы же только приятели, решившие вместе позаниматься. Братаны! Братаны так не напрягаются. Будь братаном, Таннер!

– Спасибо, что пришел.

Себастьян кивает, наклоняется за моим блокнотом, но я подбираю его первым, чтобы он не увидел строчки, которые я выводил на репите, пытаясь успокоиться. Успел он прочитать или нет, я не знаю. Себастьян спускает это на тормозах, отводит глаза и вглядывается в пустой зал.

– Здесь будем работать? – спрашивает он.

Я киваю, Себастьян проходит за мной в глубь зала и наклоняется, чтобы посмотреть в окно. Над хребтом Уосатч густой туман со снеговыми облаками, и кажется, что над нашим тихим городком витают призраки.

– Знаешь, что странно? – спрашивает Себастьян, не поворачиваясь ко мне.

Я стараюсь не зацикливаться на том, как свет из окна озаряет его профиль.

– Что?

– Я здесь впервые. В книгохранилище бывал, а в саму библиотеку не заглядывал.

На языке вертится колкость: «Это потому что вся твоя внеучебная жизнь проходит в церкви». Порыв я подавляю. Себастьян здесь, чтобы помочь мне.

– Сколько лет твоей сестренке? – спрашиваю я.

Себастьян бросает взгляд на меня и снова улыбается. Он улыбается так часто, так легко и непринужденно…

– Которой подарили домик Барби?

– Угу.

– Фейт десять.

Шаг в мою сторону, еще шаг… «Да, да, иди ко мне!» – кричит мое сердце незнакомым голосом, но тут я догадываюсь, в чем дело. Себастьян намекает, что нам пора сесть за стол и начать работу.

Будь братаном, Таннер!

Я отворачиваюсь, и мы устраиваемся за столом, ради которого я пришел сюда пораньше. Впрочем, мы могли занять любой: субботним утром, в девять часов, мы в библиотеке одни.

Стул мерзко скрипит по деревянному полу – Себастьян смеется и бормочет извинения. Он так близко, что я снова вдыхаю его запах – ну, это немного похоже на кайф.

– У тебя ведь и другие братья-сестры есть?

Себастьян смотрит искоса, и меня так и подмывает объяснить: гнусных предположений о составе мормонских семей я не делаю, просто Хейли и Лиззи в одном классе.

– Лиззи, другой моей сестренке, пятнадцать, – отвечает Себастьян. – Еще у меня есть брат Аарон, который в тринадцать сойдет за двадцатитрехлетнего.

Я смеюсь из вежливости, хотя чувствую себя комком нервов, сам не знаю почему.

– Лиззи в средней школе Прово учится?

– Да, – кивает Себастьян. – Она девятиклассница.

Видел я эту девочку в школе, и Хейли права: Лиззи постоянно улыбается, а на большой перемене часто помогает уборщикам. От счастья она буквально искрится.

– Она кажется очень славной.

– Так и есть. Фейт тоже милаха, а вот Аарон… Парень он хороший, но любит перегибать палку.

Таннер Скотт, несуразный придурок по гроб жизни, я киваю. Себастьян поворачивается ко мне, и я чуть ли не физически чувствую его улыбку.

– Ну а у тебя братья-сестры есть? – спрашивает он.

Видишь, Таннер? Вот как это делается. Заведи разговор.

– У меня есть младшая сестра, Хейли, – отвечаю я. – Ей шестнадцать. Она в одном классе с Лиззи. Дьявольское отродье! – Я осознаю, что брякнул, и в ужасе смотрю на Себастьяна. – Боже, поверить не могу, что у меня вырвалось такое. И еще это… богохульство…

– Здо-орово! – стонет Себастьян. – Теперь я не смогу с тобой разговаривать. Уже с завтрашнего дня!

Сам чувствую, что лицо у меня кривится от презрения, и слишком поздно догадываюсь, что это шутка. Улыбка Себастьяна погасла. Она исчезла, едва он понял, какой я бестолковый, как легко верю грязным толкам о его вере.

– Прости! – Он поднимает уголок рта. Совершенно не похоже, что Себастьяну не по себе, скорее эта ситуация его забавляет. – Я пошутил.

У меня кровь кипит от смущения, и я вымучиваю уверенную улыбку, которая всегда помогает мне добиваться своего.

– Не суди строго. Я только учусь говорить по-мормонски.

К моему огромному облегчению, Себастьян смеется.

– Так я тебе переведу!

После этого мы склоняемся над моим ноутбуком и читаем с экрана две жалкие фразы: «Юный квир-полуеврей переезжает в рассадник мормонов. Он спит и видит, как бы унести оттуда ноги».

Себастьян ощутимо напрягается, и я моментально чувствую свой промах: сюжетную заготовку я так и не отредактировал. У меня душа уходит в пятки.

Пусть знает, что мне не терпится уехать. Пусть знает, что я не стыжусь называть Прово рассадником мормонов, хотя стыдиться, может, и стоит. Есть кое-что ужаснее…

Я не убрал слово «квир».

В Прово ни одна душа – во всяком случае, за исключением родителей и сестры – не знает обо мне правду.

Я стараюсь незаметно оценить его реакцию. Щеки у Себастьяна розовеют, взгляд возвращается к началу написанного: он перечитывает.

Я уже открываю рот, чтобы заговорить – объясниться! – но Себастьян меня опережает:

– Так это и есть основная тема твоего романа? Хочешь написать о гомосексуале, живущем в Прово?

Чувствую, как в кровь выбрасываются эндорфины. Какое облегчение! Себастьян, разумеется, не подозревает, что я пишу автобиографический роман.

– Ага, ага! – Я энергично киваю. – Я хотел сделать протагониста бисексуалом.

– И он недавно сюда переехал…

Я снова киваю и тут же чувствую в его голосе что-то неприятное, какую-то догадку. Если Себастьян наводил-таки справки о Таннере Скотте, ему наверняка известно, что в Прово я приехал перед десятым классом, что мой отец – еврей, что он кардиохирург и работает в клинике Университета долины Юты.

Возможно, ему даже известно, за что мою мать отлучили от церкви.

Себастьян перехватывает мой взгляд и улыбается. Чувствую, он очень тщательно контролирует свою реакцию. Чувствую, он все понял. Еще чувствую, я перемудрил, опасаясь, что Дейв-Футболист расскажет епископу, а епископ расскажет Себастьяну. Я сболтнул правду сам.

– Об этом больше никто не знает, – быстро говорю я.

Себастьян коротко качает головой.

– Таннер, все в порядке.

– Никто-никто. – Я провожу ладонью по щеке. – То слово я хотел удалить. Это одна из причин того, почему я буксую с сюжетными набросками. Главный герой у меня неизменно получается бисексуалом, а я не представляю, что смогу написать такой роман на Литературном Семинаре. Я не представляю, что это одобрит Фуджита или мои родители.

Себастьян подается вперед и снова перехватывает мой взгляд.

– Таннер, писать нужно то, что хочется.

– Мои родители убеждены, что в Прово можно открыться лишь человеку, которому доверяешь целиком и полностью.

Я даже лучшей подруге не доверился, а тут за мгновение излил душу именно тому, с кем откровенничать не стоило.

Себастьян медленно поднимает брови.

– Твои родители в курсе?

– Угу.

– И они это приняли?

– Мама… ну, она приняла это с распростертыми объятиями.

После секундной паузы Себастьян снова поворачивается к ноутбуку.

– Написать на эту тему – идея отличная. – Себастьян тянется к экрану указательным пальцем. – Всего две фразы, а какие емкие! В них столько чувства, столько боли… – Уже в который раз он перехватывает мой взгляд. Его глаза – безумная смесь зеленого, желтого, карего. – Не знаю, смогу ли я помочь тебе с таким романом, но сюжет обсудить готов.

Эти слова проникают мне в сознание с неприятным скрипом, и я морщу нос.

– А если бы я писал про драконов и зомби, ты был бы полезнее?

Смех Себастьяна быстро становится моим любимым звуком.

– Зачетно, Таннер!

Пульс приходит в норму минут через двадцать, но все это время Себастьян говорит. Похоже, он в курсе, что от паники у меня мозги наперекосяк, и старается меня успокоить: у его фраз завораживающая мягкость, как у журчания реки.

Он говорит, что сюжет в виде абстрактной идеи на этом этапе совершенно нормален; что любой роман начинается с чего-то подобного – с предложения, с образа, с обрывка диалога. Он говорит, что определиться нужно с личностью протагониста и с сущностью конфликта.

– Удели внимание двум его отличительным чертам, – советует Себастьян и загибает пальцы. – Он антимормон, а еще… – Второй палец замирает.

– Он квир, – подсказываю я.

– Да, точно. – Себастьян нервно сглатывает и сжимает пальцы в кулак. – Этот парень ненавидит всех мормонов и замышляет побег, но, едва он уедет, родители отрекутся от него и вернутся в лоно церкви?

– Нет… – Похоже, историю моей семьи Себастьян не знает. – Думаю, семья поддержит парня.

Задумавшись, Себастьян откидывается на спинку стула.

– Парень ненавидит СПД, сбежит из города, но в итоге попадет в сети другой культистской церкви?

Я смотрю на Себастьяна, удивляясь его способности смотреть на СПД глазами неверующего и с таким негативом говорить о своей церкви.

– Не знаю, может быть, – отвечаю я. – И что непременно буду чернить СПД, тоже еще не факт.

Себастьян смотрит мне в глаза, потом быстро отводит взгляд.

– Какую роль в романе играет его… ну, его бисексуальность? – Так, с запинкой, он впервые произносит это слово, и краска смущения делает его лицо похожим на тепловую карту.

Хочется спросить: «У меня есть шансы тебе понравиться? У такого, как я, есть шансы подружиться с таким, как ты?»

Но ведь Себастьян уже здесь, уже проявляет бескорыстную искренность к такому, как я. Нет, я рассчитывал, что он придет и сыграет в хорошего ассистента препода – ответит на пару вопросов, настроит на рабочий лад, пока я на него таращусь. Я не рассчитывал, что он окажется таким понимающим, что станет задавать личные вопросы. Я не рассчитывал, что он мне так понравится. Теперь сущность конфликта очевидна, и я снова чувствую себя плотным комом нервов, ведь о таком писать даже страшнее.

– Подумай над этим, – тихо советует Себастьян, теребя канцелярскую скрепку. – Вариантов тут немало, в зависимости от его жизненного опыта и самопознания. Существующий расклад его возмущает, мормонский городок душит. А что освободит и раскрепостит – побег или борьба? Или что-то заставит его изменить мнение?

Я киваю, уткнувшись в экран ноутбука, потому что взглянуть на Себастьяна сейчас – значит выдать себя с головой. От страсти у меня кипит кровь, и это наверняка на лице написано.

К счастью, на улице начинается снегопад, и мы пересаживаемся к окну полюбоваться, временно отложив работу. Себастьян родился здесь, буквально в паре миль от Прово. Его отец – адвокат по налоговым делам, почти два года назад призванный служить епископом. До рождения Себастьяна его мать работала в финансовом отделе «Вивинта»[17], а теперь она просто жена епископа и мать семейства, что, как объясняет Себастьян, в какой-то мере делает ее матерью прихода. Она совершенно не против, но это означает, что Себастьян и Лиззи должны больше помогать ей с Фейт и Аароном. С шести лет Себастьян занимается бейсболом и футболом. Его любимая группа – «Бон Ивер»[18]. Он играет на пианино и на гитаре.

Я выдаю ему те же невинные подробности. Родился я в Пало-Альто. Мой отец – кардиохирург, мать – программистка. Мама чувствует себя виноватой в том, что проводит с нами мало времени, но я очень горжусь ею. Моя любимая группа – «Бэд Сидс»[19] с Ником Кейвом, а вот к музыке я не способен.

К моей сексуальной ориентации мы не возвращаемся, но я физически чувствую присутствие этой темы. Она как третий лишний, затаилась в темном углу библиотечного зала и подслушивает наши разговоры.

Секунды тают в тишине: мы смотрим, как серый ледяной тротуар под окном медленно покрывается белым одеялом. От вентиляционной решетки у обочины идет пар, а меня в странном, неистовом сердечном порыве тянет узнать о Себастьяне больше. Кого он любил? Что ненавидит? Есть ли шанс, что ему нравятся парни?

– Ты не спросил меня о книге, – наконец говорит Себастьян.

Он имеет в виду свою книгу.

– Ой… Черт, прости! – вырывается у меня. – Я не хотел показаться грубым.

– Это не грубость. – Себастьян поворачивается ко мне и улыбается так, словно нас объединяет страшная тайна. – Просто все о ней спрашивают.

– Думаю, получилось здорово. – Я засовываю руки в карманы и откидываюсь на спинку стула. – Да просто замечательно! Только представь: здесь, в этой библиотеке будет твоя книга.

– Ну, может быть. – Удивление в голосе Себастьяна кажется искренним.

– Похоже, ты устал от этой темы.

– Есть немного. – Себастьян пожимает плечами и улыбается. Улыбается так, будто рад, что я не спросил о книге раньше, что я вижу в нем не только знаменитость местного разлива, что я здесь не ради купания в лучах чужой славы. – Определенные сложности мне успех создал, но жаловаться не стану, поскольку понимаю, как мне повезло.

– Да, конечно.

– Меня всегда интересовало, каково здесь жить, если ты не воспитан в вере, – говорит Себастьян, меняя тему. – Ты ведь переехал сюда в пятнадцать?

– Угу.

– Трудно было?

На этот вопрос я отвечаю не сразу. Себастьян знает секрет, кроме него известный только моим близким, поэтому я очень осторожен. Он кажется славным, но ведь знание – сила, даже в руках славного человека.

– В Прово бывает душновато.

Кивнув, Себастьян подается вперед, чтобы лучше разглядеть заснеженный пейзаж за окном.

– Знаю, здесь кажется, что мормонская церковь повсюду. И у меня такое ощущение. Мне тоже кажется, что она пропитала каждую секунду моей жизни.

– Уж наверное.

– Немормоны думают, что всепроникающая церковь душит, но есть в этом и большое благо. – Себастьян поворачивается ко мне, и я вдруг с ужасом осознаю истинную цель этого дополнительного занятия. Я догадываюсь, почему он согласился прийти. Себастьян меня вербует! Теперь ему известна моя тайна, следовательно, есть дополнительный стимул свидетельствовать мне об истине и спасти меня. Себастьян вербует меня, заманивает не в «ЛубриКайф», гей-клуб северной Юты, а в СПД.

– Я понимаю, что благо есть, – осторожно говорю я. – Мои родители… знакомы с мормонской церковью. Сложно жить здесь и не замечать как плюсы, так и минусы ее влияния.

– Ага, это ясно, – как-то неопределенно отвечает Себастьян, не глядя на меня.

– Себастьян!

– Что?

– Просто… Хочу, чтобы ты знал… – Я морщусь и отвожу взгляд. – Я просил тебя о помощи, не чтобы обратиться в СПД.

Когда я снова смотрю на Себастьяна, он встревоженно таращит глаза.

– Что?

Я отвожу взгляд.

– Возможно, ты подумал, что я попросил о встрече, потому что никак не разберусь в себе или желаю обратиться в СПД. Нет, в себе я полностью разобрался. Ты мне очень нравишься, но я здесь не чтобы принимать вашу веру.

На улице свистит ветер – сидеть так близко к окну прохладно, – а по эту сторону оконного стекла на меня безучастно смотрит Себастьян. Он опять порозовел. Дело в холоде. В холоде, а не в тебе, Таннер.

– Я и не думал, что причина в этом… – Себастьян качает головой. – Не волнуйся, я не стану склонять тебя к обращению в СПД. Особенного после того, чем ты со мной поделился.

– Так ты никому не скажешь? – до непривычного робко спрашиваю я.

– Конечно нет! – тотчас отвечает Себастьян, опускает взгляд, и желваки у него играют от чего-то мне не понятного. Наконец он опускает руку в карман. – Я… вот. – Почти бездумно, в порыве чувств он протягивает мне бумажку. Она теплая, будто ее сжимали в кулаке. Развернув ее, я вижу десять цифр. Его телефон.

Себастьян наверняка записал его заранее, еще до выхода из дома, и положил в карман, чтобы принести мне.

Он понимает, что фактически дает мне гранату? Да я разорву ею все, в первую очередь его телефон. Вообще-то я не фанат эсэмэсок, но, Бог свидетель, когда Себастьян в классе, желание следить за каждым его шагом сносит мне крышу. Реальная возможность связаться с ним в любую секунду подобна пытке.

– Я не… – начинает Себастьян и отводит взгляд. – Можешь написать мне или позвонить – когда угодно. Вдруг захочешь встретиться и обсудить сюжет романа…

В груди становится до болезненного тесно.

– Да, разумеется. – Я зажмуриваюсь. Чувствую, Себастьян вот-вот сбежит, и от необходимости сказать нужные слова внутри все сжимается. – Спасибо.

– Не за что, – говорит он и встает.

– Себастьян!

– Что?

Наши взгляды встречаются, и я поверить не могу в то, что сейчас скажу.

– Я непременно хочу встретиться с тобой снова.

Его щеки заливает густой румянец. Он правильно меня понимает? Да и что я такое говорю?! Себастьян в курсе, что мне нравятся парни, значит, догадывается: дело не только в романе. Он всматривается мне в лицо – скользит взглядом ото лба к губам, потом к подбородку, потом к глазам, потом снова к губам и, наконец, отворачивается.

– Пожалуй, мне пора.

Я как на иголках, в голове какофония голосов, выкрикивающих приказы.

«Объясни, что речь только об учебе!»

«Переведи разговор на роман!»

«Извинись!»

«Пойди ва-банк и расскажи о своих чувствах!»

Но я лишь киваю. Себастьян натянуто улыбается, спешит к лестнице и исчезает за поворотом натертых до блеска дубовых поручней.

Я возвращаюсь к ноутбуку, открываю новый текстовый файл и изливаю свои чувства.

Глава шестая

Вот мой номер.

Кста, это Танерн.

Упс, то есть Таннер.

Неужели я в имени своем очепятался?!

Ха-ха! Так я тебя и вобью в контакты!

От: Себатсиана

(вот, посмотри, как вышло)

Следующие двадцать минут я улыбаюсь экрану сотового, снова и снова перечитывая сообщения. Телефон прилип мне к ладони. Родители гадают, что отвлекло меня от ужина: это чувствуется по их встревоженным лицам.

– Танн, оставь телефон в покое, – велит папа.

– Извините! – Я кладу сотовый на стол экраном вниз.

– С кем это ты переписываешься? – спрашивает мама.

Знаю, ответ им не понравится, но врать не хочу.

– С Себастьяном.

Родители переглядываются.

– С ассистентом преподавателя? – уточняет мама.

– Вот, можешь прочитать. – Я протягиваю ей телефон. – Ты ведь и без моего разрешения можешь, да?

Телефон мой мама берет неохотно, явно ожидая увидеть больше, чем увидит в реальности. Она читает невинные приколы и расслабляется на глазах.

– Таннер, это очень мило, но… – Конец фразы сходит на нет, и мама поворачивается за поддержкой к папе. Может, опасается, что ее слова прозвучат сомнительно? Она же в радужном гей-прайдовском фартуке.

Папа тянется к телефону, читая эсэмэски, светлеет лицом, потом мрачнеет.

– Вы с ним встречаетесь?

Хейли фыркает.

– Нет! – отвечаю я, игнорируя сестру. – Ребята, ну вы даете! Мы над школьным проектом вместе работаем.

Над столом повисает тяжелая, пропитанная недоверием тишина. Первой не выдерживает мама.

– Он про тебя знает?

– О том, что на рассвете я превращаюсь в тролля? – Я качаю головой. – Нет, вряд ли.

– Таннер, ты понимаешь, о чем я, – мягко говорит она.

Понимаю. Увы, понимаю.

– Мам, пожалуйста, успокойся! У меня же не рога с хвостом!

– Милый, ты нарочно передергиваешь… – в ужасе начинает мама.

Мой телефон, лежащий перед папой, подает сигнал, и он его поднимает.

– Снова Себастьян.

– Можно? – Я протягиваю руку.

Хмурясь, папа возвращает его мне.

На этой неделе на семинар не приду:(

Просто хотел сообщить.

Сердце падает и раскалывается прямо посредине, но вместе с болью приходит ликование: Себастьян потрудился меня предупредить!

Все в порядке?

Да, я в Нью-Йорк еду.

Неужели это правда? Неужели мы так запросто обмениваемся эсэмэсками?

Ой, здорово!

Ха-ха! Да я там всю дорогу буду как не пришей кобыле хвост!

Когда уезжаешь?

Мама шумно вздыхает.

– Таннер, бога ради, прекрати переписываться за столом!

Я бормочу извинения, встаю, экраном вверх кладу сотовый на разделочный стол и возвращаюсь на свое место. Родители молчат, но оба смотрят агрессивными буками. А у Хейли на лбу написано: она на седьмом небе от счастья, что в кои веки траблы у меня.

Помимо скрежета столовых приборов по тарелкам и звона колотого льда в стаканах с водой, я четко слышу, как до родителей доходит правда. От смущения в горле у меня встает тяжелый комок. Родители в курсе, что я и раньше увлекался парнями, но вплотную с моими увлечениями прежде не сталкивались. А теперь появился парень с именем и номером телефона. До сих пор все «относились к этому совершенно спокойно», но сейчас, ужиная в гробовом молчании, я понимаю: у «спокойного отношения» есть разные уровни. Возможно, родителям проще «относиться к этому совершенно спокойно», после того как они фактически запретили мне встречаться с парнями в Прово. То есть мне позволено влюбляться в парней только после выпускного и только в тех, кого родители отберут из круга интеллигентных, прогрессивных немормонов?

Папа откашливается, значит, подбирает слова, и мы смотрим на него в надежде, что он выведет наш самолет из штопора. Я ожидаю, что он выскажется на больную тему, но нет, папа решительно обходит острые углы.

– Расскажите, как дела в школе!

Хейли заводит былинный сказ о тяжелой жизни десятиклассницы, о том, что у нее, невелички, верхний шкафчик; о том, как воняет в женской раздевалке; и о том, какие сволочи все парни. Родители слушают, вежливо улыбаясь, потом сосредоточиваются на интересующих их темах. Мама уточняет, не разучилась ли сестренка дружить, папа – что она вкалывает на уроках. Я отключаю уши на середине бахвальства Хейли об успехах в химии. Телефон в десяти футах от меня, значит, девяносто процентов моих мыслей о том, ответил ли мне Себастьян и увидимся ли мы до его отъезда.

Я весь как на иголках.

Справедливости ради, семейные трапезы у нас всегда что-то с чем-то. Папа из огромной семьи, в которой считают, что женское счастье – это в первую очередь забота о муже и детях. Маму родители-мормоны воспитывали с теми же убеждениями, но в папиной семье забота о близких сосредоточена на еде. Женщины не просто готовят – они ГОТОВЯТ. Приезжая в гости, буббе неизменно набивает холодильник месячным запасом кугеля, говяжьей грудинки и беззлобно ворчит, что ее внуки питаются одними бутербродами. Сноху-нееврейку она со временем приняла, но никак не смирится с тем, что мама работает полный день и мы частенько довольствуемся едой навынос и полуфабрикатами.

Мама, хоть и атеистка, тоже росла в культуре, где женщину традиционно считают хранительницей домашнего очага. Для нее не собрать нам в школу завтрак или пропустить родительское собрание – значит встать под знамена феминисток.

Даже тетя Эмили порой терзается угрызениями совести за то, что уделяет мало времени дому.

В качестве компромисса мама позволила буббе раскрыть ей секреты некоторых традиционных блюд, которые по воскресеньям она готовит вагонными партиями, чтобы хватило на неделю. Затея сомнительная, но мы с Хейли в штыки ее не принимаем. Папа, в еде весьма разборчивый, другое дело. Может, он и считает себя либералом до мозга костей, но кое-каким традициям верен. Например, он глубоко убежден, что жена должна готовить.

Мама наблюдает за папой и оценивает свою стряпню по скорости, с которой он ее поглощает. Чем быстрее он ест, тем меньше ему нравится приготовленное. Сегодня папа глотает не прожевывая, и у нашей улыбчивой мамы опускаются уголки рта.

Размышления о ситуации за столом отвлекают меня ненадолго.

Я смотрю на телефон. Лежит он экраном вверх, по подсветке я вижу, что только что поступили звонок или сообщение. Я налегаю на кнейдлах, обжигая себе нёбо. Когда тарелка пустеет, благодарю маму и встаю, пока никто не возмутился.

– Таннер! – негромко упрекает папа.

– Домашки много. – Я споласкиваю тарелку и ставлю ее в посудомоечную машину. Папа следит за мной и пронзает недовольным всезнающим взглядом за то, что я притянул за уши единственный аргумент, который он не оспаривает.

– Сегодня твоя очередь мыть посуду, – бросает мне вслед Хейли.

– Не-а, с тебя причитается, потому что неделю назад я драил туалет.

Хейли словно не взглядом одаривает, а фак мне показывает.

– Я тоже люблю тебя, чертовка!

Взлетев по лестнице в свою комнату, я погружаюсь в эсэмэски.

Сердце екает дико и судорожно. Себастьян прислал пять эсэмэсок. Пять!

Уезжаю в среду после обеда.

В четверг встречаюсь с редактором и с издателем.

Издателя я еще не видел. Жутко нервничаю, честно говоря.

Вдруг сообразил, что ты, наверное, ужинаешь с родителями.

Прости, Таннер!

Деревянными пальцами я набираю ответ.

Это ты прости, родители заставили отложить телефон.

Я рад за тебя.

Я набираю то, что приходит в голову следом, и, затаив дыхание, нажимаю «Отправить»:

Надеюсь, поездка пройдет удачно.

Буду скучать на семинаре.

Ответа нет минуту.

Пять.

Десять.

Себастьян не идиот. Он знает, что я бисексуален. Он наверняка догадался, что я на него запал.

Чтобы отвлечься, я пролистываю снэпчат Осени. Вот ее нога в тапочке. Вот раковина, полная немытой посуды. Вот крупный план ее сердитого лица, а ниже подпись «Настроение сейчас». В итоге я выхожу из снэпчата и открываю ноутбук.

Нужно разобраться, с чем я имею дело. Вырос я в Калифорнии, разумеется зная, что мама из мормонов. Просто ее рассказы, которые я слышал нечасто, наводили на мысль, что СПД – это какая-то секта. Лишь после того как переехал и пожил здесь немного, я почувствовал, усвоил лишь набор стереотипов. Меня очень удивило, что мормоны считают себя христианами, хотя представители других направлений этой веры могут не согласиться. Еще выяснилось, что СПД уделяют много времени служению, то есть помощи другим. Впрочем, помимо запрета на кофеин, выпивку, сквернословие и внебрачный секс, мормонизм для меня по-прежнему – темный лес.

Как обычно, выручает гугл.

Вопреки всем моим приколам о храмовом белье, выясняется, что это не просто исподнее повышенной скромности, а физическое напоминание о заветах, заключенных в храме. Кстати, слово «завет» у них буквально через одно. Такое ощущение, что у СПД собственный язык.

Верхушка СПД – сплошь мужчины.

В одном мама попала в точку – у мормонок жизнь дерьмовая. Разумеется, они рожают детей (согласно их Церкви, это неотъемлемая часть Божьего замысла) и при желании могут служить на миссии, но большой властью в традиционном ее понимании не обладают. Женщины не могут иметь чинов и принимать решения, существенные для церковной политики.

Единственная в мире тема, которая доведет мою маму до бешенства, – именно то, что с недавних пор интересует меня больше всего (если не считать Себастьянова белья). Итак, у мормонской церкви богатая история нападок на геев.

Сейчас СПД осуждают конверсионную терапию, но из этого не следует, что она не применялась и не разрушила много-много жизней. С маминых слов, общая ситуация такова: мормон открывался своим близким, и те быстренько отправляли его «на переделку». «Переделка» означала помещение в психиатрическую клинику и электросудорожную терапию. Еще применяли аверсивную терапию, которая напугала меня, лишь когда я сообразил, что людей одновременно пичкали рвотными препаратами и гомоэротическими материалами. Если верить интернету, более «гуманные» виды терапии включали пристыжение, реформирование стереотипных моделей мужского и женского поведения, свидания, гипноз, какую-то оргазменную коррекцию – в общем, полный атас.

Двадцать восемь лет назад, когда тетя Эмили совершила каминг-аут, родители поставили ее перед выбором: конверсионная терапия или анафема. Нынешнюю позицию СПД по отношению к квирам без бутылки не разберешь.

Во всех заявлениях СПД на эту тему красной нитью проходит, что секс допустим только между мужем и женой. Но, как ни странно, мормоны разделяют влечение к представителям своего пола и так называемое гомосексуальное поведение. Грубо говоря: парень западает на парней = нам по барабану; парень целует парня = грех.

Самое смешное, что после категоричных высказываний о том, что гомосексуальному мормону надлежит поджать хвост и страдать до конца дней своих во имя Бога, большинство СПД официально заверяют, что Господь одинаково любит всех детей Своих, поэтому каждый человек заслуживает любви и уважения. В заявлениях подчеркивается, что семьи ни в коем случае не должны отторгать избравших иной образ жизни; что должны… напоминать таким людям о последствиях их выбора.

И, разумеется, все местные слышали сенсационную новость, пару лет назад облетевшую выпуски новостей, – меняются установки, согласно которым заключившие однополый брак считаются апостатами (или вероотступниками, спасибо, гугл!), а детям, живущим в таких семьях, запрещено участвовать в церковных таинствах до тех пор, пока они, повзрослев, не осудят гомосексуальные отношения и не обратятся в веру.

Резюме: любовь и уважение только тем, кто живет по правилам, остальные идите вон.

Понимаете, о чем я? Без бутылки не разберешь.

Где-то в постели вибрирует сотовый. В комнате я один, поэтому, как ныряю под одеяло, никто не видит.

Завтра я целый день в Бригаме Янге.

Не успевает экран погаснуть после первого сообщения, как прилетает новое:

Я тоже буду скучать.

Между нами что-то происходит. Что-то происходит с тех самых пор, как наши взгляды встретились на первом семинаре.

Хочу увидеть Себастьяна, пока он не уехал. Мне все равно, что скажет мама. Мне все равно, чего требуют догмы СПД.

В конце концов, это не моя религия.

Во время ланча за территорию школы выходить запрещено, только это правило никто не соблюдает. Кампус окружен ресторанами быстрого обслуживания, вроде «Дель Тако»[20], «Панды-Экспресс»[21] и «Питы-Пита»[22]. За пять учебных дней в неделю мы четырежды бегаем перехватить что-то нехитрое.

Если честно, я в курсе, что основной предмет у Себастьяна – английская литература (тут индукции с дедукцией особо не требуется), а еще знаю – он сказал мне в библиотеке, – что ему нравится бывать в университетском Центре искусств Харриса[23], потому что там тихо.

Сегодня во время ланча я заказываю в «Панде-Экспресс» две порции еды.

До переезда в Юту я слышал о СПД от людей, которые, похоже, никогда не имели с этой церковью ничего общего. «Они выдают дочерей замуж в двенадцать! Они многоженцы!»

И первое, и второе – ерунда, полигамию, кстати, запретили в 1890 году. Благодаря маме я понимал, что мормоны – просто люди, и думал, что мормонские подростки ничем не отличаются от своих сверстников из Пало-Альто. Самое невероятное то, что они отличаются. Еще как! В плане лоска они похожи на верх кривой Гаусса: чистенькие, одежда скромная – такие опрятные-преопрятные.

На мне джинсы, дранные лишь местами, и старенькая футболка фаната «Соушл дисторшн»[24] поверх синей термомайки. Понятно, что появиться в таком прикиде в кампусе Университета Бригама Янга – все равно что натянуть пурпурный костюм цыпленка и лунной походкой пройтись по двору. Семестр только начался, и у главного студенческого центра проходит какая-то молодежная программа. Вокруг много длинных юбок, скромных рубашек, гладких, аккуратно постриженных волос и искренних улыбок.

Несколько парней играют с фрисби, один роняет тарелку и беззлобно орет: «Черт тебя дери!»

Три девчонки играют в ладушки и сами себе подпевают.

Университет Бригама Янга именно такой, каким представлял его я, и, наверное, такой, каким надеялись увидеть его основатели сто сорок лет назад. Он через дорогу от средней школы Прово, а кажется, что в другой вселенной.

В Центре искусств Харриса на удивление темно и тихо. Современная архитектура создает обстановку, больше подходящую суровым технарям, чем любителям изящных искусств. С верхних этажей, как в прямоугольной раме, открывается вид на первый этаж. Каждый звук – мои шаги по мраморному полу, ропот голосов – эхом разносится по всему атриуму.

На втором этаже Себастьяна не видно ни в креслах, ни за маленькими письменными столами. Крепкий задним умом, я понимаю, что пакет с едой – чудовищная самонадеянность. Интересно, тут есть скрытые камеры? Интересно, появятся ли университетские секьюрити, чтобы распознать во мне постороннего, деликатно выпроводить из Центра, пожелать доброго пути и пообещать молиться за меня, когда отпустят у границы кампуса?

Через пару минут на третьем этаже я собираюсь заесть стресс азиатской едой сомнительной аутентичности, когда замечаю пару красных адидасов, выглядывающих из-под письменного стола.

Я подхожу ближе и заявляю, что готов поделиться «самым нездоровым ланчем на свете».

Себастьян вздрагивает, и, пока оборачивается, я молю небеса повернуть время вспять, чтобы я не совершал таких глупостей. В начале этого учебного года девятиклассница сунула мне конверт, потом буквально сбежала от меня. В полном недоумении я вскрыл конверт. На ноги мне посыпались блестки. Петельчатым почерком и целой россыпью стикеров девушка сообщала, что мы с ней созданы друг для друга. Я даже имени ее не знал, пока не прочитал в конце странички: Пейдж, с блестящим стикером-сердечком вместо галки над Й. Лишь тогда я понял, что четырнадцать лет – это совсем детское детство.

Здесь и сейчас, дожидаясь, когда Себастьян заговорит… я превращаюсь в Пейдж, в умирающего от волнения ребенка. Притащить сюда еду вдруг кажется жутким, совершенно инфантильным порывом. Какого черта я сюда приперся?!

Себастьян медленно снимает наушники.

Я чуть не умираю от облегчения. Зардевшиеся щеки Себастьяна говорят мне все, что я хочу узнать.

– Таннер? – Себастьян расплывается в улыбке. – Привет!

– Привет! Я тут…

Взглянув на часы на ноутбуке, Себастьян отмечает очевидное:

– Ты ушел с кампуса.

– Разве не все так делают?

– Нет, не все. – Он снова смотрит на меня с легким недоумением.

– Я… принес тебе ланч. – Я киваю на пакет, который сжимаю в руках. – Но сейчас чувствую себя преступником.

– «Панда-Экспресс»? – уточняет Себастьян, приглядываясь к пакету.

– Ага. Знаю, это полный отстой.

– Полный. Но раз уж ты здесь… – Себастьян улыбается. Другого приглашения мне не нужно.

Я достаю из пакета контейнер с лапшой и контейнер с курицей в апельсиновом соусе.

– Еще креветки есть.

– Нет, курица – это здорово. – Себастьян открывает контейнер, стонет, и я замираю. – Спасибо большое. Я так проголодался!

Бывают моменты, не укладывающиеся в голове настолько, что возникает обоснованное сомнение: «А это не сюр?» Бывает, что подобные вопросы не гипербола и буквально на миг ощущается выход в астрал. У меня сейчас так. Я стою перед Себастьяном, и голова кружится.

– Папа называет такую курицу жирной жирухой, – говорит Себастьян, когда я отодвигаю стул и сажусь рядом с ним.

Я хлопаю глазами, стараясь включить мозги и утихомирить пульс.

– Я не расскажу ему про жируху, если ты сам не расскажешь.

– Он ест ее как минимум дважды в неделю, так что ничего страшного! – хохочет Себастьян.

Себастьян ест жадно, вилкой, а не палочками, и умудряется отправить горку лапши в рот, не испачкав подбородок жиром. Есть в нем что-то от чистюли-аккуратиста: он всегда чистый-аккуратный-причесанный. Я оглядываю себя и гадаю, какое впечатление произвожу. Я не грязнуля, но безукоризненным, как у него, блеском похвастаться не могу.

Себастьян сглатывает и, пока не начинает говорить – проходит секунд десять, – перед моим мысленным взором проносится миллион порнокартинок.

– Зачем ты пришел к нам в кампус? – спрашивает он, ловко подцепляет вилкой кусочки курицы и отправляет в рот.

Себастьян признание из меня выбивает? Или впрямь думает, что я притащился в университет не ради встречи с ним?

– Я был неподалеку, – начинаю я, откусываю креветку и жую, не переставая улыбаться, – вот и заглянул к вам потанцевать и спеть пару песен.

Судя по блеску глаз, Себастьяна не задевает ни что я не из СПД, ни что я посмеиваюсь над его церковью.

– Здорово!

– А тут у вас всегда… какой-то праздник?

– Нет, но хандрить мы не любим.

Я с ухмылкой наклоняюсь к нему.

– Один парень от досады крикнул «Черт тебя дери!».

– Ну, а что еще кричат от досады?

Себастьян снова меня подначивает! Наши взгляды сталкиваются и… намертво склеиваются. Глаза у него зеленовато-ореховые с темно-карими вкраплениями. Ощущение такое, что я очертя голову сиганул с обрыва – прыгнул в воду, не зная броду.

Наконец Себастьян поворачивается к контейнерам с едой.

– Прости, что я так внезапно сбежал в тот день.

– Ничего страшного.

Вроде бы тема закрыта, но то, как Себастьян прячет глаза и как заливается румянцем, красноречивее некуда.

Черт подери, между нами впрямь что-то происходит!

Снизу слышится зычный голос взрослого мужчины:

– Здравствуйте, брат Кристенсен!

Доносится вежливый ответ брата Кристенсена, потом оба уходят из атриума, и эхо голосов постепенно слабеет.

Осененный догадкой, я поворачиваюсь к Себастьяну.

– Погоди, ты уже первосвященник?[25]

– Нет, – отвечает он, нервно сглотнув.

– Себастьян Бразер[26]. Значит, ты брат Бразер, брат Брат!

Вот так класс!

Себастьян улыбается, забавляясь моим приколом.

– Всю жизнь ждал эту шутку. Наши прихожане слишком вежливые, чтобы ее озвучить.

Что огонек в его глазах означает сейчас?

– Ты меня подкалываешь!

– Ага! – Кажется, что Себастьян улыбается еще шире, а когда начинает смеяться, у меня замирает сердце. – Но ведь мне лучше, чем Лиззи, которая сестра Бразер, или сестра Брат!

– Она считает это смешным?

– Мы все так считаем. – Себастьян делает паузу и пару секунд разглядывает меня, словно это я для него загадка, а не наоборот, потом снова принимается за ланч.

Ну, облажался я. В моем понимании мормоны – эдакие серьезные простофили, в глубине души злыдни. Представить не могу, что они способны смеяться над собой!

– Веду себя как мудак! – сетую я и тотчас морщусь, будто выругался в храме.

Себастьян проглатывает пищу и качает головой.

– Просто я…

– По-настоящему не знаком с церковью, – договаривает за меня он. – Таких людей большинство.

– Мы живем в Прово, – напоминаю я. – Здесь таких людей меньшинство.

Себастьян пристально на меня смотрит.

– Таннер, я понимаю, что по Прово нельзя судить о мире в целом. Мы оба это понимаем. Кроме того, и я говорю об этом без задней мысли, местные подростки-немормоны вряд ли болтают об СПД хорошее. Я ведь прав?

– Да, пожалуй. – Я опускаю взгляд, ковыряя свой почти нетронутый ланч. Когда я рядом с ним, от волнения и трепета кружится голова. Я снова смотрю ему в лицо, и бешено бьющееся сердце начинает болеть. Себастьян аккуратно накалывает вилкой очередной кусочек курицы, значит, я могу бесстыдно глазеть на него еще пару секунд.

Из хаоса сознания ко мне взывает слабый голосок: «Себастьян – мормон. Ловить тебе нечего. Хватит, Таннер, остановись!»

Я рассматриваю его скулы, его шею, открытый участок его ключицы… Рот наполняется слюной.

– Еще раз спасибо за ланч, – говорит Себастьян. Глаза у него блестят, и я понимаю, что он засек мой влюбленный взгляд.

– Ты никогда не сбегал с кампуса? – Перевод стрелок получается самым неловким в мировой истории.

Себастьян прожевывает очередной кусочек и качает головой.

– Надеюсь, ты хоть иногда хулиганишь.

Черт!

Ну что я такое ляпнул?!

Себастьян смеется, кашляет, подавившись курицей, и запивает ее водой из бутылки, которая стоит у него на столе.

– Однажды я прогулял занятия.

Я кивком прошу продолжать, а сам налегаю на китайскую еду, надеясь, что она поможет справиться с хаосом в голове и в животе.

– В прошлом году я ходил к ортодонту и вернулся уже к середине занятия. После у нас было собрание, потом ланч, и я… – Себастьян качает головой и заливается своим клятым румянцем. – Я понял, что меня никто не хватится. У меня появилось три часа личного времени.

Я откусываю креветку, и она камнем падает в желудок. Пусть скажет, что пошел домой и гуглил фотки целующихся парней!

– Я отправился в кино один-одинешенек и съел целую коробку лакричных палочек «Ред Вайнс». – Себастьян наклоняется ко мне, в глазах дразнящий блеск. – Еще колы выпил.

Запутавшийся мозг выдает сообщение: «Не удается определить, которую из эмоций сейчас следует активировать: нежность или замешательство». Вот он, Себастьян-негодник во всей красе! Он качает головой, и мгновение спустя до меня доходит: наивный мальчик-колокольчик здесь я.

Себастьян откидывается на спинку стула и смеется. Мне капец. Полный капец!

Я не угадываю его мысли. Я его не понимаю.

Я не знаю, о чем он думает; не знаю, прикалывается он надо мной или настроен серьезно. Но еще никогда в жизни мне так дико не хотелось губами припасть к чьей-то шее и взмолиться: «Люби меня, хоть немножечко!»

Глава седьмая

Домой я еду как в трансе, едва помня случившееся после ланча. Уроки слились в расплывчатое пятно. Потом я долго сидел с Осенью и помогал ей с домашкой по матану. Не уверен, впрочем, что от меня был толк или что мы решили все правильно.

Я снова и снова проигрываю в голове разговор с Себастьяном, снова и снова гадаю, обрадовался ли он нашей встрече так сильно, как кажется мне. Мы с ним флиртовали? Примерный мальчик Себастьян сбежал с занятий, чтобы закайфовать от чего-то запрещенного? При мысли о таком в мозгу у меня происходит функциональный сбой.

Еще я пытаюсь осознать, что на следующей неделе Себастьяна не будет. Я всегда любил школу, но лишь наши встречи на семинаре делают последний учебный семестр терпимым.

Возникает неплохая мысль, и я нащупываю сотовый.

Сможешь писать мне из Нью-Йорка?

Отправив сообщение, я тотчас сожалею о содеянном, хотя что мне терять на этом этапе? К счастью, Себастьян не дает мне как следует себя накрутить: вскоре экран телефона загорается снова.

Я буду работать с редактором, поэтому точно свое расписание не знаю, но да, я постараюсь.

Я выбираюсь из машины, закрываю дверцу и, по-прежнему улыбаясь экрану сотового, захожу на кухню. Мама, уже в переодевшаяся в радужную пижаму, моет посуду.

– Привет, милый!

– Привет! – отзываюсь я, прячу телефон и снимаю куртку. От рассеянности я дважды роняю ее, прежде чем повесить. – Ты пораньше сегодня вернулась?

– Скажем так: мне понадобился бокал доброго вина, – отвечает мама, закрывает посудомойку и показывает на холодильник. – Ужин я тебе оставила.

В знак благодарности я целую маму в щеку и направляюсь к холодильнику. Вообще-то я не особо голоден – стоит вспомнить ланч в Бригаме Янге, и в животе снова начинается революция, – но если не сяду есть, то прошмыгну к себе в комнату и буду перечитывать Себастьяновы эсэмэски, пока не свихнусь. Впрочем – будем реалистами! – эта участь меня все равно не минует.

К пищевой пленке на тарелке с ужином прилеплен стикер с запиской «Ты моя радость и моя гордость». Я улыбаюсь и срываю записку, хотя чувствую, что видок у меня полубезумный, глаза из орбит вылезают.

Мама смотрит на меня с другой стороны кухонного острова.

– Ты кажешься… слегка взвинченным. У тебя все хорошо?

– Да, все отлично. – Я разогреваю себе ужин и наливаю воды, физически ощущая пристальный мамин взгляд. – Что у тебя на работе?

Мама обходит вокруг разделочного стола и прислоняется к нему, словно собираясь ответить. В кармане у меня вибрирует сотовый. Как обычно, в это время прилетает эсэмэска от Осени.

Но еще есть сообщение от Себастьяна.

Кста, спасибо за ланч.

Денек был так себе, но ты все исправил.

Спокойной ночи, Таннер!

«Американские горки» в животе продолжаются: вагончик заползает на вершину горки и несется вниз.

– Таннер! – Мама собирает волосы в хвост и закрепляет резинкой, которую снимает с запястья.

Я с трудом отрываюсь от экрана сотового.

– Да?

Мама медленно кивает, наливает себе «доброго вина» и манит меня за собой.

– Давай поговорим.

Черт! Я спросил, как у нее дела на работе, и отвлекся. Оставив телефон на разделочном столе, я иду за ней в гостиную. Мама с ногами забирается в огромное кресло в углу и смотрит, как усаживаюсь я.

– Ты же знаешь, что я тебя люблю?

– Да, мам, – отвечаю я, внутренне морщась.

– Ты вырос замечательным человеком, и меня буквально распирает от гордости.

Теперь киваю я. Понятно, мне очень повезло с родителями, но порой… они перегибают с трогательным умилением и обожанием.

– Милый, я только волнуюсь за тебя, – мягко говорит мама, подавшись вперед.

– Извини, я прослушал то, что ты рассказывала про работу.

– Дело не в этом.

Да я уже догадался…

– Мама, Себастьян – мормон, а не социопат.

Мама насмешливо вскидывает брови, словно хочет съязвить, но сдерживается. Я дико этому рад, ведь в груди закипает горячее желание его защитить.

– Так отношения у вас пока чисто платонические или?..

Мне становится не по себе. Закрытых тем у нас в семье нет, но из головы не идут лица родителей вчера за ужином и внезапное осознание: моим партнером они видят только парня с определенным социальным статусом – неконсервативного диссидента, вроде нас самих.

– А если мои чувства к Себастьяну не назовешь платоническими?

В глазах у мамы боль и страдание, но она медленно кивает.

– Не скажу, что я сильно удивлена.

– Во время ланча я встречался с ним в Бригаме Янге.

Мама сдерживается, сглатывает свою реакцию, как густой сироп от кашля.

– Ты ведь не против? – уточняю я.

– Против того, что ты уходишь с кампуса? – Мама откидывается на спинку кресла и внимательно на меня смотрит. – Нет, пожалуй, нет. Я в курсе, что за территорию уходят все, и расстраиваться по пустякам не стану. Против твоей сексуальной ориентации? Нет, нисколько. В этом плане ты всегда можешь рассчитывать на наше с папой понимание. Не забывай об этом, ладно?

Большинству молодых квиров о таком и мечтать не приходится. Мне несказанно повезло…

– Ладно, – отвечаю я сиплым от избытка чувств голосом.

– Другой вопрос, не против ли я, что ты бегаешь за парнем или девушкой из мормонов. – Мама с жаром кивает. – Да, Таннер, я против. И признаюсь в этом честно. Может, дело в моей предвзятости, но меня это по-настоящему беспокоит.

Моя благодарность мгновенно улетучивается.

– Чем такие слова отличаются от запрета его родителей смотреть на парней?

– Всем отличаются. Приведу один из сотни примеров: мормонизм – дело добровольное, бисексуальность – часть человеческой сущности. Я спасаю тебя от тлетворной идеологии мормонизма.

Я срываюсь на смех.

– А родители Себастьяна спасают его от ада!

– Тут другое дело, Танн. Мормонизм не угрожает геенной огненной!

Вот теперь я выхожу из берегов.

– Откуда мне знать про дела СПД?! – осведомляюсь я, повысив голос. – Разве ты дала нам реальное представление о том, во что верят мормоны и чем занимаются? От тебя я слышал, что они ненавидят геев, ненавидят женщин – ненавидят, ненавидят, ненавидят!

– Таннер…

– А я особой ненависти у мормонов не почувствовал. Это ты ненавидишь их!

У мамы глаза вылезают из орбит, она отворачивается и делает глубокий вдох.

Черт, перегнул я палку…

Будь у мамы склонность к насилию, она сейчас же вскочила бы и влепила мне пощечину – об этом говорят и ее напряженные плечи, и ее нарочито размеренное дыхание.

Только мама к насилию не склонна. Она мягкая, спокойная и на мои провокации не поддастся.

– Таннер, милый, для меня здесь все сложнее, чем ты можешь себе представить, и если тебе хочется поговорить о моих отношениях с СПД, давай поговорим. Только сейчас я беспокоюсь о тебе. Ты в первую очередь слушаешь голос сердца, а не рассудка, но, пожалуйста, подумай как следует. – Мама снова поджимает ногу под себя и продолжает: – Вы с Себастьяном словно из разных лагерей. Ситуация, конечно, иная, чем у нас с папой или у тети Эмили, хотя отличается не принципиально. Полагаю, его семья не знает, что он гей?

– Мам, даже я точно не знаю, гей он или нет.

– Давай чисто гипотетически предположим, что Себастьян – гей и твои чувства взаимны. Тебе известно, что мормонизм не порицает влечение к представителям своего пола, но давать ему волю запрещает?

– Да, известно.

– Ты сможешь находиться рядом с Себастьяном, не прикасаясь к нему?

Вопрос риторический, ответа мама не ждет.

– Если нет, то готов ли ты прятаться? Готов таиться от его родителей? А если Себастьян близок с ними так же, как мы с тобой? Представляешь, каково будет тебе, если родные отвернутся от Себастьяна из-за ваших с ним отношений? – На этот раз мама ждет ответов, а я, если честно, не знаю, что сказать. Ощущение такое, что я ставлю телегу впереди коня, черт, да впереди целого табуна. – Каково будет тебе, если от него отвернутся местные прихожане? Или если вы по-настоящему полюбите друг друга, но в итоге Себастьян выберет не тебя, а церковь?

Я отбиваюсь шуткой:

– Да мы едва переписываемся! Предложение делать рановато.

Мама видит меня насквозь и отвечает грустной, терпеливой улыбкой.

– Знаю, но таких сильных чувств я у тебя еще не замечала. Первые разы всегда накрывают с головой, и о последствиях порой думать сложновато. Мой долг – присматривать за тобой.

Я нервно сглатываю. По сути, мама права, но природное упрямство твердит, что в жизни бывает всякое. Я справлюсь с этой ситуацией.

Мама желает мне добра, только мои чувства к Себастьяну как потерявший управление поезд. Машинист сбежал, и двигатель едва не пылает. Моя одержимость контролю не поддается.

Но вот я поднимаюсь к себе в комнату, обдумываю услышанное и, немного успокоившись, осознаю, что мама делилась с нами бо́льшим, чем мне всегда казалось. Тетя Эмили очень страдала, когда родители выгнали ее из дома после того, как она, набравшись смелости, открылась им. Несколько месяцев она жила на улице, потом перебралась в приют. Там ее встретили не слишком приветливо, и она попыталась совершить самоубийство.

Для мамы это стало последней каплей. Она отчислилась из Университета Юты и увезла Эмили в Сан-Франциско. Мама поступила в Калифорнийский университет в Сан-Франциско, а ночами работала в «Севен-илевен»[27], чтобы кормить себя и сестренку. Диплом магистра мама получила уже в Стэнфорде, а Эмили окончила магистратуру в Калифорнийском университете в Беркли.

Их родители – мои бабушка с дедушкой, ныне живущие в Спокане, – вычеркнули обеих дочерей из жизни, из своих завещаний и никогда не пытались разыскать.

Мама делает вид, что ей уже не больно, только разве это может быть правдой? Порой родные меня бесят, но без них я жить не смогу. Неужели родители Себастьяна впрямь выгонят его из дома? Неужели отрекутся от него?

Боже, все куда серьезнее, чем я ожидал. Думал – так, прикол, мимолетное увлечение, а теперь влип по самое некуда. И мама права: бегать за Себастьяном – затея дурацкая. Может, и к лучшему, что из-за поездки в Нью-Йорк он пропустит наш семинар.

На выходные я уезжаю к Эмили и Шивани и, как ни странно, ни разу не порываюсь написать Себастьяну. Мама наверняка сообщила Эмили последние новости, потому что пару раз тетя заводит разговор о моих «делах сердечных», но я отмалчиваюсь. Если маму эта тема волнует сильно, то тетю чуть ли не до дрожи.

Эмили и Шивани ведут меня на заумный артхаусный фильм про женщину, которая разводит коз, и посередине кино я засыпаю. За ужином они отказываются налить мне вина, и я громко вопрошаю, на хрена тогда нужны две тетушки-отщепенки. В воскресенье я четыре часа подряд играю в пинбол с Эмили в гараже, съедаю семь порций нутового карри по рецепту Шивани и еду домой, балдея от своей семьи.

Небольшая смена обстановки здорово проветривает голову.

Но уже на следующей неделе Себастьян заходит в класс в темно-серой рубашке-хенли с расстегнутой верхней пуговицей и закатанными до локтей рукавами. Моему взору открыта обширная панорама гладкой кожи, мышц, вен, красивых кистей – как мне справиться с этим?

Да еще он чуть ли не с удовольствием подходит ко мне посмотреть первые страницы романа. Он даже смеется над упоминанием постера с котенком и, едва скрывая любопытство, осведомляется, не автобиография ли это.

Будто сам не догадался!

«А я в твоем романе есть?» – читается в его глазах.

«Зависит от тебя», – думаю я.

Очевидно, смена обстановки помогла мне ненадолго.

Познакомившись с Мэнни, я ненадолго запал на него – успел даже представить, каково будет остаться с ним наедине, – но интерес быстро угас, внимание переключилось на кого-то другого. Целовать парней приятно. Целовать девушек приятно. Но почему-то кажется, что от поцелуев Себастьяна я вспыхну, как сухое сено от горящей спички.

В последнее время наше с Осенью общение – это школа и фотки еды у нее в снэпчате. Однажды вечером она приезжает ко мне в районе ужина. Мама даже не пытается скрыть бурную радость и приглашает дорогую гостью с нами поужинать. Потом мы поднимается ко мне в комнату – все как в старые добрые времена.

Я лежу на кровати и из дневной порции заметок на стикерах пытаюсь скомпоновать что-то годное для следующей главы романа. Осень разбирает мне гардероб и выдает экспресс-сводку школьных сплетен.

Я в курсе, что на прошлой неделе во время учительского баскетбольного матча Макензи Гоубл сделала минет Девону Николсону прямо на трибунах?

Я в курсе, что какой-то парень из туалета пролез на потолочные перекрытия и по ним дополз до женской раздевалки?

Я в курсе, что Мэнни пригласил на выпускной Сэйди Уэймент?

Эта новость отвлекает меня от стикеров – подняв голову, я вижу Осень в своей футболке. Родители ввели строгое правило: когда у меня гости – хоть парень, хоть девушка, – дверь в мою комнату остается открытой. Впрочем, на Осень сие правило не распространяется, и это такой прикол, потому что, пока я перебирал стикеры, она раздевалась и мерила мои вещи.

– Я и забыл, что выпускной уже на носу.

Осень смотрит на меня как на тормоза.

– До выпускного четыре месяца. Я говорила тебе об этом в машине неделю назад.

Я резко сажусь.

– Правда?

– Ага, правда. – Осень смотрит на себя в зеркало и одергивает футболку. – Похоже, меня ты больше не слушаешь.

– Извини, просто… – Я отодвигаю кучку стикеров и поворачиваюсь к ней. – Просто я с головой ушел в литературный проект, от него мозги набекрень. О чем ты говорила в машине?

– Ой! – восклицает Осень, на миг забыв свою досаду. – Я спрашивала, не хочешь ли ты пойти со мной, ну, чтобы не заморачиваться…

О-па! Я полный мудак… Осень фактически пригласила меня на выпускной, а я не отреагировал. Точнее, пропустил ее слова мимо ушей. Да, мы с Осенью вместе ходили на танцы, когда ни она, ни я ни с кем не встречались. Так было раньше.

Раньше – значит до Себастьяна?

Я полный мудак.

Осень пристально смотрит на меня в зеркало.

– Если, конечно, ты не хочешь пойти с кем-то другим.

Я отвожу взгляд, чтобы Осень не видела моих глаз.

– Нет, я забыл про выпускной, только и всего.

– Забыл про выпускной?! Таннер, мы же в двенадцатом классе!

В ответ я бурчу и пожимаю плечами. Оставив в покое мои вещи, Осень садится на край кровати рядом со мной. Ноги голые, моя футболка доходит до середины бедер – в такие моменты становится ясно, насколько упростилась бы моя жизнь, втрескайся я в Осень так, как в Себастьяна.

– Ты точно не хочешь никого пригласить? Сашу, например, или Джемму?

Я морщу нос.

– Они же обе мормонки.

Вот так парадокс!

– Да, но они классные мормонки.

Я притягиваю Осень к себе.

– Давай посмотрим, что к чему, а потом решим. Я еще надеюсь, что Эрик возьмет себя в руки и сделает тебя честной женщиной. Сама же говоришь, мы в двенадцатом классе. Разве ты не хочешь как следует заморочиться с выпускным?

– Нет, не хочу… – уныло начинает Осень, но я сгребаю ее в охапку и давай щекотать! Осень визжит и обзывается. Лишь когда Хейли колотит мне в стену, а папа кричит, чтобы мы сбавили громкость, я отпускаю ее, довольный, что выпускной забыт.

Чем ближе весна и длиннее дни, тем проще становится жизнь. За исключением редких прогулок пешком или на лыжах, несколько месяцев мы почти не бывали на улице. Вечно запертый в четырех стенах, я чуть не свихнулся от собственных мыслей. К середине февраля мне настолько осточертели моя комната, дом, школьные классы, что с первыми по-настоящему теплыми днями я под любым предлогом выбираюсь на воздух.

Каждый день снег понемногу сходит, и наконец остаются только островки на лужайке.

В субботу утром на холодильнике меня ждет записка с поручениями от папы, а во дворе – пикап и прицепная тележка. Я перевожу катер от двери черного хода на подъездную аллею и снимаю брезент, из-под которого выбегают чешуйницы. В кокпите темно, пахнет плесенью, и я оцениваю объем предстоящей мне работы. Кататься на катере мы сможем лишь через несколько месяцев, но его нужно привести в божеский вид.

Всюду на подъездной аллее лужицы талого снега. Из-за моторного масла с дороги, гнилых листьев и веток она выглядит ужасно, только я знаю, что за этим последует – солнышко, долгие прогулки, аромат барбекю все выходные напролет. В апреле нам сделают перетяжку внутренней обивки катера, поэтому я начинаю обдирать старую обивку вместе с липким слоем. Увлекательным это занятие не назовешь, только настоящей работы у меня нет, а бензин сам себя не купит, поэтому я выполняю папины поручения.

Я готовлю нужные принадлежности, заранее расстелив на траве большой кусок брезента, чтобы потом легче было убирать. Я успеваю вытащить капитанское кресло, когда за спиной у меня негромко скрипят тормоза и шуршат шины – кто-то приехал.

Я оборачиваюсь: Себастьян придерживает свой велосипед и щурится на солнце.

Вне школы я не видел его две недели, и почему-то от этого становится больно. Я выпрямляюсь и подхожу к палубе катера.

– Привет!

– Привет! – отвечает он с улыбкой. – Чем это ты тут занимаешься?

– Отрабатываю свое содержание. Ты, наверное, назвал бы это служением, – отвечаю я и пальцами ставлю в воздухе кавычки.

Себастьян смеется, и у меня щемит сердце.

– Служение – это скорее, – он ставит воображаемые кавычки, – помощь ближнему, чем, – опять воздушные кавычки, – субботник на крутом папином катере, ну да ладно.

Черт возьми, он надо мной стебется! Я показываю на старую обивку у себя под ногами и на брезенте.

– Видел это заплесневелое уродство? Какая уж тут крутость?!

Себастьян приглядывается к палубе катера.

– Убеждай себя и дальше.

Когда я опускаюсь на колени, лицо Себастьяна оказывается в считаных дюймах от моего.

– А что ты здесь делаешь?

– Я репетиторствовал тут поблизости и решил заглянуть.

– Ты учишься в универе, пишешь книги, подрабатываешь ассистентом препода и репетиторствуешь? Лентяй я лентяй!

– Еще церковные дела не забывай. – Себастьян отступает и, покраснев, отводит взгляд. – Вообще-то репетиторствовал я не поблизости.

Мой мозг не сразу соединяет точку А с точкой Б, но когда я наконец делаю очевидный вывод – Себастьян приехал специально, чтобы навестить меня! – хочется соскочить с палубы и сжать его в объятиях.

Разумеется, я не соскакиваю и не сжимаю. Судя по тому, как Себастьян стиснул руль велика, это признание его смущает. В душе у меня вспыхивает надежда. Так мы и выдаем себя – невольным смущением, реакцией, которую не скрыть. Отчасти поэтому страшно жить здесь, раскрыв свою сексуальность лишь самым близким. За порогом дома я могу выдать себя, скривившись от слова «педик», или слишком пристальным взглядом, или неадекватным ответом на дружеское объятие другого парня.

Ну, или переживаниями из-за того, что Себастьян решил ко мне заглянуть.

Наверное, это просто мое мнение; просто видение ситуации, окрыленное моими надеждами, но мне все равно хочется спрыгнуть с палубы и взять Себастьяна за руки – хватит уже держаться за велосипед!

Вместо этого я откалываю шутку:

– Значит, с тем, что я лентяй, ты согласен? Ладно-ладно!

Себастьян заметно расслабляется и отпускает руль велика.

– Ничего такого я сказать не хотел. Я только…

– Может, прекратишь умничать и поможешь мне?

Себастьян опускает велик на землю и, сняв куртку, на удивление легко забирается на прицеп, потом на корму катера.

– Ну вот, теперь ты понимаешь, в чем суть служения.

Я знаю пару хороших шуток про службы и служение, но вовремя прикусываю язык.

Себастьян подбоченивается и оглядывает катер.

– Ну, что нужно делать?

– Вытащить сиденья и содрать старую обивку. Ах да, еще отскоблить липкий слой. Что, уже сожалеешь о своем великодушии? – Я вручаю Себастьяну перчатки и позволяю себе поглазеть на него ровно три секунды. Он опрятен до безупречности, а еще много времени проводит на свежем воздухе: кожу позолотило солнце.

– Зачем ты даешь перчатки мне? – спрашивает Себастьян, отталкивая их.

– В гараже есть еще одна пара.

Себастьян согласно кивает, я спрыгиваю на землю и перевожу дыхание – медленно иду к гаражу и обратно. Если бы я слушал маму, то не упустил бы шанс расставить точки над i, объяснить, что, хоть Себастьян и знает мой секрет, у нас с ним ничего не выйдет.

«Скоро, – обещаю я себе. – Скоро я с ним поговорю. Наверное».

Мы вытаскиваем из катера второе кресло, скамью, а когда принимаемся за ковер, оба уже в поту, хотя температура вряд ли выше шестидесяти градусов[28] – для февраля это рекорд.

– Не пойми меня неправильно, – начинает Себастьян, – но почему твой отец вешает эту работу на тебя, вместо того… Я не знаю… – Он виновато косится на наш дом. – Вместо того чтобы кому-нибудь заплатить?

Вслед за Себастьяном я смотрю на наш дом. Находится он, пожалуй, в лучшем районе Прово. Здесь у всех красиво изогнутые подъездные аллеи и большие ровные лужайки. Здесь у всех достроенные подвалы, а над гаражами – комнаты для гостей. Да, мои родители хорошо зарабатывают, но транжирами их точно не назовешь.

– Моя мама считает каждый цент, а рассуждает примерно так: «Купить лодку я мужу позволила, но обслуживает ее пусть своими силами».

– Очень в духе моей мамы. – Себастьян крепко хватается за особо неподатливую часть обивки и дергает. В тесном кокпите раздается треск рвущегося материала. – По крайней мере в том, что касается пересчета центов, – уточняет он. – Ее девиз: «Носи, пока до дыр не порвется. Без новинки любой обойдется».

– Пожалуйста, не говори это моей маме! Она на футболке такой девиз напечатает.

Или на наклейке на бампер.

Наконец обивка отдирается – Себастьян выпрямляет спину и швыряет ее за борт. Бабах! – она приземляется на брезент, подняв облако пыли. Тыльной стороной ладони Себастьян вытирает пот со лба.

Силком отрывать взгляд от его торса – самое настоящее преступление.

Себастьян оценивающе смотрит на ободранный кокпит.

– Старый, не старый, а катерок что надо.

– Да уж. – Я встаю и вылезаю на подъездную аллею. Обоих родителей до сих пор нет дома, и пригласить Себастьяна войти суперзаманчиво.

– Выпьешь что-нибудь?

– Да, с удовольствием.

Через гараж Себастьян проходит за мной в дом. На кухне я открываю холодильник, наслаждаясь охлажденным воздухом, хлынувшим мне в лицо, и смотрю, что у нас есть. Папа сейчас в больнице, мама с Хейли уехали по магазинам.

Это радует, но тет-а-тет с Себастьяном ощущается с особой остротой.

– У нас есть лимонад, кола, кола-лайт, «Витаминвотер», кокосовая вода…

– Кокосовая вода?

– Мама любит пить ее после тренировок. По мне, так на вкус она как водянистый крем для загара.

Себастьян встает у меня за спиной, чтобы заглянуть в холодильник, и я забываю, как дышать.

– А на этикетке об этом не пишут… Странно, правда? – Он смеется, и я чувствую, как вибрирует его грудь.

Боже, я в полном раздрае…

– Давай «Витаминвотер», – просит Себастьян, откашлявшись.

Я достаю две бутылки, одну протягиваю Себастьяну, другую, едва он отворачивается, прижимаю себе ко лбу.

– Твой папа – доктор? – спрашивает Себастьян, обводя взглядом кухню. Вот он откручивает крышку и подносит бутылку к губам, чтобы как следует напиться. Мое сердце бьется в такт каждому глотку…

…один

…два

…три.

Себастьян делает вдох, и лишь теперь осмеливаюсь вдохнуть я.

– Да, в клинике Университета долины Юты. – Я снова поворачиваюсь к холодильнику, надеясь, что голос у меня не надламывается. – Перекусить не хочешь?

– Да, пожалуй. – Себастьян подходит ко мне. – Руки можно вымыть?

– Да, да, правильно!

Бок о бок мы стоим у раковины, намыливаем руки и споласкиваем под краном. Мы стукаемся локтями, а когда тянусь за полотенцем, я задеваю Себастьяна бедром. Случайно задеваю, а мысли за долю секунду перелетают от бедер к тазовым костям Себастьяна и к тому, что между ними. Извращенец я полный!

Сообразив, что торчать у раковины и глазеть Себастьяну на бедра нельзя, я передаю полотенце ему и возвращаюсь к холодильнику.

– Бутерброды будешь?

– Да, спасибо!

Я достаю из холодильника мясную нарезку, сыр и так далее, а из посудомойки – тарелки и несколько ножей. Себастьян уселся на кухонный табурет. Через разделочный стол я придвигаю к нему упакованный хлеб.

– Ну, как дела с проектом? – Он разворачивает полиэтиленовую упаковку и выкладывает хлеб на тарелки.

– С проектом?

Смеясь, Себастьян наклоняется вперед, чтобы заглянуть мне в глаза.

– С литературным проектом. С романом для семинара, который ты посещаешь.

– Да, точно… – Мясная нарезка тоже упакована, я должен ее вскрыть, поэтому выигрываю еще как минимум десять секунд. Мне их не хватает. – Все отлично.

Себастьян удивленно вскидывает брови.

– Отлично?

«В последнее время я пишу только о тебе, но тут полный порядок. В неловкое положение я тебя не поставлю».

– Ага. – Я пожимаю плечами, под тяжестью его внимания ни на что четче и внятнее не способный. – Думаю, получается замечательно.

Себастьян отрывает листок салата и аккуратно кладет себе на хлеб.

– Дашь мне еще почитать?

– Обязательно! – вру я.

– Сейчас?

– Нет! – слишком резко отвечаю я. – Не сегодня!

– Можешь приехать ко мне после уроков на следующей неделе, и мы посмотрим, что получается.

«Витаминвотер» застывает во рту. Сглатываю я с огромным трудом.

– Ты серьезно?

– Конечно. Как насчет пятницы?

Он дает мне неделю на вычитку написанного.

– Хорошо.

– Принесешь мне первые несколько глав. – В глазах у Себастьяна вспыхивает огонек.

На редактуру у меня чуть больше пяти дней. Нужно как минимум изменить имена. Возможно, еще перейти от дневниковой формы к более художественной.

Господи, дай мне сил!

Несколько минут мы едим молча – передаем друг другу пакет чипсов, запиваем их кофеиносодержащей – вот безобразие! – колой. Потом Себастьян встает и подходит взглянуть на фотку, прикрепленную к холодильнику.

– Классная фотка! – хвалит он, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть. – Где снимали? Здание просто нереальное.

На фотке я летом после десятого класса, стою перед высокой, сложного архитектурного стиля, церковью.

– Это храм Святого Семейства, он в Барселоне.

Себастьян смотрит на меня круглыми от удивления глазами.

– Ты был в Барселоне?

– Папа участвовал в крупной научной конференции и взял нас с собой. Классно получилось! – Я встаю за спиной у Себастьяна, тянусь ему через плечо, показываю и объясняю: – Все фасады храма совершенно разные. Я у фасада Страстей, самого простого по стилю. Вот в этих башнях, – я показываю на веретенообразные колокольни, тянущиеся к облакам, – можно подняться на самый верх.

– У тебя здесь такое лицо! – Себастьян смеется. – Ты будто знаешь какой-то неизвестный фотографу секрет.

Себастьян так близко, что я вижу крошечную родинку на крыле его носа. Когда он хлопает глазами, я вижу, что его ресницы едва не касаются щек. Так и подмывает рассказать, что во время той поездки я целовался с парнем. Он был у меня вторым. Звали его Дакс, он приехал в Барселону с родителями. Для докторов и членов их семей устроили ужин, а мы с Даксом улизнули от всех и целовались, пока губы не онемели.

Так что, да, я знал секрет, неизвестный фотографу. Хотя несколько месяцев спустя я рассказал родителям про Дакса.

Хочется кивнуть Себастьяну, мол, прав ты, прав, потом объяснить, в чем секрет, и посмотреть на его реакцию. Но вместо этого я вру:

– Я высоты боюсь. Помню, чуть не свихнулся, когда родители сказали, что по нашим билетам можно подняться наверх.

Себастьян поднимает подбородок и смотрит на меня.

– Так ты поднялся?

– Ага! Всю дорогу держал маму за руку, но поднялся. Может, поэтому у меня тут такой довольный вид.

Себастьян отходит от холодильника и возвращается за стол.

– Однажды мы проехали сорок миль до Нифая…[29] – начинает он. – Ты круче, что говорить!

Я выдавливаю смешок.

– Нифай – это тоже круто.

– Мы посетили храм в Пейсоне, видели реэнактмент с тележками на Мормонской тропе…[30] Так что да, это круто.

Теперь смеемся мы оба. В знак сочувствия я кладу ему руку на плечо.

– Ну, может, в следующий раз круче будешь ты.

– Это вряд ли, – отзывается Себастьян, улыбаясь поверх банки с колой. От его улыбки в кровь мне выбрасываются эндорфины.

– Давай покатаемся на катере, когда доведем его до ума?

Себастьян ставит банку рядом со своей тарелкой.

– Ты уже катался без родителей?

– Ну, прицеп я самостоятельно не возил, но, думаю, справлюсь. В июле мы собираемся на водохранилище Пауэлл. Поехали с нами!

На долю секунды Себастьян мрачнеет, потом возвращается к обычному для себя амплуа классного парня.

– Отличная мысль!

– Вдруг нам повезет и скоро совсем потеплеет? – говорю я. – Вдруг лето придет раньше времени?

А вдруг он видит, как бешено колотится мое сердце?

– Очень надеюсь.

Глава восьмая

На выходных я каждую свободную минуту выбираю замену именам Таннер, Танн и Себастьян. В итоге Таннер становится Колином, Себастьян – Эваном. Условные имена получают все мои одноклассники. Осень превращается в Одри, Фуджита – во Франклина, Литературный Семинар – в спецкурс по химии, на который берут только отличников.

Мартышкин труд… Сохраняя роман в новой версии, где Колин западает на Йена, своего одноклассника-мормона, я чувствую, что изменения глупы и притянуты за уши.

В пятницу после уроков с распечаткой первых четырех глав под мышкой я иду от машины к парадной двери дома Себастьяна. Зуб даю, у них самый громкий звонок в мире! По крайней мере такое ощущение возникает, едва нажмешь на кнопку. Пульс подскакивает выше крыш, нервы не выдерживают напряжения и рвутся в клочья.

Теперь обратного пути нет. Сейчас я войду в дом Себастьяна. В дом епископа.

Вообще-то у мормонов я уже бывал – ходил в гости к Эрику, но у них все эдакое СПД-лайт. Там, где прежде висел портрет Спасителя, теперь фото Эрика-двенадцатиклассника. У них по-прежнему есть фотография храма на стене, но есть и кофеварка, как у всех цивилизованных людей.

Это к тому, что ожидания и предчувствия у меня, как у археолога накануне важных раскопок в Египте. Здесь мне предстоит сделать немало открытий.

За дверью стучат тяжелые шаги. Настолько тяжелые, что я думаю: это мистер Бразер, и тотчас паникую, потому что постригся и приоделся. Хотелось выглядеть более-менее по-мормонски, но вдруг получилось откровенно по-гейски?

Вдруг мистер Бразер мигом разгадает мои намерения, прогонит меня и запретит сыну со мной общаться?

Паника стремительно нарастает. Одет я опрятно, но это по обычным меркам. Я страстно желаю Себастьяна. Мой отец – еврей, это плохо? Евреев в Прово немного, но в нашей семье никакие заповеди не соблюдают, вот я и не задумывался о том, что из-за этого почувствую себя совсем чужим. Боже, я ведь толком не представляю, что значит слово «завет». На затылке у меня проступает пот, дверь распахивается…

Нет, на пороге Себастьян, он крепко обнимает за шею мальчишку помладше.

– Это Аарон, – говорит Себастьян и чуть поворачивается, чтобы я лучше рассмотрел его братишку. – А это Таннер.

Аарон долговязый, улыбчивый, с копной темных волос – в общем, Себастьян в миниатюре. Генетика не подкачала, браво!

Аарон отталкивает брата и протягивает мне руку.

– Привет!

– Рад знакомству.

Аарону тринадцать, но не он, а я гадаю, как правильно пожать ему руку. Мормоны – доки гребаного этикета.

Я отпускаю руку Аарона и улыбаюсь, сдерживая порыв извиниться. С руганью нужно завязывать, даже если она только у меня в голове.

Словно почувствовав, что в душе у меня беззвучный Апокалипсис с Армагеддоном, Себастьян уводит брата в дом и кивком велит мне следовать за ними.

– Заходи! – говорит он, потом улыбается. – Не бойся, мормонизмом не заразишься!

В доме безупречный порядок, все очень, очень по-мормонски. В такой обстановке росла моя мама?

За прихожей гостиная, там два дивана, стоящие напротив друг друга, пианино и огромная фотография храма Солт-Лейк[31]. Рядом с фото храма – обрамленный портрет Джозефа Смита. Я следую за Себастьяном по коридору мимо «горки», на которой белая статуэтка Иисуса с распростертыми руками, фотографии четверых детей в рамках, свадебная фотография родителей во всем белом. Оба кажутся чуть ли не подростками, а у невесты платье с таким глухим воротом, что шея закрыта до самого подбородка.

На кухне, как я и ожидал, нет кофеварки, зато, к моей великой радости, на стене у стола висит большое, восемь дюймов на десять, фото Себастьяна. Он стоит на изумрудной лужайке с Книгой Мормона[32] в руках и улыбается во весь рот.

Себастьян перехватывает мой взгляд и откашливается.

– Выпьешь что-нибудь? Есть рутбир, «Хай-си»…[33] лимонад…

Я поворачиваюсь к живому Себастьяну – почему-то он выглядит совсем не так, как на фотографии, – взгляд настороженный, кожа чистая даже без фотошопа, на щеках легкая щетина. Я, как всегда, не могу оторваться от залитых краской щек. Он смущен или предвкушает приятное? Хочу увидеть всю палитру его румянца!

– Можно воду.

Себастьян уходит, и я смотрю ему вслед, прежде чем снова сосредоточиться на обрамленных чудесах этого дома. Документ в тяжелой позолоченной раме называется «Семья: Воззвание к миру»[34].

Ничего подобного я в жизни не видел. В нашем доме скорее либеральный манифест на стену повесят.

Я дочитываю до четвертого параграфа, в котором церковь СПД заявляет: «Бог повелел, чтобы священные силы деторождения могли использовать только мужчина и женщина, состоящие в законном браке как муж и жена», когда Себастьян вкладывает мне в руку холодный стакан с водой.

Я так пугаюсь, что едва не роняю его на пол.

– Вот это интересно, – говорю я, стараясь не выдать эмоций, а сам разрываюсь между желаниями дочитать до конца и стереть из сознания все уже прочитанное и усвоенное.

Я начинаю понимать, что имела в виду мама, желая спасти меня от тлетворной идеологии мормонизма.

– Да, страница одна, а посылов много, – соглашается Себастьян, но что он чувствует, по его тону непонятно. Все «воззвания» я знал еще до прихода сюда – и что секс для гетеросексуалов, и что долг родителей прививать детям истинные ценности, и что секс в безбрачии запрещен, и что самое главное – молиться, молиться и молиться, – только в доме Себастьяна они кажутся куда реальнее.

А все мои чувства – капельку нереальнее.

В секундный нокаут отправляет осознание того, что семья Себастьяна не просто тешится красивой идеей. Они не визуализируют идеальный мир, не играют в игру «Было бы классно, если…». Они искренне верят в этого Бога и в эти догмы.

Я поворачиваюсь к Себастьяну: он наблюдает за мной с совершенно непроницаемым видом.

– Немормоны ко мне в гости прежде не приходили, – говорит он. Ну и телепат! – Я просто смотрю, как ты все это воспринимаешь.

Я выбираю кристальную честность:

– Понять сложновато.

– Ты хоть раз открывал Книгу Мормона? Хоть раз пытался читать? Вдруг она отклик вызовет? – Себастьян поднимает руки. – Я не вербую тебя – я просто интересуюсь.

– Можно попробовать.

На самом деле пробовать я не хочу.

Себастьян пожимает плечами.

– Прямо сейчас давай лучше сядем и обсудим твой роман.

Напряжение спадает, и лишь теперь я чувствую, что стоял, сжавшись в комок, и боялся вздохнуть.

Мы идем в большую комнату, которая уютнее гостиной в передней части дома и не такая стерильная. Здесь множество семейных фотографий – общих, парами, поодиночке у дерева, – и абсолютно на каждой они улыбаются, причем улыбаются искренне. Свою семью я считаю счастливой, но во время последней фотосессии мама пригрозила Хейли набить ей шкаф яркой одеждой от «Гэп», если та не прекратит дутьcя.

– Таннер! – негромко окликает Себастьян. У меня на глазах он расплывается в улыбке и, не выдержав, хохочет. – Фотографии настолько интересные?

Судя по его стебу, я веду себя как дитя гор.

– Извини! Фотографии такие… до очаровательного правильные.

Себастьян качает головой, опускает взгляд, но улыбаться не перестает.

– Ладно, поговорим наконец о твоем романе.

Да, Себастьян, о моем романе. Мой роман о тебе.

Моя уверенность удирает с места преступления. Я передаю Себастьяну распечатанные страницы.

– Пока это явно не шедевр, но…

Себастьян переводит взгляд на меня: в глазах у него загорается огонек интереса.

– Мы сделаем его шедевром.

Ну, хоть один из нас настроен оптимистически!

Я поднимаю подбородок: мол, вперед с песней. Себастьян выдерживает мой взгляд и улыбается.

– Не нервничай! – подначивает он меня и снова переключается на распечатки. Я наблюдаю, как его глаза скользят по строчкам, и в горле у меня, по ощущениям, застывает не ком, а боевая граната.

Зачем я согласился? Зачем лихорадочно переписывал главы? Да, мне хотелось сегодня встретиться с Себастьяном, но разве не проще было сохранить написанное в тайне до тех пор, пока у нас с ним не прояснится?

Едва подумав об этом, я понимаю, что поддался подсознательному желанию: мне хотелось, чтобы Себастьян искал в готовых главах себя. В них так много из наших с ним разговоров! Я здесь, чтобы выяснить, которым из возлюбленных Колина он себя видит: Эваном или Йеном.

Дочитав главы, Себастьян кивает, затем перечитывает последнюю.

Но он говорит то, чего я не ожидаю совершенно:

– В эти выходные у меня будет время. Можно позаниматься.

Мысль-то, наверное, плохая. Да, я запал на него, но вдруг, узнав получше, полюбить его не смогу?

Хотя разве для меня это не наилучший расклад? Разве не стоит пообщаться с ним вне школы и получить ответ на свой вопрос: «Могли бы мы стать как минимум друзьями?»

Он сглатывает, и я завороженно смотрю, как у него ходит кадык.

– Так ты согласен? – уточняет он, заставляя меня оторвать взгляд от его шеи.

– Да, – отвечаю я и сглатываю сам. Теперь завороженно смотрит он. – В котором часу?

– Ну и ну! – с улыбкой восклицает он, возвращая мне распечатки.

Ну и ну? Я морщусь. Это определенно значит, что написано кошмарно.

– Чувствую себя идиотом.

– Зря. – Себастьян качает головой. – Таннер, мне очень нравится.

– Правда?

Себастьян кивает, потом кусает губу.

– Получается… у тебя в романе есть я?

Я качаю головой. Из гранаты в горле выдернули чеку.

– Никого из знакомых там нет. Ну, разумеется, кроме Франклина, прототипа Фуджиты. Я просто использую семинар для общей композиции.

Себастьян проводит указательным пальцем под нижней губой и несколько секунд молча меня разглядывает.

– Думаю… То есть… Да, я думаю, твой роман про нас с тобой.

Я чувствую, как у меня бледнеют щеки.

– Что? Нет!

Себастьян весело смеется.

– Колин и… Йен? Или Колин и… Эван, ассистент преподавателя?

– Роман про Колина и Йена, его одноклассника.

Господи, господи!

– Так ведь… – начинает Себастьян, но опускает взгляд и заливается краской.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не раскрыть карты.

– Что?

Себастьян находит нужную страницу и показывает мне строчку.

– Здесь в имени Таннер у тебя опечатка. Ты собирался вставить вместо него Колина, но из-за опечатки автозамена не прошла.

ЧЕРТ ПОДЕРИ!

Опять эта глупая опечатка в собственном имени!

– Ну да, правда… Изначально роман был про меня и абстрактного парня.

– Неужели? – спрашивает Себастьян, и глаза у него вспыхивают от любопытства.

Я тереблю скоросшиватель, которым скрепил распечатки.

– Нет. Ты, наверное, не ве…

Себастьян перелистывает страницу и показывает мне.

Я чуть слышно матерюсь.

Сложив пальцы замком, Франклин перекатывается с носка на пятку.

– Разумеется, Себ очень занят. – (Себ… От такого стонать впору!) – Но и я, и он считаем, что такой курс пойдет на пользу каждому. Уверен, Себ вас вдохновит.

Себ… Найти и заменить уменьшительное имя я не подумал.

Себастьян собирается что-то сказать – не пойму, что выражает его лицо, но точно не ужас, – когда у двери раздается голос:

– Себастьян, сынок, ты здесь?

Мы оба поворачиваемся на звук. Я готов расцеловать женщину, спасшую меня от жуткого позора. В комнату заходит его мать, я узнаю ее по фотографиям. Она миниатюрная, с русыми волосами, собранными в хвост, одета в рубашку с длинными рукавами и джинсы. Уж не знаю, почему я ожидал увидеть старомодное цветастое платье в стиле «Жен-сестер»[35] и огромный бант Молли-мормонки[36] в волосах, но синапсы у меня в мозге быстро трансформируются.

– Мам, привет! – с улыбкой говорит Себастьян. – Это Таннер. В этом семестре он занимается на Литературном Семинаре.

Миссис Бразер улыбается, пожимает мне руку, приветствует в своем доме. Сердце у меня до сих пор стучит, как отбойный молоток, и я гадаю, не кажусь ли припадочным. Миссис Бразер предлагает мне подкрепиться или что-нибудь выпить. Она спрашивает, над чем идет работа, и в ответ мы несем какую-то литературную пургу, не глядя друг на друга.

Литературная пурга, очевидно, устраивает миссис Бразер, потому что она обращается к Себастьяну:

– Ты перезвонил Эшли Дэвис?

Словно по собственной воле взгляд Себастьяна то и дело устремляется ко мне.

– Напомни, пожалуйста, кто это?

От объяснения миссис Бразер у меня падает сердце.

– Эшли – координатор наших мероприятий. – Она делает паузу и многозначительно добавляет: – И консультант по вопросам семьи и брака.

– Ах да, ясно. Нет, я еще не звонил ей.

– Обязательно свяжись с Эшли, ладно? – просит миссис Бразер, тепло улыбаясь. – Я обещала ей, что ты позвонишь. По-моему, уже пора.

Уже пора? О чем это она? Родителей беспокоит, что в девятнадцать лет у Себастьяна нет девушки? Мне казалось, перед отправкой на миссию серьезных отношений не заводят.

Или родители подозревают, что он гей?

Себастьян начинает отзываться, но мать мягко перебивает его, отвечая на некоторые мои вопросы:

– Я не говорю, что ты должен кого-то полюбить. Просто хочу, чтобы ты… ну, завел знакомства… – (Ух, она намекает на девушек!) – Тогда по возвращении с миссии можно…

– Ладно, мам, – тихо говорит Себастьян, снова стреляет в меня глазами и улыбается матери, мол, не обижайся, что я тебя перебил.

Миссис Бразер, видимо, довольная его ответом, меняет тему:

– Твой издатель уже прислал расписание промотура?

Себастьян морщится и качает головой:

– Нет, еще нет.

Улыбка гаснет на губах миссис Бразер, на лбу проступает морщина.

– Боюсь, мы не успеем все организовать, – сетует она. – Нужно оформить тебе документы и договориться по срокам с ЦПМ. Если ты уезжаешь в июне, времени в обрез. Неизвестно, куда тебя отправят, поэтому нужна трехмесячная подготовка в центре.

В любом другом доме столь тщательное планирование подвигло бы меня на шутку об агенте Кью[37] и ручках, превращающихся в топоры-мачете. В любом, но только не в этом. Потом до меня доходит. Мозги у меня, как старый мамин «бьюик». Мама вечно выжимала педаль газа до того, как запустится мотор, свечи заливало, и приходилось ждать несколько секунд, пока они очистятся. Столько же времени нужно мне, чтобы догадаться: Себастьян и его мама говорят об этом лете.

Другими словами, о том, когда он уедет из Прово на два года.

ЦПМ – это центр подготовки миссионеров. Себастьян уезжает через четыре месяца.

Раньше четыре месяца казались мне вечностью.

– Я спрошу, – обещает Себастьян. – При последнем разговоре мне пообещали прислать план-график тура со всеми остановками, как только они его составят.

– До твоего отъезда нужно столько всего успеть, – говорит миссис Бразер.

– Знаю, мам. Я напомню им о себе.

Легонько поцеловав сына в макушку, миссис Бразер уходит, и комнату накрывает плотная тишина.

– Извини, что так получилось, – прерывает молчание Себастьян. Я смотрю на него, ожидая увидеть напряженное лицо, но он широко улыбается. Неловкого разговора между нами как не бывало. Неловкого разговора между ним и матерью – тоже. – Нужно многое согласовать. Я должен скорее показать маме расписание промотура.

– Ясно. – Я щиплю себя за нижнюю губу, думая, как задать интересующий меня вопрос. Это отвлекает Себастьяна, даже улыбка гаснет – он внимательно смотрит, как я касаюсь своих губ.

Не знаю, что особенного в этой крохотной заминке, но мне она говорит о многом, как и его реакция на собственное признание, что в субботу, когда мы занимались катером, он приехал специально ко мне.

Она говорит о многом, потому что улыбка Себастьяна казалась естественной, пока он не взглянул мне на губы, а потом раз – и погасла.

В комнате душно от невысказанных чувств. Они грозовыми тучами висят у нас над головами.

– Куда ты едешь? – спрашиваю я.

Себастьян смотрит мне в глаза, улыбки как не бывало.

– После промотура? Служить на миссию.

– Ага, ага. – Сердце у меня стучит, как сотня стеклянных шариков, катящихся по полу. Зачем только я вынудил его произнести это вслух?! – И ты не знаешь, куда тебя отправят?

– Это выяснится в июле. Ты же сам слышал, что документы мои еще не поданы, но я не могу это сделать до выхода книги.

Человеку непосвященному суть миссии понять сложно. Парней – девушек порой тоже, но не так часто – на два года отрывают от дома и могут отправить в любую точку мира. Зачем? Плодить мормонов. Секс тут ни при чем, по крайней мере пока. Миссионеры плодят мормонов путем крещения.

Их видел каждый: пешком или на велосипеде, в чистых брюках и отглаженных белых рубашках с коротким рукавом. Причесанные, с лучезарной улыбкой и блестящими бейджами они спрашивают, не желаем ли мы послушать об Иисусе Христе, нашем Господе и Спасителе.

Большинство обывателей, улыбаясь, отвечает «Спасибо, нет» и отворачивается.

Моя мама никогда не отвечает «нет». Еще в Пало-Альто она объясняла нам с Хейли: как бы она ни относилась к СПД – уверяю вас, вещать ей о Книге Мормонов она миссионерам не позволяет, – эти парни далеко от дома. В большинстве случаев это так, миссионеры целый день на ногах – обивают пороги и утюжат мостовые. Если пригласить их в дом, они оказываются милейшими, приятнейшими людьми. Лимонад и снеки они принимают, рассыпаясь в благодарностях.

Миссионеры – добрейшие люди на свете. Но они захотят, чтобы вы прочли их книгу и увидели истину так, как ее видит их церковь.

Во время служения на миссии запрещено смотреть телевизор, слушать радио и читать книги, за исключением нескольких, дозволенных церковью. Юношам надлежит повзрослеть, погрузиться в веру глубже, чем когда-либо прежде, познать одиночество, проповедовать Евангелие и помогать своей церкви расти. Им запрещено заводить подруг. Заниматься сексом, разумеется, тоже запрещено, особенно с представителями своего пола. Миссионеры желают спасти вас, потому что считают, что вы нуждаетесь в спасении.

Вот таким миссионером хочет стать Себастьян.

Эта мысль не идет у меня из головы, особенно здесь, в этом доме, где все указывает на ее правильность – разумеется, Себастьян хочет стать таким. Он уже такой. То, что он легко увидел себя в моем романе, что он в курсе моих чувств к нему, не меняет абсолютно ничего.

Даже комичность моего романа меня больше не волнует – я показал бы Себастьяну первый вариант, в котором он занимает все мои мысли, пообещай он мне остаться.

Он хочет служить на миссии? Хочет отдать церкви два самых лучших, безумных, диких, беззаботных года? Он хочет отдать ей жизнь – в буквальном смысле отдать жизнь?

Я смотрю себе на руки и гадаю, зачем я здесь. Пейдж с блестящим сердечком до меня далеко. Я – король наивных креветок.

– Таннер!

Я поднимаю голову. Судя по пристальному взгляду, Себастьян окликал меня не раз.

– Что?

Он пытается улыбаться. Он нервничает.

– Ты что-то притих.

Если честно, терять мне нечего.

– Я немного в шоке от того, что ты на два года отправляешься на миссию. Типа я только сейчас осознал, что это за миссия.

Разжевывать и раскладывать по полочкам больше не нужно. Себастьян все понимает, он улавливает подтекст: «Я не мормон, ты мормон», «Надолго мы останемся друзьями?», «Просто другом тебе я быть не хочу». Он понимает и улавливает, по глазам вижу.

Вместо того чтобы проигнорировать мои слова, или сменить тему, или посоветовать мне приобщиться к искусству молитв, Себастьян встает и поправляет задравшуюся сбоку футболку.

– Пошли прогуляемся, нам обоим нужно многое осмыслить.

На вершину горы ведет миллион троп, и в хорошую погоду на каждой кого-нибудь да встретишь. Но погода в Юте непредсказуемая, теплый фронт давно прошел, поэтому гуляющих нет.

Сегодня гора наша, мы бредем вверх по раскисшему, топкому склону, пока у обоих не сбивается дыхание, а дома в долине не превращаются в точки. Лишь когда останавливаемся, я понимаю, с каким рвением мы карабкались по тропе, изгоняя каких-то демонов.

Возможно, одного и того же демона.

Сердце бешено колотится. Мы явно направляемся куда-то для Разговора с большой буквы – иначе почему бы не положить на школьный проект и не врубить «икс-бокс»? – и от того, к чему он может привести, у меня тихонько едет крыша.

Ни к чему он не приведет, Таннер. Ни к чему.

Себастьян садится на большой камень и чуть наклоняется вперед, чтобы положить руки на бедра и отдышаться.

Сквозь куртку видно, как в такт дыханию у него перекатываются мышцы спины. Спина крепкая, прямая – у Себастьяна невероятная осанка. Я смотрю на него и предаюсь сквернейшим фантазиям. Я ласкаю его всюду, он ласкает меня всюду…

Хочу его!

Сдавленно рыкнув, я отворачиваюсь. Взгляд падает на большую букву Y на горе возле университетского кампуса. Откровенно говоря, видеть ее совершенно не хочется. Буква бетонная и, по-моему, выглядит отвратно, но и в городе, и в кампусе перед ней чуть ли не преклоняются.

– Не нравится буква?

Я поворачиваюсь к Себастьяну.

– Почему же, нравится.

Себастьян смеется – над моим тоном, наверное.

– У СПД есть предание, что индейцы, жившие здесь давным-давно, рассказали братьям-переселенцам про ангелов, которые обещали всем, кто здесь обоснуется, процветание и благодать.

– Примечательно, что индейцы здесь больше не живут именно из-за тех колонистов.

Себастьян подается вперед и ловит мой взгляд.

– Похоже, ты сильно расстроен.

– Да, расстроен.

– Из-за моей миссии?

– Уж точно не из-за бетонной буквы над кампусом.

Себастьян мешкает, сводит брови.

– То есть… Разве ты не знал, что на миссии служит большинство мормонов?

– Знал, но мне думалось…

Взгляд мой устремляется к небу, с губ слетает смешок. Я полный кретин!

Разве мне хоть раз удавалось сдержать чувства, остановить, чтобы в кровь не попали?

– Таннер, я уеду только на два года.

Смех мой звучит до неприятного сухо.

– Только… – Я качаю головой и перевожу взгляд себе под ноги. – Ну, если так, расстраиваться не из-за чего.

Воцаряется тишина, она как глыба льда, упавшая между нами. Я полный идиот и сейчас веду себя по-детски – превращаю ситуацию в мучительно неловкое нечто.

– Ты хоть звонить мне сможешь с этой своей миссии? – спрашиваю я. Звучит по-идиотски? А мне уже плевать!

Себастьян качает головой.

– А имейлы присылать или эсэмэски?

– Я могу отправлять имейлы родственникам, – объясняет Себастьян. – Могу пользоваться фейсбуком, но… только по делам церкви.

Я чувствую, что Себастьян поворачивается и смотрит на меня, но сильнейший порыв ветра, больно хлещущий мне в лицо, тоже чувствую. Словно само небо пытается выбить из меня дурь.

Проснись, Таннер! Проснись, мать твою!

– Таннер, я… Я не понимаю… – Себастьян трет себе щеку и качает головой. Заканчивать фразу он не собирается, но я сама настойчивость:

– Что ты не понимаешь?

– Не понимаю, почему ты так расстроен.

Сильно нахмурившись, Себастьян не сводит с меня глаз. Замешательства в его взгляде нет, по крайней мере, я не чувствую. Я знаю, что он знает. Он хочет это услышать? Он хочет услышать, чтобы потом деликатно объяснить, почему это невозможно? Или он хочет услышать признание, чтобы потом самому?.. Мне уже по барабану, зачем ему такое признание. Оно камнем давит мне на мысли – на все до единой – и, если не сбросить, закатится внутрь и раздавит мою хрупкую душу.

– Ты мне нравишься, – признаюсь я, но, посмотрев на Себастьяна, вижу, что этих слов недостаточно: хмуриться он не перестал. – Я знаю, что ваша церковь такие чувства запрещает.

Себастьян стоит неподвижно, словно затаив дыхание.

– Ваша церковь запрещает парням испытывать чувства к другим парням.

– Да, – чуть слышно подтверждает Себастьян.

– Но я-то не из СПД. – Теперь я говорю не громче него. – У нас в семье это грехом не считают. И я не представляю ни что делать с такими чувствами, ни как их подавить.

Я не ошибся. Себастьян ничуть не удивлен. Он светлеет лицом, но почти тотчас мрачнеет на другой лад – напрягается каждой клеточкой. Себастьян думает, что зря я не промолчал? Или что зря не соврал, что считаю его четким пацанчиком, а следующие два года буду скучать по нашему духовному общению и глупым литературным потугам?

– Я… – начинает он, потом заставляет себя выдохнуть медленно, будто хочет выпускать молекулы воздуха строго по одной.

– Можешь ничего не говорить, – заявляю я. Пульс зашкаливает. Сердце стучит, стучит, стучит этаким кулаком изнутри: дурак, дурак, дурак. – Я просто хотел объяснить, из-за чего расстроен. А еще… – добавляю я, моля землю разверзнуться и проглотить меня, – еще роман мой фактически о том, как я на тебя запал.

Себастьян тяжело сглатывает, и я смотрю, как ходит его кадык.

– Я догадался.

– Да, знаю.

У Себастьяна сбивается дыхание, щеки розовеют.

– Тебе всегда… нравились парни?

– Мне всегда нравились и парни, и девушки, – отвечаю я. – Это бисексуальность. Для меня дело в личности партнера, а не в его причиндалах.

Себастьян кивает раз, другой, третий. Остановиться не может – кивает, кивает и кивает, глядя на зажатые между коленями ладони.

– Почему бы тебе тогда не завести девушку? – тихо спрашивает Себастьян. – Ну, раз они тебе нравятся… Так было бы не проще?

– Сердцу не прикажешь.

Все это куда хуже, чем я предполагал. Все это страшнее разговора с папой. То есть, открывшись ему, я почувствовал его тревогу: как меня воспримут люди, в каких ситуациях он не сможет меня защитить. Самодисциплина у папы железная, но ту реакцию я разглядел. Папа опасается, что я стану изгоем, и тщательно скрывает свои опасения от меня.

А здесь… Я ошибся по-крупному и зря открылся Себастьяну. Разве после сегодняшнего мы сможем дружить? В голову приходит пафосная мысль, что именно так разбиваются сердца. Осколков, конечно, нет, но по груди медленно и больно расползается трещина.

– Кажется… Кажется, мне всегда нравились парни, – шепчет Себастьян.

Я моментально заглядываю ему в лицо. В глазах у Себастьяна слезы.

– То есть не «кажется». Я точно это знаю.

Господи…

– К девушкам меня вообще не тянет. Тут я тебе завидую. Я молюсь, чтобы когда-нибудь тяга появилась. – Себастьян шумно выдыхает. – Я еще никому об этом не рассказывал. – Он моргает, и слезы скатываются на щеки. Он поднимает глаза к небу и невесело смеется. – Даже не знаю, легче стало или тяжелее.

Мои мысли – бешеный водоворот, моя кровь – дикая река. Я лихорадочно соображаю, что нужно сказать, что сам хотел бы услышать в такой момент. Дело в том, что для Себастьяна это признание – нечто совершенно невероятное. Для меня все было иначе – все было проще, даже когда я открывался родным.

Я полагаюсь на интуицию и повторяю сказанное мне папой:

– Ты не представляешь, как я ценю твое доверие.

– Ага. – Себастьян смотрит на меня мокрыми от слез глазами. – Но я никогда… – Он качает головой. – То есть я хотел, но никогда…

– Ты никогда не был с парнем?

Снова категоричное покачивание головой.

– Нет, никогда.

– Я целовал парней, но, если честно… Никогда не чувствовал… такое.

Себастьян обдумывает услышанное и через секунду говорит:

– Я пытался измениться. А еще… – он прищуривается, – пытался запретить себе даже думать… представлять… каково быть…

Меня будто под дых бьют.

– Но потом я встретил тебя, – продолжает Себастьян.

Под дых бьют еще сильнее. Я словно вырван из собственного тела и наблюдаю за нами с другой стороны тропы. Мы с Себастьяном сидим на одном камне, наши руки соприкасаются – чувствую, этот момент навсегда войдет в мою личную историю.

– Когда я впервые тебя увидел… – начинаю я, а Себастьян уже кивает, словно предугадал то, что сейчас услышит.

– Ага, точно.

В груди становится тесно.

– Ничего подобного я раньше не чувствовал.

– Я тоже нет.

Я поворачиваюсь к Себастьяну, и все происходит с невероятной скоростью. Я ловлю его пристальный взгляд, а секунду спустя его губы касаются моих. У Себастьяна они такие теплые и гладкие… Боже, как хорошо! Не сдержавшись, я издаю какой-то захлебывающийся звук. У Себастьяна вырывается такой же, потом урчание перерастает в смех. Отстраняется он с самой широкой улыбкой на свете и тут же целует снова, глубже и требовательнее, придерживая меня руками за шею.

Себастьян приоткрывает рот, и я чувствую осторожное прикосновение его языка. За опущенными веками у меня взрываются фейерверки, я буквально слышу их треск. Наверное, это плавятся мои мозги или рушится мой мир. Или в нас попал метеор, и мне дарованы последние мгновения блаженства – после я отправлюсь в чистилище, а Себастьян – в другое, куда лучшее место.

Знаю, для него это не первый поцелуй, но первый настоящий.

Глава девятая

На обратном пути я не знаю, что делать с руками, а уж со спутанным клубком эмоций – и подавно. Случившееся на вершине горы отпечаталось в каждом моем синапсе – уверен, и через четыре десятилетия я не забуду, что чувствовал при каждом прикосновении Себастьяна.

Мама вечно велит мне анализировать свои чувства. Итак, сейчас, помимо дурманящей страсти, я чувствую

Нервозность

Неуверенность

Нестерпимое желание, чтобы это повторилось и поскорее.

Впрочем, все не самые приятные чувства перекрывает эйфория.

Я

Целовал

Себастьяна!

Я чувствовал его губы на своих, чувствовал его язык, чувствовал отзвуки его смеха в разделяющем нас пространстве. Мы целовались снова и снова. Целовались и так, и эдак. Быстро и лихорадочно, медленно и так глубоко, что я подумал о сексе и долгих вечерах в укромности чьей-то спальни. Себастьян прикусил мне губу, а я, ответив тем же, услышал стон, который не стихнет в моих безумных мыслях до конца выходных. Я чувствовал… что должно быть именно так, черт подери! Что мои предыдущие поцелуи настоящими не назовешь. Может, звучит глупо, но казалось, Себастьяна я целовал каждой клеточкой тела. От такого весь мой «опыт» стирается и вспоминается с трудом. Мы целовались, пока холод не проник нам под одежду.

Хотя нет, сейчас вспоминается, что целовались мы, пока Себастьян не отстранился из-за того, что я теребил подол его рубашки.

Себастьян сказал, что с парнями раньше не целовался, но с техникой он явно знаком – уверен, девушки у него были. Впрочем, от маниакального желания буквально трясло нас обоих, так что, возможно, этот раз стал принципиально новым и для него.

А он… сексом уже занимался? Думаю, нет – Осень наверняка постебалась бы, мол, отдельные мормонские детишки самые распутные в школе, но что-то подсказывает мне: Себастьян не такой. То есть он соблюдает нормы своей религии, конечно, если забыть о сегодняшнем.

Интересно, а со мной он занялся бы сексом?

Этот вопрос лишает меня покоя и превращает кровь в кипяток.

Да, это называется «бежать впереди паровоза», но я возбужден, счастлив и не знаю, что будет дальше. Мы начнем встречаться? Хотя бы тайком?

Себастьян захочет увидеться со мной снова?

Перед мысленным взором появляется мама и топает ногой, призывая меня тщательно обдумать случившееся. Но мамин образ быстро уходит на задний план и тает: слишком свежи в памяти поцелуи Себастьяна.

Когда мы встали с камня и отряхнулись, вокруг нас словно пузырь лопнул. Впрочем, и вне его на вершине горы мы с Себастьяном наслаждались уединением. С каждым шагом вниз по склону защитная оболочка тает. Внизу простирается обширный аккуратнейший Прово.

Не хочу туда! Не хочу домой! Как бы я ни любил свой дом, свою семью, свою комнату, свою музыку, мне больше нравится быть с Себастьяном.

Себастьян молчит, что ничуть не удивительно. Он идет на безопасном – мне не дотянуться! – расстоянии и не сводит глаз с тропы. Не сомневаюсь, у него в душé еще больший бардак, чем у меня. Впрочем, бардака хватает и мне – я не могу решить, стоит ли поговорить о случившемся.

С девушкой в подобной постпоцелуйной ситуации (до сегодняшнего дня в Прово я целовал только девушек) мы держались бы за руки и, спускаясь к городу, я старался бы подчинить тело голосу разума. Наверняка после поцелуев с парнем произошло бы то же самое, но только не после поцелуев с парнем-мормоном, который, если нас засекут держащимися за руки, попадет под шквал обсуждений и молитв.

Тем не менее… Вопреки всему этому я надеюсь, что ничего плохого в нашем молчании нет. Себастьян периодически оглядывается, улыбается, и на душе у меня светлеет. Но потом я вспоминаю его непринужденную (несмотря на стресс) улыбку после разговора с матерью, его непринужденную улыбку при общении с девушками в школе (ему нравятся только парни), его непринужденную улыбку на семейных фото (от родных он скрывает нечто очень личное и важное)… Неуверенность в том, что я способен отличить по-настоящему непринужденную улыбку от фальшивой, терзает похлеще ножевой раны.

– Эй, ты как, ничего? – Мой голос предательски дрожит.

– Ничего, – отвечает Себастьян, продолжая улыбаться.

Пугает то, что случится через пять минут, когда мы спустимся на тротуар у его дома. Если бы мог, я вытащил бы его из города – посадил бы в машину, увез бы подальше отсюда, потом ночь напролет говорил бы с ним о случившемся и помогал бы справиться. Знаю, что он будет сейчас делать – то же самое, что я после самого первого поцелуя с парнем, – спрячется в своей комнате и начнет убеждать себя в том, что причина в любопытстве и только в нем.

– Чем займешься на выходных?

Себастьян делает резкий вдох, будто для ответа на мой вопрос нужно взять себя в руки.

– Завтра у меня футбольный матч, а потом мы с Лиззи отправляемся в Орем помогать одной семье с переездом.

Ясно, в программе служение. И Орем. Да… Там еще захолустнее, чем в Прово, хотя местами дома получше.

– Откуда перебираются те бедняги?

– Из Прово, – отвечает Себастьян, взглянув на меня с недоумением.

– Тебя послушать, так в Орем никому ниоткуда переезжать не захочется!

В ответ на это Себастьян смеется по-настоящему – даже глаза превращаются в щелки, и я любуюсь им.

– Нет, я просто… – Он делает паузу, потом снова смеется. – Ну да, по-моему, в Орем захочется переехать только из Прово.

– Себастьян! – окликаю я.

Он краснеет и улыбается застенчиво, но при этом соблазнительно.

– Что?

– Тебя не беспокоит то, чем мы сейчас занимались?

Он бледнеет и отвечает, на мой взгляд, чересчур торопливо:

– Нет, нисколько.

– Точно?

Застенчиво-соблазнительная улыбка становится великодушной, словно я спросил, вправду ли ему понравилось пересушенное стракотто[38] от моей мамы.

– Да, конечно.

Потребность в физическом контакте заставляет тянуться к его руке, но Себастьян вздрагивает и, на миг запаниковав, озирается.

– Я… мы… Нет! Не надо! – Слова звучат отрывисто, как удары топора в руках неумелого дровосека.

– Извини.

– Не так близко к городу.

Очевидно, выражение лица я контролирую куда хуже Себастьяна, потому что он морщится и шепчет:

– Не смотри на меня как на полную дрянь! Такова реальность. Мне нельзя… говорить об этом… только не в городе…

Весь вечер я игнорирую долгие – надо поговорить! – мамины взгляды и прикрываюсь горами домашки. Заданий впрямь горы, но сегодня пятница, и мне никто не верит. Звонит Осень. Звонит Мэнни. Звонит Эрик. Все куда-то собираются, все что-то планируют, но это «что-то» – дуракаваляние, за неполных три года не изменившееся. Хлебать рутбир или слабоалкогольное пиво и смотреть, как парочки отходят потискаться в темном углу, сегодня совершенно не хочется.

Хочу побыть один, но не чтобы пускать слюни на горячих мальчиков-моделей, которыми пестрит моя лента в инстаграме. Хочу прокрутить в памяти наше восхождение на вершину горы. Снова и снова – все, кроме конца прогулки.

Такова реальность.

Только не в городе.

Я захандрил бы от тоскливой правды, но перед сном прилетает послание от Себастьяна – эмодзи – заснеженная горная вершина. Это как керосин, вылитый на свечку, мерцающую у меня в груди.

Вскочив с кровати, я расхаживаю по комнате и улыбаюсь экрану телефона.

Гора. Наша прогулка. Себастьян у себя в комнате и, возможно, думает о нашей прогулке.

Мысли тотчас сбиваются с правильной траектории: возможно, Себастьян в постели…

Здравый смысл машет оранжевыми флажками: стоп, мол, пора вернуть мысли в нужное русло.

Я сдерживаю порыв отправить в ответ радугу, или баклажан, или язык и останавливаюсь на закате над горой. Себастьян присылает эмодзи – футбольный мяч. Да, завтра у него игра. Я отвечаю лодкой – напоминаю, куда мы могли бы оправиться этим летом. Если он на миссию не уедет…

Телефон в руке сигналит.

Поговорим о твоем романе?

Да, конечно.

Сердце пускается бешеным галопом. В суматохе переживаний, признаний и поцелуев я позабыл, что Себастьян прочел готовые главы и понял, что они о нем. Я позабыл – а Себастьян, очевидно, нет, – что роман таки придется сдавать.

Я поправлю текст.

Уберу все очевидное.

Если хочешь, поговорим об этом при встрече.

Я морщусь и прикладываю ладонь ко лбу. Осторожнее, Таннер!

Да, конечно, давай.

После этого он присылает простое:

Спокойной ночи, Таннер.

Я отвечаю тем же.

Вспоминается его сегодняшняя фраза: «Даже не знаю, легче стало или тяжелее».

– У меня около пятнадцати тысяч слов, – вместо приветствия заявляет мне Осень в понедельник после обеда. Она садится на свое место в классе, где проходят семинары, и выжидающе на меня смотрит.

Я задумчиво скребу подбородок.

– А у меня около семидесяти стикеров.

Это ложь – готовых глав у меня уже прилично. Каждый вечер слова из меня так и хлещут. Я ничего не изменил, хоть и обещал Себастьяну. Я даже добавил, желая запечатлеть каждую секунду.

– Таннер, – начинает Осень тоном школьной училки, – в работе оценивается число слов. Подумай с этой позиции.

– Не могу, я ни в чем число слов не оцениваю.

– Ты меня удивляешь, – невозмутимо парирует Осень. – В романе должно быть от шестидесяти до девяноста тысяч слов. Ты что, пишешь на блоке стикеров?

– Может, у меня детская повесть?

Подняв брови, Осень смотрит куда-то вниз. Проследив за ее взглядом, я натыкаюсь на стикер, торчащий из недр блокнота. На нем видны лишь три слова: «ЛИЗНУТЬ ЕМУ ШЕЮ».

– У меня не детская повесть, – заверяю я, заталкивая стикер поглубже.

– Вот и хорошо, – с улыбкой говорит Осень.

– Сколько слов на одной странице? Ну, примерно?

Осень страдальчески вздыхает, и, пожалуй, это не наиграно. Я бы и себя с ума свел.

– Около двухсот пятидесяти, если набирать двенадцатым шрифтом через два интервала.

Я быстро считаю в уме.

– У тебя шестьдесят страниц?

Я накатал больше ста.

– Таннер, – на этот раз Осень произносит мое имя с бóльшим нажимом, – готовый роман нужно сдавать в мае. Сейчас конец февраля.

– Я уложусь, честное слово. – Я хочу, чтобы Осень мне поверила. А вот чтобы попросила показать готовое, не хочу. Даже Себастьяну показывать липовую версию было стремно. Раз уж его встревожила прозрачность образов Колина, Йена и Эвана – представьте, что будет, если он прочтет, что я написал в субботу вечером про то, как Таннер и Себастьян целовались на горе.

– Где ты был в пятницу? – любопытствует Осень, рассеянно тыча карандашом в углубление, появившееся на парте, потому что сотни других учеников занимались тем же самым.

– Дома.

Мой ответ привлекает ее внимание.

– Почему?

– Я устал.

– Ты был один?

Я невозмутимо смотрю на нее.

– Да.

– В пятницу после обеда я видела, как вы с Себастьяном поднимались на гору Террас.

Сердце бросается прочь из класса и без оглядки несется по коридору. До сих пор я даже не задумывался о том, что кто-то мог нас увидеть или заинтересоваться увиденным. Но Осень интересно почти все, чем я занимаюсь. И она увидела, как мы с Себастьяном уходим на прогулку, – разумеется, именно на ту, в конце которой мы целовались, как могут лишь подростки вроде нас.

– Мы просто гуляли.

Осень широко улыбается, типа, да, «просто гуляли». Неужели за этой улыбкой что-то маячит? Неужели подозрение?

Вдруг я не так невозмутим, как сам думаю?

– Осси! – шепотом зову я. В этот самый момент в класс заходят Себастьян и мистер Фуджита. Тело у меня как огнем загорается – надеюсь, никто этого не замечает. Осень смотрит прямо перед собой. Себастьян ловит мой взгляд, отворачивается и густо краснеет. – Осси! – Я тяну ее за рукав. – Я возьму твой карандаш?

Похоже, в моем шепоте слышна паника, потому что, когда Осень поворачивается ко мне, она сама мягкость и отзывчивость.

– Да, конечно. – Осень протягивает карандаш, и мы с ней синхронно замечаем, что я уже взял ручку.

– Мне неважно, что ты думаешь то, что думаешь, – шепчу я с таким видом, словно попросил карандаш только для того, чтобы она придвинулась ближе ко мне. – А вот ему важно.

Осень корчит придурковатую рожицу, изображая недоумение.

– Что же такое я должна думать?

У меня отлегает от сердца.

Стоит мне бросить взгляд на переднюю часть класса, Себастьян отворачивается. Мы не виделись шесть дней. Мне хотелось, чтобы нашу первую встречу после прогулки наполнял особый, тайный смысл, но ее наполняет неловкость. Себастьян, наверное, увидел, что Осень прильнула ко мне, что мы перешептываемся и посматриваем на него. Он беспокоится, что я о чем-то ей проболтался? Или что дал ей почитать свой роман – оригинальную версию? Я качаю головой, стараясь показать, что все в порядке, но Себастьян на меня больше не смотрит.

Себастьян не смотрит на меня до конца урока. Когда мы разбиваемся на группы, он занимается исключительно Джули и Маккенной, которые лебезят и заискивают перед ним. Когда Фуджита встает перед нами, рассказывает о развитии сюжета и подаче персонажей, Себастьян отходит в сторону и читает работу Ашера.

После звонка он просто разворачивается и спешит прочь из класса. Я запихиваю свои вещи в рюкзак и бросаюсь следом, но вижу только его спину: он распахивает дверь и выходит на залитый солнцем двор.

Во время ланча я расхаживаю взад-вперед, взад-вперед и гадаю, как, избегая очевидностей, написать Себастьяну, что волноваться не о чем.

– Ведешь себя как псих, – говорит Осень с бетонного блока, на который поставила свой поднос с овощами и хумусом. – Садись сюда!

Чтобы умиротворить Осень, я плюхаюсь рядом, цепляю у нее с тарелки морковку и за два хрума съедаю. Но тревога за Себастьяна цепью сковывает мне грудь. Вдруг он сильно расстроился из-за моего романа? Смогу я переписать главы? Да.

Я могу переписать. Я должен.

В новом приступе паники я начинаю болтать ногами, но Осень, похоже, не замечает.

– Тебе нужно пригласить на выпускной Сашу.

– Снова выпускной… – Я грызу ноготь большого пальца. – Мне вообще не хочется идти.

– Что?! Ты должен пойти!

– Нет, не должен.

Осень пинает меня в ногу.

– Короче… Эрик пригласил меня.

Я поворачиваюсь к ней с круглыми глазами.

– Пригласил?! А почему я не в курсе?

– Без понятия. Я в инстаграме об этом постила.

– Так мы теперь новостями обмениваемся? Через посты в соцсетях? – Я вытаскиваю телефон. Точно, в ленте у Осени фото гаражной двери, на которой красуется «ВЫПУСКНОЙ?» из разноцветных стикеров.

Суперкреативно, Эрик!

– Пригласи Сашу. Тогда мы пошли бы вместе.

У меня перехватывает дыхание, и я беру Осень за руку.

– Осси, я не могу.

Осень меняется в лице, но старается сдержаться. Это хорошо, с одной стороны, с другой – ужасно.

То есть я не надеюсь, что Себастьян поведет меня на выпускной – такому не бывать вовек. Но сейчас мое сердце принадлежит ему, и пока он не решит, как с ним быть, я ничего изменить не смогу.

Осень пристально на меня смотрит, и пару странных секунд мы с ней дышим в унисон.

Я вырываюсь из плена ее взгляда и цепляю еще одну морковку, на этот раз без зазрения совести.

– Спасибо.

Осень встает, оставляя свой ланч мне, и целует меня в макушку.

– Перед шестым уроком я должна заглянуть к миссис Поло. Спишемся, ладно?

Я киваю, потом смотрю, как Осень исчезает в здании школы, потом хватаю телефон, лежащий рядом на блоке. Перебрав несколько вариантов «успокоительного» сообщения, я останавливаюсь на:

Как прошли выходные?

Себастьян тут же начинает печатать ответ, и у меня зашкаливает пульс. Сперва мигают точки, потом исчезают – я ожидаю рассказа о футболе и о помощи с переездом из Прово в Орем, но после пятиминутного ожидания получаю лишь

Хорошо!

Он что, прикалывается?

Я не свожу глаз с экрана. Сердце стучит не только в висках, НО И в каждом органе, каждой клеточке тела. Если закрою глаза, я услышу его стук. Не представляю, что ответить Себастьяну, поэтому отправляю поднятый вверх большой палец и убираю сотовый.

Четыре морковки спустя я проверяю сообщения.

Себастьян ответил эмодзи-горой, а парой минут позже написал кое-что еще.

В эти выходные к нам приезжают бабушка и дед из Солт-Лейк-Сити. Мама велела пригласить тебя на ужин. Ты в шоке, да? Они милые, слово даю.

Буду очень рад, если ты придешь.

Глава десятая

Вприглашении на ужин какая-то шифровка? Себастьян напоминает мне, что нужно быть осторожным? Или только так он способен выразить опасения по поводу моего романа, который может выдать его тайну? Ведь реально, именно побывав у него в гостях, я понял, как мало у нас общего в домашнем быту. Он же сам заметил мой повышенный интерес!

А как насчет того, чем мы занимались на вершине горы? Целовались-то мы не по-дружески, не по чистой случайности, а со знанием дела – и языки, и руки подключили. Я, вспоминая те минуты, словно в теплую воду погружаюсь. Себастьян, когда по склону спускался, не мог смотреть на меня, не краснея. Приглашение на ужин – полное безумие, разве нет?

Что он творит?

Я придирчиво рассматриваю свое отражение в зеркале. Вещи на мне новые, так что хоть по размеру подходят – несколько лет я рос настолько быстро, что рукава вечно были коротковаты, а штанины – до лодыжек. Рубашку я менял раз семь, стригся недавно и, по-моему, выгляжу неплохо. Классическая рубашка на пуговицах от «Квиксилвер» – это не слишком буднично? Все-таки рубашка с галстуком – вариант слишком вычурный, как для свидания или для знакомства с родителями. А таких планов нет. По крайней мере я так думаю…

– Ну, вы теперь… парочка?

Хейли прислонилась к двери моей комнаты, сложила руки на груди и смотрит оценивающе.

Я снова оглядываю рубашку.

– Да черт его знает!

Хейли цокает языком, отлепляется от двери и тяжело плюхается на мою кровать.

– Им такие выражансы не понравятся.

Я матерюсь сквозь зубы, ведь Хейли, мать ее, права. Нужно быть настороже.

– Ты не уверен, что вы пара, а сам идешь ужинать с его семьей?

– Откуда ты знаешь про ужин?

– Будь ужин секретом, ты не стал бы обсуждать его в гостиной с родителями.

– Вообще-то это не секрет, но…

Секрет, конечно же, секрет.

Хейли кивает. Объяснения ей не требуются. В кои веки она не корчит из себя самозацикленную говнюшку! Когда решили перебраться в Юту, родители провели с Хейли беседу и очень четко объяснили: благоразумие и осмотрительность теперь – наше все. Даже я чувствовал, с каким страхом мама внушает Хейли, что брошенное в порыве гнева слово выдаст меня и обернется катастрофой. Мол, нас растили понимающими, но многие люди не такие, особенно здесь, в Прово.

Наклоняясь, чтобы собрать вещи, я вспоминаю, что Хейли в одном классе с Лиззи.

– Сегодня я увижу Лиззи. Передам ей от тебя привет.

Хейли морщит нос.

Смеясь, я убираю футболки в ящики шкафа, остальное вешаю на плечики.

– Ты удивишься, если я скажу, что они все такие.

Хейли переворачивается на спину и стонет.

– Она каждому улыбается и с каждым здоровается.

– Какой кошмар!

– Вечно такая счастливая, а что хорошего быть мормонкой? – В словах сестры мне впервые слышится наша слепая предвзятость. – Я пошла бы повесилась.

С Лиззи я еще не общался, но защитить ее все равно тянет.

– Ты говоришь как невежественная идиотка.

На тумбочке у меня заряжается сотовый. Хейли хватает его и вбивает мой пароль.

– Но она не обрадуется, если узнает, что ты мечтаешь залезть в штаны к ее братцу.

– Заткнись, Хейли!

– А что? Думаешь, они пригласили бы тебя на ужин, если бы понимали, каков расклад? Для этой семьи ты дьявол, заманивающий их сыночка в ад.

– В ад они не верят, – поправляю я, стараясь отнять телефон. – Не говори так!

– Себастьян тебя и по мормонизму натаскивает?

– Об этом мне известно от мамы. Я просто хочу узнать его получше, а для этого нужно понять, чем он живет.

На мое лицемерие Хейли не купится.

– Да-да, конечно! Я именно об этом. Себастьян рассказывает, что мормоны вот-вот признают гомосексуальные браки? А с тем, что конверсионная терапия – страшная жестокость, они тоже согласны? – саркастически интересуется сестра. – Вряд ли ему чудесным образом откроется, что ты для него дороже Бога, или Иисуса, или Джозефа Смита. Ужин – затея та еще!

Слова Хейли бередят кровоточащую рану у меня в груди. Стремительный выпад, и я вырываю сотовый у нее из рук.

– Ты говнюк!

При втором посещении дом Себастьяна пугает меня все так же сильно. Внешним видом он дает исчерпывающую информацию о своих обитателях. Итак, здесь живет белая семья, они аккуратисты, но не патологические чистоплюи. От дома веет гостеприимством и безопасностью, хотя я чувствую, что смогу здесь напортачить: сломать, залапать что-нибудь или кого-нибудь, например их старшего сына.

В открытом гараже стоят «субурбан» Бразеров и «лексус» поновее, наверняка бабушки и деда. Увидев свое отражение в окне с пассажирской стороны, я начинаю психовать в два раза сильнее. Как выдержать ужин с самой правильной семьей Прово и не показать, что я умираю от любви?

Может, Хейли не ошиблась: затея та еще.

Собравшись с духом, я нажимаю на кнопку звонка. По дому разносится трель, потом слышится голос Себастьяна: «Я открою!»

Меня тотчас бросает в дрожь.

Дверь распахивается, и на крыльце резко заканчивается кислород. Себастьяна я не видел с семинара, прошедшего в непонятном мне молчании. Тогда он не мог даже смотреть на меня, зато сейчас смотрит. Все нейроны с маркером «Зачем я здесь?» тают в серый клейстер.

Закрыв дверь за собой, Себастьян выходит на крыльцо. На нем классические брюки и белоснежная рубашка, расстегнутая на вороте. Видны гладкая шея и ключица, просматривается грудь… Еще немного, и у меня потекут слюни.

Может… Себастьян повязывал галстук, но снял его для меня?

– Спасибо, что пришел.

От отчаяния подскакивает пульс, от страха облажаться колет в сердце. Хочется с порога заверить, что все главы будут переписаны, но я лишь благодарю за приглашение.

– Так, предупреждаю сразу: будет скучновато, – говорит Себастьян и кивает на дверь: пошли, мол. – Еще разговор, к сожалению, может зайти о церкви. – Он запускает руку себе в волосы, и я тут же вспоминаю, как касался их на вершине горы. – По-другому мои родные не могут.

– Шутишь, да? Посмотри на меня, я обожаю разговоры о церкви.

– Да, конечно! – смеется Себастьян, приглаживает себе волосы, поправляет рубашку и тянется к дверной ручке.

Я накрываю его ладонь своей: подожди секунду!

– Ощущения странноватые или это у меня нервы шалят?

Ясно, что я провоцирую его намекнуть, что он помнит о случившемся на прогулке и не жалеет об этом.

Его ответ – лучшее, что я слышал за всю гребаную неделю.

– Нервы шалят не только у тебя. – Себастьян заглядывает мне в глаза и улыбается. Ничего прекраснее я в жизни не видел, семейным фото, что украшают комнаты, такая улыбка и не снилась.

– Я переписываю свой роман! – выдаю я, поддавшись порыву.

У Себастьяна глаза лезут на лоб.

– Правда?

– Угу. – Я тяжело сглатываю: бешеный пульс не дает нормально дышать. – Постоянно думаю… об этом, но понимаю, что такое сдавать нельзя. – Тревожная перспектива переписывать главы и радость от встречи с Себастьяном завязываются в животе тугим узлом. Меня колотит, и ложь срывается будто сама собой. – Я уже по новой начал.

Очевидно, именно это хотел услышать Себастьян, потому что он мгновенно светлеет лицом.

– Отлично. Я могу тебе помочь. – Три секунды он смотрит мне на губы, потом заглядывает в глаза. – Готов?

Я киваю. Себастьян открывает дверь, дарит мне еще один ободряющий взгляд, и мы переступаем порог.

В доме пахнет свежим хлебом и жареной индейкой; на улице чуть холоднее, поэтому окна слегка запотели. Вслед за Себастьяном я прохожу мимо малой гостиной в передней части дома – «И снова привет, фото семнадцатилетнего красавца Себастьяна! Привет, бесконечные Иисусы! Привет, мрачная плакетка!» – в конец коридора, где с одной стороны большая гостиная, с другой – кухня.

Мужчина, предположительно отец Себастьяна, смотрит там телевизор. Увидев нас, он встает. Он буквально на пару дюймов выше Себастьяна, именно от него унаследовавшего светло-каштановые волосы и веселое добродушие. Не знаю, чего я ожидал от него – может, большей импозантности? – но протянутая для рукопожатия рука и сногсшибательная, как у сына, улыбка застают врасплох.

– Ты Таннер, да? – Ярко-голубые глаза мистера Бразера лучатся умиротворенностью. – Я много о тебе слышал.

Он… и что теперь?!

Я бросаю на Себастьяна вопросительные взгляды, но он демонстративно смотрит в другую сторону.

– Да, сэр, – отвечаю я и тут же исправляюсь: – То есть епископ Бразер.

Он смеется и кладет мне руку на плечо.

– Епископ Бразер я только в церковных делах. Зови меня Дэн.

Папе не понравилось бы, что я зову отца друга по имени, но спорить не буду.

– Хорошо, мистер… Дэн.

По ступенькам спускается пожилой мужчина. Темные кудри на висках седеют, костюм аскетически-строгий, но при этом вид у него моложавый, даже проказливый.

– Аарон попросил помочь ему с лего. Потом спросил, откуда мне известно, как собирать, и я сказал, что все дело в дипломе инженера. Теперь он тоже хочет диплом инженера, чтобы собирать лего до конца дней своих. Наверное, все средства хороши…

Себастьян встает рядом со мной.

– Дедушка, это Таннер. Мой друг с Литературного Семинара.

Меня осматривает еще одна пара ярко-голубых глаз.

– Ты тоже писатель! – восклицает дед Себастьяна и тянется за рукопожатием. – Меня зовут Эйб Бразер.

– Рад знакомству, сэр, – отвечаю я. – Настоящий писатель – Себастьян, а я скорее мартышка, дорвавшаяся до клавиатуры.

Эйб и Дэн хохочут, а Себастьян глядит на меня, сдвинув брови.

– Это неправда.

– Ну, тебе виднее! – сквозь смех бормочу я. Если честно, разве не унизительно то, что я смог написать лишь о происходящем со мной день ото дня, а потом дал Себастьяну прочесть в страшно исковерканном виде?

На кухне Себастьян знакомит меня со своей бабушкой Джуди, которая интересуется, местный ли я. Думаю, этот вопрос расшифровывается как «Из какого ты прихода?».

– Таннер живет возле загородного клуба, – поясняет Себастьян и спрашивает, нужна ли наша помощь. Когда его мать и бабушка заверяют, что нет, он говорит, что мы поработаем над моим романом.

От паники меня прошибает ледяной пот.

– Хорошо, милый! – говорит его мать. – Ужин будет готов минут через пятнадцать. Скажи девочкам, пусть руки моют, ладно?

Себастьян кивает и уводит меня по коридору.

– Я не принес распечатки нового варианта, – шепчу я. Поднимаясь вслед за ним по ступеням, я отчаянно стараюсь смотреть себе на ноги, а не ему на спину.

Наверху лестницы коридор расходится в противоположные стороны.

Комнаты.

Себастьян останавливается у комнаты Фейт. Пурпурно-розовая романтичная жуть с признаками доподросткового ангста едва не течет за порог.

Себастьян стучит и заглядывает за дверь.

– Скоро ужин, так что мой руки, ладно?

Фейт что-то отвечает, и Себастьян отходит от двери.

– Ты слышал меня? – шепчу я чуть громче. – Я не принес распечатки новой версии.

Зря я намекнул, что уже начал писать заново? Себастьян скоро захочет увидеть переработанный вариант?

Себастьян смотрит на меня через плечо и подмигивает.

– Я тебя слышал. Тебя я сюда позвал не работать.

– А-а… Ладно.

Себастьян плутовато улыбается.

– Я ведь должен показать тебе дом?

Я уже чувствую, что смотреть здесь особенно не на что – на втором этаже всего четыре двери, – но киваю.

– Спальня родителей, – говорит он, показывая на самую большую комнату. Над кроватью там висят еще одна фотография храма Солт-Лейк и принт с надписью «Семья – это вечное». На стенах школьные и отпускные фотографии – всюду улыбающиеся лица.

– Вот ванная, вот комнаты Фейт и Аарона. Моя – внизу.

Мы спускаемся на первый этаж, сворачиваем за угол, спускаемся еще по одному пролету. Наши шаги глушит толстый ковер, чем дальше, тем слабее голоса наверху.

Какой светлый у них подвал! Лестница спускается в очередную гостиную, просторную и застланную ковром. В одной ее части телевизор, диван, кресла-мешки, в другой оборудована кухонька. За гостиной еще несколько дверей.

– Это комната Лиззи. – Себастьян показывает на первую дверь, затем переходит к следующей. – А эта – моя.

У меня аж дух захватывает: сейчас я увижу комнату Себастьяна!

Комнату, в которой он спит.

Комнату, в которой он…

К моему огорчению, в комнате образцовый порядок. С фантазиями о Себастьяне на мятых простынях придется немного повременить. На полке выстроились футбольные трофеи, чуть выше флаг команды «Пумы Университета Бригама Янга». В углу стоит ярко-синяя болельщицкая рука из поролона с логотипом – огромной буквой Y. Представляю Себастьяна на матче: он кричит вместе с толпой, на губах широкая улыбка, сердце бешено колотится.

Себастьян стоит у двери, а я обхожу его комнату – ничего не трогаю, только приглядываюсь к фотографиям и корешкам книг.

– Жаль, я по твоему дому от души не пошнырял! – сетует Себастьян, и я смотрю на него через плечо.

– В следующий раз, – обещаю я с улыбкой и… на миг немею от осознания того, что следующий раз состоится. – Если честно, меня удивило приглашение на ужин с твоими родными после… – Я подбираю нужные слова, но вижу, что Себастьян меня понимает, когда от шеи к скулам у него растекается румянец.

– Мама любит сближаться с нашими гостями, – поясняет Себастьян. – А я к себе почти никого не зову.

– А-а, ясно.

– Думаю, маме захотелось получше тебя узнать. – Он быстро поднимает руки. – Никакой вербовки, клянусь!

Еще один вопрос слетает с языка, будто по своей воле:

– Думаешь, она чувствует, что я?.. – Вместо того чтобы закончить фразу, я поднимаю брови.

– Думаю, такое ей и в голову не придет. Скорее, мама просто хочет понять, кто мои друзья, особенно если не знает их по церкви.

Себастьян смотрит так, что в животе у меня начинается пинбол. Я вырываюсь из плена его глаз и обвожу комнату взглядом. Книги повсюду – на полках, высокими стопками лежат у кровати, низкими – на письменном столе. Возле компьютера Библия в кожаном переплете и в чехле на «молнии». Спереди золотым вытиснены инициалы Себастьяна.

– Эта Библия для церкви, – поясняет Себастьян. Шагнув к столу, он вынимает ее из футляра и переворачивает тонкие страницы.

– Она огромная!

– Ее называют четверной, – смеясь говорит Себастьян. Я беру у него Библию и чувствую ее вес.

– Много же у вас догм.

– Пожалуй, ты прав, можно и так сказать. – Подавшись ко мне, Себастьян открывает книжищу и показывает содержание. – Видишь? Здесь не одна книга, а целых четыре: Библия, Книга Мормона, «Учение и заветы»[39] и «Драгоценная жемчужина»[40].

Я поднимаю глаза и удивляюсь: Себастьян так близко ко мне…

– Ты все это прочел?

– Да, почти все. Кое-что не по разу.

У меня глаза на лоб лезут. Ничуть не сомневаюсь, что сам уснул бы за такими книгами. Из меня получился бы худший мормон на свете. Примириться с такой долей я смог бы, лишь уподобившись Рипу ван Винклю[41].

– Когда у меня возникают вопросы, я точно знаю, что найду здесь ответ, – говорит Себастьян.

Я снова опускаю взгляд на книгу. Откуда у него такая уверенность? Как он мог целовать меня на вершине горы и все равно соглашаться с тем, что здесь написано?

– Чем эта четверная отличается от Библии? – Понятно, таких вопросов я задавать не должен. Просто я и Библию толком не знаю, но почти уверен, что отличие есть.

– На самом-то деле ответ тебе не нужен, верно? – смущенно, не слишком уверенно спрашивает Себастьян.

– Хватит вводной лекции на тему «Мормонизм для чайников».

Себастьян смеется, забирает у меня Библию и открывает ее на нужной странице. Мы стоим близко-близко друг к другу, а я подумываю придвинуться еще ближе. Если кто-то войдет и засечет нас, то подумает, что мы читаем вместе Священное Писание.

– Книга Мормона – еще одно свидетельство жизни Иисуса и того, что он Сын Божий. – Себастьян смотрит на меня, проверяя, слушаю ли я его. Удостоверившись, что слушаю, он прячет улыбку и снова сосредоточивает внимание на книге, которую держит в руках. – Ее можно назвать продолжением Библии, кратким изложением заветов Отца Небесного своим детям. – Он снова смотрит на меня и тихо добавляет: – Его дети – это мы.

– Это я понял, – отвечаю я смеясь.

Приятно удивленный, Себастьян на миг заглядывает мне в глаза.

– В «Учениях и заветах» откровения Джозефа Смита и других пророков, данные им Господом. Она о том, как окормляться у современных пророков в современном мире. Вот это, – Себастьян перелистывает книгу вперед, – «Драгоценная жемчужина». Считается, что пророк Авраам написал ее в Египте. По мере того как наша церковь разрасталась, потребовалось собрать все предания, переводы и исторические труды воедино, чтобы больше людей могли ими пользоваться. Эти книги – своего рода инструменты. Если читать их и искренне молиться, получишь ответы, наставления и безоговорочно уверуешь в то, что все написанное – истина.

Я снова перехватываю его взгляд и лишь тогда понимаю, как внимательно слушал. Не то чтобы я соглашался хоть с чем-то, но голос Себастьяна и сила его веры заставляют ловить каждое слово. У меня аж во рту пересохло.

– Объясняешь ты здорово, – признаю я. – Ты никогда не думал… Ну, обучать основам мормонизма на миссии? Завести себе сигну «Ушел крестить и причащать»?

Себастьян смеется, как я и надеялся, но раз уж вспомнили о миссии, мне хочется расспросить подробнее. Куда он, скорее всего, отправится? Чем будет заниматься? С кем он будет? Есть лазейки в запрете общаться с внешним миром? Да и вообще, найдется ли в его жизни место для меня?

– Подумывал, – с улыбкой отвечает Себастьян. Повисает тишина, и его взгляд устремляется к моим губам.

Он вспоминает нашу прогулку так же часто, как я? О ней я думаю перед сном, о ней же поутру, едва открыв глаза. Я страшно хочу его поцеловать, и, судя по выражению лица и участившемуся дыханию, Себастьян тоже этого хочет.

Когда мы заходим в столовую, нас уже ждут. С каждой стороны стола поставили по четыре стула и еще по одному у концов – для родителей. Себастьян занимает свободное место возле отца, я – слева от него. Рядом со мной сидят Лиззи и Аарон, напротив – бабушка, дедушка и Фейт.

Стол накрыт, но к еде никто не притрагивается. Я догадываюсь, в чем дело, когда Себастьян легонько пинает меня по ноге и кивает себе на руки.

Руки сложены… Ага, молитва!

– Отче наш небесный! – начинает Дэн. Он склонил голову, закрыл глаза, и я делаю то же самое. – Благодарим Тебя за этот хлеб и дары, которыми Ты снова одарил нас. Благодарим за то, что Ты привел за этот стол родных наших и новых друзей наших. Да укрепит этот хлеб тела наши и дух наш, дабы творили мы дела праведные. Благослови, Господи, тех, кто сейчас не с нами. Да вернутся они домой невредимыми. Благодарим Тебя, Господи, за благодеяния Твои! Да будет благословление Твое сопутствовать нам и впредь. Во имя Иисуса Христа, аминь.

По столу прокатывается волна негромкого «Аминь!», и тишине конец. Спешно передаются блюда с едой, приборы скрипят по тарелкам. Фейт хочет куриных наггетсов, Аарон просит отца поиграть с ним в мяч завтра после школы, Лиззи трещит о мормонском лагере для девушек, в который собирается.

Так, что здесь из напитков? Вода, молоко, «Шаста»[42] со вкусом клубники и киви и даже дурацкий рутбир. Ничего кофеиносодержащего. Я наливаю себе воды со льдом.

Дэн протягивает Себастьяну блюдо с индейкой, потом улыбается мне.

– Ну, Таннер, Себастьян говорит, что ты родился и вырос в Калифорнии…

– Да, сэр. В Пало-Альто.

Себастьян берет мясо, протягивает блюдо мне и ободряюще улыбается. Мы задеваем друг друга мизинцами. Это мимолетное соприкосновение будет вспоминаться часами.

Эйб подается вперед и перехватывает мой взгляд.

– Из Калифорнии в Юту? Смена обстановки ощутимая!

– Да, сэр, так и вышло, – смеясь отвечаю я.

Мать Себастьяна сочувственно глядит на меня со своего конца стола.

– Мрачная, хмурая зима после почти круглогодичного солнца – не представляю, как к такому привыкнуть.

– Привыкли мы довольно быстро, – парирую я. – Здесь красивые горы, да и в Пало-Альто частенько бывает туман.

– Ты на лыжах катаешься? – спрашивает Джуди.

– Немного. Раз в год мы ездим в Сноуберд[43] или в Каньоны[44].

– Всей семьей ездите? – снова вступает в разговор мама Себастьяна.

Кивнув, я тянусь к блюду с сырно-картофельной запеканкой и кладу немного себе на тарелку.

– Да. Нас же всего четверо: родители, моя младшая сестра Хейли и я.

– М-м-м, Хейли… Красивое имя, – говорит мама Себастьяна.

– Мои родители любят активный отдых, – рассказываю я. – Папа катается на велосипеде. Мама бегает.

– Чем именно они занимаются? – любопытствует Дэн. С набитым ртом он не говорит: сперва все прожевывает и проглатывает. – Себастьян рассказывал, что вы переехали сюда ради новой работы твоей матери.

Ну Себастьян, ну болтун!

Я пробую воду со льдом и ставлю стакан на стол.

– Да, сэр, мы переехали ради маминой работы. Она технический директор «НекстТека».

Родные Себастьяна заинтересованы – по столу прокатываются изумленные восклицания.

– У «НекстТека» открылся здесь допофис, и маме предложили его возглавить. – Изумленные восклицания усилились. – Мама разрабатывает компьютерный софт. В Калифорнии она работала на «Гугл», потом перешла в «НекстТек».

– Ничего себе! – Судя по голосу, Дэн искренне потрясен. – Здесь, похоже, должность стоящая, раз твоя мать ушла из «Гугла». Там, говорят, условия отличные.

– А его отец – доктор в клинике Университета долины Юты, – вставляет Себастьян. Я смотрю на него и улыбаюсь. Он будто хвастается, будто гордится знакомством со мной.

– Я каждую среду там волонтерствую! – объявляет Джуди, вытаращив глаза. – Как его зовут?

– Пол Скотт. Он кардиохирург.

– Я прекрасно его знаю! В последнее время я редко бываю на том этаже, но человек он чудеснейший. Кардиолог-еврей, да? – Я киваю, удивленный не только тем, что Джуди знает папу, но и тем, что она выделяет его именно как еврея. – Такой внимательный, медсестры его обожают. – Джуди подается вперед и заговорщицки шепчет: – А еще он красавец, поверьте мне на слово!

– Бабуля, ты влюбилась в папу Таннера?! – возмущенно спрашивает маленькая Фейт, и за столом все смеются.

– Ну что ты, я смотрю только на твоего дедулю, – уверяет Джуди и, подмигнув, добавляет: – Но я же не слепая!

Фейт хихикает в чашку с молоком.

– Чистая правда, – подтверждает Эйб. – Она приметила меня на церковных танцах и с тех пор глаз не сводит.

– Мам, а вы с папой тоже на танцах познакомились? – спрашивает Фейт.

– Да. – Мать Себастьяна смотрит через стол на Дэна. – Я пригласила его на День Сэди Хокинс[45].

– Кто такая Сэди Хокинс? – спрашивает Фейт с набитым ртом, поэтому вопрос звучит невнятно.

Мать объясняет ей, в чем дело, а я думаю лишь о том, что только что услышал. Когда рассказ о Сэди Хокинс заканчивается, я поворачиваюсь к Дэну.

– Так вы встречались в старших классах?

– Да, – отвечает он. – Мы познакомились в двенадцатом классе и поженились вскоре после моего возвращения с миссии.

«Стоп-стоп-стоп!» – кричит мой разум.

– Разве это не запрещено?

– Во время миссии запрещено встречаться с девушками. – Дэн улыбается жене. – О том, что раз в неделю нельзя писать письма, ничего не сказано.

– Можно подумать, те двое прислушались бы к запретам! – Джуди смотрит на младших внуков и добавляет: – Вашему отцу не понравится, что я об этом рассказываю, но вам нужно увидеть любовные послания, которые он писал вашей маме. Он вечно оставлял их в карманах, а я находила во время стирки. Они друг по другу с ума сходили!

За столом словно сбавляют громкость – общий разговор отходит на второй план. Опуская дополнительные сложности, разлука получится не такой болезненной при условии, что мы сумеем поддерживать связь. Два года – это не так долго, тем более я все равно уеду в колледж. Вдруг к тому времени на пророка снизойдет откровение?

Шанс ведь есть, да?

На миг у меня появляется надежда.

Из сюрного тумана меня вытаскивает Дэн.

– Таннер, вы с семьей ходите в синагогу в Солт-Лейк-Сити? – Он бросает взгляд на Эйба. – Пытаюсь вспомнить, где здесь ближайшая синагога.

Как неловко… Я сам не знаю, где здесь ближайшая синагога.

– Так… В Парк-Сити есть синагога Хар-Шалом, – отвечает Эйб.

– Слишком далеко. – Дэн качает головой, будто решив за нас, что синагога неподходящая.

– Да, верно. Еще там есть несколько…

Разговоры на эту тему нужно пресечь в корне.

– Сэр… То есть сэры, – поправляю себя я, чтобы включить Эйба, – на службу мы не ходим. Мои родители сейчас – скорее агностики. Мамины родители из СПД, а папа нечасто вспоминает об иудаизме.

Господи, что я несу?!

За столом воцаряется тишина. Даже не знаю, который из проколов ужаснее: признание, что мама – экс-мормонка, или небрежное упоминание отказа от религиозной веры.

Нарушает молчание Себастьян:

– Я не знал, что твоя мама из СПД.

– Да, она выросла в Солт-Лейк-Сити.

Брови у него сведены, губы превратились в нежную, огорченную полоску.

– Значит, у вас здесь есть родственники! – радуется миссис Бразер. – Вы с ними видитесь?

– Мамины родители сейчас живут в Спокане, – отвечаю я, предусмотрительно опустив то, что за восемнадцать лет жизни ни разу с ними не пересекался. «Молодчага!» – мысленно хвалю себя я, ослабив контроль над своим длинным языком, и он превращается в помело: – Тетя Эмили с женой живут в Солт-Лейк-Сити. С ними мы видимся как минимум раз в месяц.

Тишину столовой нарушает лишь шорох, с которым ерзает на стульях смущенное семейство.

Господи, ну что я опять сморозил?!

Себастьян пинает меня под столом. Взглянув на него, я чувствую, что он вот-вот расхохочется.

– Папина мама часто у нас гостит, – упрямо продолжаю я. – Кроме папы у нее еще трое детей, так что семья большая. – Я подношу ко рту стакан с водой, чтобы заткнуться. Увы, едва сделав глоток, я продолжаю молоть языком: – Буббе ходит в синагогу раз в неделю. Вот она верующая. Истинно и глубоко верующая.

Себастьян снова пинает меня пяткой по голени. Он наверняка велит мне угомониться, ну или не клясться в наличии религиозного начала, мол, его родные и так меня примут. Не знаю, что именно он хочет донести, но ощущения такие. Родные Себастьяна очень собранные и организованные. Они едят аккуратно, расстелив на коленях салфетки. Они вежливо просят «Передай мне, пожалуйста…» и нахваливают стряпню миссис Бразер. Они сидят прямо – никто не сутулится. Что еще важнее, меня больше не расспрашивают ни о корнях родителей, ни о тете Эмили – бабушка и дед Себастьяна ловко направляют мой словесный понос в безопасное русло, интересуясь конкретными учителями и предстоящими спортивными соревнованиями. Родители мягко просят детей убрать локти со стола (я тоже мгновенно убираю локти), не перебарщивать с солью и доесть овощи, прежде чем просить еще хлеба.

Все очень чинно, безопасно, бесхитростно.

В сравнении с этой семьей мы чуть ли не дикари. Нет, мы не примитивные, неотесанные идиоты, но порой за ужином мама кричит Хейли: «Замолкни!» – а папа раз-другой уносил тарелку с едой с гостиную, чтобы не слышать наших с сестрой перепалок. Есть и более заметное различие – духовная близость, которую дома я ощущаю постоянно, но в полной мере осознаю лишь сейчас, среди этих милых, покладистых чужаков. За спагетти с фрикадельками семья Скотт в малейших подробностях обсуждает, что значит быть бисексуальным. За кугелем от буббе Хейли спросила родителей, можно ли заразиться СПИДом через минет. Я ужаснулся, а родители ответили без запинки. Почти не сомневаюсь: приди Себастьян на ужин к нам, мама не отпустила бы его без яркой, концептуальной наклейки на бампер.

Возможно, при закрытых дверях такие застольные беседы ведутся и в этом доме – за минусом разговоров о минете, – только мне не верится. Если мои родители копнули бы чуть глубже в попытке понять Себастьяна и его семью, то здесь меня вполне предсказуемо не спросили, почему мама порвала с СПД, а папа больше не ходит в синагогу. Разговоры эти сложные, а я лишь заблудшая овца, ненадолго прибившаяся к их покорному стаду. Я же в доме епископа! Радостная радость и счастливое счастье, помните? Каждый здесь – сама любезность, никто не станет любопытствовать и смущать меня. Это было бы невежливо, а мормоны – я знаю по опыту – вежливы до жути. Вот какова сущность Себастьяна.

Глава одиннадцатая

Когда я возвращаюсь домой, мама с папой не спят и ждут меня. На стойке кружки с остывшим чаем, на лицах натянутые, многозначительные улыбки.

Уходя, я, разумеется, не мог соврать о том, почему собираюсь ужинать не дома. Только легким уход все равно не получился. Родители стояли на крыльце и молча смотрели, как я уезжаю. Честное слово, ощущение было такое, словно я что-то украл.

– Итак? – спрашивает папа, хлопая по табурету рядом со своим.

Табурет скрипит по плиточному полу, и мы морщимся. Почему-то меня мерзкая какофония смешит. Момент и без того напряженный – я вернулся с ужина в доме епископа, с сыном которого у нас роман, категорическому неодобрению моих родителей вопреки, – а жуткий скрип еще больше нагнетает обстановку.

У родителей собственный тайный язык, секундный обмен взглядами в нем стоит целой беседы. Я с трудом сдерживаю истерический хохот, отчаянно рвущийся наружу.

– Простите. – Я сажусь на табурет и хлопаю себя по бедрам. – Итак. Ужин.

– Ужин, – повторяет мама.

– Он прошел хорошо. Кажется, так.

Мама с папой кивают. Мама с папой хотят подробностей.

– Родные у Себастьяна супермилые. – Я многозначительно таращу глаза. – Вот да. Супер. Милые.

В мамином смешке слышна злость, а папа слишком встревожен, чтобы смеяться.

– Типа свиданием это не было, – уточняю я. – То есть никакое это не свидание. И не официальное знакомство с семьей. Простой ужин.

Мама кивает.

– Они хотят понять, кто друзья Себастьяна. Особенно если не знают их по церкви.

Несколько секунд я изумленно таращусь на маму.

– Себастьян сказал мне именно так.

– Сам подумай. У них все знакомые – члены церковной общины. А уж если ты местный епископ и твой сын подружился с парнем не из СПД? Тебе захочется убедиться, что с парнем тем все в порядке.

– Вот только со мной не в порядке, по крайней мере для этой семьи.

Чувствую, маме мой ответ не по нраву, но она машет рукой: продолжай, мол. Я рассказываю, как прошел вечер. Как родители Себастьяна познакомились в старших классах. Я рассказываю о своих проколах – как сболтнул про Эмили и про мамино прошлое. Мама кривится, мол, это и проколами не назовешь. Я рассказываю, как разговор в очередной раз коснулся – правда, буквально на секунду – миссии Себастьяна. Родители слушают с неослабевающим вниманием.

Тем не менее я вижу тревогу, въевшуюся в чуть заметные морщины у них на лицах. Мама с папой отчаянно боятся, что я влюблюсь в Себастьяна и что влюбленность эта разобьет сердце одному из нас или обоим.

– Так они… понравились тебе? – интересуется папа, не обращая внимания на маму, которая смотрит на него как на предателя.

– Ага. То есть они явно не моего племени, но меня приняли хорошо.

Теперь папина очередь кривиться и морщиться. Семья для моих родителей – все, но, пожалуй, для папы – особенно. Мамины родители с нами не общаются, и папина родня компенсирует это в полной мере. Со времен моего младенчества его мама гостит у нас по три месяца в год. Шесть лет назад умер мой дед, одиночество буббе не любит, да и папе спокойнее, когда она рядом. Пожив у нас, она отправляется к его брату и сестре в Беркли и Коннектикут соответственно – навещает то одних внуков, то других.

Будь моя воля, буббе жила бы с нами круглый год. Она прикольная, с ней дома уютнее, чем только с родителями и с Хейли. Не поймите превратно: родители у меня замечательные, но буббе создает совершенно особую теплоту. За последние двадцать лет брака моих родителей мама и буббе сильно сблизились. Точно таких отношений папа хочет в будущем с нами и для нас с нашими потенциальными свойственниками тоже.

Думаю, его это волнует больше, чем маму, ведь она с родителями больше не контачит.

Все эти мысли читаются у папы в глазах, пока он слушает мой рассказ. Я хлопаю его по плечу.

– Пап, ты что такой загруженный?

– Я редко вижу, чтобы ты так сильно… кем-то интересовался, – осторожно отвечает он. – Нас тревожит, что для тебя это не идеальный вариант. – Папа отводит взгляд к окну.

Сделав глубокий вдох, я думаю, как лучше ответить. Пусть даже папины слова – правда, она как стикер на поверхности моих эмоций – отлепить элементарно. Я понимаю, что Себастьян не идеальный вариант для меня. Понимаю, что нарываюсь на боль и страдания. Только попробовать хочется больше, чем поберечь себя.

В итоге я говорю то, что, как мне кажется, папа жаждет услышать.

– Пап, это банальное увлечение. Оно пройдет, хотя Себастьян – отличный парень.

На миг папа позволяет себе в это поверить. Мама тоже в кои веки молчит. Перед тем как я ухожу спать, папа прижимает меня к себе на три глубоких вдоха.

– Спокойной вам ночи! – желаю я и бегом поднимаюсь по лестнице к себе в комнату.

Вечер пятницы, на часах только восемь, и я чувствую: сил еще хоть отбавляй. Осень пишет, что собирается к Эрику. Я вздыхаю с облегчением: не нужно терзаться из-за того, что я снова ее кинул, и отправляю ей длинную цепочку эмодзи-баклажанов. Осень отвечает длинной цепочкой эмодзи-факов.

Интересно, а Себастьян апдейтил свою эмодзи-клаву? Как он относится к добавлению столь грубого эмодзи себе на телефон? Он хоть заметил его появление? А использовать собирается?

Все, абсолютно все сводится к Себастьяну.

Мама на пробежке, папа в больнице, Хейли слоняется по дому и ноет, что в субботу утром стиркой уже никто не занимается.

Я напоминаю, что руки у нее, слава богу, не переломаны.

Бам – Хейли кулаком тычет мне в бок. Я беру ее в захват, Хейли визжит, как недорезанный поросенок, пытается расцарапать мне лицо и орет: «Я тебя ненавижу!» – так, что стены дрожат.

В дверь звонят.

– Круто, утырок! – цедит Хейли, отпихивая меня. – Соседи копов вызвали.

Дверь я распахиваю с самой очаровательной из своих улыбок, мол, это все она.

Планета перестает вращаться.

Я неправильно понимал значение слова «огорошенный», пока год назад не справился в словаре. Я думал, раз горох мелкий, оно значит «слегка удивленный». На самом деле оно ближе к «ошеломленный» и «потрясенный» – именно такой вид у Себастьяна, стоящего на пороге моего дома.

– Какого че… – Моя удивленная улыбка растягивается с востока на запад.

– Привет! – Себастьян поднимает руку, чтобы почесать в затылке. Под гладкой, загорелой кожей бугрится бицепс, и я таю.

– Извини. – Я отступаю на шаг назад и жестом приглашаю его войти. – Считай, ты застал убийцу за его кровавым ремеслом.

Себастьян смеется и переступает порог.

– Я собирался сказать… – Он смотрит мне через плечо и улыбается. Могу только предполагать, что там стоит Хейли и буравит мне спину смертоносным взглядом. – Привет, Хейли!

– Привет! Ты кто такой?

Размазать бы ее по стенке за такую грубость, но не буду: своим сучьим вопросом засранка создала впечатление, что я не трынжу об этом парне сутки напролет.

– Это Себастьян.

– Ой, ты прав. Он реально секси!

Ну вот, видимо, по стенке я все-таки ее размажу.

Посмеиваясь, Себастьян протягивает ей руку. Прежде чем пожать, Хейли – вот ужас! – пару секунд ее рассматривает. Когда она переводит взгляд на меня, я вскидываю брови, мол, чуть позже убью насмерть. При маме с папой Хейли прикинулась бы благовоспитанной незабудкой, а при мне она первостатейная сучка.

– Пошли на второй этаж? – предлагаю я.

Себастьян бросает взгляд на Хейли, которая уже поплелась по коридору к постирочной, и кивает.

– Где твои родители?

– Мама на пробежке. Папа на работе.

По-моему, подтекст Себастьян улавливает. Воздух между нами так и искрит.

Деревянные ступеньки скрипят у нас под ногами, и я остро чувствую, что Себастьян поднимается следом за мной. Моя комната в самом конце коридора, туда мы идем молча, и у меня, судя по ощущениям, кровь приливает к коже.

Мы идем ко мне в комнату.

Себастьян окажется у меня в комнате.

Себастьян переступает порог, оглядывается по сторонам и совершенно не смущается, когда я аккуратно закрываю за нами дверь. Да, я нарушаю родительское правило, только эй, у нас может дойти до поцелуев, а Хейли включила сучку. Короче, у меня будет з-а-к-р-ы-т-о.

– Так это твоя комната, – говорит Себастьян, осматриваясь.

– Ну да. – Я слежу за его взглядом, пытаясь увидеть комнату его глазами. Много книг (ни одной на религиозную тематику), много наград (в основном за успехи в учебе), несколько фотографий (Библия ни на одной не запечатлена). Впервые в жизни я рад, что папа заставляет меня поддерживать чистоту и порядок. Кровать заправлена, грязное белье в корзине, на рабочем столе ничего, кроме ноутбука и…

Вот дерьмо!

Себастьян подходит к столу и просматривает стопку голубых стикеров. Я знаю, что написано на верхнем.

Мы расстаемся,

Разбегаемся, наступив на те же грабли.

Мне кажется, его ждет тихий ужин,

Секреты, комьями жвачки прилепленные под крышку стола.

Ему кажется, меня ждет другая жизнь.

В лучшем случае – смех безудержный, свобода бескрайняя;

В худшем – ругань грязная, грех абстрактный.

Может, меня угостят вином.

Но даже если он так думает,

Он меня не осуждает.

Надеюсь, однажды он меня полюбит.

«Спокойной ночи», – говорит он.

А мне бы только целовать его.

Целовать, целовать, целовать.

– Что это?

– Ну… – Я срываю верхний стикер и вчитываюсь, словно не помню, о чем именно там речь. Как же не помнить: я написал это только вчера вечером. – А-а, так, ничего.

Я считаю до пяти, потом еще раз, потом еще. Все это время мы тупо глазеем на ярко-голубой стикер у меня в руке.

Наконец Себастьян его забирает.

– Речь обо мне?

Я киваю, не глядя на него. В груди у меня слоновий топот и дикий рев.

Пальцы Себастьяна касаются моей ладони, скользят от запястья к локтю и легонько тянут, посмотри, мол, посмотри на меня!

– Мне нравится, – шепчет он. – Но ведь в новый роман это не попадет?

Я качаю головой. Ложь номер два.

– Это не все заметки?

Я качаю головой.

– Таннер, словами ответь! – просит Себастьян и смеется.

– Нет, это не все заметки, но сейчас я пишу другое.

Себастьян кивает.

– И о чем это другое?

Я поворачиваюсь к окну и сочиняю на ходу.

– Суть та же, но в сына епископа он не влюбляется.

Я наблюдаю за его реакцией на «влюбляется». У Себастьяна дрожат губы.

– Дашь мне почитать новое?

– Ага, – с готовностью киваю я. – Когда будет что читать.

От скрытого смысла этих слов становится не по себе, а ведь рано или поздно роман о Себастьяне придется прервать, придется написать что-то другое и показать им с Фуджитой. Знаете, что самое странное? Роман о Себастьяне прерывать не хочется. Хочется писать и писать, чтобы выяснить, чем все закончится.

Себастьян отпускает мою ладонь, подходит к кровати и садится. Сердце у меня сбрасывает топливо в аварийном режиме, в венах начинаются дикие гонки без правил.

– Мне сегодня авторские прислали. – Себастьян теребит заусеницу. – Хочу, чтобы ты прочитал мою книгу, но беспокоюсь: вдруг она тебе совсем не понравится?

– А я беспокоюсь, что она мне страшно понравится и меня заклинит на тебе пуще прежнего.

К счастью, над этим Себастьян смеется, как я и надеялся.

– Я переживаю.

– Из-за выхода книги?

Себастьян кивает.

– Ты уже пишешь следующую?

Он снова кивает.

– Контракт у меня на три книги. И писать мне очень нравится. Чувствую, именно в этом мое призвание. – Себастьян смотрит на меня. Солнце, льющее в окно, подсвечивает ему глаза – зрелище божественное. – После прогулки… – начинает он и кивает мне, словно удостоверяясь, что я понимаю, о чем именно речь. – Я вернулся домой и…

Дрочил?

– Закипишевал?

– Нет, – смеется Себастьян. – Я молился.

– Очень похоже на «закипишевал».

– Нет, – Себастьян качает головой, – молитвы успокаивают. – Он смотрит на стену, туда, где в раме висит фотография моста Золотые Ворота, которую папа сделал за пару месяцев до нашего переезда сюда. – Виноватым я себя не почувствовал, – тише добавляет он. – Что неожиданно.

Мне очень хотелось услышать эти слова, но осознаю я это лишь теперь, когда Себастьян высказался. Чувствую себя надувным матрасом, из которого медленно выпускают воздух.

– Виноватым себя чувствуешь, если поступил неправильно, – продолжает Себастьян. – А умиротворение – знак того, что Бог мои поступки одобряет.

Я открываю рот, но, похоже, сказать мне нечего.

– Порой я гадаю, кто именно выдвигает моральные требования – Бог или церковь.

– Знаешь, что я думаю? – осторожно начинаю я. – Бог, достойный твоей вечной любви, не осудит за то, как ты любишь в этом мире.

Себастьян кивает, потом робко улыбается.

– Иди сюда! – зовет он, и я впервые вижу его неуверенным.

Я сажусь на кровать рядом с ним и теперь не только чувствую, но и вижу, как меня колотит. Чтобы ладони не стучали по матрасу, я зажимаю их коленями.

Ростом я шесть футов три дюйма[46], Себастьян, наверное, пять футов десять дюймов[47], но сейчас его спокойствие накрывает меня, как тень высокой ивы у нас на заднем дворе. Он поворачивается, правую руку кладет мне на бедро, левую – на грудь и легонько давит. Ясно, он хочет, чтобы я лег. Утратив контроль над собственным телом, я чуть ли не падаю на матрас. Себастьян нависает надо мной и смотрит в глаза.

Так, а ведь Себастьян сегодня постригся! Виски ему опять выбрили, на макушке оставили длину. Сверкающие, как озеро под солнцем, глаза впиваются в меня, я плавлюсь под жарким взглядом и хочу только чувствовать, чувствовать, чувствовать.

– Спасибо, что приходил к нам вчера на ужин, – говорит Себастьян. Его взгляд скользит мне по лицу – ото лба, по щекам и вниз, к губам. Потом еще ниже – он смотрит, как я сглатываю, прежде чем ответить.

– Семья у тебя замечательная.

– Ага.

– Твои родные небось подумали, что я сумасшедший.

– Есть немного. – Себастьян улыбается.

– Ты постригся.

Глаза у Себастьяна покрываются поволокой: он неотрывно смотрит мне на губы.

– Ага.

Я прикусываю губу: под таким взглядом зарычать хочется.

– Мне нравится. Очень.

– Правда? Вот и отлично.

Все, хорош болтать. Я кладу ему ладонь на затылок и притягиваю к себе. Себастьян тотчас льнет ко мне – почти ложится сверху, губы к губам, и резко, с облегчением выдыхает. Начинается все медленно – неспешными, расслабленными поцелуями. Сперва мы целуемся сквозь робкие улыбки, потом с уверенностью, что это – наше это – до боли прекрасно.

Дальше все идет по нарастающей, как показатели самолета перед стартом, и мы одновременно переходим в фазу, где отчаяние и дикость еще сильнее. Не хочу думать, что наш голод обостряет тиканье неумолимых часов. Не желаю играть в шахматную многоходовку. Мне кажется, оголодали мы из-за какого-то глубокого чувства. Из-за любви, например.

Его грудь у меня на груди, его руки у меня в волосах, его глухие постанывания медленно отключают мне сознание, и вот в голове на репите крутится единственное слово – ДА.

Да всем ощущениям.

Да его губам. Да его рукам. Да, он накрывает меня собой и движется. Да, да, да…

Мои ладони скользят вниз по спине Себастьяна, забираются под рубашку, на теплую кожу. Да… Некогда радоваться, что я ответил на собственный вопрос о храмовом белье, – его рубашка отброшена в сторону, моя отброшена в сторону, прикосновение кожи к коже – это

Д

А

никогда прежде я не был снизу, никогда не обвивал ногами чужие бедра, никогда не чувствовал таких движений, таких фрикций; и он говорит, что думает обо мне каждую секунду

да

и он говорит, что ничего подобного прежде не чувствовал; ему нравится сосать мне нижнюю губу, ему хочется остановить время, чтобы мы целовались и целовались.

да

и я честно признаюсь, что никогда еще мне не было так хорошо, и он смеется мне в губы, потому что наверняка видит, в каком я состоянии. Под ним я сущий монстр, вскидывающий бедра; я спрут, я одновременно касаюсь его везде. Таких классных ощущений мир еще не знал.

– Хочу знать о тебе все, – отчаянно шепчет Себастьян мне в губы, покрывает поцелуями скулы, царапает шею щетиной.

– Так я расскажу тебе все.

– Ты мой бойфренд? – спрашивает Себастьян, посасывает мне нижнюю губу, потом смеется над собой, словно это не прекраснейший вопрос, который я слышал в жизни.

– Ну… да.

Его бойфренд. Да!

– Хоть я теперь твой бойфренд, я никому об этом не расскажу, – шепчу я.

– Знаю.

Его ладонь опускается на меня, скользит туда, где наши тела соприкасаются, потом – Господи! – ныряет мне в треники. Получается так невинно и при этом так грязно, но грязь смывается, когда я заглядываю ему в глаза и вижу в них благоговейный страх.

Все ясно. Для меня это тоже впервые.

Словно в трансе я тоже тянусь вниз. Себастьян закатывает глаза, потом закрывает.

Разве это похоже на реальность? Сюр, чистый сюр.

Себастьян двигает бедрами раз, другой – ничего восхитительнее я в жизни…

Ни шаги в коридоре, ни звук отрывающейся двери я не слышу – лишь потрясенное папино «ой!». Дверь захлопывается.

Себастьян соскакивает с меня, поворачивается к стене и закрывает лицо руками. В звенящей тишине я пытаюсь понять, что случилось.

То есть я знаю, что случилось, но все произошло так быстро, что на пару гулких мгновений-сердцебиений можно притвориться, что нас с Себастьяном одинаково приглючило.

Прокол очень досадный по очень многим причинам. Не играть мне больше в игру «Мы просто друзья» со взрослыми, которые отсиживаются на первом этаже. Мы вляпались, и меня ждет нагоняй от одного из родителей, а то и от обоих.

А Себастьяну однозначно куда хуже, чем мне.

– Эй! – тихонько окликаю его я.

– Плохо получилось, – шепчет Себастьян. Он не убирает рук от лица и ко мне не поворачивается. По его голой спине можно изучать группы мышц. Меня захлестывают двойственные чувства – с одной стороны, я счастлив, что у меня теперь сексапильный бойфренд, с другой – жутко боюсь, что один прокол все испортил.

– Эй! – снова зову я. – Папа не позвонит твоим родителям.

– Плохо получилось…

– Просто иди сюда, ладно?

Себастьян медленно поворачивается, подходит к кровати и садится, не глядя на меня.

– Твой отец нас засек! – сетует он.

Я делаю секундную паузу, подбирая нужные слова.

– Да, но, думаю, ему так же неловко, как нам, если не больше, – говорю я в итоге.

– Очень сомневаюсь.

Знал я, что Себастьян не купится на сомнительную логику, но попробовать стоило.

– Посмотри на меня.

Секунд через десять Себастьян так и делает. Он заметно расслабляется, а мне от облегчения хочется встать и бить себя в грудь.

– Ничего страшного, – шепчу я, – папа никому нас не выдаст. Наверное, он просто поговорит со мной потом.

То есть он однозначно поговорит со мной потом.

Обреченно выдохнув, Себастьян закрывает глаза.

– Ладно.

Я подаюсь вперед, и он, похоже, чувствует мою близость, потому что губы у него растягиваются в скупой улыбке. Мои губы у него на губах, я подставляю нижнюю, которую он любит сосать, и жду реакции. Не сразу, но соблазну Себастьян поддается. Обжигающей страсти, как прежде, сейчас нет, но это все-таки происходит.

Себастьян отстраняется и, поднявшись, тянется за рубашкой.

– Я домой пойду.

– А я останусь прямо здесь, с места не сдвинусь!

Уловив подтекст, Себастьян прячет очередную улыбку, а потом на лицо ему наползает привычная маска. Он перестает хмуриться, в глазах появляется блеск, на губах – улыбка, та, беззаботная, которой я скоро не буду верить.

– Проводишь меня?

Папа поднимается ко мне в комнату уже через пятнадцать минут после ухода Себастьяна. В дверь он стучит робко, чуть ли не извиняясь.

– Заходи.

Папа заходит и аккуратно закрывает за собой дверь.

Не знаю, злиться мне или каяться, но от первого и второго вместе покалывает кожу.

Папа садится на стул у моего письменного стола.

– Для начала я должен извиниться, что в первый раз не постучался.

Лежа на кровати, я кладу раскрытую книгу себе на грудь корешком вверх и смотрю на папу.

– Хорошо.

– Что еще сказать, я не знаю. – Папа скребет щеку и добавляет: – Нет, вообще-то не так. Я знаю, что хочу сказать, но не знаю, с чего начать.

Я сажусь на кровати и поворачиваюсь к нему.

– Ну и?

– Я знаю о твоих чувствах к Себастьяну. И почти уверен, что они взаимны.

– Да…

– Еще я знаю, что это настоящие чувства, что дело не в любопытстве или в негативизме.

Вот что ответить на это? Я киваю, чувствуя, что вид у меня озадаченный.

– А Осень в курсе?

– Осси? – растерянно спрашиваю я.

– Да, твоя лучшая подруга.

– Пап, я не открывался Осени. «Нельзя открываться никому» – так ведь? Так мама хочет?

– Таннер, – папа кладет ладонь мне на колено, – хочу прояснить еще два момента. Начнем с легкого. Когда влюбляешься, очень хочется позабыть обо всех окружающих.

– Я не забываю Осси…

– Не перебивай! – довольно строго велит папа. – Обещай мне, что не забросишь своих друзей. Что будешь общаться с Осенью, Эриком и Мэнни. Что и впредь будешь показывать пример Хейли. Что будешь заботиться о маме и во всем ей помогать.

– Обещаю.

– Я говорю об этом, потому что твоя жизнь должна оставаться насыщенной независимо от отношений с Себастьяном. Его вера тут ни при чем. Если отношения продолжатся и у вас с ним что-то выйдет, понадобятся друзья, которые вас примут и поддержат. Если же по какой-то причине вы расстанетесь, тебе потребуется дружеское плечо.

Во власти странных, противоречивых чувств я смотрю в пол. Папа дело говорит. Он прав. Но подразумевается, что он мне открыл Америку, и это бесит.

– Второй момент, который я хотел бы прояснить… – Папа снова скребет щеку и отводит взгляд. – У меня не такие взаимоотношения с религией, как у твоей мамы, оттого и реакция на твой роман принципиально иная. – Он заглядывает мне в глаза. – Однако я не считаю, что она неправа. Я согласен не со всеми ее предостережениями и контраргументами, а вот с тем, что ситуация непростая, согласен. Полагаю, родители Себастьяна ваш роман не одобрили бы.

– По-моему, «не одобрили бы» – еще мягко сказано.

Папа уже кивает.

– Значит, встречаетесь вы тайком от них?

– Угу.

– Не по душе мне это, – тихо заявляет папа. – Хочется верить, что на месте Себастьяна ты либо поговорил бы с нами откровенно, либо считался бы с нашими пожеланиями, пока живешь дома.

– Папа, разница в том, что я могу говорить с вами откровенно.

– Тебе восемнадцать, Танн. Со своим телом ты волен делать все, что заблагорассудится. Но в то, чем ты занимаешься под крышей моего дома, я имею право вмешиваться.

О-ох…

– Ты ведь знаешь, что тебя, Хейли и вашу маму я люблю больше всего на свете.

– Да, знаю.

– Еще я знаю, что тебе нравятся и девушки, и парни. Знаю, что ты будешь экспериментировать, и никогда, ни на одну секунду не буду тебя в этом ущемлять. – Папа ловит мой взгляд. – Застань я тебя с парнем возле церкви, ни слова не сказал бы. Мы с тобой переглянулись бы за ужином, и все, точка.

Неловко-то как! Страшно хочется свернуться клубком и укатиться в угол.

– Но я не желаю, чтобы вы с Себастьяном встречались у нас дома тайком от его родителей.

– Пап, других вариантов у нас немного, – говорю я, заливаясь горячим румянцем.

– Себастьян взрослый. Захочет жить по своим правилам – съедет от родителей.

Так папа показывает, что разговор окончен и тема закрыта. Его мнение – я в курсе – основывается на личном опыте. Я сижу на кровати, вглядываюсь в лицо, которое знаю почти так же хорошо, как свое, и вдруг понимаю, насколько тяжело дается папе этот разговор.

В конце концов, по версии его родни двадцать два года назад он полюбил не ту женщину.

Глава двенадцатая

Мама Осени открывает дверь и отступает на шаг, чтобы впустить меня. От нее Осень унаследовала улыбку с ямочками, но это, пожалуй, все. У Осси рыжеватые волосы, веснушки на носу и ярко-голубые глаза, а миссис Грин – кареглазая брюнетка с оливковой кожей. Каково ежедневно смотреть на дочь, как две капли воды похожую на твоего покойного мужа? Это либо прекрасно, либо душераздирающе, а вероятнее, и то и другое вместе.

У нас есть ритуал: я приветственно целую миссис Грин в щеку, она сообщает, что в холодильнике есть «Ю-ху», и я изображаю бурную радость. Странная штука это «Ю-ху» – водянистое шоколадное молоко в картонной, как у сока, упаковке. В свое первое здешнее лето я сказал миссис Грин, что люблю «Ю-ху», и с тех пор она покупает его для меня. Теперь, поднимаясь в комнату Осени, я каждый раз чувствую себя обязанным брать по упаковке «Ю-ху», хотя больше не перевариваю его. Мы с Осенью проводим научный эксперимент с узамбарской фиалкой, которая растет у нее в горшке на полке: выживет ли цветок, если поливать его исключительно «Ю-ху»?

Принцесса Осень развалилась на полу с распечатками готовых глав. Она реально правит текст красной ручкой – такое приглючиться не может.

– Осси, я в жизни не встречал ботана симпотнее тебя!

Мое появление Осень игнорирует – даже голову не поднимает.

– Отключи свою надменную покровительственность.

– Ты в курсе, что красная паста может восприниматься как признак агрессии и пошатнуть уважение учеников? Править лучше фиолетовой.

Теперь голубые глаза смотрят на меня.

– А мне нравится красный.

Длинные рыжеватые волосы собраны в огромный пучок на макушке.

– Да, знаю.

Осси опирается на локоть и садится по-турецки.

– Ты зачем пришел?

Я немного обижен, потому как выходит, что папа прав. До встречи с Себастьяном я мог запросто завалиться к Осени в любое время. Сейчас вне школы мы встречаемся от силы раз в неделю – я часами просиживаю один и пишу, пишу, пишу о нем, хотя здравый смысл заходится в крике, требуя взяться за новый роман.

– Мне что, нельзя к любимой подруге заскочить? И пообщаться с ней нельзя?

– Ты вечно занят.

– Ты тоже. – Я многозначительно шевелю бровями. – Ну как, оттянулись вы в тот вечер с Эриком?

– Если под «оттянулись» подразумевается «нацеловались до опупения», то да, так и было.

У меня челюсть отваливается.

– Правда?

Осень кивает, покраснев под россыпью веснушек.

– И сколько шуток «про мамку» он отмочил?

– Ни одной! – хохочет Осень.

– Не верю!

У Эрика для любой ситуации припасена шутка «про мамку» или с «если вы понимаете, о чем я». Напрасно мы каждый раз напоминаем ему, что шутки эти – баян.

– Было весело, – говорит Осень, прислоняясь к спинке кровати.

Я тянусь вперед и щиплю ее за щечку. На душе тяжеловато. Дело не столько в ревности, сколько в ощущении утраты. Тандема «Таннер + Осень против всех» больше нет. У нас обоих новые отношения.

Даже если мы сами еще не в курсе.

– Таннер, ну что за лицо?! – У меня перед носом Осень чертит в воздухе круг.

– Так, мысли разные. – Я беру у нее красную ручку и корябаю на подошве кроссовки. – Я хотел с тобой поговорить.

– Звучит серьезно.

– На самом деле нет. – Я задумчиво прищуриваюсь. – Впрочем, да, все серьезно. Я просто хотел извиниться.

Осень не отвечает, поэтому я пытливо заглядываю ей в глаза. Я знаю ее чуть ли не лучше всех на свете, но что у нее на уме сейчас, разобрать не могу.

– За что? – наконец спрашивает она.

– За свою невнимательность и рассеянность.

– У нас сложный семестр, – говорит Осси, откидывается на спинку кровати и тянет за нитку, выбившуюся из нижней кромки моих джинсов. – В последнее время и меня лучшей из подруг не назовешь, так что прости.

– О чем это ты? – Я удивленно поднимаю на нее глаза.

– Я знаю, что вы с Себастьяном скорешились, вот и приревновала.

О-па! В голове у меня раздается сигнал тревоги.

Осень сглатывает – получается громко и неловко – и дрожащим голосом поясняет:

– Раньше ты со мной общался, а теперь все больше с ним. Когда разговариваете, вы никого не видите и не слышите. Вот мне и кажется, Себастьян что-то у меня отнимает. – Осси смотрит на меня. – Я чушь порю, да?

По-моему, в груди у меня не сердце, а отбойный молоток.

– Вовсе нет.

Осень краснеет, намекая, что разговор у нас не только о дружбе. Если бы хотела застолбить место лучшей подруги, Осси дерзила бы и кидала понты, а не заливалась краской. Здесь что-то еще. Даже не зная, как далеко зашло у нас с Себастьяном, Осень ощущает, насколько все серьезно. Она догадывается, но подобрать догадке название пока не может.

– Я ревную, – повторяет Осень и, отчаянно храбрясь, вскидывает голову. – По многим причинам, и в некоторых пытаюсь разобраться.

Ощущение такое, что меня сильно пнули в грудь.

– Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

Щеки у Осени вспыхивают ярким румянцем.

– Ну да.

– И что ты одна из самых близких мне людей, знаешь?

Осень поднимает на меня тусклые, безжизненные глаза.

– Да, знаю.

Вообще-то Осень всегда знала, кто она такая и чего хочет. Она мечтает стать писательницей. Она белая гетеросексуальная красавица. Она понимает, как осуществить свои мечты, и никто никогда не скажет, что это плохо, что так нельзя. Я способен к естественным наукам, но не уверен, что хочу пойти по отцовским стопам в медицину. Чем еще смогу заниматься, я не знаю. Я просто молодой бисексуальный еврей, влюбленный в мормона. В отличие от Осени, у меня четких целей нет.

– Иди сюда! – прошу я.

Осень забирается ко мне на колени, и я обнимаю ее. Не отпущу, пока сама не захочет. От Осси пахнет ее любимым шампунем «Аведа», волосы мягкие, и я в сотый раз недоумеваю, почему меня не тянет к ней физически. Вместо желания бесконечная нежность. Теперь понятно, что имел в виду папа. Легко говорить, что я не растеряю своих друзей, только слов мало: о дружбе надо заботиться. На следующий год мы с Осенью наверняка окажемся в разных колледжах, так что сейчас самое время укрепить отношения. Потерять Осень будет мучительно больно.

В ответном матче «Кавс»[48] встречаются с «Уорриорс»[49], и папа следит за игрой, устроившись на диване. Сила его презрения к Леброну Джеймсу[50] моему уму непостижима, но преданность любимому клубу – это, да, святое.

– Сегодня я виделся с Осенью.

Папа кивает и что-то бурчит. Ясно, меня он не слушает.

– Мы с ней поженились.

– Да?

– Чтобы так прилипать к телику, нужны пиво и пивное брюхо.

Он снова кивает и бурчит.

– Я влип по-крупному. Дашь пятьсот баксов?

Вот теперь папа ко мне поворачивается.

– Что?! – в ужасе спрашивает он.

– Ничего, просто проверяю.

Папа растерянно моргает, потом матч прерывают на рекламу, и он вздыхает с облегчением.

– О чем ты говорил?

– О том, что сегодня виделся с Осенью.

– У нее все хорошо?

Я киваю.

– Похоже, она встречается с Эриком.

– С Эриком Кушингом?

Я снова киваю.

На это папа реагирует именно так, как я ожидал.

– Разве не ты ей нравишься?

Вот как на такое ответить, чтобы прозвучало не по-мудацки?

– Думаю, да, немного нравлюсь.

– Ты сказал ей про Себастьяна?

– Ты серьезно? Нет.

Матч начинается снова, отвлекать папу не хочется, но тревога похожа на муравьев – если не дать выход, она источит мне душу, как деревянную балку.

– Пап, что случилось, когда ты сказал буббе, что встречаешься с мамой?

Бросив последний, полный безысходности взгляд на телеэкран, папа с пульта отключает звук, ставит одну ногу на диван и поворачивается ко мне.

– Дело очень давнее, Танн.

– Мне просто хочется послушать снова.

В детстве я уже слышал об этом, но порой дети упускают подробности, и в памяти остается не то, что нужно. Рассказ о романе моих родителей – именно такой случай. Из того, что они говорили нам с Хейли в первый раз, мне запомнилась романтика, а правда о том, как сложно было папе, его родным, да и маме тоже, затерялась за более впечатляющим «жили долго и счастливо».

Мне было тринадцать, Хейли – десять, и родители выдали нам сокращенный вариант: буббе хотела, чтобы папа женился на дочери ее лучшей подруги – на девушке, которая росла в Венгрии, а сюда приехала учиться в колледже. Мол, подбирать детям пару для родителей считалось совершенно нормальным. Мама с папой опустили отдельные моменты, которые я со временем выяснил у кузенов, кузин и тетушек. Например, что участие родных зачастую оказывается оправданным. Страсть вспыхивает и гаснет, а брак – это навсегда. В итоге найти человека с теми же корнями и ценностями, что у тебя, куда важнее, чем партнера для жаркого секса, который через пару месяцев надоест.

Родители познакомились в Стэнфорде, и мама, по ее выражению, «сразу все поняла». Папа чувствам сопротивлялся, но в конце концов тоже понял.

– Вашу маму я встретил в первый день занятий в медицинской школе, – рассказывает папа. – Она работала в модной закусочной за пределами кампуса, и я забрел туда голодный и выжатый как лимон. В Стэнфорд я приехал за день до начала учебы, и жизнь вдали от дома оказалась совсем не такой, как я ожидал. Цены высокие, забот полон рот, нагрузка с самого начала невероятная. Твоя мама сделала потрясающий сэндвич с курицей, протянула мне и предложила вместе поужинать.

Эту часть я уже слышал. Обожаю ее, потому что обычно папа отпускает шуточки про замануху в адрес маминых кулинарных подвигов. На этот раз шуток нет.

– Я думал, что кажусь подавленным, вот девушка и проявляет дружеское участие. Мне и в голову не приходило, что она хочет со мной встречаться. – Папа смеется. – Но, увидев ее за ужином, я мигом разгадал ее намерения. – Папа понижает голос. Ясно, мне предлагается не облегченный вариант истории, а полноценный, какой взрослый мужчина может рассказать взрослому сыну.

Мама – красавица и красотой блистала всегда. Уверенность делает ее почти неотразимой, а уж вкупе с острым умом… Шансов устоять у папы не было. Ему только исполнился двадцать один год – немного для стэнфордского студента-медика, – и в тот же вечер, за ужином, он сказал себе, что не помешало бы узнать эту девушку получше. Несколько подружек у него уже было, но так, ничего серьезного. Он четко понимал, что рано или поздно вернется домой и женится на девушке из своего круга.

Мама с папой встречались тайком, папа жил у нее на квартире, но первые два года твердил, что женится на еврейке. В ответ на такие заявления мама прятала обиду и говорила: «Ладно, Пол».

Когда буббе и папина сестра Бэка на три недели приезжали в гости, папа с мамой не встречались. Он не сказал им о ней, и за все время, пока они были в Стэнфорде, мама ни разу его не видела. Папа словно исчез – не навещал ее и не звонил. После их отъезда мама объявила, что все кончено. Папа не спорил. Он пожелал ей удачи и позволил уйти.

Папа о той разлуке прежде не говорил, а мама в шутку называет ее Черным Годом. Шутка или нет, но, когда я просматриваю их фотографии той поры, каждый раз становится не по себе. У моих родителей Любовь с большой буквы. Папа считает маму умницей, красавицей, он души в ней не чает. Мама считает папу самым гениальным и замечательным мужчиной на свете. Разлука наверняка заставила родителей оценить их отношения, но не сомневаюсь, что чувства были крепки и до ссоры. На фото, сделанных в Черный Год, они оба опустошенные и надломленные. У папы под глазами темные, как ночь, круги, а стройная от природы мама – сущий скелет. И вот сейчас папа признается, что не мог спать. Почти год он спал по два часа в сутки. Вообще-то заниматься ночи напролет для студентов-медиков в порядке вещей, но папа организованный и целеустремленный, поэтому с учебой справлялся без труда. Спать он не мог из-за любви к маме. В Черный Год он чувствовал себя вдовцом.

Он явился к маме на квартиру и умолял дать ему еще один шанс.

Этого я не знал. Мне же рассказывали, что родители однажды столкнулись в кампусе и с того дня папа не мыслил жизни без мамы.

– Зачем ты говорил нам, что столкнулся с мамой в кампусе?

– Потому что именно так я сказал буббе, – тихо отвечает папа. – Она долго переживала, что я женился на Дженне. Узнай она, что я разыскал Дженну и умолял вернуться ко мне… Такое буббе посчитала бы сущим предательством.

От папиных слов у меня сердце кровью обливается. Каждая встреча с Себастьяном кажется мне сущим предательством по отношению к маме. Просто до сих пор я не мог подобрать этому точное определение.

– Дженна велела мне сесть и целый час отчитывала, – вспоминает папа. – Она говорила, как унизительно ощущать себя бессильной. Она говорила, что будет любить меня вечно, но не доверяет мне. – Папа смеется. – Потом она отправила меня домой, сказав, что я должен как-то себя проявить.

– И что ты сделал?

– Позвонил буббе и объявил, что люблю девушку по имени Дженна Питерсон. Потом купил кольцо, вернулся на квартиру к твоей маме и попросил выйти за меня.

По всей видимости, мама спросила: «Когда?» – а папа ответил: «Когда пожелаешь». В итоге следующим утром они поженились в здании суда – еще один эпизод, о котором я раньше не слышал. Я видел бесчисленные фото их официальной свадьбы: подписание ктубы[51], как мама под плотной фатой ждет, когда ее поведут к хупе[52]; как папа разбивает стакан под хупой; как друзья и почетные гости произносят «Шева брахот» – семь свадебных благословений; как папу с мамой катают на широких деревянных стульях, а друзья пляшут вокруг них. Свадебные фотографии родителей висят у нас в коридоре второго этажа.

Я понятия не имел, что формально их брак был зарегистрирован за год до торжества.

– Буббе знает, что вы поженились раньше?

– Нет.

– Ты чувствовал себя виноватым?

– Ни на секунду, – с улыбкой отвечает папа. – Твоя мама – мое солнце. Мне тепло только рядом с ней.

– Не представляю, каково тебе было. – Я смотрю себе на руки. – Не знаю, как мне жить без Себастьяна, не уверен, что смогу. – Нужно, нужно задать вопрос, ответа на который я боюсь заранее. – Ты сказал маме, что застал нас с Себастьяном?

– Сказал.

– Она разозлилась?

– Она не удивлена и согласна с тем, что я наговорил тебе. – Папа придвигается ближе и целует меня в лоб. – Рядом со мной Дженна поняла, что бессильной не была никогда, даже если думала, что я ей пренебрегаю. Вот и ты не беспомощен. Но нужно четко определить, что ты потерпишь, а что нет. – Папа прижимает палец мне к подбородку, заставляя поднять голову. – Хочешь сохранить свою тайну? Сейчас, может, и хочешь. Но это твоя жизнь. Жить тебе и только тебе по силам сделать ее такой, какой хочется.

Глава тринадцатая

Себастьян пишет мне каждый вечер перед тем, как лечь спать, и каждое утро, сразу как проснется. Иногда просто «Привет!», иногда больше, но ненамного. Например, в среду после ужина с родными он написал коротко: «Рад, что мы договорились».

Получается, мы однозначно в отношениях.

Еще получается, отношения наши однозначно секрет.

В итоге… мы с ним чуток бездомные. У меня встречаться нельзя. У него – нельзя однозначно. Можно у меня в машине, но это и подозрительно, и опасно. Примерно как в аквариуме: иллюзия уединения есть, а стенки прозрачные.

Поэтому начиная с субботы, когда папа нас засек, мы как минимум дважды в неделю устраиваем походы. Во-первых, так мы скрываемся от любопытных глаз, ведь в это время года к горным вершинам не поднимаются, во-вторых, это шанс (по крайней мере, для меня) потратить излишек энергии, которая во мне скапливается. Порой мы жутко мерзнем, но оно того стоит.

Вот что мы сделали за две недели после того, как Себастьян, целуя, назвал меня бойфрендом.

• Отметили первую, потом вторую неделю вместе банальнейшим из способов – пироженками и самодельными открытками.

• Украдкой переглядывались на каждом семинаре.

• Как можно незаметнее обменивались записками – в основном вместе с распечатками «готовых глав», которые я давал Себастьяну на проверку, а он возвращал. (Примечание: роман о Себастьяне так и хлещет из меня, но писать-то нужно другое. Как подумаю об этом, захлестывает паника. Все-все, идем дальше.)

• Зачитывали записки до дыр.

• От души креативили с эмодзи.

Вот что мы не сделали за две недели после того, как Себастьян, целуя, назвал меня бойфрендом.

• Ни разу не поцеловались.

Знаю, нам обоим трудно сближаться, не сближаясь полностью, но пока все остальное так классно, что я не спущусь с седьмого неба только потому, что нам негде потискаться.

Осень берет распечатки с заданием, разносит по классу, потом бросает стопку мне на парту, вырывая меня из ступора. Себастьян у первых парт, склонился над ноутом вместе с Клайвом и Дейвом-Буррито. Хоть Клайв встречается с Камилль Харт, а Дейв-Буррито – с доброй половиной одиннадцатиклассниц, я чувствую укол ревности.

Словно почувствовав мой обжигающий взгляд, Себастьян поднимает голову и мигом отворачивается, заливаясь краской.

– Как по-твоему?.. – начинает Осень, но тут же качает головой. – А-а, неважно.

– «Как по-моему» что?

– Как по-твоему, ты нравишься Себастьяну? – шепотом спрашивает Осень, наклонившись ко мне.

От такого вопроса сердце екает, и я заставляю себя сосредоточиться на экране ноута, набирая одно и то же слово:

Четверг

Четверг

Четверг

В четверг, то есть через три дня, мы снова пойдем в поход.

– А я почем знаю? – вместо ответа спрашиваю я. Небрежно так. Безразлично.

Может, мне впрямь пригласить Сашу на выпускной?

Фуджита обходит класс, проверяя, как у кого дела с числом слов, развитием образов, сюжетными линиями и ритмом текста. К сегодняшнему дню – десятому марта – мы должны были написать двадцать тысяч слов и выбрать рецензента среди участников семинара. У меня более сорока тысяч слов, но все об одном – такое сдавать нельзя.

Осень работать со мной не пожелала, удивив всех, кроме меня, поэтому рецензента у меня нет, и пока получается, готовые главы я никому не покажу. Увы мне, увы. Фуджита только на вид хипповатый хлопотун-писатель, а сам держит руку на пульсе.

– Таннер! – зовет Фуджита, подкравшись ко мне сзади так неслышно, что я подскакиваю и захлопываю ноут. Засмеявшись, он наклоняется ко мне и громко шепчет: – Ну, парень, в каком жанре твой роман?

Будь моя воля, я наваял бы подростковый роман с переходом в порно, только этому не бывать. См. также: тайные отношения; бездомная любовь.

См. также: срочно взяться за новый роман.

– Это современная проза, – отвечаю я и, на случай если Фуджита заметил столбик «четвергов», добавляю: – Сегодня у меня небольшой творческий кризис.

– У каждого из нас бывают дни, когда креатив рекой льется, но бывают и кризисные, – громко, для всего класса говорит Фуджита, потом снова наклоняется ко мне. – Но по большом счету дело идет?

– Да, как ни странно.

Ну, это как сказать…

– Вот и хорошо. – Фуджита садится на корточки и заглядывает мне в глаза. – Так, похоже, у всех остальных рецензенты есть. Раз у тебя дело идет, но сегодня творческий кризис, пусть твою работу посмотрит Себастьян. – У меня аж пульс сбивается. – Вы ведь сюжетные наброски уже обсуждали? По-моему, это оптимальный вариант, раз участников семинара у нас нечетное число. – Фуджита хлопает меня по колену. – Согласен?

– Согласен, – с улыбкой отвечаю я.

– В чем тут дело?

Мы с Фуджитой поднимаем головы: рядом, оказывается, стоит Себастьян.

– Я просто сказал Таннеру, что его критиком будешь ты.

На губах у Себастьяна его фирменная уверенная улыбка, но взгляд мечется ко мне.

– Здорово! – Идеальные темные брови изгибаются. – Значит, ты покажешь мне готовые главы.

– У меня не так много написано. – Я изгибаю брови в ответ.

Осень откашливается.

– Ничего страшного, – беззаботно заявляет Себастьян. – Я помогу довести до ума то, что есть.

Фуджита хлопает нас обоих по спинам.

– Отлично! За работу!

На парту мне ложится папка.

– Здесь замечания по результатам нашей последней встречи, – говорит Себастьян.

– Супер! Спасибо тебе, – благодарю я с нарочитой небрежностью, хотя сердце бешено колотится, а голос дрожит. Едва Себастьян отходит, я чувствую пристальный взгляд Осени.

– В чем дело, Осси? – спрашиваю я, не поворачиваясь к ней.

Она подается ко мне и шепчет:

– У вас с Себастьяном весь разговор получился с сексуальным подтекстом.

– Неужели?

Осень делает паузу, но настолько эффектно, что пауза эта живым, дышащим существом вклинивается между нами.

Наконец я встречаю взгляд Осени и, прежде чем отвести, гадаю, прочла ли она в нем правду. Баннер вешать не нужно – уверен, в глазах у меня большими буквами написано:

СЕБАСТЬЯН + ТАННЕР = БОЙФРЕНДЫ.

– Таннер! – снова зовет Осень медленно и потрясенно, словно прочла финал детектива Агаты Кристи.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Грудь жжет и щиплет, кожа под рубашкой горит огнем.

– Знаешь, я решил пригласить Сашу на выпускной.

Т!

Как прошли твои выходные? Получилось выбраться в Солт-Лейк-Сити с родителями и Хейли?

У нас был полный дурдом. По-моему, в дверь звонили не переставая. В субботу в церкви проходили занятия для малышей, и мы с Лиззи помогали их проводить. Построить двадцать шестилеток в ряд – все равно что диких кошек дрессировать! Еще подозреваю, что после своего занятия сестра Купер угостила их конфетами и к нашему они вконец озверели.

В субботу я вернулся домой поздно, поднялся к себе в комнату и часа два думал о тебе, прежде чем смог заснуть. То есть я думал о тебе, потом молился, потом снова думал о тебе. И то и другое действует здорово – чем больше я молюсь, тем тверже верю: наши с тобой отношения – это хорошо и правильно. Вот только мне очень одиноко… в конце тяжелого дня мне хотелось бы видеть тебя, говорить с тобой обо всем, что произошло, а не писать письма. Нет, хорошо, что у нас, по крайней мере, письма есть.

А еще у нас есть четверг! Жду не дождусь его, это безумие, да? Боюсь, тебе придется держать меня под контролем. Хочу целовать тебя, целовать, целовать…

Когда ты покажешь мне свой новый роман? Таннер, пишешь ты здорово! Мне не терпится увидеть, что ты придумал на этот раз.

Сейчас я собираюсь в универ, потом приду к вам на семинар и передам тебе свое письмо. Как дочитаешь его, пожалуйста, подумай, что я мечтал целовать тебя, когда писал это предложение (да и все предыдущие тоже).

Твой С.

Я перечитываю письмо раз семнадцать, потом засовываю в самый глубокий карман рюкзака – так оно доедет до моей комнаты, где я переложу его в обувную коробку на верхней полке шкафа. (Сейчас подумалось, что, если я сегодня умру, именно в обувной коробке на верхней полке шкафа родители станут искать объяснение случившемуся со мной; нужно найти тайник понадежнее.)

Эти пустые мысли отвлекают меня от тревоги о том, что делать с горячим желанием Себастьяна прочесть мой новый роман.

Поймите меня правильно: я буквально кайфую от готовых глав. Но посмотрим правде в глаза: то, что получается на данный момент, сдавать нельзя. До сих пор эта правда действовала как отталкивающая сила магнита – мои мысли легко от нее отлеплялись. Снова и снова я твердил себе: я покажу Фуджите, что задание выполнено, – отправлю ему страницы, на которых Себастьяна еще нет, попрошу соблюдать конфиденциальность и поставить оценку по этому отрывку. Фуджита не вредный, думаю, на такое он согласится. Или можно признаться Себастьяну, что роман мой о нас, и уговорить, чтобы он взялся оценивать несколько работ, в том числе и мою, якобы из желания немного разгрузить Фуджиту.

Но вдруг Фуджита заартачится? Вдруг не поставит проходной балл по первым двадцати страницам? Я же пишу, как одержимый. После говно-редактуры первых четырех глав для Себастьяна я не внес ни одной правки, даже имена оставил. В текущем варианте все написано черным по белому, выставлено на обозрение, и менять ничего не хочется. Литературный Семинар. Епископ Бразер. Наши походы на гору Y. Мои родители, Хейли, наши друзья. Не желаю прятаться, хоть и понимаю, что Себастьяну это нужно.

Четверг. Три пополудни. Себастьян ждет меня в начале тропы. До заката лишь три часа, но, надеюсь, сегодня мы сможем погулять подольше, что не уйдем отсюда сразу, как стемнеет. У Себастьяна завтра утренних лекций нет, а мне недостаток сна нипочем.

– Привет! – Себастьян встряхивает головой, убирая челку с глаз. У меня аж мурашки по коже – хочется прижать его к дереву и запустить руки ему в волосы.

– Привет!

Боже, мы полные идиоты, лыбимся, словно только что завоевали золотую медаль размером с Айдахо. В глазах у Себастьяна пляшут бесенята. Обожаю его таким! Интересно, кто-нибудь еще видит его озорным и лукавым? Хочется верить, что сейчас в глазах у него правда – чистая, без капли притворства.

– Воду принес? – спрашивает Себастьян.

– Большую флягу. – Я поворачиваюсь, демонстрируя походную флягу «Камелбак».

– Отлично. Сегодня устроим восхождение. Ты готов?

– За тобой я готов идти куда угодно.

Улыбаясь от уха до уха, Себастьян разворачивается и идет по тропе вверх, в густой, мокрый от дождя кустарник. Пока мы поднимаемся, ветер крепчает, и мы не растрачиваемся на пустую болтовню. Я вспоминаю, как папа брал меня с собой на конференцию в Новый Орлеан и привел на фуршет, где подавали морепродукты. Папа казался сверхсосредоточенным. «Фуражом живот не набивай!» – велел он тогда, имея в виду хлебные палочки, канапе и симпатичные, но безвкусные кексики, и направился прямиком к крабовым ножкам, ракам и жареному тунцу.

Пустой лепет на сильном ветру сейчас будет фуражными хлебными палочками. Если уж разговаривать, то прижимаясь к Себастьяну всем телом.

Большинство взбирающихся на эту гору останавливается у огромной крашеной буквы Y, а мы, добравшись до нее минут за тридцать, продолжаем подъем. Город остается далеко внизу, и мы по сузившейся тропе идем дальше на юг, потом сворачиваем на восток в Слайд-каньон. Здесь идти сложнее, и мы внимательно смотрим под ноги, чтобы не залезть в крапиву или в колючки. Наконец добираемся до сосновой рощицы. В ней мы спрячемся не от солнца – на горе холодает, сейчас нет и тридцати градусов[53], но куртки у нас теплые, – а от чужих глаз.

Себастьян сбавляет шаг, потом усаживается под деревьями лицом к горе Каскад и пику Шингл-Милл. Я без сил падаю рядом: мы без остановки шли в гору больше часа. Вопросы о том, задержимся ли мы здесь до вечера, снимаются. Так далеко мы не забредали даже в выходные, не говоря уже о буднях, обратный путь займет еще час как минимум. Солнце спустилось к самому горизонту, окрасив небо синевой дивной сочности.

Пальцы Себастьяна переплетаются с моими, он откидывается назад и прижимает наши ладони к груди. Тепло его тела я чувствую даже через пуховик.

– Боже… Вот так марш-бросок!

Я сижу, опершись на одну руку, и разглядываю каньон. Горы густо-зеленые с островками белого снега. Острые пики и отвесные склоны усеяны деревьями. Ничего похожего на долину внизу: она-то усеяна бургерными «Тиджиай-Фрайдис» и круглосуточными мини-маркетами.

– Танн!

Я поворачиваюсь к Себастьяну. До нестерпимого хочется прильнуть к нему и целовать-целовать-целовать часами, но очень здорово и просто сидеть здесь, держась за руки

со

своим

бойфрендом.

– Что?

Себастьян подносит мою руку к губам и целует пальцы.

– Дашь мне прочитать?

Догадываюсь я моментально. То есть врасплох он меня не застал, но все-таки.

– Не сейчас. Просто я… Я еще не закончил.

Себастьян садится.

– Это понятно. Ты только приступил, да?

От вранья на душе становится мерзко.

– Если честно, заново начинать сложновато, – говорю я. – Хочу написать что-то принципиально другое. Правда, хочу. Но вот я усаживаюсь за ноут и пишу… о нас.

– Это тоже понятно. – Пару секунд Себастьян молчит. – В том письме я говорил серьезно. То, что я читал у тебя, по-настоящему здорово.

– Спасибо.

– Если хочешь, я мог бы отредактировать. Сделать образы менее узнаваемыми.

Уверен, справится он блестяще, только забот ему и так хватает.

– Да не беспокойся ты об этом!

Себастьян неуверенно сжимает мне ладонь.

– Как не беспокоиться? Первый вариант Фуджите сдавать нельзя. А если не сдашь ничего, завалишь семинар.

– Знаю. – От чувства вины я покрываюсь гусиной кожей. Что хуже: попросить у него помощи сейчас или попробовать начать заново?

– Мне тоже нравится думать о нас, – признается Себастьян. – Думаю, что и редактировать твой роман понравится.

– Я мог бы частями отправить тебе готовые главы, но использовать университетскую почту не хочется.

Завести отдельный аккаунт Себастьяну в голову явно не приходило.

– Да, да, точно.

– Заведи себе новый аккаунт на Gmail, и я пришлю тебе главы туда.

Себастьян начинает кивать сразу, потом, полностью оценив мое предложение, кивает интенсивнее. Ясно, о чем он думает: мы сможем переписываться постоянно.

Он такой милый, очень жаль разрушать ему иллюзии.

– Будь осторожен, когда работаешь на домашнем компе, – советую я. – Моя мама разработала софт «Разведка предкам». Я лучше многих других знаю, как легко родителям отследить каждый твой шаг.

– Мои папа с мамой скорее ламеры, – смеется Себастьян, – но я учту.

– Ты не представляешь, насколько это легко! – восклицаю я. Не пойму, которое из чувств сильнее: гордость или желание извиниться перед всеми подростками, пострадавшими от первого изобретения моей мамы. – Именно так родители выяснили, что я… что мне нравятся парни. Они поставили софт к нам в облако и видели все мои интернет-запросы, хоть я и чистил историю.

Себастьян бледнеет.

– Родители решили со мной поговорить, тогда я и признался, что предыдущим летом целовался с мальчиком.

Этот случай я упоминал и раньше, но все без утайки еще не рассказывал.

Себастьян ерзает, поворачиваясь ко мне лицом.

– И как они отреагировали?

– Мама не удивилась. – Я подбираю камень и швыряю его вниз со скалы. – Папе пришлось труднее, но он не хотел создавать проблем. Думаю, в своих чувствах он разбирается постепенно. При первом нашем разговоре он спросил, не кажется ли мне, что это временно. Я ответил, что, может, и так. – Я пожимаю плечами. – Я честно не знал. Опыта-то не было. Знал только, что фотки голых парней и голых девушек вызывают у меня примерно одинаковые чувства.

Себастьян заливается густым румянцем. Кажется, я еще не видел, чтобы он так краснел. Он что, обнаженку ни разу не просматривал? Я его смутил? Ничего себе!

– Ты уже занимался сексом? – Вопрос у него звучит немного невнятно.

– С девушками несколько раз было, – признаюсь я. – А парней я только целовал.

Себастьян кивает, словно мой ответ что-то прояснил.

– Ну а ты когда узнал? – спрашиваю я.

Себастьян хмурит лоб.

– О чем? О том, что ты бисексуал?

– Нет! – Я начинаю смеяться, но осекаюсь, чтобы не сойти за насмешника. – О том, что ты гей.

Теперь на лице у него полное замешательство.

– Это не так.

– Что «не так»?

– Ну… это.

Пульс сбивается – точно камешек в колесе застрял, – сердечный ритм нарушен. На мгновение в груди вспыхивает боль.

– Ты не гей?

– Ну, то есть… – Себастьян теряется и пробует начать снова: – Парни мне нравятся, и сейчас я с тобой, но я не гей. Это определенный выбор, и я его не делаю.

Вот что тут скажешь? Ощущение такое, будто я тону.

Я выпускаю его руку.

– Как ты не гей и не натурал… а просто ты, – Себастьян подается вперед, чтоб заглянуть мне в глаза, – так и я не гей и не натурал, а просто я.

Хочу его до боли! Поэтому, когда Себастьян меня целует, посасывая нижнюю губу, я абстрагируюсь от всего остального. Пусть его поцелуй прояснит и убедит, что важен не ярлык – важно это.

Увы, не получается. И пока мы целуемся, и позже, когда встаем и пускаемся в обратный путь, я по-прежнему чувствую себя тонущим. Себастьян хочет прочесть готовые главы романа, написанного о любви к нему. Но как мне ему довериться, если совсем недавно он без обиняков заявил, что не говорит на языке моего сердца?

Глава четырнадцатая

Всубботу под вечер Осень бежит за мной по нашей подъездной аллее. Едва мы оказывается в безопасном отдалении о дома, на меня обрушивается шквал вопросов:

– Ты с ним разговаривал, когда я пришла?

– Угу.

– И ты утверждаешь, что не нравишься ему? Таннер, я же вижу, как он на тебя смотрит!

Я разблокирую дверцы машины и открываю водительскую. На допрос Осени я стопроцентно не настроен. Мы с Себастьяном разговаривали сегодня утром, но в голове у меня до сих пор кружится сказанное им в четверг:

«Это не так».

«Я не гей».

– Ты сам что, не видишь, как он на тебя смотрит?!

– Осси! – Это не отрицание и не подтверждение. Как временная мера должно сработать.

Осень залезает в машину следом за мной, пристегивает ремень и поворачивается ко мне.

– Кто твой лучший друг?

Как правильно ответить на этот вопрос, я знаю.

– Ты! Осень Лето Грин. – Я завожу мотор и смеюсь, хотя на душе скребут кошки. – И имя у тебя лучшее из худших!

– А кому ты доверяешь больше всех на свете? – осведомляется Осень, проигнорировав подкол.

– Папе.

– А после него? – Она поднимает руку. – И после мамы, бабушки, родных и так далее?

– Вот Хейли я совершенно не доверяю. – Я оглядываюсь, чтобы задним ходом выехать с подъездной аллеи. Полагаться только на камеру заднего вида тюнингованной «камри» папа не позволяет.

Осень хлопает по приборной панели.

– Я вопрос задала! Хорош стрелки переводить!

– Ты мой лучший друг. – Я кручу руль и выезжаю из нашего жилого комплекса. – Тебе я доверяю больше всех.

– Тогда почему мне кажется, что ты утаиваешь от меня что-то важное?

Это не девушка, а собака с костью! Сердце снова превращается в отбойный молоток, стук-стук-стук, стучащий в груди.

Когда пришла Осень, я впрямь говорил по телефону с Себастьяном. Мы обсуждали мероприятие для молодежи СПД, на которое он собирался сегодня после обеда.

Его не-гомосексуальность мы не обсуждали.

Мой роман мы не обсуждали.

– Ты с ним двадцать четыре часа в сутки, – подкалывает Осень.

– Во-первых, мы, честное слово, работаем над моим романом, – заявляю я, и в наказание совесть мне колют метафорические ножи. – Ты предпочла работать с Клайвом – и я не против, – но в итоге моим напарником назначили Себастьяна. Вот мы и общаемся. Во-вторых, я не знаю, гей он или нет. – Вот это точно не ложь. – В-третьих, его сексуальная ориентация нас не касается.

Меня она касается, только потому что…

Лишь сейчас я понимаю, что наполнить наши отношения кислородом из-за пределов мирка Себастьян + Таннер было бы здорово. Сама возможность довериться кому-то, помимо папы с мамой, для меня как глоток свежего воздуха, первый за несколько недель. Больше всего мне хочется поговорить с кем-то, особенно с Осси, о случившемся в четверг.

– Если он впрямь гей, – Осси грызет ноготь, – надеюсь, его предки не встанут на уши. Вот даже жаль его. – Она поднимает свободную руку. – Знаю, что ты не гей, но почему сыну епископа не позволено увлекаться парнями?

От ее слов мне чуток не по себе. Почему я до сих пор не открылся Осси? Ну да, напугала мамина паника при переезде, а дружба с Осенью для меня как твердая почва под ногами. Наверное, мне рисковать не хотелось. Тем не менее Осень Лето Грин самая незашоренная из моих знакомых, верно?

– Кому-то нужно получить откровение, – говорю я, глядя на нее. – Вызвать пророка и сказать, что пора возлюбить ЛГБТ-сообщество.

– Так и выйдет, – говорит Осень. – Кто-то получит откровение. В ближайшее время.

Откровения играют важную роль в веровании СПД. Идея вполне прогрессивная: во времена глобальных перемен церкви нужна Божья помощь. В конце концов, они Святые Последних Дней. Они верят, что откровение – то есть послание от самого Бога – может получить любой, если ищет его с благими намерениями. Но лишь живущий ныне пророк – президент СПД – может получать откровения, которые изменят церковные постулаты. Он (всегда он, а не она) с двумя советниками и Кворумом Двенадцати Апостолов (тоже мужчин) «по вдохновению Святого Духа» определяет, какова позиция церкви по тому или иному вопросу и стоит ли ее менять.

К примеру, горячая тема – разрешенная в прошлом полигамия. Мать Осени как-то объяснила мне, что в первых мормонских поселениях было слишком много женщин и слишком мало мужчин-защитников. То есть, взяв по несколько жен, мужчины могли лучше заботиться о женщинах. Однако сам я копнул чуть глубже и вычитал, что правительство США многоженство не одобряло и не давало Юте статус штата. В 1890 году президент СПД Уилфорд Вудрафф (очевидно, получив соответствующее вдохновение) объявил, что Бог больше не приемлет многоженство. По счастливому совпадению именно это хотели услышать в правительстве США, и Юта стала штатом.

Откровение о принятии открытых членов ЛГБТ-сообщества в лоно церкви – единственная ниточка надежды, за которую я цепляюсь, когда позволяю себе мечтать о будущем с Себастьяном. Сам Бригам Янг говорил: мормонам нужно не просто принимать на веру то, что лидеры церкви называют правдой Божией, а молиться и искать эту правду в себе.

Разумеется, Папаша Янг имел в виду не гомосексуальность, но в современном мире живут и немормоны, надеющиеся, что откровение о негреховности гомосексуальности – всего лишь вопрос времени.

Но вот уже легализованы однополые браки, а такого откровения пока не случилось. Осень барабанит пальцами по бедрам в такт музыке. Предыдущие песни я не слушал, а эта мне очень нравится – и медленный, нарастающий ритм, и хриплый голос исполнителя. Слова поначалу кажутся невинными, но песня явно о сексе, как почти все по радио.

Исподволь я начинаю думать о сексе. Что почувствовал бы я с Себастьяном? Как бы все произошло? Как бы мы… любили друг друга? Столько неизвестного, волнующего и одновременно пугающего.

– Ты говорил с Сашей? – нежданно-негаданно спрашивает Осень.

– О чем?

– О выпускном, – отвечает она, смерив меня недоуменным взглядом.

– В самом деле, Осси! Ты что на этом зациклилась?!

– Ты сам сказал, что пригласишь ее.

– Ну а тебе-то что?

– Хочу, чтобы ты пошел на выпускной бал. – Осень обворожительно улыбается. – Еще не хочу идти с Эриком одна.

Упс, а это звоночек!

– Погоди, почему это?

– Просто не хочу торопить наши с ним отношения. Эрик мне нравится, только… – Осень смотрит в окно и поникает, увидев, что мы уже на озере.

– Только что? – уточняю я, зарулив на парковку.

– Нет, ничего такого. Эрик хороший. Мне только хочется, чтобы ты пошел на выпускной. – Осень удерживает мой взгляд секунду… две… три. – Ты точно не хочешь пойти со мной?

– Так ты хочешь пойти со мной? Блин, Осси, если нужно, я с тобой пойду!

– Поздно. Я не могу кинуть Эрика, – говорит она, ссутулившись.

По венам растекается облегчение. Себастьян понял бы, но танцевать с Осенью, когда хочется быть с Себастьяном, кажется несправедливым по отношению к ним обоим.

Я глушу мотор, откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Не хочу торчать здесь с Мэнни и с другими ребятами из школы, которые катают по парковке радиоуправляемые машины. Хочу домой, за ноутбук, чтобы выплеснуть огненную лаву, бурлящую у меня в голове. Себастьян расстроил меня и, как назло, уехал на целый день, когда в моей душе полный раздрай.

– Сколько девушек у тебя было?

– Что? – Я перевожу взгляд на Осень, ошарашенный ее внезапным вопросом.

Странные угрызения совести накатывают даже задним числом: я подло изменял Себастьяну, я спал с другими.

Осень заливается краской. Похоже, ей очень неловко.

– Мне просто любопытно. Порой чувствую себя последней девственницей на свете.

Я качаю головой.

– Это неправда, зуб даю.

– Ага. Типа у тебя однозначно за поясом целый воз романов, про которые я знать не знаю.

Господи, а она меня пугает!

– Осси, тебе известно, сколько девушек у меня было. Три. Джесса, Кейли и Трин. – Я тянусь к ее руке. Мне нужно на воздух. – Пошли!

Когда-то озеро Юта было прекрасно – большое, полноводное, идеальное для всех экологически небезопасных видов водного спорта, которые сразу после нашего переезда жутко пугали моих родителей. Папу послушать, так аквабайки – сущая дьявольщина.

Сейчас уровень воды понизился, а цветет она так, что даже в годный для купания день мы не полезли бы в озеро. Вместо этого мы просто устраиваемся на берегу прямо за парковкой, жуем пиццу, которую принес Мэнни, и швыряем камни подальше к горизонту.

Я мечтаю о колледже, о жизни в большом городе, где можно провести день хоть в музее, хоть в баре за просмотром футбольного матча – найти кучу классных занятий, помимо просиживания штанов и пустой болтовни, которыми мы вечно развлекаемся в школе. Я мечтаю убедить Себастьяна уехать со мной и доказать ему, что геем быть не стыдно.

Коул привел несколько друзей по колледжу, которых я не знаю, и вместе с ними запускает у парковки квадрокоптеры. Таких здоровенных, шумных, не гнушающихся ругани качков я побаиваюсь. Я, конечно, не Мэнни, но и ни разу не хлюпик, а мое ледяное спокойствие многие почему-то расценивают как угрозу. Один из качков, Илай, на меня смотрит хмуро и оценивающе, а на Осень так, словно хочет завернуть ее в пиццу и съесть. Он подозрительно мускулистый, с бычьей шеей и неровной, усеянной постакне кожей.

Осси жмется ко мне: якобы она моя девушка, ну а я мигом вживаюсь в роль бойфренда – обнимаю ее и перехватываю взгляд Илая. Тот отводит глаза.

– Нет желания попробовать? – шучу я.

– Нет, – бурчит Осень.

После того как Осень прервала наш утренний разговор, Себастьян уехал на мероприятие в каком-то парке Саут-Джордана. Домой он вернется лишь после шести, но это не удерживает меня от поминутной проверки сообщений: не появились ли эмодзи с тайным смыслом?

Нет, не появились.

Мне не нравится, что разговор мы прервали небрежным «Созвонимся позже», а еще меньше – что Себастьяну невдомек, как сильно меня задело сказанное в четверг. Я читал о таком в брошюрах, которые принесла мама, – у детей-квиров обостренная неуверенность в себе, страх, что нас отвергнут не из-за личных качеств, а из-за нашей глубинной сущности, – но сам подобного прежде не испытывал. Если Себастьян не считает себя геем, какого черта он ко мне липнет?!

Я плотнее прижимаю Осси к себе: тяжесть ее тела успокаивает.

Мэнни зовет нескольких парней помочь ему собрать большой радиоуправляемый «Хамви»[54], потом они по очереди катают его по неровной земле, по тропке к озеру, по некрупным камням вокруг парковки.

Отвлекает нас шум драки, завязавшейся поодаль, возле моей машины. Приятели Коула хохочут и тузят друг друга. На наших глазах крепыш, которого, кажется, зовут Мика, сбивает Илая с ног. Илай брыкается, толкается, пинается, а встать не может. Не представляю, за что его повалили наземь. Потасовка явно дружеская, но мне в кайф видеть его уложенным на лопатки. С Илаем мы и парой слов не перекинулись, но у него на лбу написано: «Придурок».

– А ну слезь с меня, педик! – вопит Илай.

Внутри меня абсолютный ноль – все замирает. Энергия, до самой последней капли, расходуется на то, чтобы сохранить лицо.

Осси тоже замирает в моих объятиях. Слово «педик» эхом летит над озером, но за живое оно задело только нас двоих.

Мика смеется еще громче и помогает Илаю встать.

– Да у тебя хренов стояк, ты, педрила гребаный! – Илай отряхивает джинсы. Он раскраснелся пуще прежнего.

Я отворачиваюсь, якобы решив просто полюбоваться горами на горизонте, но, когда бросаю взгляд на Осень, вид у нее такой, словно она готова оторвать Илаю яйца голыми руками. И не упрекнешь ее: я в шоке от того, что кто-то до сих пор так говорит.

Мика отходит в сторону как ни в чем не бывало и поднимает свою упавшую радиоигрушку. Остальные направляются к нему. Все, инцидент словно волной смыло…

– Мудак! – шипит Осси, смотрит на меня, а я пытаюсь сдержать гнев и улыбнуться. Еще я мысленно зову Себастьяна и наконец понимаю, откуда его фальшивая улыбка. От большого опыта.

Осень встает и стряхивает с джинсов сухие травинки.

– По-моему, нам пора.

Я следую ее примеру.

– С тобой все в порядке?

– Да, – отвечает она. – Просто компания не нравится. Зачем Коул общается с этими отморозками?

Мне компания тоже не нравится, и я вздыхаю с облегчением.

– Понятия не имею.

– Ребята, вы же только что приехали! – протестует Мэнни. – Вы что, не хотите эти тачки погонять?

– Я сказала Таннеру, что утром чувствовала себя неважно, – врет Осси. – Сейчас еще хуже стало.

– Я ее личный таксист. – Я пожимаю плечами, словно Осень утаскивает меня против моего желания. Наверное, коктейль из радиоуправляемых машинок и гомофобии мне не в кайф.

Мэнни провожает нас к машине и вдруг останавливает меня у водительской двери.

– Таннер, Илай там такую пургу нес…

У меня аж затылок потеет.

– А что он нес?

– Да ладно тебе! – смеется Мэнни и многозначительно смотрит в сторону: не заставляй, мол, меня говорить об этом вслух. – Короче, Илай – идиот.

Я тянусь к двери, собираясь ее открыть.

Странно-то как…

Плохо-то как…

Похоже, Мэнни знает мой секрет. Откуда он знает?

Только Мэнни с толку не собьешь – он поднимает солнечные очки на лоб и озадаченно прищуривается.

– Погоди, Танн! Чтобы ты знал: у нас все ровно. Так ведь? Я никому не позволил бы лить на тебя дерьмо.

Когда Мэнни сжимает меня в объятиях, я не сопротивляюсь, но рядом с ним чувствую себя крохой. Перед мысленным взором прокручивается пленка воспоминаний, и бедный, низкооплачиваемый кинофрик выискивает футаж, где Мэнни догадывается, что мне нравятся парни. Конкретные кадры не находятся, шансов было хоть отбавляй.

– Мэнни, братан, ну конечно же, у нас все ровно! Я вообще не понял, в чем проблема.

Мэнни отстраняется, смотрит на Осень, которая стоит не шевелясь, потом снова на меня.

– Нет-нет, прости, братан, я был не в теме. – Мэнни пятится от меня, разворачивается и уходит, оставив нас с Осенью в облаке ветреной тишины.

– Что это было? – спрашивает Осси, глядя ему вслед.

– Почем мне знать? – Я смотрю на нее, подбирая простое объяснение. Это же моя фишка: соображаю я быстро, на ходу. Обычно даже на лету. А сегодня… Не знаю, может, я устал. Может, выбит из колеи отрицанием Себастьяна. Может, надоело обороняться. Может, ураган чувств, лжи и полуправды сорвал ставни с окон, и Осси смотрит мне прямо в душу.

– Таннер, в чем дело?

Таким же тоном Себастьян на горе сказал: «Не понимаю, почему ты так расстроен». Все она понимает, как и Себастьян. Осси просто хочет услышать это от меня.

– Кажется… – Я поднимаю глаза к небу. Над нами летит самолет, и я гадаю, куда он направляется. – Кажется, я влюблен в Себастьяна.

Глава пятнадцатая

Осси улыбается. Улыбка глянцево-нелепая, как у робота. Я с трудом сдерживаю смех: первым на ум приходит, что у Осени фальшивая улыбка куда фальшивее, чем у Себастьяна, но брякнуть это сейчас – наихудший вариант.

– Поговорим в машине? – предлагаю я.

Осень разворачивается и идет к пассажирской двери тоже на автомате, как робот. Я в непонятном ступоре – в голове крутятся слова и взгляды Мэнни, – но сильнее ступора безумное облегчение, ведь впереди долгожданный разговор с Осенью.

Осси захлопывает дверцу. Я залезаю в салон и сую ключ в зажигание, только чтобы пустить тепло.

– Так…

Осень поворачивается ко мне, поджав ногу под себя.

– Ну, что за пургу сейчас гнал Мэнни?

– Похоже, он догадался, что я на парней.

Осень хлопает глазами. Я знаю, что она против дискриминации геев: Осси обожает Эмили и Шивани, критикует отношение СПД к квир-прихожанам, прошлой весной раздавала флаеры на мероприятии Центра толерантности средней школы Прово. Но поддерживать ЛГБТ в принципе – это одно, и совсем другое – в реальности. В своей жизни. В лице своего лучшего друга.

– Фактически я бисексуал. Подозревал я это давным-давно, а удостоверился в тринадцать лет.

Осень показывает себе на лицо.

– Если вид у меня странноватый, пожалуйста, не пойми превратно. Расстроена я только из-за того, что ты не открылся мне раньше.

Я пожимаю плечами. Вряд ли стоит зацикливаться на том, что, когда с ней откровенничать, решаю я сам.

– Вот, теперь открылся.

– Думаю, это очень важно.

Это меня смешит.

– Конечно, важно. Я объясняю, как бьется мое сердце.

В глазах у Осени изумление.

– Но в десятом классе ты тискался с Джен Райли. Я сама видела, – говорит она. – А как насчет Джессы, Кейли и Трин? Ты же сексом занимался. С девушками.

– Я и с тобой тискался, – напоминаю я. Осень краснеет, а я тычу себе в грудь. – Бисексуал!

– А вот если бы у нас в школе училась девушка – умница, красавица, наша общая знакомая… Если бы я влюбилась в нее и разбиралась в своих чувствах самостоятельно, ничего тебе не говоря, ты не обиделся бы?

О таком я и не помышлял. Да, слегка обидно даже предполагать, что я был бы рядом и готов помочь, а Осень не доверилась бы мне.

– Понимаю тебя. В свою защиту скажу, что это Прово. И ты же знаешь мою маму. По этому вопросу она совершенно непреклонна: все, кто не с нами на сто процентов, те против нас. Я боялся, что мы с тобой начнем спорить или ссориться.

– Боже… Теперь многое проясняется. – Осень поворачивается к окну и медленно выдыхает. На стекле появляется облачко конденсата. Осень рисует на нем сердечко, фоткает и выкладывает в снэпчате с комментарием «ВАУ!» огромными красными буквами.

– Итак, Себастьян, – говорит она.

– Ага, Себастьян в курсе. – Я намеренно «не понимаю», к чему клонит Осси. – Выяснил он случайно. По синопсису моего романа… Я забыл удалить слово «квир», да и там автобиографией за милю пахнет.

У Осени глаза на лоб лезут от легкости, с которой я произношу «квир». Забыл я, что не у каждого матери спят в ночнушке с надписью «МОЙ РЕБЕНОК-КВИР ПОКОРЯЕТ МИР!».

– Твой роман о нем?

– Сначала я писал о своей жизни в этом городе. Потом появился Себастьян, и… да, роман о том, как я в него влюбился.

– Так он?..

– Себастьян никогда не говорил мне, что он гей, – отвечаю я и по сути не вру. Выдавать его я не вправе ни при каких обстоятельствах. – На миссию он собирается, так что, наверное…

Осень улыбается и берет меня за руку.

– Танн, это не значит, что Себастьян не гей. Многие мормоны – геи. И многие миссионеры, и даже многие женатые мужчины.

– Ну да, наверное. Я просто… подавлен.

Осень сжимает мне пальцы, а прежде, чем задать следующий вопрос, краснеет.

– Ты когда-нибудь спал с парнем?

– Нет, – качаю я головой. – Только целовался. У меня еще в Калифорнии пару месяцев был бойфренд.

– Вау! – Она закусывает губу. – Как представлю, что вы с Себастьяном целуетесь…

Неожиданно для себя я смеюсь и, судя по звуку, с облегчением.

– Ну вот, узнаю подругу Осень!

Осси забрасывает меня вопросами, и мы решаем поехать в молл.

Как отреагировали мои родители?

Что об этом думает Хейли?

Нравятся ли мне другие парни из нашей школы?

Скольких парней я целовал?

Парни целуются иначе, чем девушки?

Кого мне больше нравится целовать?

Планирую ли я каминг-аут?

Я отвечаю на все вопросы, ну, почти на все. Разумеется, я не могу сказать, что целовать Себастьяна – лучшее, чем я занимался в жизни.

И, конечно же, я говорю, что планирую каминг-аут, сразу по приезде в колледж. Едва пересеку границу штата, открою окно машины и начну махать радужным флагом.

В нашем разговоре незримо присутствует легкая обида на то, что я не пошел на откровенность раньше. К счастью, Осень легко отвлечь – обнимашками, приколами, мороженкой. На душе становится легче.

Осень в курсе.

У нас с ней все ровно.

Остаток дня Осси «мягко» изводит меня вопросами, но это дает дополнительные плюсы – не позволяет зациклиться на отъезде Себастьяна, на его отрицании и – пожалуй, особенно – на разговоре с Мэнни у озера. Хорошо, что он меня поддерживает, но досадно, что всю жизнь придется делить людей на две группы – на тех, кто безоговорочно меня поддерживает, и тех, кто должен бы поддерживать. Я рад, что Мэнни попал в правильную группу, но не позволю себе грузиться мыслями на тему «Откуда он узнал?». С одной стороны, хорошо, что для кого-то это и очевидно, и не проблема; с другой – волнующе, что это станет слишком очевидно… и превратится в проблему. Господи, дай мне убраться из Прово, пока каша не заварилась!

Мы едим мороженое и сливаемся с плотной вечерней толпой. В Прово день активного шопинга – суббота, по воскресеньям отдыхают и молятся. В воскресенье мормонам нельзя заниматься делами, подразумевающими чей-то труд, поэтому после церкви они в основном сидят дома. А вот сегодня покупатели шумные и активные.

Еще нетрудно догадаться, что на носу выпускной. В витрине каждого магазина одежды платья, смокинги, туфли, сережки, искусственные цветы. «У нас сейл-сейл-сейл!» «Скоро выпускной бал-бал-бал!»

Раз Эрик собрался с духом и пригласил Осень, мне достается роль Лучшего друга второго плана, очевидно, подразумевающая терпеливое ожидание, пока она примеряет одно платье за другим в ярко освещенных примерочных.

Первое платье черное, длинное, облегающее с рукавами-японками и провокационно глубоким декольте. Сбоку еще и вырез есть, до самого бедра.

– Это немного чересчур… – Я выразительно морщусь, стараясь смотреть ей в лицо и никуда больше. – Пожалуй, даже очень чересчур.

– «Чересчур» в смысле «здорово»?

– Разве в таких платьях танцуют на школьных выпускных в Юте? Оно же… – Я осекаюсь и качаю головой. – Вот не знаю… – Я показываю на нижнюю половину ее тела, и Осень наклоняется посмотреть, что я имею в виду. – Осси, да я вагину твою вижу!

– Нет, Таннер, не говори слово «вагина»!

– Ты сидеть-то в нем сможешь?

Словно в доказательство Осень опускается в мягкое розовое кресло и скрещивает ноги.

Я отвожу взгляд.

– Спасибо, что подтвердила мою правоту.

– Ну и какого цвета у меня трусики? – Осси лыбится, будто думает, что я вру.

– Голубые!

Она встает и одергивает платье.

– Черт, мне оно нравится. – Осси замирает перед зеркалом, и на долю секунды мне хочется защитить ее от Эрика, от его рук, от его гормонов восемнадцатилетнего парня. Теперь Осень смотрит в зеркало на меня – прямо в глаза. – А тебе, значит, нет?

Я полный мудак, если внушаю ей, что она не прекрасна и не имеет право надеть, что пожелает. С другой стороны, инстинкт старшего брата побуждает связать Эрику руки за спиной.

– Осси, ты настоящая секс-бомба! Просто платье… чересчур откровенное.

– Я секс-бомба? – с надеждой спрашивает Осси, и я чувствую, как у меня сходятся брови.

– А то сама не знаешь!

Осень что-то бубнит, разглядывая свое отражение.

– По-моему, это из области «возможно».

Осень исчезает в примерочной, и из-под шторки я вижу, как черная ткань ручейком стекает ей к ногам, а потом ее отпинывают в сторону.

– Кстати, как поживает твой роман? Теперь я знаю о нем чуть больше, и мне еще любопытнее.

С губ срывается стон, хотя я мирно пролистываю инстаграм.

– Мне нравится, а сдавать нельзя.

Осень выглядывает из-за шторки.

– Почему нельзя?

Отвечаю я уклончиво:

– Потому что речь там явно о моей влюбленности в Себастьяна, а сыну епископа вряд ли захочется звездиться в квир-романе.

На пару секунд голос Осени пропадает: она натягивает очередное платье.

– Поверить не могу, что ты пишешь о Себастьяне! Хочешь, я буду бетить?

От такого предложения у меня мурашки по коже. Да мне проще и спокойнее отправить голые селфи в общешкольную рассылку, чем показать свой роман кому-то, даже Осени.

Шторка снова отодвигается, и Осень предстает передо мной в платье, ткани на которое ушло раза в три меньше, чем на предыдущее. Кажется, я что-то не догоняю. Осень ведь и раньше переодевалась передо мной, но это было поспешно, в стиле «щас буферами сверкну, кто не спрятался, я не виновата». Сегодня она ведет себя иначе. Чуток… демонстративно.

Ну что за мысли мудацкие?!

– На купальник похоже, – говорю я.

Ни капли не смутившись, Осень перебрасывает волосы через плечо и поправляет юбчонку.

– Так ты дашь почитать свой роман?

– Он еще не готов. Потерпи немного.

Осень в микроплатье, а теперь еще бедрами покачивает… Мне не нравятся обе темы, которых мы касаемся, но, пожалуй, платье обсуждать безопаснее.

– Вот это платье по мне. Из-за него мать посадит тебя под домашний арест до самого выпускного, но так ведь даже прикольнее.

Осень снова разглядывает свое отражение, потом поворачивается, чтобы глянуть со спины.

– Пожалуй, коротковато, – задумчиво изрекает она. Платье едва-едва прикрывает ей задницу, но, стоит нагнуться, чтобы поправить туфлю, – оно задерется. – Сегодня я ничего покупать не буду. Пока я только разбираюсь в том, что есть в продаже, чтобы потихоньку составить лукбук.

– Так ведь свадебные платья выбирают?

Осень показывает мне средний палец и возвращается в кабинку.

– Ты не надумал идти на выпускной? Без тебя будет совсем не то.

Она выглядывает из-за шторки, и я делаю постное, невозмутимое лицо.

– Ага-ага, ясно. – Осень снова исчезает в кабинке. – Но можно же его пригласить.

Надо же, до чего дошло – я обсуждаю свою ориентацию с кем-то, помимо родителей. Его обсуждаю…

– Почти уверен, что получу от ворот поворот.

– Обломно…

Осень натягивает джинсы, а я наблюдаю за ее ступнями. Только бы она не подумала, что у нас с Себастьяном какие-то отношения, хоть я и не упоминал ничего подобного.

– Это сюр по целому ряду причин: не факт, что он гей; он из СПД; школу он окончил год назад; скоро он отправится в промотур со своей книгой, потом на миссию. Идти на выпускной со мной ему, как пить дать, не улыбается.

Где-то посреди моего спича Осень выскользнула из примерочной, а сейчас, вытаращив глаза, смотрит мне через плечо. Обернувшись, я как раз успеваю заметить, как из магазина выходят Джули и Маккенна, лихорадочно набирая что-то на телефонах.

Осень думает, что девчонки ничего не услышали, но откуда ей знать, черт возьми?! Она же все время была в примерочной. Я стараюсь не истерить, но… Хорошо, конечно, что теперь Осень понимает, сколь рискованно быть квиром в Прово, только ее милая болтовня не успокаивает – она остается на задворках сознания, а мозг работает в турборежиме.

Я закидал Себастьяна сообщениями, а он так и не отозвался. Сейчас в первый раз радуюсь, что он вне зоны доступа: не будет соблазна выложить новости о Мэнни, Осени, Джули и Маккенне. Нужно принять антикризисные меры – сгладить отрицательный эффект, не то бедняга свих-нет-ся.

– Думаешь, мне стоит написать эсэмэску Мэнни и уточнить, что он имел в виду? – спрашиваю я Осси, сворачивая на ее улицу.

– М-м-м… Хочешь, я напишу?

– Да нет, я сам, просто… Не лучше ли оставить все как есть? Сделать вид, что ничего не случилось? – Я подъезжаю к обочине и включаю режим паркинга.

– А откуда Мэнни вообще узнал? – спрашивает Осень.

Как раз это я понять не могу. Если в курсе Мэнни, не исключено, что и все остальные тоже. А если все в курсе и увидят меня с Себастьяном… они и про него догадаются.

Я «заедаю» стресс серией «Милых обманщиц»[55], когда прилетает первое сообщение от Себастьяна. Я чуть с дивана не соскакиваю.

Я только что вернулся домой. Можно к тебе приехать?

Я дома один. Хейли у подруги, родители в кои веки выбрались куда-то вдвоем. Сейчас почти девять, еще пару часов никто не вернется. Я помню, что отец сказал о тайных свиданиях под крышей этого дома, но может же Себастьян просто заглянуть ко мне? Мы посидим на диване, посмотрим телик. В этом ничего плохого нет.

Ага, я один. Приезжай, как сможешь.

Ответ поступает почти мгновенно.

Супер! Щас буду.

Я бегу наверх и переодеваю рубашку. На кухне хватаю пакет с мусором, собираю в него банки из-под газировки, крошки чипсов и коробку с остатками пиццы. Я как раз возвращаюсь из гаража, когда в дверь звонят. Я останавливаюсь, успокаиваю себя парой глубоких вдохов и лишь потом иду открывать.

За порогом Себастьян в черной футболке, в старых джинсах с прорехой на колене и в выцветших красных «конверсах» – не такой опрятный, как обычно, и все равно… обалденный. Челка свесилась на глаза, но я вижу, как они блестят.

– Привет! – Я улыбаюсь так широко, что губам больно, и делаю шаг назад, чтобы Себастьян вошел. Едва я отступаю от двери, он впечатывает меня в стену. Губы у него такие же теплые, как ладонь у меня на бедрах, как большой палец, прижатый к коже над джинсами. От легкого прикосновения бурлит кровь, и я подаюсь вперед, настолько заведенный близостью его руки к другим частям моего тела, что начисто забываю, зачем Себастьян пришел. Хочу, чтобы он стянул с меня джинсы. Хочу затащить его к себе в комнату и посмотреть, везде ли он порозовел.

Поцелуй, еще поцелуй – Себастьян втягивает воздух и зубами несильно царапает мне подбородок. Я запрокидываю голову, ударяюсь о стену и лишь тогда вспоминаю, что до сих пор не закрыл дверь.

– Погоди, сейчас только… – начинаю я, и Себастьян делает шаг назад. Он наконец смотрит по сторонам и немного пугается, словно лишь сейчас сообразил, куда попал.

– Здесь только мы, – успокаиваю я, проследив за его взглядом.

Похоже, Себастьян шокирован тем, что набросился на меня с поцелуями, не проверив, нет ли кого поблизости. Если честно, меня это тоже удивило. Импульсивность характерна для меня, а Себастьян на вид куда осторожнее. Здорово, что я могу пробить стены, которыми он себя окружил. Это создает ощущение власти и обнадеживает.

Я подталкиваю его к дивану – Себастьян падает рядом со мной. Вот, правильно… Небось с самого утра вкалывал – строил дома, рыл канавы, занимался еще чем-то общественно полезным.

– Ну, как прошла суббота?

Себастьян обнимает меня за плечи и притягивает ближе.

– Нормально. – Я запрокидываю голову и вижу, что румянцем он покрылся – несильным и неровным. – Я соскучился.

Слышите звук? Это мое сердце несется на полной скорости и выпрыгивает из самолета. Сердце парит в воздухе. Пока не услышал эти слова, я даже не представлял, как отчаянно в них нуждаюсь. Они берут ластик и стирают «Это не так» и «Я не гей».

– Я тоже скучал, если ты не понял это по моим бесконечным сообщениям.

Несколько минут мы наслаждаемся тишиной.

– Танн!

– М-м-м?

– Что это? – Себастьян озадаченно смотрит на телеэкран.

– «Милые обманщицы». Подростковый сериальчик. С кучей отвлекающих маневров и тупиковых поворотов сюжета, но, господи, я на него подсел. На сколько трупов нужно напороться, прежде чем вызовешь полицию? – Я протягиваю Себастьяну пакет с чипсами. – Ты не смотрел этот сериал? У тебя же уйма свободного времени! Я в шоке, брат Бразер!

Себастьян смеется.

– Чем ты сегодня занимался?

– С Осенью тусил.

– Мне она нравится. Девчонка что надо.

Под ложечкой сосет. Может, сказать, что эта девчонка теперь знает мой секрет? Нет, точно не стоит. Про нас она ведь не знает, верно? Когда-нибудь будет здорово потусоваться втроем, но, боюсь, до этого дня еще далеко.

– Осень лучше всех.

Остальные сегодняшние события преследуют меня, как навязчивая тень, – Мэнни, Джули, Маккенна.

Но ведь Мэнни ничего толком про нас не знает. А Джули и Маккенна если и подслушали меня в магазине, уловили лишь, что Себастьян не гей и на выпускной со мной не пойдет. Ему ничего не грозит, так?

Телефон Себастьяна сигналит на журнальном столике, и он встает за ним. Вернувшись на диван, он притягивает меня поближе. Если поверну голову, я снова смогу его поцеловать.

Себастьян вводит пароль, смотрит на экран и хмурится.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Да. Просто я… моя мама… – Он швыряет телефон на другой конец дивана. Я сажусь прямо и впервые с момента прихода Себастьяна отрываюсь от него. Глаза у него красные, припухшие. Не похоже, чтобы он плакал, похоже, он сильно тер глаза. На моей памяти такое случалось, когда он нервничал.

– Боже, что еще стряслось?

Он ведь учится, работает над второй книгой, да еще заморочки с грядущей миссией утрясает!

– Все в порядке. – Себастьян отмахивается. – Мама хочет поговорить о случившемся в лагере.

О-па, а это тревожный звоночек!

– А что случилось в лагере?

– Мы выполняли одно задание, и оно меня достало.

– Что за задание? – спрашиваю я, глядя на Себастьяна.

В глазах у него отражается мерцание телеэкрана, но телик Себастьян не смотрит – мыслями он снова на вершине горы.

– Оно называется «Путь к свету». Слышал о таком?

Вероятно, на лице у меня полное недоумение, потому что Себастьян смеется и, не дожидаясь ответа, поясняет:

– Участникам завязывают глаза, выстраивают их колонной и велят держаться за плечи впередистоящего.

Завязывают глаза в лесу? Похоже, скорее, на фильм ужасов, а не на религиозный лагерь.

– Ведущий дает команды: «Поверните налево», «Поверните направо», «Идите медленнее». Это нормально, ведь ты держишься за впереди идущего, а за тебя держится идущий следом. – Себастьян переводит дыхание, взгляд у него мечется между полом и телеэкраном. – А потом раз, и тебя отпускают. Вроде только на плече у тебя лежала рука, а секунду спустя ее нет. Дальше твоя очередь отпустить впереди идущего и выполнять команды.

– Звучит жутковато, – говорю я.

Себастьян берет меня за руку и соединяет наши ладони – палец к пальцу.

– Ничего страшного нет. Большинство СПД выполняют такие задания неоднократно и знают, чего ждать. Но на этот раз… получилось иначе.

– Иначе или страшнее? – уточняю я, потому что послушать Себастьяна – это кошмарный кошмар.

– Даже не знаю, как объяснить. Ведущий командами уводит тебя с тропы в определенное место, велит сесть и усердно искать Святой Дух. Это стандарт задания. Но сегодня получилось иначе. Я чувствовал себя иначе.

Я выпрямляю спину и поворачиваюсь лицом к Себастьяну.

– Ведущие бросают вас одних в лесу?

– Да, звучит ужасно, но, если бы не завязанные глаза, мы наверняка поняли бы, что и другие участники, и тропа рядом. Но подсматривать нельзя, поэтому мы тихо сидим с закрытыми глазами, ждем и молимся.

Я опускаю взгляд на ладони и переплетаю пальцы наших рук.

– О чем молишься ты?

– Обо всем, чего хочу в тот момент. – Себастьян тоже смотрит нам на руки, и я вижу, как подрагивает его подбородок. – В общем, сижу я на земле, ничего не вижу, а через какое-то время слышу что-то среди деревьев. Кто-то зовет меня по имени. Папа! Сначала он зовет тихо, потом громче, потому что подходит ближе. Он зовет меня по имени и велит вернуться домой. – По щеке у Себастьяна бежит слеза. – Я и раньше выполнял такие задания, и это всегда страшновато. Как же еще, если ничего не видно, но сегодня все чувствовалось иначе, то есть я чувствовал иначе, куда острее, чем в предыдущие разы. В общем, я встал и пошел на голос. Повязку с глаз я не снял и понесся вниз по склону, надеясь, что не упаду с обрыва и не врежусь в дерево. Я бежал и бежал, зная, что папа защитит меня от бед, но при этом чувствовал: нужно спешить. Когда добрался до папы, он крепко обнял меня, сказал: «Добро пожаловать домой», еще – что любит меня и гордится, что я становлюсь настоящим мужчиной. А у меня была только одна мысль: «Ты правда любишь и гордишься? А ты смог бы, если бы знал о Таннере?»

В груди становится тесно.

– Себастьян…

Он качает головой и вытирает слезы тыльной стороной ладони.

– Знаешь, порой мне снится, что я рассказываю родителям все. И про парня, в которого влюбился восьмиклассником, и про тех, в кого тайком от всех влюблялся потом. И про то, что никогда – ни единого раза! – мне не хотелось поцеловать девушку. И даже про то, что не могу пообещать им жениться. Потом я жду в лесу, но никто за мной не приходит. Других участников забирают родные, а я все сижу там с закрытыми глазами и жду. – Себастьян поднимает взгляд к потолку. – Я так обрадовался, что в эти выходные папа забрал меня, что почти пообещал себе никогда не рисковать его любовью. Но вдруг я никогда не захочу жизни, которой хочет для меня папа? Вдруг я не смогу жить, как он хочет?

Ощущение такое, будто горло у меня набито мокрым песком. Слова не идут, и я притягиваю Себастьяна к себе – пусть в плечо мне уткнется.

– В последнее время я очень много об этом думаю. – Себастьян говорит мне в плечо, и голос у него звучит глухо. – Пытаюсь понять, что к чему, только ответов нигде нет. Есть разные пособия для СПД о любви, о создании семьи, о родительстве. Даже о том, как теряют ребенка или начинают сомневаться в своей вере. А о том, что нужно мне, не написано ничего, по крайней мере ничего полезного. «Влечение к лицам своего пола – абстрактный термин, а не определение вашей сущности. Даже если чувства контролировать не удается, то свою реакцию – можно», и так далее. Ерунда полная! Нас учат, что, если посвятить жизнь Христу, Он укажет верный путь. Когда я молюсь… Когда я молюсь, Небесный Отец говорит «да». – Себастьян трет глаза ладонями. – Он говорит, что любит меня и гордится мной. Я целую тебя и греха за собой не чувствую, хотя все написанное говорит, что должен. Это с ума сводит.

Себастьян зарывается мне в плечо, и я целую его в висок, отчаянно стараясь не психануть с ним за компанию. Естественно, он «не гей»: ярлык гея заберет у него все самое дорогое. Хочется быть сильным. Мне-то легко. У меня столько поддержки. Больно видеть, что Себастьян лишен ее начисто.

– Малыш, мне так жаль! – шепчу я.

– Нам полагается молиться и слушать – я и молюсь, и слушаю. Но потом поворачиваюсь к другим и чувствую… – Себастьян качает головой. – Чувствую, что продираюсь сквозь мрак, что впереди покой и безопасность, только за мной туда никто не идет.

Так и не успокоившись, пару дней спустя я подъезжаю к дому Себастьяна.

В субботу, излив мне душу, он отлучился в уборную, потом вернулся, сел рядом со мной и улыбался как ни в чем не бывало. Впервые вижу, чтобы человек так быстро брал себя в руки и откладывал переживания «до лучших времен». Такое умение очень впечатляет и столь же сильно угнетает.

Мы смотрели телевизор, держась за руки, потом у Себастьяна снова засигналил сотовый, и он сказал, что ему пора домой. У двери Себастьян поцеловал меня, на подъездной аллее оглянулся, а вечером прислал имейл, написав, что все в порядке.

Говорю же, в порядок он себя приводит здорово.

За последнее время риторика СПД впрямь немного изменилась. Как сказал Себастьян, упор делается на благожелательное и гуманное – непременно гуманное – отношение к гомосексуалам. Но это не принципиальное изменение позиции, а лишь контраргумент обвинениям в неприятии ЛГБТК-сообщества. Я читал, что СПД лишь недавно осудили конверсионную терапию, заявив, что ни родители, ни религиозные лидеры не вправе ожидать или требовать изменения ориентации. Так что, по сути, Себастьян мог совершить каминг-аут и остаться СПД, а вот поддерживать отношения со мной он не мог. Раз у него есть бойфренд, значит, он «ведет гомосексуальный образ жизни».

Получается, не изменилось ничего.

Я включаю режим паркинга и выбираюсь из салона. Миссис Бразер выгружает пакеты с покупками у крыльца, и я спешу ей на помощь, хотя на деле хочется спросить, как можно исповедовать религию, запрещающую любить, кого хочешь.

– Боже, Таннер, ты такой милый! Спасибо! – благодарит она и берет сумочку.

Я спешу за ней в дом, ставлю пакеты на разделочный стол, выхожу за следующей партией. Себастьяна не видно, зато в гостиной Фейт: растянулась на ковре и раскрашивает картинку.

– Привет, Таннер! – говорит она и дарит мне беззубую улыбку.

– Привет, Фейт! – Взглянув на картинку, я догадываюсь, что это раскраска по мотивам Десяти заповедей. В этой семье все с религией связано? Фейт уже наполовину раскрасила картинку, на которой синевласый Иисус с горы взывает к разноцветной пастве. Сестренка-то у Себастьяна высший класс! – Здорово у тебя получается! – Я показываю на верблюда, которому девочка пририсовала крылья. – Очень оригинально.

– Я еще блестки потом наклею. Просто клеить мне разрешают только на кухне. Ты брата моего ищешь?

– Ага, – отвечаю я. – Он помогает мне писать роман.

Я вру, но отмазка все равно классная.

Миссис Бразер заходит в гостиную и улыбается нам обоим.

– Ничего себе! – говорит она дочери. – Синие волосы?

– У Иисуса могут быть синие волосы! – Цветной карандаш дерзко черкает страницу раскраски, и меня так и подмывает сказать: «Запомни себя такой, запомни свои убеждения и не позволяй ничьим правилам их менять».

– Да, конечно, может, – заверяет миссис Бразер и поворачивается ко мне. – Таннер, милый, Себастьян, наверное, внизу, в своей комнате.

– Спасибо! – говорю я и обращаюсь к девочке: – Отличная картинка, Фейт!

– Знаю, – отзывается малышка и снова дарит мне улыбку.

– Таннер, на разделочном столе печенье. – Миссис Бразер выпрямляет спину и машет рукой в сторону кухни. – Захватишь с собой, ладно? Себастьян над чем-то работает и даже не передохнет.

«Да, миссис Бразер, разумеется я отнесу печенье вашему сексапильному сыну. С превеликим удовольствием».

– Да, конечно. – Я беру свои вещи и иду за ней.

– Чуть позже я повезу Фейт на танцы. Если проголодаетесь – не ждите меня и ешьте.

На гранитной столешнице целое блюдо печенья с шоколадной крошкой. Я собираюсь повернуться к лестнице, но что-то синее, мелькающее на улице у качелей, магнитом притягивает мой взгляд. Синяя рубашка была сегодня на Себастьяне. Она растянулась на мускулистом торсе, подчеркнула бицепсы – ни на что больше мне внимания не хватило. Неужели он каждое утро одевается, чтобы меня помучить?

Стеклянная дверь-купе бесшумно скользит по рельсу, и я попадаю во внутренний двор. С этой точки мне видно, как, опустив голову, Себастьян сидит на качелях и желтым маркером выделяет строки в тексте своего романа.

Я по траве иду к качелям – Себастьян понимает голову и замечает меня.

– Привет! – восклицает он, потом взгляд его падает на блюдо у меня в руках. – Ты печенье мне принес?

– Вообще-то печенье ваше. Просто твоя мама передала его через меня.

– Ты ей нравишься. – Себастьян волочит ноги по траве. – Ты всем моим родным понравился. Я в этом не сомневался.

– Понятия не имею почему, – смеюсь я.

– Брось, ты нравишься всем. Парням, девушкам, учителям, родителям. Моя бабушка назвала тебя лохмушкой-милашкой.

– Твоя бабушка считает меня милым?

Себастьян поднимает на меня взгляд, щурясь на солнце.

– Да ты и сам знаешь, какой ты милый.

Пусть, пусть запишет эту фразу – я буду читать ее и перечитывать.

– Так ты дашь мне печенье?

На миг я встречаю его пристальный взгляд, затем протягиваю печенье с блюда. Оно еще теплое.

– Твоя мама просила отнести печенье тебе в комнату. – Я многозначительно поднимаю брови. – Она думает, что ты там.

Сегодня Себастьян выглядит намного лучше – счастливее! Стресс от злополучной поездки в лес уже явно позади. Способность восстанавливать душевные и физические силы у него фантастическая. Стоит ему улыбнуться – у меня сердце замирает.

– Раз она думает, что я в доме, предлагаю прятаться здесь.

– Она собирается везти Фейт на танцы.

– На улице все равно хорошо. – Себастьян собирает вещи и ведет меня в тень огромного дерева. Из дома нас никто не увидит: полог молодой ярко-зеленой листвы скроет нас полностью. Я беру печенье и ломаю пополам.

– Чем занимаешься?

– Психологией. – Он захлопывает учебник и вытягивается на траве. Я стараюсь не сводить взгляд с его лица, но, повернувшись ко мне, Себастьян наверняка догадывается, что я глазел на его дорожку на животе. – Как тебе сегодня групповая работа с МакАшером? – интересуется Себастьян.

Клево, что он якобы выше сплетен, а в реале замечает все.

– Бедняжка чуть со стула не рухнула, стараясь сверкнуть буферами.

– Ага, я видел этот момент! – Себастьян смеется и откусывает печенье.

– А ты как остаток дня провел?

– У меня был тест по экономике. – Он снова откусывает печенье, прожевывает, глотает. Я завороженно смотрю, как работают его челюсти. – Потом тест по латыни, потом хор.

– Вот бы мне увидеть, как ты поешь!

– Ну, в следующий раз смотаешься с уроков и посмотришь. – Себастьян открывает один глаз и косится на меня. – Ты ведь обожаешь плевать на правила!

– Ага, я такой, малолетний правонарушитель со средним баллом четыре ровно. – Я слизываю шоколад с большого пальца и перехватываю взгляд Себастьяна. Он смотрит так, что у меня мурашки по спине бегут. – У Осени роман почти готов.

Вероятно, в глазах у меня мелькнуло напряжение, потому что Себастьян задумывается.

– Это здорово, но совершенно не обязательно. То есть у тебя еще целый месяц. Ну и на саморедактуру кто-то тратит больше времени, кто-то меньше. К концу семестра нужен готовый текст в черновом варианте, а не в беловом.

Я прячу глаза, и Себастьян наклоняется, перехватывая мой взгляд.

– Так ты отправишь мне главы?

Мне претит сама перспектива взвалить правку на Себастьяна.

А еще претит перспектива обнажить перед ним все свои страхи и тревоги.

Поэтому я перевожу стрелки.

– А ты свой роман когда закончил?

– Та-а-ак… – Прищурившись, Себастьян смотрит вверх, на ветки дерева. – Закончил я в мае, за неделю до срока, если помню правильно, а черновой вариант сдал неделей позже. До сих пор не уверен, что получилось хорошо.

– Очевидно, получилось.

– Ну, о вкусах-то не спорят. Тебе, например, мой роман мог бы и не понравиться.

– Очень сомневаюсь.

– Еще как мог бы. Мама, наверное, пообещала мои авторские знакомым, но один экземпляр я тебе умыкну. Так будет честно, ведь ты дашь мне прочесть свой роман. – Себастьян дарит мне самую очаровательную из своих улыбок, и я пинаю его кед носком своего.

– Твой роман прочел и купил понтовый нью-йоркский редактор. Так что это точно не отстой.

– Вот и твой роман точно не отстой, Таннер. Да, отдельные детали нужно изменить, чтобы никто не пострадал, но это не отстой. Ты тщательно все анализируешь и очень тонко чувствуешь. – Себастьян усмехается. – Да, да, тонко чувствуешь, внешней безбашенности вопреки.

– Внешней безба… – с улыбкой начинаю я, но осекаюсь, услышав сверху голоса.

– Ты уже дома? – спрашивает мать Себастьяна, и мы резко пригибаемся, словно нас засекли за чем-то постыдным. – Я не ждала тебя до ужина.

Я подаюсь вперед и чуть выше нашего дерева замечаю открытое окно ванной. Миссис Бразер говорит не с нами.

– Пошли в дом, – шепчет Себастьян, собирая учебники. – Не хочу, чтобы…

– Неделю назад в Калифорнии Бретт Эйвери женился на своем бойфренде. – В бархатном голосе мистера Бразера откровенное неодобрение, и мы оба замираем.

Себастьян смотрит на меня, вытаращив глаза.

Могу только представить себе потрясение на лице миссис Бразер, потому что ее супруг, тяжело вздохнув, добавляет:

– Вот так…

– Нет, господи, нет! – восклицает миссис Бразер. – Я знала, что Бретт от нас уехал, но не представляла, что он… – Она не произносит вслух чудовищное слово на букву Г и понижает голос: – Как его родители?

На долю секунды Себастьян мертвенно бледнеет, и мне хочется закрыть ему уши, запихнуть его в машину и увезти подальше.

– Вроде справляются, – отвечает мистер Бразер. – Похоже, Джесс отреагировала на новость спокойнее, чем Дэйв. Брат Бринкерхофф молится вместе с ними и добавил их в молитвенный список. Я обещал их проведать, вот и заскочил домой переодеться.

Голоса затихают – супруги уходят в другую комнату. Себастьян безмолвно смотрит вдаль, а я даже не знаю, что сказать, хотя внутри все рокочет от молчания.

Как его родители?

Себастьян не мог не заметить, что его мама не спросила, как Бретт и счастлив ли он. Миссис Бразер поинтересовалась, как его родители, будто сын-гей – это явление, которое нужно объяснить, с которым нужно справиться, даже разобраться.

Бретт – гей, но ведь он не умер. Никто не ранен. Знаю, родители Себастьяна – люди хорошие, но, черт подери, они только что внушили собственному сыну, что он неправильный. Вот тебе и благожелательное отношение. Вот тебе и принятие в лоно церкви.

– Себастьян, мне очень жаль.

Себастьян собирает маркеры, но тут поднимает голову и натянуто улыбается.

– Чего тебе жаль?

На пару секунд мы погружаемся в растерянное молчание.

– Тебя не смущает, что они такое говорят?

– О том, что Бретт – гей? – Дождавшись моего кивка, Себастьян пожимает плечами. – Вряд ли кого-то удивляет, что его родители реагируют именно так.

Я вглядываюсь ему в лицо, гадая, откуда взялись безропотность и смирение.

– Не знаю… Может, перемены наступят, если люди дружно разозлятся?

– Может, наступят, а может, и нет. – Себастьян подается ко мне, пытаясь завладеть моим вниманием. – Так уж заведено.

Так уж заведено… Он смирившийся пессимист или реалист? Он когда-нибудь такие разговоры на себя примеряет?

– Так уж заведено? – переспрашиваю я. – И ты готов отправиться куда угодно, проповедовать Евангелие и вещать о том, что быть геем – грех?

– Нет, быть геем не грех, но и не замысел Божий. – Себастьян качает головой, и в этот самый момент меня осеняет догадка. В первую очередь Себастьян считает себя не квиром. И не геем. И даже не футболистом, не бойфрендом и не сыном.

В первую очередь он считает себя мормоном.

– Знаю, что ты в этом смысла не видишь, – осторожно говорит Себастьян, и у меня душа холодеет от паники. – Тебе невдомек ни почему ты оказался со мной, ни почему я оказался с тобой, а ведь если…

– Нет, я совершенно не об этом. – Я сжимаю ему пальцы, наплевав, что нас могут увидеть. – Ты мне нужен, только вот нестерпимо думать, что твои родители посмотрят на нас как на проблему, которую необходимо решить.

Себастьян долго молчит. Чувствую, мои слова ему не по нраву, потому что он вырывает у меня свою ладонь и зажимает ее коленями.

– Пути Господни, конечно, неисповедимы, но я твердо верю, что для каждого из нас у Него определенный замысел. Таннер, Он привел тебя в мою жизнь по некой причине. Неизвестно, по какой именно, только причина есть. Это я знаю точно. Быть с тобой не грех. Чувствовать то, что я к тебе чувствую, не грех. Так или иначе, все встанет на свои места.

Я киваю, глядя в траву.

– Поехали со мной в следующие выходные? – тихо предлагает Себастьян. Судя по голосу, он отчаянно надеется решить нашу проблему, завербовав меня в мормоны. Надеется приподнять половичок и ловко высыпать под него сухую грязь – надеется спрятать наши неудобные отношения. – Мы готовим молодежное мероприятие. Будет весело!

– Ты хочешь привести бойфренда на религиозное мероприятие?

В ответ Себастьян на миг сводит брови, потом берет себя в руки.

– Я хочу привести тебя.

Глава шестнадцатая

Вряд ли Себастьян ожидал, что я приму его предложение. Даже Осень уставилась на меня в немом ужасе, когда я обмолвился, что собираюсь на религиозное мероприятие. Тем не менее вот они мы, Себастьян и Таннер, паркуемся у футбольного поля старого доброго парка «Форт Юта».

Мы вылезаем из «камри», и я вслед за Себастьяном спускаюсь к подножью невысокого холма, где все собрались вокруг огромных картонных коробок, еще не вскрытых. Для середины апреля погода чудесная. Когда температура снова упадет градусов до тридцати с хвостиком, все заболеют, но пока на термометре целых шестьдесят пять градусов[56] и никто моложе двадцати не надел длинные брюки. Подростки в шортах демонстрируют бледнющие ноги.

Но посмотрим правде в глаза: в отличие от обрезанных микрошорт, в которых сверкает задницей Хейли, здесь у ребят шорты приличные. Для Прово скромная одежда в порядке вещей, но у меня возникает вопрос, каково подросткам СПД в городах, где мормонов не большинство?

Стоит Себастьяну приблизиться, девчонки начинают ерзать и таращиться на него. Даже несколько парней глазеют чуть дольше приличного. Он хоть замечает, как на людей действует? Себастьян не ведущий этого мероприятия, но, похоже, все ждали именно его.

Несколько человек подходят пожать мне руку. Я знакомлюсь с одним Джейком, одним Келланом, двумя Маккеннами (моей одноклассницы среди них нет) и с одним Люком, потом уже не парюсь из-за имен – лучезарно улыбаюсь и жму руки. Парень примерно моего возраста или чуть старше отделяется от стоящих поодаль и представляется мне. Зовут его Кристиан, и он очень рад, что сегодня я с ними. Ясно, Кристиан – ведущий.

Итак, мероприятие начинается.

– Сегодня мы займемся общественно полезной работой! – объявляет Кристиан, и собравшиеся затихают. Он подходит к одной из шести коробок и демонстративно прислоняется к ней. Этот парк давно не благоустраивали, кое-что пришло в негодность – самое время обновить. – У нас, друзья мои, есть разобранные столы и скамейки. – Кристиан хлопает по огромной коробке и широко улыбается. – Закавыка в том, что ни инструментов, ни инструкций нет.

Я оглядываю собравшихся: похоже, такие правила ничуть не смущают. Инструкций нет – это ладно, но без инструментов как?

«А если заноза?!» – паникует мой внутренний голос.

– Мы разделимся на шесть команд, – говорит Кристиан. Услышав это, Себастьян бочком отходит от меня, ловит мой взгляд и качает головой. – Для начала нужно перенести старые столы и скамейки к парковке, где их заберет группа брата Атуэлла. Потом соберем новые. Потом устроим перерыв на пиццу. Воду можно пить в любое время. Помните, это не состязание на скорость. Не спешите, делайте все правильно. Именно в этом суть общественно полезной работы. – Кристиан улыбается, и я чувствую себя чужим на этом празднике жизни, когда он просит: – А теперь пусть кто-нибудь прочтет молитву.

Молитва перед уборкой в парке для меня как гром среди ясного неба. Я ловлю извиняющийся взгляд Себастьяна, и он склоняет голову.

Вперед выступает парень постарше, стоявший напротив нас.

– Отче наш небесный! Благодарим Тебя за то, что собрал нас вместе в этот чудесный весенний день. Благодарим за милость Твою нескончаемую, за силу тел наших, которой сегодня мы воспользуемся. Да усвоим мы урок этот, да пронесем его через будни наши, помня, что лишь через Тебя обретем спасение. Направь, Господи, руку брата Дэвиса, да не придется нам везти его в травмпункт, как на неделе прошлой. – Раздаются смешки, парень прячет улыбку и заканчивает: – Да вернемся мы домой невредимыми! Во имя Иисуса Христа, аминь!

Мы поднимаем головы, Кристиан рассчитывает нас по порядку номеров, от одного до шести, и я догадываюсь, зачем Себастьян отошел от меня. Мой бойфренд позаботился, чтобы мы попали в одну и ту же команду и вместе занозили руки. Оба номер три, мы оказываемся в команде с двумя хихикающими девчонками-тринадцатилетками, девятиклассником по имени Тоби и одиннадцатиклассником по имени Грэг. Мужская часть нашей группы вместе с другими парнями перетаскивает старые столы для пикника, девчонки стоят и таращатся на нас, в основном, конечно, на Себастьяна.

Представляю Хейли в подобной ситуации. Бедняжка свихнулась бы, если бы мы занялись физическим трудом, а ее не привлекли.

Я думал, собирать столы и скамейки элементарно, а в каждой коробке деталей по семьдесят и никаких инструкций по поводу того, что к чему прилаживать. Грэг с Себастьяном явно занимались сборкой всю жизнь – они быстро берутся за дело, сортируя детали по форме и размеру. Мы с Тоби – физическая сила, совмещаем, поворачиваем, подсоединяем по их указанию.

Себастьян привлекает к работе и девочек, Кейти и Дженнали.

– Отыщите все такие детали. – Он поднимает деревянный нагель дюйма четыре длиной. Когда мы перевернули коробку, они разлетелись по траве. – Проверьте, нагелей должно быть по числу отверстий в деталях. – Себастьян показывает место, где нагель вставляется в деревянную заготовку.

Девчонки тотчас принимаются за работу, довольные, что получили задание.

– Танн! – зовет Себастьян, и от теплого, дружеского обращения у меня мурашки по коже. – Иди сюда, разобраться поможешь.

Мы работаем бок о бок – отбираем заготовки для крышки стола, заготовки для ножек. Короткую тяжелую доску мы решаем использовать как молот – загоняем ею нагели в пазы, а последнюю деталь прилаживаем ботинком Грэга. Наш креатив в решении проблем, конечно, бомба, но, если честно, он в подметки не годится кайфу быть рядом с Себастьяном, чувствовать, что он совсем близко.

Положа руку на сердце, если он позвал меня сюда, чтобы обратить в свою веру, то миссия выполнена.

Мы заканчиваем первыми и помогаем командам, не сообразившим, что к чему приладить и как использовать заготовки вместо инструментов. Нет, работа, конечно, не на износ, но и не легкая. Когда приносят пиццу, я радуюсь, что коробок с ней целая стопка, потому как проголодался ЗВЕРСКИ.

Мы с Себастьяном падаем под дерево чуть поодаль от остальных. Вытянув ноги перед собой, мы набрасываемся на пиццу, словно не ели несколько недель.

Обожаю смотреть, как Себастьян ест: обычно меня восхищает изысканность его манер, но сегодня он просто голодный дикарь-строитель. Пицца складывается пополам и отравляется в рот чуть ли не целиком. При этом ни подбородок, ни рубашка не пачкаются. Я откусываю разок и пачкаю футболку жиром пеперони.

– Вот дерьмо! – шиплю я.

– Танн!

Когда я поднимаю глаза, Себастьян улыбается, но потом наклоняет голову набок, типа «Фильтруй базар!».

– Извини! – пристыженно лепечу я.

– Я-то не против, – тихо говорит он, – а вот кое-кто из них возмутился бы.

Мы сидим так далеко от остальных, что у меня возникает иллюзия уединения с Себастьяном, хотя, конечно же, это лишь иллюзия.

– Давно ты тут всех знаешь?

– С кем-то мы знакомы всю жизнь, – отвечает Себастьян, глядя на группу. – Семья Тоби переехала сюда два года назад. А кое-кто из младших недавно причастился. По-моему, для Кэти это первое общественно полезное мероприятие.

– Вот уж не подумал бы! – подначиваю я.

– Да ладно тебе, она милая девочка.

– Милая девочка потратила двадцать минут, чтобы пересчитать сорок нагелей.

Себастьян негромко смеется.

– Прости за ту молитву в начале. Я вечно про нее забываю.

Я только отмахиваюсь и по-новому смотрю на большую группу подростков.

– Ты с кем-нибудь из них встречался?

Приподняв подбородок, Себастьян показывает на высокую девушку, которая ест пиццу на другой стороне футбольного поля, у самых ворот.

– С Мэнди.

Ясно, о ком он. Мэнди училась вместе с Себастьяном и была в школьном совете. Симпатичная, умная – я никаких сплетен о ней не слышал. Такая девушка стала бы Себастьяну идеальной парой.

– Долго? – спрашиваю я. О-па, а прозвучало-то резковато…

Себастьяну тоже так показалось.

– Ревнуешь?

– Немного.

Похоже, Себастьяну это нравится. У него аж щеки розовеют.

– Около года. Десятый класс и летние каникулы перед одиннадцатым.

Ничего себе! Хочется спросить, чем они занимались, много ли целовались, близко ли подобрались к… Только я не спрашиваю и вместо этого говорю:

– Но ведь ты и тогда знал…

Себастьян вскидывает голову и смотрит по сторонам. Убедившись, что нас никто не услышит, он заметно расслабляется.

– Да, знал. Но я думал, если постараться…

В меня вонзается сотня невидимых иголок. За отношения длиной в год можно постараться как следует.

«Я не гей».

– Но ведь ты не спал с Мэнди?

Себастьян снова откусывает огромный кусок пиццы и качает головой.

– Думаешь, в итоге вы с ней поженитесь?

Не переставая жевать, Себастьян раздраженно смотрит на меня, потом выразительно – на футбольное поле.

– По-твоему, это самое подходящее место для такого разговора?

– Давай потом договорим.

– Мне нужен ты, – тихо говорит Себастьян и наклоняет голову, чтобы снова откусить пиццу. Проглотив этот кусок, он смотрит прямо перед собой, но добавляет: – Ты и никто другой.

– Думаешь, церковь изменит отношение к нам? – спрашиваю я, потом киваю на толпу его братьев и сестер по вере. – Думаешь, они изменят?

– Не знаю. – Себастьян пожимает плечами.

– Но со мной ты счастлив.

– Как никогда в жизни.

– Тогда ты понимаешь, что это не грех.

Себастьян светлеет лицом и наконец смотрит на меня.

– Конечно, знаю.

От избытка чувств становится трудно дышать. Хочу поцеловать его! Себастьян переводит взгляд мне на губы и снова краснеет.

– Ты знаешь, о чем я думаю, – говорю я. – О чем я думаю все время.

Себастьян кивает и тянется за бутылкой воды.

– Да, знаю. Я думаю о том же.

Солнце уже садится, когда мы заканчиваем сборку и проверяем, все ли стоит крепко. Ребята смеются, играют кто в салки, кто с фрисби. Здесь куда лучше, чем неделю назад на озере, где приятели Мэнни лупцевали и обзывали друг друга. Здесь все пропитано уважением к нашей работе, к окружающим, к себе, к их Богу.

Большинство ребят забирается в большой пикап, который подбросит их до парковки у церкви. Мы с Себастьяном остаемся и машем отъезжающим.

Себастьян поворачивается ко мне, и улыбки на губах как не бывало.

– Ну, как тебе? Ужасно?

– Ну, не сказать, что ужасно… – начинаю я, и Себастьян смеется. – Нет, было здорово. Ребята очень славные.

– Славные, – повторяет Себастьян, покачивая головой.

– А что? Я серьезно. Они очень славные ребята.

Мне нравится общаться с людьми его круга не из желания примкнуть к ним, а из желания понять, что творится в голове у Себастьяна Бразера. Я должен понять, почему он выдает фразы вроде «В эти выходные я остро чувствовал присутствие Святого Духа» или как молится, чтобы получить ответы на важные вопросы. Суть в том, что Себастьян слышит такую речь с рождения, он вырос среди тех, кто разговаривает подобным образом. У СПД особая манера выражаться, которая мне кажется высокопарной, а для них естественна. Замысловатые фразы зачастую означают «Я пытаюсь сделать правильный выбор», «Я должен понять, насколько нормальны мои чувства».

В парке слышны лишь птичьи голоса и далекий шелест шин по асфальту.

– Чем хочешь заняться? – спрашиваю я.

– Домой пока не хочется.

Своим ответом Себастьян приводит меня в трепет.

– Тогда давай погуляем еще.

Мы садимся в мою «камри», и я физически чувствую тяжесть пропитанной ожиданием тишины. Мы выбираемся с парковки и едем прочь от парка. Просто едем. Я не знаю, ни куда мы направляемся, ни чем займемся, решив остановиться. Когда отрываемся от Прово на целые мили, ладонь Себастьяна ложится мне на колено и медленно скользит вверх по бедру. Дома остаются позади, и вскоре мы попадаем на тихую двухрядку. Поддавшись порыву, я сворачиваю на грунтовую дорогу, ведущую к берегу озера, закрытому для автомобилистов.

Мы въезжаем в раскрытые ворота со знаком «Въезд воспрещен», почти скрытым густой листвой.

– Разве сюда можно? – спрашивает Себастьян, оглядываясь на знак.

– Наверное, нет, хотя похоже, эти ворота открыты давно, так что вряд ли мы первые нарушители.

Себастьян не отвечает, но я чувствую его сомнение и по ладони, замершей у меня на бедре, и по напряженной спине. Надеюсь, он успокоится, увидев, какое уединение царит здесь после заката.

Дорога постепенно раскисает, поэтому я заезжаю на плотный травянистый участок, отключаю фары, потом зажигание. Теперь тишину нарушает только негромкий стук мотора, работающего вхолостую. На берегу почти темно, лишь на поверхности озера мерцает отражение луны. По настоянию папы я вожу в багажнике предметы первой необходимости, в том числе толстое одеяло. После заката ощутимо холодает, но у меня появляется одна мысль.

– Пошли! – зову я Себастьяна, открывая водительскую дверь. Он неохотно следует за мной. Я достаю одеяло и расстилаю на еще теплом капоте. Запасные куртки и завалявшееся полотенце становятся подушками, которые я кладу у «дворников».

Теперь мы можем лежать и смотреть на звезды.

Сообразив, что я задумал, Себастьян помогает мне все устроить. Потом мы залезаем на капот и в один голос стонем от облегчения.

– Казалось, будет так удобно! – хохочет Себастьян.

Я придвигаюсь ближе, и капот протестующе гремит.

– Нормально же получилось.

Луна только взошла, звезды словно веревками удерживают ее над горизонтом.

– Единственное, что мне нравится в Юте, – здесь по ночам видно звезды, – говорю я. – В Пало-Альто из-за засветки их не разглядишь.

– Звезды – единственное, что тебе нравится в Юте?

– Прости, есть еще кое-что. – Я поворачиваюсь к Себастьяну и целую его.

– Я про звезды ничего не знаю, – признается Себастьян, когда я снова поднимаю глаза к небу. – Давно хочу восполнить пробел, да все руки не доходят.

– Вон созвездие Девы, – показываю я. – Видишь, сверху четыре звезды образуют кривоватую трапецию? А под ней Поррима и Спика, они как нить воздушного змея, да?

Себастьян щурится и придвигается ко мне, чтобы лучше увидеть то, что я показываю.

– Вон то созвездие?

– Нет, ты на Ворона показываешь. Дева, она… – Я двигаю ему руку, и она замирает у меня над грудью. Мое бедное сердце сейчас выскочит прямо в нее. – Она вот здесь.

– Ага, точно, – шепчет Себастьян и улыбается.

– Вон та яркая точка – Венера.

Себастьян шумно втягивает воздух.

– Да, я помню…

– Рядом с ней плотное скопление, видишь? Это Плеяды. Кажется, что звезды в нем сближаются.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивает Себастьян.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Он близко, так близко, и тоже на меня смотрит.

– От папы. Поздними вечерами в походах заняться особо нечем – только делать сморы[57], рассказывать страшилки и созвездия разглядывать.

– Самостоятельно я могу найти лишь Большую Медведицу, – признается Себастьян и опускает взгляд мне на губы.

– Если бы не папа, я тоже ничего не знал бы.

Себастьян отводит взгляд и снова поднимает глаза к небу.

– Классный у тебя папа.

– Да, очень.

Сердце болезненно сжимается: у меня лучший папа на свете, отчасти потому что он все обо мне знает и любит таким, как есть. А от Дэна скрыта целая сторона жизни его сына. Я могу вернуться домой, рассказать папе о каждой минуте сегодняшнего дня – даже как лежал с Себастьяном на капоте бывшей маминой «камри», – и между нами ничего не изменится.

Видимо, у Себастьяна те же мысли.

– Я все вспоминаю, как крепко папа обнял меня тогда в лесу, – говорит он, прерывая молчание. – Жизнью клянусь, хотелось мне одного – чтобы он мной гордился. Странно говорить об этом вслух, но гордость отца я воспринимаю как внешнее подтверждение того, что Бог тоже мной гордится.

Вот что тут скажешь?

– Не представляю, как отреагировал бы папа, узнай он, где я сейчас. – Себастьян смеется, поглаживая себя по груди. – Съехал по грунтовой дороге в закрытую для въезда береговую зону, лежу на капоте машины со своим бойфрендом…

Это слово до сих пор приводит меня в трепет.

– Я так горячо молился, чтобы меня не тянуло к парням, – признается Себастьян, и я поворачиваюсь к нему лицом. Он качает головой. – А потом мучился, типа у людей серьезные проблемы, а я прошу о мелочах. Но вот я встретил тебя…

Мы оба позволяем фразе оборваться. Я предпочитаю думать, что она заканчивается так: «…и Господь сказал, что ты для меня предназначен».

– Угу, – говорю я вслух.

– Значит, в школе никто не знает, что тебе нравятся парни, – говорит Себастьян, и я отмечаю, что он упорно избегает слов «гей», «би», «квир». Сейчас самое время перевести разговор на Осень/Мэнни/Джули/Маккенну, хотя эту тему легко опустить. Кто знает, что услышали девчонки. Мэнни о своей догадке пока помалкивает, Осень под страхом смерти пообещала держать язык за зубами. У Себастьяна есть свои секреты, так что и я имею право на свой.

– Никто не знает. Я же встречался с девушками, вот меня и считают натуралом.

– Все равно не понимаю, почему ты не заведешь девушку, если можешь.

– Дело не в том, что я могу, а в человеке. – Я накрываю его ладонь своей и переплетаю пальцы наших рук. – Осознанно выбирать я не способен. Не больше, чем ты.

Чувствую, Себастьяну не нравится мое объяснение.

– Думаешь, ты сможешь когда-нибудь открыться кому-то, кроме самых близких? Если начнешь жить с парнем, ты… решишься на каминг-аут?

– Если ты придешь ко мне на выпускной, все всё поймут.

– Что?! – в ужасе восклицает Себастьян.

Я улыбаюсь, но чувствую, что губы дрожат. Я не собирался заговаривать о выпускном, хотя и не зарекался.

– А если бы я пригласил тебя?

Судя по выражению лица, чувства у Себастьяна самые противоречивые.

– Знаешь… Нет, я не смог бы.

В сердце у меня гаснет лучик надежды, впрочем, я не удивлен.

– Все в порядке, – говорю я. – То есть я, конечно, хотел бы с тобой пойти, но что ты согласишься, не ждал. Я даже не уверен, что сам на сто процентов готов к такому.

– Так ты собираешься на выпускной?

– Да, может, с Осенью пойду, если она кинет Эрика, – отвечаю я, снова глядя на небо. – Мы друг у друга вроде запасных аэродромов. Осень хочет, чтобы я пригласил Сашу.

– Сашу?

Я отмахиваюсь, мол, влом такое объяснять.

– Ты когда-нибудь был с Осенью?

– Мы тискались разок. Кайфового кайфа не вышло.

– Для тебя или для нее?

– Для меня. – Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь. – За Осень ответить не могу.

Взгляд Себастьяна скользит мне по лицу и останавливается на губах.

– По-моему, Осень влюблена в тебя.

Об Осени мне сейчас говорить не хочется.

– А ты?

Похоже, Себастьян не сразу догадывается, о чем я. Гладь его лба нарушает морщинка, проступившая меж бровями. Потом морщинка уходит, и глаза вылезают из орбит.

Впоследствии я буду вспоминать этот момент и гадать, почему Себастьян меня поцеловал: потому что не хотел отвечать или потому что считал ответ настолько очевидным, что не мог не поцеловать? А прямо сейчас он подается вперед и ложится на меня, его губы такие горячие, такие знакомые… Эмоции превращаются в лаву и заполняют мне грудь.

Я вспоминаю этот момент, но реально не могу описать его словами. Себастьян касается меня, клеймит ладонями, обжигает кончиками пальцев. Хочу как-то запечатлеть происходящее, не только чтобы запомнить, но и чтобы объяснить. Почти невозможно облечь в словесную форму наше горячечное, отчаянное, исступленное безумие. Если только сравнить его с волнами, хлещущими о берег, с неукротимо дикой силой воды.

Когда его прикосновения из робких превращаются в уверенные и целенаправленные, когда я не выдерживаю, а он не сводит с меня пылающего экстазом взгляда, незыблемым остается одно – мы оба понимаем, насколько это хорошо, насколько правильно. Этот момент и наше безмятежное счастье после него не подлежат исправлению. Такое не перепишешь и не сотрешь.

Глава семнадцатая

Когда я приезжаю домой, папа еще не спит. В руке у него чашка чая, на хмуром лице большими буквами написано «Ты едва не нарушил комендантский час!».

Чувствую, уголки рта у меня ползут вниз под тяжестью извинений. Нетушки, улыбка у меня непробиваемая! Я в эхокамере, каждая клеточка тела вибрирует от прикосновений Себастьяна.

Папа двигает бровями, словно разгадывая тайну моей улыбки.

– Осень? – спрашивает он без особой уверенности. Папа знает: таким счастливым я от Осени не возвращаюсь. Я ни от кого таким не возвращаюсь.

– Себастьян.

Папа открывает рот в беззвучном «ах!», потом кивает, кивает и снова кивает, вглядываясь мне в лицо.

– Вы предохраняетесь?

Господи…

Теперь улыбка у меня дрожит от страшного стыда.

– Папа!

– Вопрос вполне закономерный.

– Да мы не… – Я лезу в холодильник за колой. Перед мысленным взором мелькают противоречивые образы. Себастьян сверху, он накрывает меня собой. Напряженный, заинтересованный взгляд папы. – Мама убила бы тебя за такое! Ты же полусознательно благословляешь меня на дефлорацию сына епископа!

– Таннер!

Папа хочет засмеяться или пощечину мне влепить – не пойму. Не факт, что он сам понимает.

– Да шучу я! До такого мы еще не дошли.

Папа отодвигает кружку, и она скрежещет по кухонной стойке.

– Не исключено, что со временем дойдете. Танн, я просто хочу убедиться, что ты не забываешь об осторожности.

Банка колы открывается с приятным шипением.

– Клянусь его не обрюхатить!

Папа закатывает глаза, и в этот самый момент появляется мама, замирая на пороге.

– Что?! – Голос у мамы звучит глухо, глаза вылезают из орбит. Я отмечаю, что на ней ночнушка с радужной надписью «Люби. Гори. Борись. Твори. Кипи». Первые буквы слов составляют аббревиатуру ЛГБТК.

– Нет, Дженна, тут не то, что ты думаешь! – смеется папа. – Таннер просто гулял с Себастьяном.

Нахмурившись, мама смотрит то на папу, то на меня.

– А что я такое думаю?

– Что у них с Себастьяном… все серьезно.

– Эй, у нас впрямь все серьезно! – парирую я, глянув на папу.

– «Серьезно» значит «настоящая любовь»? Или это значит, что дошло до секса? – уточняет мама.

– Который из вариантов пугает вас больше? – спрашиваю я со стоном.

– Ни один не пугает, – осторожно отвечает папа, пристально глядя на маму.

Судя по этим безмолвным переговорам, мой роман с сыном епископа стал у родителей самой обсуждаемой темой.

– Вам реально повезло! – заявляю я, подхожу к маме и крепко-прекрепко ее обнимаю. Мама льнет ко мне, руками обхватывает меня за пояс.

– В каком это смысле? – интересуется она.

– Со мной у вас ни забот, ни хлопот, ни страхов.

– Ну, Таннер, не льсти себе! – смеется папа. – Седых волос ты нам добавил.

– Но эта история страх на вас нагнала.

Папа серьезнеет.

– Думаю, твоей маме принять ее сложнее, чем она показывает.

Мама согласно угукает мне в грудь.

– История твоя взбудоражила и обозлила ее. В какой-то мере и огорчила. Мама хочет защитить тебя, отгородить от боли и страданий.

В груди становится тесно, и я еще сильнее обнимаю маму.

– Знаю.

– Мы очень любим тебя, малыш. – Мамин голос звучит глухо. – Хотим, чтобы ты жил среди более прогрессивных людей.

– То есть, как только придут письма о зачислении, мне нужно сбежать из Прово и начисто забыть о его существовании? – с улыбкой спрашиваю я.

– Я очень надеюсь на Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, – говорит мама, кивнув мне в грудь.

Папа смеется, потом добавляет:

– Просто не забывай об осторожности, ладно? Будь начеку.

Папа явно имеет в виду не только физическую сторону отношений. От мамы я подхожу к нему и обнимаю за плечи.

– Хорош обо мне волноваться, а? Со мной все в порядке. Себастьян мне очень нравится, но я прекрасно понимаю, что к чему приводит.

Мама медленно подходит к холодильнику за перекусом.

– Вот даже если не думать о родителях Себастьяна и их чувствах… Ты в курсе, что он может вылететь из университета за сам факт свидания с тобой? Даже если церковь стала лояльнее, чем в пору моей молодости, ты в курсе, что кодекс чести Университета Бригама Янга запрещает заниматься тем, чем вы сегодня занимались?

– Мам, я когда-нибудь смогу просто насладиться нашими отношениями? – Честное слово, сейчас совершенно не в кайф обсасывать хреновые варианты развития событий. Я и так травлю себя этим сутки напролет. – Проблема не в нас с Себастьяном, а в правилах.

Мама хмуро смотрит на меня через плечо, и папа немедленно вмешивается:

– Понимаю, о чем ты, но все не так просто. Нельзя сказать, мол, правила здесь не те, поэтому что я хочу, то и ворочу.

Кайф от прикосновений Себастьяна, от нашей близости начинает отлетать. Хочу убраться с кухни и побыстрее. Ну почему с родителями у меня такая хрень? Здорово, что я могу поделиться с ними абсолютно всем. Здорово, что они видят меня насквозь. Но стоит разговору коснуться отношений с Себастьяном, их забота превращается в темную тучу, наползающую на солнце. Она омрачает все вокруг.

Поэтому папе я не отвечаю. Чем больше я буду спорить, тем больше благоразумных контраргументов выложат родители. Папа вздыхает, скупо улыбается и приподнимает подбородок: иди, мол. Он будто чувствует, что мне нужно сбежать и как-то излить впечатления от сегодняшнего вечера.

Я целую маму и несусь по лестнице к себе в комнату.

Слова так и рвутся на волю из головы, из кончиков пальцев. Все случившееся, все пережитое и прочувствованное льется наружу, наконец облегчая мне душу.

Потом слов уже нет, а впечатлений еще море – от ленивой улыбки, с которой познавший таинство Себастьян опустился на капот «камри», – я беру блок стикеров и залезаю на кровать.

Сегодня после обеда мы строили.

«Для людей», – сказал он.

Новое для отдыха, новое для будней, новое для праздников.

Мы построим новое, а «Спасибо» не дождемся.

Но мне было хорошо, и я признался ему в этом.

Он положил брус на плечо, словно штык.

Я чуть не засмеялся.

Так вот что значит любить

Солдата из вражеской армии?

Я закрываю глаза.

Мне следовало предугадать. Мне следовало подумать, что после субботнего вечера встреча на семинаре в понедельник получится неловкой, потому что эти два дня разделяет напичканное молитвами и церковными делами воскресенье.

Когда в понедельник я прихожу на семинар, Себастьян не отрывается от чтения. Но меня он однозначно чувствует так же, как я его, потому что невольно подается назад, прищуривается и тяжело сглатывает.

Даже Осси замечает неладное. Она вываливает учебники на соседнюю парту, наклоняется ко мне и чуть слышно спрашивает:

– В чем дело? У вас все в порядке?

– Что? – Я смотрю на Себастьяна, будто не понимаю, о чем речь, и пожимаю плечами. – Уверен, у него все хорошо.

А у самого пульс зашкаливает… За вчерашний день Себастьян не прислал мне ни одного сообщения, а сегодня упорно не смотрит в мою сторону.

Что-то очень не так. Я легкомысленно отмахнулся от родительских тревог, и, похоже, сейчас мне это аукнется.

Ашер врывается в класс с верещащей Маккенной на закорках. Мы все замираем: на пол он ее опускает похабнейшим образом. Маккенна скатывается ему по спине, а Ашер откровенно лапает ей задницу. Получился нелепый, выпендрежный выход на арену, даже Дейв-Буррито изумленно восклицает:

– Да ты что, чувак?!

Ашер и Маккенна целуются перед всем классом, объявляя о своем воссоединении.

– Ну вот и слава богу, – говорю я, кипя от гнева. МакАшеру дозволено тискаться по всему кампусу – в худшем случае пара человек глаза закатит. Кстати, они оба мормоны и, если не ошибаюсь, вообще не должны так себя вести, а в школе – тем более. Но что им светит: насмешки, остракизм, угрозы? Да ничего! На них даже епископу не пожалуются. Из школы их не исключат. А ведь они провоцируют беспорядок и сходятся только потому, что соскучились без сплетен. Соскучились настолько, что бессознательно стараются дать пищу для новых пересудов. Зуб даю, они трахались и так, и эдак, однако Ашер отправится на миссию, по возвращении женится на порядочной мормонской девушке – может, даже на Маккенне – и станет таким же ханжеским моралистом, как большинство СПД. А Себастьян в классе и посмотреть на меня не решается, вероятно потому, что поедом ест себя за сравнительно невинные субботние прикосновения.

Меня от такого тошнит, аж выворачивать начинает.

– Думаю, приближение выпускного настроило их на романтический лад, – говорит Осень за соседней партой.

– Или на отчаянный. – Я вытаскиваю ноут из рюкзака и снова смотрю на Себастьяна. Он так и не обернулся, чтобы хоть взглянуть на меня.

Швырнуть бы ему чем-нибудь в затылок или бесстыдно – пусть все слышат! – заорать: «Эй, помнишь меня?» Вместо этого я беру телефон, под партой быстро набираю и отправляю ему: «Привет, я здесь!»

Вот он лезет в карман за сотовым, читает, потом оборачивается, слабо улыбается через плечо – смотрит не в глаза, а куда-то поверх моей макушки – и снова отворачивается.

В голове полная каша. Снова слышится мамин голос, он успокаивает, напоминает, что Себастьяну скоро уезжать, что у него полон рот забот, которые мне в жизни не понять. Вдруг после молитвы ему впервые в жизни стало не легче, а больнее?

Семинар тянется как ствол гигантской секвойи, а я все сильнее загоняюсь и заморачиваюсь. Черновой вариант романа готов почти у всех, и Фуджита дает рекомендации по саморедактуре. То есть я думаю, что он их дает, и радуюсь, что Осень все тщательно конспектирует, потому как сам не улавливаю ни слова. Вместо этого я склоняюсь над блоком стикеров и пишу:

Луна спряталась,

Лишь где-то вдали желтели огни фонарей.

Навстречу им убегала грунтовая дорога

Длиной в вечность.

В кои веки мы остались наедине.

Твое тепло на капоте «камри»

Для меня памятка нашей близости.

В руке у меня твоя тяжесть.

В ладони годы неутоленного желания.

Ты прикусил мне шею, когда кончил,

Потом целовал, не открывая глаз.

Я отчаянно стараюсь не таращиться на него.

Я хватаю рюкзак и вылетаю из класса буквально через секунду после звонка. Осень окликает меня, но я бегу прочь. Потом напишу ей и все объясню. Я уже в конце коридора, когда меня снова окликают. На этот раз не Осень.

– Таннер, подожди!

Шаги замедляются против моей воли.

– Привет!

Совсем рядом длинный ряд шкафчиков, и я не свожу с них глаз. Нельзя нам сейчас общаться! Обиженный, обескураженный, обозленный его игнором, я боюсь того, что могу наговорить.

– Привет… – повторяет Себастьян, явно озадаченный. Неудивительно: в первый раз ему пришлось бежать за мной, а не наоборот.

Застыв посреди школьного коридора, мы как крупный камень в ручье – плотный поток учеников струится вокруг нас. Тихим и уединенным это место не назовешь, но раз оно подходит Себастьяну, то и мне тоже.

– Ты на урок бежал?

Почему говно во мне закипает именно в эту секунду? Почему, почему сейчас? Выходные-то прошли отлично. Ну помолчали мы денек, ну пообщались странным образом в школе, и сразу бац! – у меня паника первого уровня по шкале Дефкон[58].

Я снова на вершине горы, снова слышу Себастьяново «Это не так. Я не гей». А сегодня он и зубы стиснул, и от меня отворачивается, показывая, что от субботней встречи ему больше вреда, чем пользы. Себастьян с чем-то борется, сам того не осознавая. Он по уши увяз в своих догмах, в болоте своих «должен». Он не в силах признаться себе, что западает на парней, что это не изменится, потому как составляет часть его сущности, совершенную, заслуживающую восхищения, уважения и права на жизнь не меньше, чем остальные.

– Уроки закончились. Я собирался домой, – отвечаю я.

– Да, конечно. Я так и думал. – Себастьян качает головой. – Таннер, изви…

Договорить не получается: к нам подходит Мэнни.

– Привет, ребята! – говорит он и улыбается. То есть он обращается не ко мне и к Себастьяну, а к нам с Себастьяном. К нам как к паре. Я поворачиваюсь, чтобы оценить реакцию Себастьяна, и чувствую: он тоже уловил разницу.

Господи, Мэнни, неужели нельзя поддерживать меня чуть сдержаннее?

– Привет, Мэнни! – говорит Себастьян.

Я поворачиваюсь к Мэнни и киваю на куртку с логотипом школы.

– У тебя сегодня игра? – Я стараюсь, чтобы голос звучал беззаботно, а у самого сердце так и бухает. Я ведь до сих пор не сказал Себастьяну про разговор с Мэнни. Я до сих пор не сказал, что Мэнни в курсе.

– Ага, баскетбол. Слушайте, в эти выходные я открываю сезон в бассейне. Приглашаю вас обоих! Будут ребята из школы, друзья моего брата и… – Мэнни осекается, глядя то на Себастьяна, то на меня. Судя по выражению его лица, видок у нас еще тот. Мэнни поворачивается ко мне. – Таннер, это не те кретины с озера. Все ребята адекватные, так что не загружайся.

Себастьян медленно наклоняет голову набок и спрашивает:

– О чем это ты?

У меня аж дыхание перехватывает.

У Мэнни глаза вылезают из орбит. Пожалуй, хуже могло получиться, только ляпни он: «Вы, ребята, сладкая парочка».

– Да просто… – Мэнни смотрит на меня в надежде на помощь. – Извини… Просто неделю назад я вас в горах видел и подумал…

Себастьян мертвенно бледнеет.

– Мэнни… – начинаю я, но он отмахивается.

– Не-е, ребят, я понял. Как хотите! Короче, приглашаю вас обоих. Вместе или по отдельности – решайте сами.

Мэнни – парень уживчивый, неконфликтный, ему все равно, чем два человека занимаются наедине. Надеюсь, Себастьяна это успокоит… Нет, он застыл как статуя. Разок оглянувшись, Мэнни уходит, и Себастьян обрушивается на меня:

– Что ты ему наговорил?!

Я поднимаю руки в знак капитуляции.

– Сбавь обороты, ладно? Я не говорил ему ничего. Мэнни только что сказал, что видел нас в горах.

Боже… Который из походов засек Мэнни? Мы же много раз восхождения устраивали, постепенно расслабились и целовались на склонах, как за закрытыми дверями. А Мэнни что-то видел… В тот момент он мог быть не один… От таких мыслей в животе у меня начинается революция.

Себастьян отворачивается. Его профиль – воплощение подавленного гнева. Пожалуй, сейчас я впервые по-настоящему чувствую, что мы пара. По горькой иронии происходит это в пустеющем школьном коридоре. Поблизости только несколько копуш, которым невдомек, что у нас роман, что мы целовались, что я видел Себастьяна во власти экстаза, что я держал его за руку, когда он плакал. Что я видел его отзывчивость и раздувался от гордости, ведь этот парень мой. Ни в одной из тех ситуаций наша связь не ощущалась так остро, как сейчас, когда мы на грани крупной ссоры.

– Что случилось у озера?

– Чьи-то приятели включили мудаков. Мэнни подошел к нам с Осенью и сказал…

– Осень тоже в курсе? – спрашивает Себастьян неожиданно высоким голосом.

Мимо проходит девушка – Себастьян мгновенно берет себя в руки, прячет гнев под своей фирменной маской и выдает доброжелательное: «Привет, Стелла!»

Девушка удаляется, и я через ближайшую дверь увожу его на парковку. Здесь ни души: ни учителей, ни учеников, даже прохожих на тротуаре не видно, тем не менее Себастьян держит приличную дистанцию. «По-мормонски приличную дистанцию», – мысленно стебусь я.

– Мэнни однозначно нас видел. В тот день у озера один мудак обозвал другого педиком. Мы с Осенью собрались уезжать, а Мэнни подошел к нам и извинился за мудаков. Получилось неловко, так же, как и там. – Я показываю на школьный коридор. – Осень потом часа два донимала меня расспросами.

– Таннер, это просто ужас! – Себастьян свирепо на меня смотрит, потом отводит взгляд и медленно выдыхает. Точь-в-точь огнедышащий дракон!

– Слушай, Мэнни видел нас. Не одного меня, а нас. Я радужным флагом не размахиваю и о бисексуальности своей на каждом углу не кричу. Осень, моя лучшая подруга, узнала о ней неделю назад. И про тебя я ей не говорил. Я сказал, что ты мне нравишься, а не про то, что мои чувства взаимны.

– Я подумал… После субботнего вечера… – Себастьян качает головой. – Я подумал, что ты мог что-то рассказать Эрику или Мэнни.

– С какой радости? – Следующую фразу говорить явно не стоит: она по-детски мелочная, но язык мой ЦУ игнорирует. – Только если бы захотелось поделиться с кем-то эмоциями от важного для меня события.

Себастьян вскидывает голову.

– О чем это ты?

– Только о том, что ты мог бы и вчера объявиться, и не игнорить меня сегодня, когда увидел на семинаре.

Себастьян раздраженно кривится.

– Таннер, вчера я был занят.

О-па, а это как пощечина! Раскрытой ладонью, до красного следа на щеке.

– Церковные дела заели?

Разумеется, Себастьян в долгу не остается.

– Представь себе, по воскресеньям мы занимаемся церковными делами. Попроси свою мать тебя просветить. Если она помнит.

Раз…

Два…

Три…

Четыре…

Пять…

Я отсчитываю секунды, напоминая себе, что Себастьян боится, что он сбит с толку. Если бы я взглянул на нашу перепалку со стороны, то наверняка сказал бы себе: «Это не твой гемор, а Себастьянов. Не встревай». Только разве этот гемор меня не касается? Хотя бы чуть-чуть? Разве мы не вместе его лечим?

Себастьян отвернулся, вцепился себе в волосы и мерит шагами угол парковки. Еще секунда, и он сбежит. А ведь он, скорее всего, об этом и мечтает. Дело не в том, что он не хочет конкретно этой разборки, а в том, что разборок он не хочет вообще. Он хочет отношений без привязок, свободных, как облако, – сегодня они есть, а завтра могут запросто раствориться в тумане.

– Ты вообще собираешься признаться родителям, что ты гей? – спрашиваю я.

Себастьян ничуть не удивлен, что я быстро перевел стрелки. Ни испуга, ни замешательства не чувствуется. Он мрачнеет пуще прежнего и отступает еще дальше от меня.

– Мне нужно со многим определиться, прежде чем заводить такой разговор с родителями.

Я не свожу с него глаз.

– Себастьян, ты гей или нет?

Ну конечно, он гей.

Да ведь?

Он смотрит на меня как на чужака.

– Не знаю, как на это ответить.

– Варианта всего два.

– Я знаю, каким хочу быть.

– Каким ты хочешь быть? – переспрашиваю я в полном шоке. Что еще за хрень?

– Хочу быть как Христос – добрым и великодушным.

– Разве я об этом спросил? Ты уже такой! А еще ты чудесный, верный, заботливый. Поэтому я и люблю тебя. Все эти качества уже при тебе. Гомосексуальность их не отменяет.

Ну вот я и высказался… Не о гомосексуальности. О любви. Я четко вижу, как Себастьян улавливает и как усваивает смысл моих слов.

Он чуть слышно произносит мое имя и отводит взгляд.

Я только что признался ему в любви, а он даже не смотрит на меня.

– Себастьян, ты меня слышал? Я тебя люблю. Это хоть как-то отложилось?

– Отложилось, – кивает он.

На щеках у Себастьяна вспыхивает румянец. Вспыхивает и не гаснет. Я знаю, что это от счастья, – по оттенку розового вижу. Я знаю, какого цвета его эмоции, прикольно, да?

С одной стороны ему нравится мое признание, с другой – нет.

– Для тебя это перебор?

– Да, пожалуй, – отвечает Себастьян. – Просто как-то все сразу… И дело не в твоем вопросе… – Он украдкой оглядывается и понижает голос: – О том, гей я или нет. Для меня это перебор, потому что книга выходит, потому что скоро ехать на миссию, и еще миллион разных «потому что».

– То есть сейчас мое признание слушать несподручно?

– Нет, Таннер! – Себастьян морщится. – Я просто не уверен, что смогу ответить взаимностью на чувство, которое ты хочешь подарить мне.

– Дело не в желании подарить любовь! – Мне аж смешно становится. – Я просто люблю, и все.

Себастьян смотрит на меня как на ненормального.

Как будто он мне не верит.

– Я люблю тебя, потому что ты – это ты, а не за румянец, не за цвет глаз, не твои чудесные прикосновения, – говорю я, и Себастьян снова краснеет. – То, что я люблю в тебе, не исчезнет, когда ты отправишься в промотур и когда отправишься на миссию, не исчезнет. Я буду ждать тебя, буду вспоминать все самое любимое. Буду работать над собой, чтобы стать хорошим человеком, другом, сыном. Буду думать, как стать тебе хорошим бойфрендом. А ты на своей миссии будешь горевать о том, что оказался геем.

Чувствую, Себастьян в ярости. Сперва мне хочется забрать свои слова обратно, но это желание быстро улетучивается: я сказал то, что думаю.

– Не буду я горевать… – начинает Себастьян, но резко отворачивается. От злости у него начинает дергаться челюсть.

– Так это предел? – спрашиваю я. – Другие чувства ты мне подарить не готов?

Себастьян качает головой, но говорит:

– Ты хочешь, чтобы я стал чем-то мне совершенно чуждым.

Чем-то… Не кем-то, а чем-то.

– Я хочу, чтобы ты принял себя таким, как есть. И знаю, что из нас двоих на чувства способен не один я.

Спрятав лицо за маской абсолютного спокойствия, Себастьян прицеливается и стреляет.

– Думаю, нам нужно расстаться. – Он делает паузу и оценивает результат, а у меня внутри все леденеет и раскалывается. – Так больше нельзя.

Остаток дня с трудом поддается объяснению.

Я ушел сразу, как Себастьян вынес мне приговор, и даже сейчас не могу вспомнить, чем занимался. Может, к озеру съездил. Я кружил, кружил, кружил по городу.

К наступлению темноты сотовый мигает миллионами сообщений от Осени. Себастьян не прислал ни одного. Я разворачиваю «камри» и аккуратно останавливаюсь у обочины возле ее дома.

Никогда прежде я не замечал, что в комнате Осси свечи с ароматом ванили, а голубоватый свет лампы успокаивает. Никогда прежде не замечал, что Осси обнимает в несколько приемов. Сперва обовьет меня руками, потом легонько прижмет к себе, потом сильнее. Кажется, и моральная поддержка разная по интенсивности, от «Эй, в чем дело?» до «Таннер, поговори со мной!» и «Господи, ну что же такое случилось?!».

А потом мы переходим на новый уровень – Осси уговаривает меня прилечь. Ее ладони у меня на щеках. Я не почувствовал, что расплакался, и теперь Осси сцеловывает мне слезы. Я изливаю ей душу – рассказываю, что был с Себастьяном; и что случилось после, и что мы расстались, и что я чувствую себя ничтожеством.

Ее губы так близко… Потом они у меня на губах. Потом ее рот приоткрывается от удивления.

Дальше больше…

И тут я ухитряюсь все похерить.

Тут я пускаю все под откос.

Глава восемнадцатая

Яне понимаю, что делаю. Где я должен быть? Точно не здесь. Глаза красные, волосы взъерошены. Не в пижаме я только потому, что а) встал под душ, едва приехав домой; б) спать в итоге не лег. Я в полном раздрае.

По пути к ее шкафчику я обвожу взглядом коридор. Обычно она выделяется из толпы – пламя рыжих волос в море темно-синего и индиго, а ее голос слышно из другого конца школы, такого больше ни у кого нет!

Осси не видно и не слышно.

Я кручу диск на кодовом замке ее шкафчика – вправо, влево, потом снова вправо, – но за дверцей не обнаруживаю ни куртки, ни рюкзака.

Вот дерьмо!

Звенит звонок, ученики растекаются по классам, коридоры медленно пустеют. Я остаюсь один, и бурлящий адреналин смешивается с ужасом: вдруг по линолеуму – стук-стук-стук – застучат каблуки директрисы? Я должен быть на современной литре вместе с Осенью: она на шекспироведение так и не перевелась. Я подхожу к двери и заглядываю в класс. Увидев пустую парту Осени, я резко разворачиваюсь. Лучше прогуляю урок, и плевать на последствия: сейчас нет ни сил, ни нервов сидеть и обсуждать Джеймса Фрея и липовую драму.

Домой тоже не хочется. Папа сегодня работает не с утра. Я понимаю, разговора с родителями не избежать, но пока не готов прочесть у него в глазах разочарование, сдобренное жалостью. Мол, знали мы, что так получится. Мол, болезненный крах иллюзий был только вопросом времени. Я заслуживаю каждое «Предупреждали мы тебя», потому что родители оказались правы. Правы во всем.

На верху лестницы есть скамеечка – ее не видно школьному руководству и учителям, рыщущим по коридорам в поисках прогульщиков вроде меня, которым не хватает мозгов уйти за территорию. Я сжимаю телефон в руке и горячо молюсь: сейчас включу его, и пусть там будут послания! Облом. Ни одного уведомления нет.

Осень не отвечает по телефону со вчерашнего вечера. В отчаянии я открываю ее контакты и звоню по номеру рядом с «Осень – дом». Гудок, еще гудок, потом раздается голос.

– Алло!

– Миссис Грин, здравствуйте! – Я выпрямляю спину и откашливаюсь. Вообще-то с матерью Осени я общаюсь почти так же часто, как со своей, но сейчас вдруг нервничаю. Миссис Грин знает, что я натворил? Осень рассказала ей?

– Привет, Таннер!

– Осень случайно не дома?

Секундная пауза. А я ведь не знаю, что скажу, если Осси таки возьмет трубку. Что люблю ее, хоть и не так, как ей нужно? Что мы совершили ошибку, точнее, я совершил, но Осси мне очень нужна?

– Да, она здесь. У бедняжки с утра расстройство желудка, вот и пришлось остаться дома. Она не написала тебе?

В конце лестницы зеленым горит знак выхода, и я зажмуриваюсь. Вчера вечером я выбрался из постели Осени и сбежал без оглядки. Когда наконец успокоился и собрался с мыслями, Осень не отвечала. Я и сообщения ей скидывал, и имейлы писал, и звонил.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

– Наверное, я пропустил сообщение.

– Ну вот! Надеюсь, ты не ждал ее утром у дома.

– Нет, не ждал. А Осень спит? Можно с ней поговорить? – Голос у меня звенит от отчаяния. – У нас тут тест по матану, я подумал, вдруг у нее в шкафчике конспекты.

– Она спала, когда я к ней заглядывала. Если нужно, разбужу.

– Нет-нет, – говорю я после секундного колебания. – Все в порядке.

– Слушай, я уезжаю на работу, но оставлю ей на двери записку. Осень увидит ее, как проснется.

Я умудряюсь закончить разговор спокойным голосом и прячу телефон в карман.

Звенит звонок, коридоры заполняются, пустеют, а я все сижу. Даже не знаю, который час. Со стороны небось я похож на статую: застыл на скамейке в обрамлении большого окна за спиной. Я сгорбился, уперся локтями в колени, смотрю в пол и стараюсь не шевелиться. В голове полная каша, но от неподвижного сидения внутренняя свистопляска понемногу проходит.

Картина довольно ясна: я говнюк, как всегда не справился с эмоциями и, возможно, разбил чужое сердце, чтобы на время забыть о собственных сердечных ранах. Сидя на скамейке, я внушаю себе, что вытесан из холодного, лишенного чувств камня. Проходящие мимо либо не замечают меня, либо чувствуют, что трогать не стоит: ноги передо мной мелькают, но никто не окликнет.

Нет, кто-то решился.

– Таннер!

Я испуганно поднимаю глаза. На середине лестничного пролета стоит Себастьян. Он неуверенно поднимается на ступеньку, потом еще на одну, а мимо несутся ученики, надеющиеся успеть на третий урок.

Себастьян тоже выглядит ужасно, на моей памяти такое впервые. Я вдруг ловлю себя на том, что в разгаре событий едва о нем думал. Рассказать ему об Осени? Вопреки вчерашним заявлениям, Себастьян здесь. Так значит, мы еще вместе?

– Что ты здесь делаешь?

Засунув руки в карманы худи, Себастьян поднимается ко мне и останавливается на верхней ступеньке.

– Я домой к тебе заходил.

– Меня там нет, – безучастно говорю я и удивляюсь бесстрастности собственного голоса. Статуя трескается медленнее, чем я ожидал. Или я впрямь из холодного, лишенного чувств камня.

– Ага, я так и понял, когда дверь открыл твой папа.

С моим папой Себастьян не пересекался с тех пор, как тот засек нас у меня в комнате. Похоже, Себастьян вспоминает о том же – по щекам у него растекается румянец.

– Ты общался с моим папой?

– Буквально минутку. Он был очень любезен. Сказал, что ты на учебе. – Он смотрит себе на ноги. – Не знаю, почему я сам не сообразил.

– А ты разве не должен быть на учебе?

– Да, наверное.

– Прогульщик! – Я пытаюсь улыбнуться, но по ощущениям выходит гримаса. – Получается, идеальный Себастьян не так уж идеален.

– Ну, мы оба знаем, что я не так уж идеален.

И как мне вести эту беседу? О чем у нас вообще речь?

– Зачем ты сюда пришел?

– Не хотел оставлять все на вчерашнем уровне.

От одного упоминания об этом у меня падает сердце.

– Ты о нашем расставании?

Перед мысленным взором возникает лицо Осени, вспоминается наше вчерашнее безумие, и подступает тошнота. Я впрямь боюсь, что меня вырвет, поэтому запрокидываю голову и глотаю воздух.

– Да, – тихо отвечает Себастьян. – Думаю, ужасно было сказать то, что ты сказал, и услышать от меня такой ответ.

Когда опускаю голову и смотрю на него, глаза застилают слезы. То, что я сказал? Почему бы не назвать вещи своими именами?

– Да, ужасно было сказать «я тебя люблю» и в ответ получить от ворот поворот.

На щеках у Себастьяна снова тот румянец – я чуть ли не воочию вижу, как счастлив он слышать три заветных слова. Детский сад, конечно, но почему он рад тому, что веревкой стягивает мне грудь, и с каждым признанием все сильнее? Несправедливо!

Себастьян сглатывает, у него опять дергается челюсть.

– Мне очень жаль.

Жаль? Так и подмывает выложить, что натворил – совершил двойное предательство! – только я ведь наверняка сорвусь. Пока мы разговариваем тихо, и никто нас не слышит. А если я разревусь? Любой наблюдающий догадается, о чем мы беседуем. К такому я не готов и, вопреки всему, хочу защитить и его.

Лицо Себастьяна дышит ангельским терпением, и я понимаю, каким прекрасным миссионером он станет. Такой внимательный, искренний и… невозмутимо отрешенный. Я заглядываю ему в глаза.

– Ты хоть раз представлял меня в своей жизни после этого семестра?

На миг Себастьян теряется. Это ясно, ведь «что дальше» всегда было абстрактным рассуждением. Нет, планы он, конечно же, строил – отправиться в промотур, потом на миссию, вернуться, закончить учебу, встретить милую девушку и следовать замыслу Бога – только я в тех планах не фигурировал. Ну, может, рано поутру или в темном закоулке его души, но чтобы серьезно – нет.

– Я вообще особо ничего не представлял, – осторожно начинает Себастьян. – Не знаю, как пройдет промотур: для меня это впервой. Не знаю, как пройдет отправка на миссию: для меня это впервой. И это для меня впервой. – Он тычет указательным пальцем в пространство между нами – жест получается обвиняющим, словно я что-то ему навязал.

– Знаешь, чего я не пойму? – Я веду ладонью себе по лицу. – Раз ты не собирался никому говорить и ничего серьезного не планировал, то зачем козырял мной перед своей семьей и церковью? Ты хотел, чтобы тебя разоблачили?

Во взгляде Себастьяна что-то мелькает, маски отрешенности как не бывало. Неужели такое не приходило ему в голову? Он беззвучно открывает и закрывает рот.

– Я… – начинает Себастьян, только легких ответов здесь нет, а универсальные пассажи из церковных справочников не пройдут.

– Ты говорил, что молился, молился, молился и услышал от Бога, что быть со мной не грех.

Себастьян отводит глаза и оглядывается, проверяя, не появились ли ненужные свидетели. Я сдерживаю досаду – он же сам за мной сюда притащился, черт подери! – и продолжаю:

– Но, получив откровение, ты хоть раз задумался о том, как это повлияет на твое будущее; о том, кто ты; о том, то значит быть геем?

– Я не…

– Да знаю я… Секу фишку! – рычу я. – Ты не гей. Но ты хоть раз заглядывал себе в душу, когда молился? Хоть раз пытался рассмотреть там крупицу своей самости? Или вместо этого ты упорно вымаливаешь у Господа позволение заглянуть и рассмотреть?

Себастьян молчит, и я бессильно опускаю плечи. Хочу просто уйти. Так и не поняв, зачем Себастьян разыскал меня. Налаживать отношения за двоих я не смогу. Себастьян решил со мной расстаться, и мне нужно его отпустить.

На скамейке я просидел не один час и вот наконец встаю. Кровь устремляется к ногам, голова кружится. Впрочем, хорошо, что я снова двигаюсь, что у меня снова есть цель – Осень.

Я собираюсь пройти мимо, но замираю, наклоняюсь к Себастьяну шепнуть пару слов и залипаю на его знакомый запах.

– Знаешь, парюсь я не из-за того, что ты разобьешь сердце мне. Я заранее знал, что это вполне реально, но все равно отдал его тебе. А вот собственное сердце разбивать не надо. Церковь занимает в нем немало места… Как думаешь, в ней найдется место для тебя?

Едва выбравшись из машины, я слышу музыку. Окна маленького двухэтажного дома Осени закрыты, но пульсирующий бас оглушительного дет-метала заставляет их дрожать. Значит, Осень больше не хандрит под одеялом, а слушает дет-метал.

Добрый знак.

Газоны я обычно стригу летом, но здесь мешкать нельзя: трава дикими пучками расползается вдоль тротуара. Так, к концу недели нужно привези сюда газонокосилку. Если Осень позволит мне. Если она станет со мной разговаривать.

Глубокий вдох – я звоню в дверь, понимая, что из-за музыки Осень вряд ли меня услышит. Никакого движения в доме не видно. Я вытаскиваю телефон, снова набираю ее номер и вскидываю голову: впервые со вчерашнего вечера не включается голосовая почта, а слышатся гудки. Впрочем, Осень не отвечает. Я в очередной раз попадаю на голосовую почту и оставляю очередное сообщение: «Осень, это я. Перезвони мне, пожалуйста».

Я прячу телефон в карман, снова звоню в дверь и устраиваюсь на ступеньках крыльца, готовый сидеть до победного. Дома Осень, дома, нужно просто подождать.

Двенадцать машин, два собачника и одного почтальона спустя я наконец что-то слышу. Музыка обрывается так резко, что от внезапной тишины звенит в ушах.

Оборачиваюсь я в тот самый момент, когда из-за двери выглядывает Осень. Глаза у нее покраснели от слез. Торопясь встать, я едва не слетаю с крыльца, и уголок ее рта дергается вверх – получается улыбка.

Надежда заставляет сердце бешено биться.

– Я видела, как ты приехал. – Осень выходит на крыльцо и щурится на яркое полуденное солнце. Получается, она в курсе, что я здесь уже почти час. – Решила выйти, пока соседи не пожаловались в полицию на сквоттера.

– Я звонил тебе.

– Да, я видела. – Осень вздыхает, смотрит на двор, потом, прищурившись, на меня. – Может, зайдешь?

Я радостно киваю. Осень шире открывает дверь, отступает в темноту и машет мне бледной рукой: пошли, мол.

Гостиная превратилась в подушечную крепость, как всегда, когда Осени нужно спрятаться от внешнего мира. Окна глухо зашторены, телевизор работает, но без звука. Диван завален подушками и одеялами, а упаковку печенья «Чипс Ахой!» в углу словно стая голодных хорьков растерзала. Телефон мирно лежит на журнальном столике. На экране мигают уведомления. Спорим, все они о моих звонках и сообщениях?

В этом доме я бывал тысячу раз: ужинал, делал домашку, просмотрел бесчисленное множество фильмов на этом самом диване, но никогда прежде нас не разделяла целая гора неловкости. Я даже не знаю, с чем сравнить ее высоту.

Осень подходит к дивану, скидывает большинство одеял на пол и жестом велит мне: иди сюда. В гостиной мы почти никогда не разговариваем. Здесь мы смотрим кино, на кухне перекусываем, но, с тех пор как стали лучшими друзьями, все наши разговоры происходят у Осени в комнате.

Вряд ли кто-то из нас готов отправиться туда сегодня.

Внутри у меня все сжимается. Какого черта я просидел в школе целое утро, наводя порядок в мыслях, если в нужный момент они все растерялись?

Я смотрю на Осень и стараюсь сосредоточиться. Вчера вечером она была в розово-черной пижаме. Перед мысленным взором мелькает цветовое пятно, а за ним вопросы: «Осень потом оделась? Или сразу же встала под душ? Она попыталась смыть все случившееся так же быстро, как я?»

Сейчас на Осени треники и футболка Университета Юты, которую год назад мы купили на футбольный матч. Университет Юты играл с Университетом Бригама Янга, и мы так отчаянно болели за Университет Юты, что искали счастливые монетки и загадывали желания у фонтанов. Кажется, с тех пор прошло сто лет. Волосы у Осени сейчас заплетены в косу на боку и кажутся влажными. Почему мне полегчало оттого, что Осень вымылась? Мысли направляются в другое русло: вспоминается, как волосы Себастьяна скользили мне по лицу, когда он целовал мне щеки и шею, спускаясь к груди… А вот Осень вчера собирала волосы или распускала? Я их как-то чувствовал?

От таких вопросов пробуждается чувство вины, за ним текут сбивчивые фразы.

– Вчера, когда пришел, я не собирался… – Я смахиваю слезу и начинаю снова. – Я не хотел… чтобы так получилось. От боли крыша поехала. Я не думал… использовать тебя…

– Погоди… – Осень поднимает руку. – Прежде чем включать благородство, дай мне сказать, ладно?

Я киваю. Дыхание сбилось, словно до дома Осени я пробежал миль десять.

– Ладно.

– Сегодня утром я проснулась и подумала, что все это сон. – Осень смотрит себе на колени и теребит завязки на поясе треников. – Подумала, что в моем сне ты приехал и у нас все случилось. – Осень смеется и поднимает взгляд на меня. – Такие сны мне снились и раньше.

Что сказать, не знаю. Вообще-то я не удивлен, но интерес Осени ко мне всегда был абстрактным и ничем конкретным не подкреплялся.

– Ой…

Да, ответ явно не супер.

Осень тянется к косе и накручивает кончик на палец так, что кожа белеет.

– Сейчас ты снова заведешь про «использовал» и «воспользовался». В какой-то мере так и получилось. Но дело не только в тебе. Я не врала, когда говорила, что мне нелегко принять правду о вас с Себастьяном. Причин тут несколько. Думаю, некоторые ты всегда знал. Думаю, ты всегда понимал почему.

Осень ждет подтверждения, а у меня в груди становится мерзко и скользко.

– Наверное, поэтому я так гадко себя чувствую, – говорю я. – Наглядный пример того, что значит «использовать» и «воспользоваться».

– Да, пожалуй. Но все не так просто. – Осень качает головой. – За последние несколько месяцев наши отношения сильно изменились. Наверное, я пыталась разобраться в них. Разобраться в тебе.

– В каком смысле?

– Когда ты признался в бисексуальности… Боже, я чувствую себя полной тварью, но раз уж секретов между нами больше нет, хочу высказаться. Ты не против?

Я качаю головой, а Осень подтягивает колени к груди и опускает на них подбородок.

– С самого начала я тебе не поверила, потом в какой-то момент подумала, мол, капец, теперь нужно следить и за девушками, и за парнями? Еще я надеялась, что, возможно, сумею тебя переубедить.

– Ой! – снова вырывается у меня, потому что других вариантов нет. Осень явно не единственная, кто считает, что бисексуальность – сознательный выбор, а не врожденное качество. Упрекать ее язык не поворачивается. Особенно сейчас.

– Ты был сильно расстроен, и я… Я знаю тебя. Знаю, как ты справляешься с болью. Ты ищешь утешения у меня – в безопасных отношениях со своей лучшей подругой. А вчера вечером… – Осень задумчиво жует губу. – Я притянула тебя к себе. Может, и я шансом воспользовалась.

– Осси, не надо…

– Когда ты сказал, что Себастьян тебя не любит, у меня внутри все сжалось. – Глаза у Осени наполняются слезами, и она качает головой, стараясь их сморгнуть. – Я страшно на него разозлилась. Еще сильнее злило, что ты позволил себя обидеть. Ну вот как так? Все же было яснее ясного.

Не знаю почему – честное слово, не знаю! – но эти слова меня смешат. Кажется, впервые за несколько дней я смеюсь по-настоящему.

Осень обнимает меня, заставляя положить голову ей на плечо.

– Иди сюда, дуралей!

Я прижимаюсь к ней. От запаха шампуня и тепла ее руки, обвившей мне шею, перед мысленным взором у меня проносятся кадры, из груди вырывается тихий всхлип.

– Осень, я так виноват!

– Я тоже виновата, – шепчет она. – Я заставила тебя изменить Себастьяну.

– Ну, мы же с ним расстались.

– Должно пройти какое-то время.

– Я хочу любить тебя так же, – признаюсь я.

Осень не отвечает, и я жду, что пауза исказит мои слова и сделает странными, но нет, ничего подобного.

– Скоро все это останется позади. – Осень целует меня в висок. Наверное, нечто подобное тысячу раз говорила ей мама. Осси пытается быть мудрой, и я еще крепче прижимаю ее к себе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Больно… – Осень пожимает плечами.

– Больно, – медленно повторяю я, стараясь допетрить, что к чему.

Потом у Осени вырывается стыдливый смешок, и стоп! – тормоза оставляют на душе у меня длинный черный шрам.

Как же я?..

Как же я мог забыть?!

Как же это не пришло мне в гребаную голову хоть на одну гребаную секунду?!

Сердце болезненно сжимается, и я теряю равновесие.

– Вот черт, Осси!

Она не дает на себя навалиться и хочет прижать мне ладони к щекам.

– Танн…

– Черт, черт, черт… – Я сгибаюсь пополам и, чтобы не вырубиться, коленями сдавливаю виски. – Ты была девственницей. Я же знал! Я знал, но…

– Слушай, все нор…

У меня вырывается леденящий душу стон – сдохнуть бы прямо на этом диване! Осси шлепает меня по руке, заставляя сесть.

– Прекрати!

– Да я просто дьявол…

– Заткнись! – Вот теперь Осень злится. – Мы не напивались. Ты был расстроен. Я сидела дома, готовила уроки, читала. Я была в здравом уме и твердом рассудке. Не под кайфом. Я четко осознавала происходящее. Я этого хотела.

Я закрываю глаза. Вернись, Таннер-статуя! Просто слушай Осень и все.

– Ну, закончил истерить? – спрашивает Осси и тормошит меня. – Заодно можешь похвалить нас обоих. Все прошло очень мило и безопасно. Это главное.

Я качаю головой. Вспоминаются лишь отдельные моменты. Бóльшая часть – туман, сюрный и эмоциональный.

– Я хотела, чтобы это был ты. Ты мой лучший друг, так что в каком-то извратном смысле все вышло путем. Даже если ты хотел только забыться на полчасика. – Тут у меня вырывается смешок: ну почему полчасика?! Осень снова шлепает меня по руке, а сама улыбается. – Такая промашка у тебя должна была выйти со мной. Со мной, а не с кем-то другим.

– Ты серьезно?

– Серьезно. – Осень кажется такой ранимой и беззащитной, что мне хочется как следует себе врезать. – Пожалуйста, не говори, что сожалеешь. Мне будет совсем стремно.

– Даже не знаю, что сказать… – начинаю я, стараясь говорить честно. – Рад ли я, что стал у тебя первым? Ага. – Осень усмехается. – Но хрень же вышла, Осси. Первый раз ты должна была подарить…

Она скептически поднимает брови.

– Нет, не Эрику, – соглашаюсь я. – Тому, кто любит тебя по-настоящему. Тому, кто не станет торопиться и так далее.

– «Тому, кто не станет торопиться и так далее», – повторяет Осень. – Поешь ты сладко, честное слово. В голове не укладывается, что вы с Себастьяном не поладили.

Резкий смешок слетает у меня с губ и почти мгновенно затихает.

– Так у нас все в порядке? – спрашиваю я, помолчав минуту.

– У меня в порядке. – Осень перебирает мне волосы. – Ты с ним говорил?

Вот как тут снова не застонать? Что за дерьмовый круговорот – от худшего отношения к лучшей подруге к разбитому сердцу и религиозной ереси, потом снова, как на репите.

– Сегодня он приходил извиниться.

– Так вы помирились? – спрашивает Осень с робкой, трогательной надеждой в голосе.

– Нет.

Сочувственный вздох Осени напоминает мне, как легко все вчера закрутилось. Кажется, эта мысль одновременно приходит на ум нам обоим. Осень отстраняется и зажимает ладони коленями, я сажусь прямо.

– По-моему, он просто хотел признать, что вел себя отстойно. Сейчас мне удобнее его ненавидеть, но, по-моему, он не думал меня обижать.

– А по-моему, в этой ситуации он много чего не думал, – парирует Осень.

Я смотрю на нее, подняв подбородок.

– В смысле?

– По-моему, сперва дело было в любопытстве. Порой ты впрямь очаровашка, каким себя мнишь. По-моему, он увидел в тебе способ что-то для себя исключить, а вышло наоборот.

– Тоска-то какая!

– Плохо, что мне его жаль, да? – спрашивает Осень. – Я знаю, тебе больно, и кажется, боль не пройдет никогда. Но она пройдет. Со временем. С каждым днем будет болеть все меньше и меньше, а потом парень или девушка улыбнется тебе, и голова закружится снова.

В такое впрямь не верится.

– Весь мой роман о нем, – признаюсь я. – Себастьян собирался помочь мне с редактурой – вырезать себя, переделать в кого-то другого. Но я так и не отослал ему текст. Теперь шансов у меня нет, и что делать, я, если честно, не представляю.

Глава девятнадцатая

До меня быстро доходит: даже если после нашего с Осенью разговора кажется, что все в порядке, еще не факт, что так оно и есть. Чем бы сейчас долбаный порядок ни считался.

В среду Осень возвращается в школу, но если раньше мы понимали друг друга с полуслова, то сейчас нужны витиеватые фразы. Мы выбираемся из моей машины, она стебется, показывая, что у меня расстегнута ширинка, а когда я ее застегиваю, мы оба превращаемся в скованных роботов. Я кладу ей руку на плечо, когда мы идем по коридору, – прежде чем прижаться ко мне, Осси замирает. Потом прижимается, но с таким напряжением, что хочется ржать. Стоит перехватить ее взгляд – взволнованный, полный надежды и желания все наладить, – и я стараюсь обнять ее покрепче, но на нас налетают ученики, бегущие по коридору. Нужно время, чтобы обычные дружеские прикосновения снова стали беспроблемными и непринужденными.

После сумбура взаимных извинений мы наконец осознали, что у нас был секс – неужели дело в этом? В таких вопросах мы всегда разбирались вместе. Если бы переспал с кем угодно другим, я пожаловался бы Осени, мол, секс меняет все, а сейчас, ясен день, не получится.

С родителями тоже о таком не поговоришь. Как бы сильно они меня ни любили, признание вроде этого повлияет на их отношение. Наверняка повлияет. Им известно, что Себастьян меня бросил и я вконец рассиропился.

Мамин бамперо-наклеечный моторчик работает на полную катушку. За последние три дня в наволочку мне поступили послания от Моргана Фримена, Эллен Дедженерес и Теннесси Уильямса. И они помогают, как бы я маму ни подначивал. Возвращаясь домой, я тяжело вздыхаю и никогда не уклоняюсь от ее объятий. Мои чувства родители понимают без слов.

Стремительно приближающийся выпускной и радует, и пугает. С одной стороны, Прово осточертел, с другой – вместе с выпускным близится срок сдачи романа, а пока мой единственный вариант – предложить Фуджите первые двадцать страниц, сказать, что остальное слишком личное, и надеяться на его понимание.

К разряду «пугает» относится и то, что мы с Осси сглупили, подав заявления в разные места. В итоге меня приняли в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, Вашингтонский университет, Университет Тафтса и Тулейнский университет, а Осень – в Университет Юты, Йельский университет, Университет Райса, Северо-Западный университет и Университет штата Орегон. Осень будет учиться в Йеле, я – в Лос-Анджелесе.

Я проговариваю это снова и снова: «Осень в Йель, я – в Лос-Анджелес».

Дальше друг от друга просто невозможно. До отъезда еще несколько месяцев, а меня уже страшит боль расставания. Страх разъедает мне душу: кажется, оборвется не только географическая связь, а целая эпоха. Чушь собачья? Да, наверное. Вокруг окончания средней школы столько кипиша, а родители слушают и посмеиваются, будто мы еще совсем зеленые и знать ничего не знаем.

Пожалуй, они правы. Впрочем, я кое-что знаю.

Я знаю, что за последние две недели мои чувства к Себастьяну ничуть не ослабли. Я знаю, что роман, который я пишу, превратился в неприятность, в обузу. В нем ни души, ни развязки. Написать роман мне казалось легким, и теперь я понимаю, что это впрямь легко. Ну, в общем и целом. Взяться за написание романа может кто угодно. Закончить – вот в чем проблема.

Осень предлагает автозаменить имена и географические реалии, но я «успокаиваю» – однажды я так уже прокололся. «Танерн» тому свидетель. Осень тотчас находит другие варианты – роман могу переписать я сам, может она, можем мы вместе. Она уверена: есть куча способов довести зачетную работу до ума, сохранив тайну Себастьяна. А вот я не уверен.

Теперь роман смущает меня примитивностью – это просто биография парня, банальнейшая история влюбленности. Любовь пасует перед миллионом причин: расстоянием, изменой, гордостью, религией, деньгами, болезнями. Чем моя история достойнее других?

Мне она казалась достойной. Жизнь в таком городе душит множеством способов.

Если в лесу падает дерево, еще не факт, что поднимется шум.

Когда парень западает на сына епископа, у которого есть секрет, еще не факт, что получится история.

За последние две недели Себастьян приходил на семинар лишь однажды. Фуджита объяснил, что у него тоже конец учебного года, поэтому он берет перерыв, но вернется ко дню сдачи работ.

Когда Себастьян в последний раз появился на семинаре, он сидел за первой партой с Сабиной и Леви, буквально уткнувшись в последние главы их романов. Волосы то и дело падали ему на глаза, и он машинально их убирал. Рубашка обтянула ему спину, и я вспоминал его без рубашки, вспоминал умопомрачительный рельеф его торса. После разрыва находиться с ним в одном классе было по-настоящему больно. Как, спрашивается, такое возможно? Сижу за партой, никто не трогает, а мне больно. Грудь, ноги, руки, горло – болит абсолютно все.

Осень при этом сидела рядом и, виновато сгорбившись, пыталась слушать, что Фуджита говорит о редактировании формата и стиля. Посмотрев на Себастьяна, она каждый раз переводила взгляд на меня, безмолвно спрашивая: «Ты сказал ему?»

Впрочем, ответ Осень знает. Чтобы рассказать о чем-то Себастьяну, нужно общаться с ним. Мы не обменивались ни сообщениями, ни имейлами, ни записками в папках. Наш разрыв медленно меня убивает – врать тут бесполезно.

Ребенком я видел фильм, пожалуй слишком сложный для моего тогдашнего возраста, но одна сцена врезалась в память так, что порой врывается мне в мысли и доводит до дрожи. В ней женщина с ребенком переходит через дорогу. Малыш бросается вперед и попадает под машину. Что дальше, я не помню, но несчастная кричит, потом пятится, чтобы «отмотать пленку назад». От боли и отчаяния рассудок на миг мутнеет, и ей кажется, что впрямь получится вернуть все на круги своя.

Не хочу сравнивать разрыв с бойфрендом и гибель ребенка – я не настолько мелодраматичен, – но чувство беспомощности, абсолютной безысходности просто оглушительно. Порой от него на пустом месте тошнота накатывает. Случившееся я исправить не в силах. Я не в силах вернуть Себастьяна.

Родителям я сказал, что у нас ничего не вышло. Как бы они меня ни подбадривали, как бы мы с Осенью ни старались вернуть наши отношения в прежнее комфортное русло, черная туча преследует меня всюду. Я плохо ем. Я много сплю. Я плевать хотел на свой идиотский роман.

Через три недели после нашего расставания и за восемь дней до срока сдачи семинарской работы я возвращаюсь домой и вижу: на ступеньках нашего крыльца сидит Себастьян.

Неловко признавать, но я тотчас начинаю плакать.

Нет, я не бьюсь в истерике, рухнув на тротуар, но горло сжимается, а глаза щиплет. Может, плачу я от страха, что он вернулся бередить мне раны – подарит мне надежду, а потом снова бросит, по-миссионерски легко.

Себастьян встает, вытирая ладони о спортивные брюки. Ясно, он пришел сюда прямо с тренировки.

– Я решил прогулять футбол, – говорит он вместо приветствия. Голос дрожит: так сильно Себастьян нервничает.

– Правда? – Голос дрожит и у меня.

– Ага. – На губах у Себастьяна кривоватая улыбка, неуверенная, даже вопросительная. Так мы улыбаемся? Это круто?

Догадка похожа на гром среди ясного неба: я увидел его настоящую улыбку. Я его отдушина.

Себастьяну не досталось ни Осени, ни Пола и Дженны Скотт, ни Мэнни, ни даже Хейли, которая ненавидит меня, но принимает таким, как есть.

Я прекращаю сопротивляться и улыбаюсь в ответ. Себастьян превратился в злостного прогульщика! Боже, как я рад его видеть! Как я соскучился! Садист-кукловод внутри меня дергает за нитки, заставляет обнять Себастьяна за плечи и уткнуться ему в шею.

Черной тучей над головой у меня висит вопрос.

– Что ты тут делаешь?

Сдавленно кашлянув, Себастьян переводит взгляд на улицу. Глаза у него красные, припухшие, и мне кажется, на этот раз он плакал.

– Настроение отвратительное. Я не знал, куда еще пойти. – Он смеется, плотно зажмурившись. – Глупо звучит, да?

Он пришел ко мне.

– Нет, не глупо. – На дрожащих ногах я подхожу ближе – теперь при желании я мог бы его коснуться, – чтобы посмотреть внимательнее и убедиться, что Себастьян в порядке. – Что случилось?

Себастьян опускает взгляд и смотрит нам на ноги. Он в моих любимых шиповках для зала – черных адидасах с оранжевыми полосками, я в изношенных вансах. Пока Себастьян обдумывает ответ, я представляю, как наши ноги движутся в танце, как наша обувь стоит рядом в передней.

Мысли у меня – тварюшки неверные, от «Ой, на крыльце сидит Себастьян!» мигом переключаются на «Поженившись, жили долго и счастливо».

– Я с родителями говорил, – выдает Себастьян, и планета Земля со скрипом останавливается.

– Что?!

– Нет, я не открылся им, но намекнул, – тихо продолжает Себастьян, а у меня колени подгибаются уже оттого, что он поднял эту тему.

Я жестом зову Себастьяна на задний двор – там спокойнее, – сворачиваю за угол, и он следует за мной.

Мы идем вдоль гаража мимо увитой плющом решетки, и Себастьян берет меня за руку. Не знаю, как описать то, что при этом творится у меня в груди. Его прикосновение заставляет кровь бурлить, до костей пробирает.

– Ты ведь не против? – спрашивает Себастьян.

Я смотрю нам на ладони, по размеру почти одинаковые.

– Вот даже не знаю.

В мысли врывается голос Осени: «Осторожнее, Таннер!» К голосу я прислушиваюсь, но руку Себастьяна не выпускаю.

Мы выбираем местечко под любимой маминой ивой и садимся на траву, еще влажную от полива спринклерами, только ни одного из нас это не беспокоит. Я вытягиваю ноги, Себастьян тоже, прижимаясь ко мне бедром.

– Что сначала? – спрашивает он, глядя нам на ноги. – Мой рассказ или мои извинения?

Извинения?

– Прости, я пока не догоняю.

– А ты вообще как? Справился?

У меня вырывается сухой смешок.

– С нашим разрывом? Нет. Ничего подобного.

– И я тоже нет.

Я отсчитываю удары наших сердец. Один, два, три, четыре. Над головой кричит птица, листья шелестят на ветру. Эта ива всегда напоминала мне мистера Снаффлпагуса из «Улицы Сезам» – нескладная, неприметная, радушная.

– Я сказал, что нам нужно расстаться, не потому что охладел к тебе, – начинает Себастьян.

– Знаю, но, по-моему, от этого только хуже.

Себастьян поворачивается и прижимает ладони мне к шее, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Прости.

Ладони у него такие теплые и дрожат. Я закусываю губу, чтобы не потерять самоконтроль. Себастьян неловко придвигается ко мне и смотрит в глаза, даже когда его губы касаются моих. Я, кажется, даже не отвечаю на поцелуй – просто сижу на траве, разинув рот от изумления.

– Я тоже тебя люблю. – В этот раз он целует крепче. В этот раз на поцелуй я отвечаю.

Я отстраняюсь, наверное, потому что слегка ослабить самоконтроль надо, складываюсь пополам и закрываю лицо руками. Да, все происходит точно так, как мне много раз мечталось, но я весь в шрамах, и вряд ли они затянутся под пристальным взглядом Себастьяна. Мне нужно минут тридцать, чтобы решить, как реагировать на услышанное. Чтобы не сразу кувыркаться с ним на лужайке, а вести себя чуть сдержаннее.

– Я пока не догоняю, дай мне минутку, чтобы полностью ориентироваться, ладно? – прошу я. – Расскажи, что случилось.

Себастьян кивает, щеки у него горят.

– Ладно. Помнишь, мои родители обсуждали парня по имени Бретт? Ну, мы с тобой еще их подслушали? – спрашивает Себастьян.

Тот парень женился на своем бойфренде, а мать Себастьяна беспокоилась о его родителях.

– Ага, помню.

– Короче, они с мужем перебрались из Калифорнии в Солт-Лейк-Сити. Похоже, в местном приходе из-за этого разыгралась целая драма. – Себастьян переворачивает наши ладони и указательным пальцем обводит мне жилки. – Так можно?

– Да, наверное, – смеюсь я, потому что ответ мой – звуковой эквивалент виляния хвостом, а мне по барабану, стеснения ни капли.

– В общем, Бретт вернулся в Юту, и мои родители обсуждали это за ужином. Бабушка с дедушкой тоже присутствовали. – Себастьян смеется и внимательно смотрит на меня. – Момент я, конечно, выбрал неудачный, просто… возможность открылась сама собой.

– Ясно, открылась возможность открыться.

Он снова смеется.

– Так вот, за ужином они обсуждали Бретта и Джоши, а я отложил приборы и спросил, что случилось бы, окажись геем один из нас.

– Взял и спросил?

– Ага. – Себастьян кивает, кивает и кивает, словно самому не верится. – За последние недели я весь извелся. Больше не верится, что мои проблемы раз – и исчезнут. Я все если бы да кабы перебрал. Типа если ты уедешь, перестану ли я западать на парней? Смогу ли в один прекрасный день жениться на девушке, например на Мэнди? Если честно, то нет. Мне с тобой хорошо. Отчасти потому, что ты это ты, отчасти потому, что ты…

– Парень! – Я тычу себе в грудь.

– Да. – Себастьян улыбается по-настоящему. Он делает паузу, и я догадываюсь, что услышу дальше. Солнце, будто специально выбрав момент, проглядывает сквозь густые ветви. – Я чисто-конкретный гей.

Я ликующе смеюсь, порывисто обнимаю его шею и валю на траву. Себастьян хохочет, позволяя зацеловывать ему лицо и шею.

– Не сочти за распальцовку, но я страшно горд слышать такое от тебя.

– Я тренировался, – признается Себастьян. – Произносил эти слова в подушку. Шептал, когда ехал на велике. Повторял каждый день после нашего расставания. Мерзкими они больше не кажутся.

– Потому что ничего мерзкого в них нет. – Я отрываюсь от Себастьяна и вспоминаю, что не дослушал его историю до конца. – Так ты задал родителям гипотетический…

– Мама резко притихла, – рассказывает Себастьян. Наши улыбки гаснут, потому что веселой потасовке конец. – Бабушка с дедом переглянулись: ну вот, мол, приехали. Бабушка начала резать свой стейк малюсенькими кусочками. Лиззи встала и увела Аарона с Фейт в другую комнату. – В глазах у Себастьяна боль. – Лиззи, самый близкий мне человек, решила уберечь младших от такого разговора. Кажется, никто особо не удивился.

Теперь я понимаю, как разбиваются сердца. С губ у меня слетает какая-то сочувственная невнятица.

– «Себастьян, ты о поведении или о сиюминутной страсти?» – наконец спросил папа. А ведь он никогда не зовет меня полным именем. – Себастьян нервно сглатывает. – Я ответил, что о любом из вариантов или об обоих сразу. На это папа сказал, что на священнодействие продолжения рода имеют право лишь законные супруги, а все прочее подрывает основы нашей веры.

– Примерно то, что ты ожидал, – осторожно замечаю я. Выслушав Себастьяна, я думаю, что могло быть и хуже – вот лучшее доказательство того, как все запутано. – По-твоему, они наконец готовы к откровенному разговору?

– С того ужина прошла неделя, – шепчет Себастьян. – Никто из родных со мной до сих пор не разговаривает.

Неделя…

Неделя!

Не разговаривать с родителями неделю для меня уму непостижимо. Даже когда уезжают в командировки, они каждый вечер звонят и расспрашивают нас с Хейли обо всем куда подробнее, чем в обычные дни. А Себастьян живет в одном доме с родными, которые уже неделю относятся к нему как к призраку.

Даже не знаю, как именно мы ухитряемся сменить тему, но происходит это вскоре после рассказа о том ужине. Просто чувствую, что Себастьяна мне не утешить. Я пробую – ничего не получается, и просто укладываю его на спину рядом с собой. Мы смотрим на ивовые ветви, и я потчую его тупыми сплетнями, которые слышал от Осени.

Осень… Уф, рано или поздно мне придется признаться. Но нет, сейчас еще не время. Сейчас мы лежим рядышком и держимся за руки. Ладони становятся влажными и скользкими, но Себастьян меня не отпускает, и я его тоже не отпущу.

– Так чем ты занимался?

– Хандрил, – отвечаю я. – Учился. Больше хандрил.

– Совсем как я. – Свободной рукой Себастьян скребет щеку. Я впервые вижу его со щетиной, и мне так очень нравится. – Ну, еще я церковными делами занимался. Я практически жил в церкви.

– Что думаешь делать?

– Не знаю. – Себастьян поворачивает голову и смотрит на меня. – Ровно через три недели я уезжаю в промотур. Если честно, не думаю, что родительский бойкот продолжится после выхода книги. Они ведь гордятся мной и захотят поделиться этой гордостью со всеми.

Про его книгу я забыл. Точнее, для меня промотур слился с миссией и потерял реальный смысл. Я мелкий говнюк!

– А мудаками, стало быть, показаться не захотят!

Себастьян молчит, но это не значит, что он со мной не согласен.

– Прости! Я не хочу обливать грязью твоих родителей. Знаю ведь, насколько вы близки. Просто я злюсь.

– Я тоже. – Себастьян кладет мне голову на плечо. Следующие шесть слов звучат слабо, будто он слишком часто произносил их про себя и затер до дыр. – Никогда не чувствовал себя таким ничтожеством.

Эти слова мне как нож по сердцу, и на один безумный миг я желаю, чтобы Себастьян убрался подальше из гребаного Прово. Желаю, чтобы его книга еженедельно расходилась миллионным тиражом, чтобы все офигели от его гениальности. Желаю, чтобы его эго раздулось до небес и он стал невыносим. Что угодно, только не тонкий дрожащий голосок, которым он произнес те слова!

Я притягиваю Себастьяна к себе – он поворачивается на бок и сдавленно всхлипывает мне в шею. На языке у меня крутится куча избитых фраз, но все они прозвучат ужасно.

«Ты прекрасен».

«Не позволяй никому внушать тебе чувство никчемности».

«Я в жизни не встречал таких, как ты».

И так далее и тому подобное.

Но нас обоих с младенчества учили дорожить оценкой родных – их уважение для нас все. Кроме того, Себастьяну важна оценка церкви, которая на каждом шагу твердит, что для его любимого Бога он презренный человечишка. Как же помочь ему залечить раны, которые они наносят?

– Ты прекрасен! – все равно говорю я, и у Себастьяна вырывается полусмешок-полувсхлип. – Поцелуй меня! И позволь мне целовать твои прекрасные губы.

Крепко обнявшись, мы рыдаем и смеемся под ивой-Снаффлпагусом, когда приходит мама. Один взгляд на нас, и она включает сортировщицу раненых: кого спасать первым.

Увидев лицо Себастьяна, мама зажимает себе рот ладонью, и глаза у нее тотчас наполняются слезами. Она помогает нам поднятья, обнимает меня, потом, молча и порывисто, – Себастьяна. Его она обнимает дольше и шепчет на ухо что-то по-матерински ласковое. В душе у Себастьяна словно плотина рушится, и он плачет еще горше. Может, мама шепчет ему банальности вроде: «Ты прекрасен. Не позволяй никому внушать тебе чувство никчемности». Может, говорит, что понимает, как ему трудно, и что все наладится. Может, обещает еженедельно присылать наклейки на бампер. Так или иначе, мамины слова попадают в цель – Себастьян успокаивается и кивает ей.

Сгущаются сумерки, и Себастьян однозначно с нами поужинает. Мы стряхиваем травинки с брюк и идем за мамой в дом. Весна заканчивается, днем довольно тепло, но едва солнце уходит, температура резко падает. Лишь сейчас мы понимаем, как холодно было под деревом. В гостиной родители растопили камин и врубили Пола Саймона[59]. Хейли устроилась на кухне и, зло царапая карандашом, разделывается с домашкой по химии.

Вдруг становится слишком холодно, а согреться невозможно. Мы смеемся, прижавшись друг к другу в сюрной нирване – он здесь, в моем доме, с моими родителями. Я тащу Себастьяна по коридору к двери, снимаю с крючка свой худи и протягиваю ему. Худи темно-красный с белой надписью С-Т-Э-Н-Ф-О-Р-Д на груди.

Себастьян терпеливо ждет, когда я застегну ему «молнию».

– Тебе идут эти цвета! – говорю я, восхищаясь результатом.

– К сожалению, я уже учусь в местном университете.

«Это пока», – думаю я. Боже, раз Себастьян готов принять нас – наши отношения, – многое изменится. Если он хочет остаться в своем универе, каминг-аут исключен. Кодекс чести Бригама Янга он нарушает уже тем, что здесь находится. Но ведь есть и другие университеты…

Сюр, полный сюр! В другом конце коридора мои родители хохочут над тем, что папа брезгует прикоснуться к сырой курице. Хохочут так, что пополам согнулись. Похоже, сегодня вечером оба решили ни о чем не беспокоиться. Они понимают, что нам с Себастьяном нужно провести вместе несколько часов, как любой другой паре. Вымыть руки перед едой – больше они ни о чем нас не просят.

– Кстати об университете…

Я вздрагиваю, когда Себастьян об этом заговаривает. До меня только сейчас доходит: мы не общались всего три недели, а за это время определились мои планы на будущее. Он не в курсе, куда я поеду в августе.

– Тебя ведь почти везде приняли, да?

– Ага. – Я расстегиваю ему «молнию» на худи так, чтобы видеть шею и ключицы. Кожа у него гладкая, загорелая. Хочу раздеть его до пояса и провести фотосессию!

Я тяну с ответом.

– Ну и?

– Я собираюсь в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, – отвечаю я, заглянув ему в глаза.

Несколько напряженных мгновений Себастьян молчит. На шее у него быстро-быстро пульсирует жилка.

– Значит, ты будешь учиться не в Юте?

– Нет, не в Юте, – подтверждаю я, поморщившись, затем улыбаюсь в надежде смягчить свой ответ. – Но ведь и ты, вероятно, не будешь?

Себастьян немного расстраивается.

– Кто знает… – Его ладонь ложится мне на грудь и скользит вниз, к животу. У меня все напрягается. – Когда уезжаешь?

– Наверное, в августе.

– Как твой роман?

Живот мне сводит судорога, и я аккуратно убираю его ладонь с пупка.

– Все в порядке. Пошли, выпьем чего-нибудь.

Себастьян отправляет сообщение родителям о том, что придет поздно. Они не отвечают.

Этот вечер я буду помнить до конца дней своих, и это не пустая болтовня и не преувеличение. Родители словно чем-то закинулись и отжигают не по-детски. Хейли буквально рыдает от смеха. Себастьян едва не давится водой, когда папа рассказывает свой любимый дурацкий прикол про уточку, которая забрела в бар и заказала изюм. Когда наши тарелки пустеют, я прямо за столом беру Себастьяна за руку, и несколько мгновений родители смотрят на нас с обожанием и тревогой. Потом они предлагают нам десерт.

Этого я и хочу для нас. Перехватывая взгляд Себастьяна, я каждый раз пытаюсь донести до него: «Видишь? Вот как могло бы быть! А ведь так могло бы быть всегда». Но потом я читаю ответ, похожий на камень в потоке его мыслей: «Да, могло бы, но я потеряю все, что имею, и всех, кого знаю».

Если честно, я не могу винить Себастьяна в том, что пока игра для него не стоит свеч.

Минут через двадцать после начала «Спектра»[60] мама с папой уходят спать. Они поднимают храпящую Хейли с кресла и ведут ее по лестнице. Папа бросает взгляд через плечо – удачи, мол, но чтобы никакого секса на диване – и исчезает на втором этаже.

И вот мы одни в гостиной. Перед нами телеэкран, светящийся призрачно-голубым, и гигантская чаша с попкорном, к которому мы почти не притронулись. Сначала мы даже не шевелимся, потому что уже держимся за руки под пледом. Суть происходящего открывается мне постепенно, эдакими вспышками. Интересно, а у Себастьяна так же? Мне просто не верится, что он здесь, что мы снова вместе, что мои родители общаются с нами спокойно, как с самой обычной парой.

Но голосок, целый день звеневший у меня в мыслях, набирает силу, и я чувствую, что его больше не заглушить.

– Я должен кое-что тебе сказать, – решаюсь я.

Себастьян поворачивается ко мне. Левая сторона его лица подсвечена телеэкраном, что вместе с острым подбородком, выступающими скулами и встревоженным взглядом делает его похожим на Терминатора.

– Давай.

– Напортачил я конкретно. – Я делаю глубокий вдох. – Когда ты меня бросил, я вконец рассиропился. Даже день тот помню плохо. Вспоминаю, что несколько часов катался по городу, потом поехал к Осени. Я плакал, соображал плохо…

Похоже, Себастьян тотчас догадывается, в чем дело, потому что он резко вдыхает через нос, словно охая.

Я киваю и выдаю медленное, полное раскаяния «ага».

Себастьян кивает в ответ и поворачивается к телевизору.

– Осси в порядке, я в порядке. Мы уже поговорили о том вечере. Ситуация стремная, но мы справимся. Просто я… не хотел скрывать это от тебя.

– На всякий случай уточню: вы с ней занимались сексом?

Я отвечаю не сразу: слишком сильно давят стыд и чувство вины.

– Да.

У Себастьяна снова начинается тик.

– Но ведь… быть с ней ты не хочешь?

– Себастьян, если бы я хотел быть с Осенью, я был бы с Осенью. Она моя лучшая подруга, я поехал к ней, потому что был убит горем. Понимаю, звучит по-идиотски, но от утешения мы по чумовой спирали докатились до секса.

По-моему, смех у Себастьяна вырывается невольно, но он снова смотрит на меня.

– Не скажу, что я рад это слышать.

– Знаю…

Себастьян рассеянно трет себе грудь кулаком. Я беру его за руку и целую костяшки пальцев.

– Знаю, что сам напортачил, – тихо говорит он. – И вряд ли имею право реагировать так, как хочу.

– Имеешь. Я все понимаю. В обратной ситуации я с ума сходил бы.

– Но ты не мог бы мне указывать после того, как бросил меня.

Видимо, спокойствие Себастьяна берет верх над эмоциями. Не знаю, рад я этому или раздосадован, что не увидел хоть вспышку ревности.

– Пожалуй, нет.

– Но если мы будем вместе, ты останешься моим? – спрашивает Себастьян. – Даже если я уеду?

Отстранившись, я на секунду вглядываюсь в него.

– Я думал, вам запрещено поддерживать отношения во время отъезда.

Себастьян опускает голову.

– Мне придется решить, каких правил я придерживаюсь, каких – нет.

– Но рассказывать правду о себе ты не намерен?

Себастьян утыкается мне в шею и умилительно рычит.

– Пока не знаю, – глухо отвечает он. – Я люблю нашу церковь по многим причинам. Разговаривать с Богом для меня как естественная потребность, как нечто заложенное с рождения. Не представляю, что я буду делать, если расстанусь с СПД. Это же как в чистом поле четыре стены искать! Без церкви из моей жизни исчезнут ориентиры.

Стоит ли ему уходить из СПД, раз дилемма такая сложная?

– Может, в приходах других городов порядки не такие строгие? – говорю я. – В Лос-Анджелесе, например.

Себастьян смеется и прикусывает мне ключицу.

На время в гостиной становится тихо.

Одним ухом я прислушиваюсь к звукам на лестнице – не застучат ли на ступеньках шаги, – другим жадно ловлю звуки, которые рядом со мной издает Себастьян.

Глава двадцатая

Мудрый совет: никогда не засыпайте на диване в позе «ложки», особенно если вы тот, кого обнимают со спины. Во-первых, упадете, во-вторых, проснетесь с судорогами в шее. Еще, если проснетесь в гордом одиночестве на полу и перехватите взгляд отца, который гневно взирает на ваш голый торс, облепленный попкорном из перевернутой чаши, ждите наказания.

– Себастьян у нас ночевал?

– Э-э-э… – Папин вопрос заставляет меня сесть и осмотреться. Не глядя в зеркало, я понимаю, что волосы у меня стоят дыбом. Острое зернышко попкорна прилипло ко мне в опасной близости от соска, и я его стряхиваю. – Вот даже не знаю. По-моему, его нет.

– Как и рубашки на тебе?

– Папа…

– Таннер!

Сложновато воспринимать папину строгость всерьез, когда на нем пижамные штаны с Коржиком[61], которые Хейли подарила ему на Крисмуку[62] два года назад.

– Ты опаздываешь, – говорит папа и отворачивается, но я перехватываю его улыбку. – Иди одевайся и съешь что-нибудь.

Я хватаю миску с сухим завтраком и бегом к себе в комнату. Нужно многое записать.

Себастьян не отвечает на эмодзи-послание – курица + попкорн + пляж, которое я отправляю до уроков, и не приходит на послеобеденный семинар. Вернувшись домой, я отправляю ему имейл на личный аккаунт.

Привет, это я. Ты на связи? Все ок? Сегодня вечером я дома, хочешь – заходи. Танн.

Себастьян не отвечает.

Мерзко сосет под ложечкой. Я пытаюсь не обращать на это внимания, но аппетит пропадает. Папа с мамой встревоженно переглядываются, когда я лишь бурчу в ответ на вопрос, общались ли мы сегодня с Себастьяном. Хейли вызывается мыть посуду после ужина.

На следующий день я отправляю Себастьяну наше стандартное послание о «боевой готовности» – эмодзи – заснеженную горную вершину. Реакции нет.

Во время ланча я звоню ему и сразу попадаю на голосовую почту. С этого момента мои сообщения отображаются зелеными облаками, будто Себастьян отключил аймесседж.

Сегодня ничего.

И сегодня ничего.

Через четыре дня после его неожиданного прихода я получаю имейл.

Таннер!

Прости, если я запутал тебя словами о своих чувствах или о своей ориентации. Надеюсь, ты не сильно пострадал от этого недоразумения.

Удачи в Лос-Анджелесе!

С наилучшими пожеланиями,

Себастьян Бразер

Что тут сказать, что думать? Разумеется, имейл я читаю раз десять, потому как первые девять не верю, что понял правильно.

Я открываю папку, в которой храню все его письма. Глубоко потрясенный ледяной формальностью имейла, я перечитываю отдельные фразы из них.

«Странно, что я хочу быть с тобой каждую секунду?»

«Иногда так трудно не любоваться тобой на семинаре. Любой, кто перехватит мой взгляд хоть на миг, меня раскроет».

«Шея до сих пор пылает от твоего поцелуя».

Но нет, все это недоразумение.

Я отправляю официальное согласие Калифорнийскому университету в Лос-Анджелесе и дрожащей рукой подписываю уведомление: факт зачисления зависит от моих оценок за текущий семестр. Переехать я планирую седьмого августа. Двадцать четвертого в университете пробный день. Я пишу об этом Себастьяну, а он опять не отвечает.

Сегодня я подсчитал, что за последние шесть дней отправил Себастьяну двадцать эмодзи-посланий. Безумие, да? А ведь это пустяки по сравнению с тем, сколько настоящих писем я начинал писать, но стирал. И Осси, и родители готовы выслушать меня в любую минуту. Я ходил на ланч с Мэнни: мы оба отмалчивались, но в тишине все прошло неплохо. Даже Хейли со мной очень мила.

Но мне нужно поговорить с ним.

Завтра мне сдавать роман. Что делать, ума не приложу. Себастьян появляется во второй главе. Фуджита предупредил: чтобы получить проходной балл, я должен показать ему сто страниц. Он знает, что у меня больше. Если прочтет первые сто страниц, он как раз дойдет до места, где Себастьян признаётся, что ему нравятся парни. И до нашего поцелуя дойдет.

Самое смешное, что любого, кто наблюдал за мной на семинаре дольше двух минут, никакими изменениями не собьешь. Можно перенести действие в альтернативную вселенную на планету СкайТрон-1, переименовать Себастьяна в Стива, себя в Баки[63], наделить нас обоих суперсилой, но все равно будет очевидно, о чем мой роман. Рядом с ним я не могу справиться с чувствами и признаюсь в этом на каждой странице, независимо от сеттинга.

Если получу за семинар двойку – именно ее поставит Фуджита, если не увидит больше двадцати страниц, – меня аттестуют, но баллов отличника лишат. Думаю, Лос-Анджелес меня все равно примет. То есть так думаю я.

Знаю, финал у романа дерьмовый, едва причесанный, но другого нет. Я идиот, раз взялся за роман о написании романа и серьезно рассчитывал на хеппи-энд. Такие вот у меня установки – хеппи-энды и легкая жизнь. Что же, горькую правду лучше усвоить сейчас, чем потом, когда окажусь вдали от дома в менее дружественной обстановке.

Да я везунок, жизни не нюхавший!

Я жду у кабинета Фуджиты. По-моему, сейчас у него Джули, и она плачет, наверное, за свой роман боится. А у меня ноль эмоций. Нет, не совсем так. Мне полегчало оттого, что оба опасения – снова потерять Себастьяна и разбираться с Фуджитой – больше не омрачают мне горизонт. По крайней мере от меня больше ничего не зависит.

Моя очередь. Я захожу в кабинет. Фуджита смотрит на мой ноутбук.

– Ты не распечатал работу?

– Нет.

Фуджита смотрит на меня в полном недоумении.

– Мне нечего сдавать.

– Чушь собачья!

М-м-м, такие слова из уст учителя вставляют не по-детски.

– Это правда. – Я переминаюсь с ноги на ногу: под пристальным взглядом Фуджиты мне очень неуютно. – То есть я написал кое-что, но сдать не могу. Даже сто страниц не могу.

– Почему?

Я и объяснить не могу, поэтому смотрю ему через плечо, на захламленный письменный стол.

– И что прикажешь мне делать? – тихо спрашивает Фуджита.

– Двойку поставьте.

– Садись! – велит он. – Даю тебе пять минут, чтобы все обдумать. Ты с ума сошел?

Да, сошел. Разве есть другие варианты?

Поэтому я открываю ноутбук на коленях и пишу слова

слова

слова

слова…

Себастьян

Ночью, лежа без сна, Себастьян смотрит в чисто-белый потолок и чувствует, как ожог медленно разъедает грудь изнутри. Появляется он всегда под грудиной и медленно тянется вниз, черный, скручивающий края плоти, как спичка, которую поднесли к полиэтилену.

В первую ночь Себастьян принял его за расстройство желудка.

Во вторую ночь он понял, что дело не в этом.

В третью ночь он его боялся, а в четвертую пошел спать пораньше, заранее зная: начнется все с легчайшего укола и перерастет в острую боль, которая диким, злым потоком растечется до живота. Почему-то рождается боль, едва его голова коснется подушки. Раньше в этот момент перед глазами, как по команде, возникали образы Таннера: его улыбка, его смех, изгиб его уха, его хрупкие плечи, прищур его глаз, когда шутка становится язвительной, потом сразу же – покаянное расширение зрачков. Теперь вместо этого, едва положив голову на подушку, Себастьян вспоминает, что Таннер больше не с ним, и чувствует боль, боль, боль…

Пафос Себастьян не жалует, но боль лучше чувства вины, лучше страха, лучше сожаления и лучше одиночества.

Когда он просыпается, боли нет, но запах завтрака автоматически запускает заведенный график действий. Подъем. Молитва. Еда. Чтение. Молитва. Пробежка. Душ. Работа над книгой. Молитва. Еда. Работа над книгой. Молитва. Еда. Чтение. Молитва. Боль. Сон.

Итоговые отметки выставлять через два дня, и в приступе отчаяния Фуджита отдал Себастьяну три семинарские работы с просьбой прочесть и оценить. Семестр выдался плодотворный – каждый из учеников написал более шестидесяти тысяч слов. Вот и получается почти миллион слов – одному человеку на пять дней многовато.

Роман Таннера Себастьяну не попался. Тысячу раз он собирался попросить его у Фуджиты, но потом выбросил эту мысль из головы. Прочел он маловразумительное нечто от Ашера, несуразный детектив от Дейва-Буррито и мастерски закрученный шпионский триллер от Клайва. Себастьян написал рецензии, отметив плюсы и минусы каждой работы, и предложил оценки.

Проверенные работы он возвращает на два дня раньше срока, чтобы Фуджита, если потребуется, просмотрел их сам, прежде чем выставлять отметки. Себастьян возвращается домой, готовый влиться в график на этапе очередного приема пищи, но на крыльце застает Осень.

На ней толстовка с гербом Когтеврана, джинсы и шлепки. На губах неуверенная улыбка, в кулаке что-то зажато.

– Привет, Осень!

Улыбка девушки становится еще неуверенней.

– Извини, что я так… без приглашения.

Себастьян не может не улыбнуться в ответ. Осень уже забыла, что люди постоянно являются без приглашения? Улыбка улыбкой, но чувствуется и боль: Осень-то видит его, когда пожелает.

– Так мы войдем?

Себастьян качает головой.

– Лучше здесь поговорим.

В доме Себастьян чувствует себя как внутри огромного пушистого микрофона – слишком жарко, слишком тесно, слишком тихо. В редкие свободные минуты он гуглит просторные немеблированные квартиры в Атланте, Нью-Йорке, Сиэтле, Лос-Анджелесе.

– Так, перво-наперво я хочу извиниться, – тихо начинает Осень. – Знаю, Таннер рассказал тебе о том, что у нас с ним случилось. Надеюсь, ты понимаешь, что он был в полном раздрае. Я воспользовалась ситуацией. Еще раз извиняюсь.

У Себастьяна сводит челюсть. Не слишком приятно, что Осень напомнила ему о том случае, зато она ответила на снедавший его вопрос: «Они теперь вместе?»

– Спасибо, Осень, только извиняться не нужно. Объяснять тоже.

Пару секунд Осень внимательно его разглядывает, и Себастьян догадывается, какое впечатление производит. Осень, конечно же, горе видела, а теперь и Себастьяну известно, как оно отпечатывается на тех участках лица, которые не растянешь в натужной улыбке. Под глазами у него синие круги. Кожа не бледная, но какая-то землистая, словно он редко бывает на солнце.

– Ну, я сама хотела извиниться. – Осень разжимает кулак – на ладони у нее маленькая розовая флешка. Шея краснеет: Осси чувствует себя предательницей. – И хотела отдать тебе текст романа.

– Разве твоя работа не у Фуджиты?

Срок сдачи давно прошел, и Осени это известно.

Во взгляде у девушки недоумение.

– Это не моя работа.

Среди бела дня боль еще не появлялась, но вот она, пожалуйста! Распаленная, на солнце она усиливается быстрее, как степной пожар при порывистом ветре. На секунду Себастьян теряет дар речи.

– Откуда она у тебя?

– Из его ноутбука.

Сердце как-то странно екает, потом давай бешено колотиться.

– Он ведь не в курсе, что ты взяла флешку?

– Нет, не в курсе.

– Осень, верни ее! Это вмешательство в его частную жизнь.

– Таннер сказал мистеру Фуджите, что сдавать ему нечего. Мы с тобой знаем, что это неправда. Даже Фуджита знает, что это неправда.

Себастьян бледнеет, и его вопрос звучит шепотом:

– Хочешь, чтобы я сдал работу за него?

– Нет. О таком я никогда не попросила бы. Хочу, чтобы ты прочитал его роман. Потом, может, поговоришь с Фуджитой, попросишь разрешения поставить оценку. Я слышала, что несколько работ оцениваешь ты. Фуджита в курсе, что Таннер не решился сдать свой роман, но, думаю, обрадуется, если его прочтешь ты. Я ученица, к моей просьбе Фуджита не прислушается, а ты другое дело.

Себастьян кивает, не сводя глаз с флешки, которую держит в руке. Желание прочесть роман просто ослепляет.

– Для меня тут палка о двух концах…

Над этим Осень смеется.

– Ага, ясно. Но других вариантов у меня нет. Если Таннер сдаст работу, то без спросу раскроет твою тайну Фуджите. Если не сдаст, то завалит задание, от которого напрямую зависит итоговая оценка, и поставит под угрозу поступление в Калифорнийский универ. И тебе, и мне известно, что имена в романе так просто не заменить.

– Да, верно.

– Лично я не представляю, о чем он думал. – Осень поднимает взгляд на Себастьяна. – Знал ведь, в итоге придется что-то сдавать. Но такой уж Таннер – сперва чувства и только потом рассудок.

Себастьян садится на нижнюю ступеньку и смотрит на асфальт.

– Он же говорил, что пишет новый роман.

– Ты всерьез в это поверил или так было проще? Ни о чем другом он думать не мог.

Себастьян полон зудящего, скребущего раздражения: пусть Осень уйдет, смотреть и слушать ее – что незажившую рану бередить.

Осень усаживается на ступеньку рядом с ним.

– Можешь не отвечать, потому что меня это, наверное, не касается… – Она смеется, потом теряет решительность и делает паузу. Себастьян сосредоточенно прислушивается к себе: куда подевалась жгучая боль? – Они знают о Таннере?

Себастьян заглядывает Осени в лицо, но тут же отводит взгляд.

Так они знают о Таннере?

Вопрос сложнейший, а ответ, разумеется, отрицательный. Если бы они знали о Таннере – о том, сколько в нем нежности, чувства юмора, такта, общительности, он, Себастьян, сейчас был бы с ним. Себастьян искренне в это верит.

– Они знают, что мне кто-то нравился, что это был парень. До подробностей дело не дошло: они и так встали на дыбы. Поэтому…

Поэтому он отправил Таннеру тот имейл.

– Раньше по всему дому у нас висели вдохновляющие цитаты и фотографии в рамках, – говорит Осень. – Помню принт с надписью «Семья – это вечное».

– Такой наверняка есть и у нас.

– А вот звездочки с пометкой «Только при определенных условиях» я не припомню. – Осень смахивает с джинсов невидимую соринку и смотрит на Себастьяна. – Почти весь тот декор в рамках мама выкинула. Свадебное фото перед храмом Солт-Лейк вроде бы уцелело, но уверенности нет. Она тогда сильно злилась и могла отправить в мусор и его.

Себастьян поднимает на нее глаза.

– Таннер рассказывал про то, что случилось с твоим отцом. Мне очень жаль.

– Тогда я не понимала мамину реакцию, а теперь понимаю. Цитаты должны вдохновлять, но ощущение скорее такое, что за спиной у тебя пассивно-агрессивный некто, который указывает на твои промахи и твердит, что беда твоя – скрытое благо, часть замысла Божьего. Маме все это претило.

– Ясно. – Себастьян опускает взгляд себе на ноги и моргает.

– Могу поспорить, тебе сейчас несладко. – Осень толкает его плечом.

Себастьян наклоняется вперед, чтобы чуть отодвинуться, и упирается локтями в колени. Дело не в том, что он не желает прикосновений, а в том, что он желает их отчаянно, до жгучей боли.

– Они едва разговаривают со мной.

Осень аж рычит.

– Шестьдесят лет назад они недовольствовали бы точно так же, приведи ты домой чернокожую девушку. Мол, душа, может, и хороша, но цвет кожи, увы, не тот. Понимаешь, как это нелепо? Независимым мышлением не пахнет – голимые догмы, которым подчинена любовь к своему ребенку. – Осень ненадолго замолкает. – Не сдавайся ни в коем случае!

Себастьян встает и отряхивает брюки от грязи.

– Брак – это навсегда, это союз мужчины и женщины, ведущий к вечному благу семьи. Гомосексуальность в замысел Божий не вписывается. – Себастьян говорит без всякого выражения, словно с листа читает.

Осень поднимается с крыльца и дарит ему непроницаемую улыбку.

– Из тебя выйдет отличный епископ.

– Да, наверное. Сколько проповедей я в жизни выслушал!

– Твои родные расстроены, но однажды они поймут, что ты можешь быть либо праведным, либо любимым. И то и другое мало кому выпадает.

Себастьян проводит пальцем по флешке.

– Так роман здесь?

– До конца я не дочитала, но то, что успела…

Себастьян молчит одну, две, три секунды, потом делает вдох.

– Ладно.

Себастьян не привык избегать родных. Он из тех сыновей, которые помогают матери убираться, чтобы она отдохнула до ужина. Он из тех сыновей, которые приходят в храм пораньше, чтобы побыть с отцом. Но в последнее время к нему относятся как к не слишком желанному гостю. Когда машина Осени задним ходом выезжает с подъездной аллеи и исчезает в конце улицы, Себастьян жалеет, что нужно заходить в дом.

Напряженными отношения стали после того, как Себастьян чисто гипотетически спросил родителей, как они отреагировали бы, окажись один из их детей геем. Они уже явно заметили и обсудили то, что откровенной гетеросексуальности у их старшего сына не наблюдается. Себастьян фактически бросил спичку в лужу бензина.

Дело было пару недель назад. Теперь мать снова с ним разговаривает, но едва-едва. Отца вечно нет дома, потому что ему вечно нужно в какое-то другое место спасать от кризиса какую-то другую семью. Бабушка и дед не приезжают в гости. Аарон мало что замечает; Фейт чувствует неладное, но не поймет, в чем проблема. Только Лиззи осознает все полностью и, к полному отчаянию Себастьяна, сторонится его, словно он заразнее нулевого пациента[64].

Самое ужасное, Себастьян не уверен, что имеет право отчаиваться и страдать. Страдания подразумевают, что в этой ситуации он сама невинность, жертва любовной драмы, а не кузнец собственного несчастья. А ведь это он прятался от родителей. Он влюбился в Таннера, а потом его бросил.

Встреча с Осенью всколыхнула что-то внутри, и теперь Себастьян не может войти в дом и притворяться, что все тип-топ, что его мир не перевернулся с ног на голову от рассказа о жертве, которую принес Таннер, выгораживая его.

Притворяться Себастьян умеет здорово, но, видимо, всему есть предел.

Занавески раздвигаются и сдвигаются в третий раз, и лишь тогда Себастьян заходит в дом. Его мать времени не теряет: едва закрывается дверь, она подлетает к сыну.

– Осень уехала?

Себастьян хотел сразу спуститься к себе в комнату, но мама загораживает лестницу. Он направляется на кухню, берет из буфета стакан и наливает себе воды. Флешка прожигает в кармане дыру, руки чуть ли не трясутся.

Осушив стакан за пару мгновений, Себастьян ставит его в раковину.

– Да, уехала, – отвечает он.

Мать обходит кухонный остров и включает миксер. Пахнет шоколадом и маслом – она печет капкейки. Вчера было сдобное печенье. Позавчера – бискотти. В домашнем хозяйстве никаких подвижек. Семья не распадается. Ничего не изменилось.

– Не знала, что вы с ней друзья.

Отвечать на вопросы об Осени не хочется, но Себастьян знает: молчание лишь подстегнет маму.

– Я был ассистентом преподавателя у нее на семинаре, и только.

Повисает тягостное молчание. По идее, Себастьян и для Таннера был «ассистентом преподавателя, и только», так что его ответ не слишком утешает. Впрочем, мать не давит. У Себастьяна с родителями теперь не разговоры, а обмен любезностями: «Пожалуйста, передай картошку», «Скоси траву на газоне, хорошо?» Похоже, нормально контактировать у них в семье скоро разучатся. Вообще-то Себастьян ожидал, что отношения изменятся, когда он станет старше и опытнее и сможет общаться с отцом и матерью на новом для себя, взрослом уровне. Не ожидал он, что родительские шипы и ограниченность проявятся так скоро и так резко. Это примерно как выяснить, что мир плоский, что исследовать и открывать нечего – забудь о чудесных приключениях в другой части света. Шагни за край, и сгинешь.

– Ты никогда о ней не рассказывал.

Мама что, не понимает, что он никогда не рассказывал ни об одной девушке, даже о Мэнди?

– Она завезла кое-что для Фуджиты.

Себастьян наблюдает, как мама связывает одно с другим, и подозрение омрачает ей лицо, словно туча.

– Осень знает его, верно?

Его.

– Они дружат.

– Так она приезжала не из-за этого?

Есть только один презренный «он» и только одно неприличное «это». Раздражение накрывает Себастьяна с головой: родители даже имени его не называют.

– Его зовут Таннер.

Произнесенное вслух имя заставляет сердце свербеть – Себастьяну хочется дотянуться до него и грубо стиснуть.

– Думаешь, я не знаю, как его зовут? Это что, шутка?

Внезапно мать краснеет от линии роста волос до воротничка, в глазах появляется лихорадочный блеск. Никогда прежде Себастьян не видел ее такой злой.

– Себастьян, как мы дошли до такого? До такого! Что с тобой творится? – Мать тычет в воздух согнутым пальцем, заключая «творится» в воображаемые кавычки. – Творишь ты все сам. Отец Небесный с твоими решениями не связан. Счастья ты себя лишаешь исключительно по собственной воле. – Мать берет деревянную ложку и зло погружает ее в тесто. – Думаешь, я чересчур строга к тебе? Поговори с отцом! Ты не представляешь, сколько боли причинил ему.

Поговорить с отцом Себастьян не может: Дэна Бразера никогда нет дома. После рокового ужина он задерживается в церкви после службы или навещает одну семью за другой и домой возвращается, когда все уже спят. Раньше ужины проходили в болтовне, а сейчас тишину нарушают лишь стук приборов о тарелки и редкие разговоры о домашнем задании. Место во главе стола вечно пустует.

– Извини, – говорит Себастьян, полный искреннего раскаяния сын. Он, разумеется, понимает, что мамина злость от сильной любви. «Представь тревогу о том, что твое дитя навек от тебя отдалится, – думает Себастьян. – Представь искреннюю веру в то, что Господь любит всех детей Своих, но при условии, что они любят друг друга путем праведным. Это как думать, что Господь любит деревья, – мозг Себастьяна перефразирует вычитанные где-то строчки, – но порицает их цвет по весне».

Себастьян огибает кухонный остров и подходит ближе к матери.

– Осень впрямь завезла кое-что для семинара.

– Я думала, ты уже закончил с ними заниматься.

– Мне нужно отрецензировать работу, которую мистер Фуджита еще не читал.

И ведь ни слова откровенной лжи!

– Но ты же больше с ним не встречаешься? И не разговариваешь?

– Мы не общались уже несколько недель.

Это тоже правда. Себастьян держится подальше от школы, от всех мест, где они бывали вместе. Даже в горы не ходит. Он хочет репетиторствовать, но знает, что соблазн будет слишком велик – слишком легко будет снова остановиться у его дома и дождаться, когда он вернется с занятий.

У Себастьяна даже голосовых сообщений не сохранилось. Он стер их за считаные минуты до того, как отец забрал у него сотовый.

– Вот и хорошо. – Мать заметно успокаивается, отключает миксер и давай водить ложкой по краям миски, раскладывая тесто по формочкам. – Ты в долгу перед мистером Фуджитой за все, что он для тебя сделал. Так что, если есть время, помоги ему с рецензированием. Еще тебе нужно встретиться с братом Янгом и заполнить последнюю анкету. – Мама обожает составлять списки заданий, чтобы постепенно вычеркивать, перепоручать, организовывать, и Себастьян ей это позволяет, даже если никак иначе они больше не общаются. – Обязательства свои выполни, а потом давай, пожалуйста, поставим на этой истории точку.

Преклонив колени, они с братом Янгом молятся, чтобы Себастьян стал сильным, чтобы он вновь стал примером для подражания теперь, когда уходит в свободное плаванье; чтобы из всего этого он извлек пользу.

Брат Янг рад подняться с колен, у него вид человека, не зря прожившего день. Он обнимает Себастьяна, говорит, что всегда готов его выслушать, что очень им гордится. В каждом его слове мудрость взрослого, опытного человека, а ведь ему только двадцать два.

После ухода брата Янга на душе у Себастьяна становится еще тяжелее. Молитва – рефлекс, ритуал, часть его естества, только надежду на лучшее она больше не дает. Мать зовет ужинать, а Себастьяну не хочется. В последнее время он ест, потому что терзать тело голодом – грех, а грехов у него и так с избытком.

На кровати тихонько гудит ноутбук. Себастьян подключил его почти час назад, едва уединившись в своей комнате, и с тех пор наблюдает, как медленно разряжается аккумулятор. Так складывается успокоительный ритуал: ноут уходит в спящий режим, экран темнеет, и Себастьян проводит пальцем по трекпаду, чтобы активировать.

На рабочем столе новая папка под названием «Автоквирография», в ней один-единственный файл с текстом, который хочется прочесть, а Себастьян не в силах себя заставить. Отчасти дело в страхе: он знает, что чтение лишь усилит боль. Еще есть что-то завораживающее в организованности Таннера. Семинарские работы в идеальном порядке, несколько вариантов романа датированы и озаглавлены. Помимо текстов, в папке лежат фотографии Себастьяна с метками

СЕБАСТЬЯН ФУТБОЛ 2014

СЕБАСТЬЯН ФУТБОЛ 2014А

СЕБАСТЬЯН СОЛТ-ЛЕЙК ТРИБ

СЕБАСТЬЯН ПАБЛ. УИКЛИ 2016

СЕБАСТЬЯН ДЕЗЕРТ НЬЮС 2017

Здесь скрыт подвох. Роман – ключ к внутреннему миру Таннера. Тщеславная сторона Себастьяна умирает от желания заглянуть туда и увидеть все до мельчайших нелогичных подробностей. Рациональная сторона твердит, что ничего существенного роман не откроет и не приблизит его к Таннеру ни на шаг. Стоит ли мучиться? Не разумнее ли удалить файл, поблагодарить Осень и попросить ее передать Таннеру несколько слов? Что-то искреннее, окончательно-бесповоротное; такое, что не распечатаешь и молча не передашь за ужином, как поступил отец со всеми его сообщениями и имейлами?

В комнате снова стемнело, а Себастьян и не заметил. Он проводит пальцем по трекпаду и щурится от яркого света. Дрожащей рукой он кликает иконку, и экран заполняют слова.

Начинается роман с разговора парня и девушки, с подначки и раскрошенных крекеров на постельном белье.

Но по-настоящему он начинается с оценивающих взглядов и «…его улыбка меня убивает».

Себастьян читает почти всю ночь. В некоторых эпизодах по щекам у него текут слезы, в некоторых он смеется – если честно, он не представлял, что такое настоящее веселье, пока не влюбился в Таннера. Он поднимается за парнями на гору и вспоминает первый поцелуй. Он видит, как беспокоятся родители Таннера: первые предостережения Дженны теперь кажутся чуть не пророческими.

Себастьян наблюдает, как Таннер уклоняется от правды, как держит Осень в неведении. Пульс эхом отдается у него в ушах, когда он читает о звуках, которые они издают, о пальцах, ладонях и губах, которые спускаются все ниже.

Он влюбляется под полным звезд небом.

За окном брезжит рассвет, а Себастьян смотрит на экран затуманенными глазами. Он вставал, чтобы подключить ноутбук к сети, а помимо этого не двигался несколько часов.

Он вдыхает полной грудью, чувствуя, с одной стороны, опустошенность, с другой – душевный подъем, робкий, но совершенно очевидный. А еще страх. Вот-вот проснутся родные и, если он намерен что-то предпринять, нужно уйти, пока никто не увидел. Фуджите он мог бы позвонить – сказать, что дело впрямь личное, предложить свой вариант отметки…

Мышцы протестуют, когда он встает, отсоединяет провод и выскальзывает за дверь.

Таннер

Таннер таращится на компьютерный экран и хлопает глазами.

Его мать подается вперед, прищуривается.

– Что это тут?

– Мои оценки.

– Ничего себе, как быстро! – взволнованно восклицает мама и порывисто обнимает сына за плечи, пробегая ведомость глазами.

Вообще-то погоды школьные результаты не сделают. Таннер уже собирает вещи, готовясь сесть в побитую «камри» и поехать в Лос-Анджелес. Отметки, впрочем, приличные. Пятерка по современной литературе принимается как должное – с ней он справился одной левой, так же как и с матаном. Другие результаты приятно удивляют, но не шокируют. А вот пятерка за Литературный Семинар при несданном романе…

Таннер машинально тянется к телефону и набирает номер школьной канцелярии.

– Можно попросить мистера Фуджиту?

– Одну секунду, – четко и ясно отвечает миссис Хилл, старший секретарь.

– Что ты задумал? – Мама снова наклоняется к нему, стараясь заглянуть в глаза.

– Вот это совершенно непонятно. – Таннер показывает на пятерку в середине экрана. По ощущениям это даже неправильно, будто ему сошел с рук некрасивый проступок. Недаром же Осень вечно его обвиняет! Одно дело – стать любимчиком учителя, другое – получить высший балл, не выполнив задание, от которого напрямую зависит итоговая отметка.

Фуджита отвечает после первого же гудка.

– Алло!

– Мистер Фуджита? – Таннер вертит в руках гладкий черный степлер с родительского письменного стола.

– Да?

– Это Таннер Скотт. – Повисает пауза, которая кажется до странного многозначительной. От такой в душе у Таннера просыпается тревога. – Я только что просмотрел свои оценки.

– Все в порядке? – Скрипучий голос мистера Фуджиты по телефону звучит еще грубее.

– Не понимаю, как я получил пять за ваш семинар.

– Я в полном восторге от твоего романа, парень.

Таннер молчит.

– Но ведь я не сдал работу, – наконец говорит он.

Теперь молчит Фуджита, так долго, будто связь оборвалась. Но вот он откашливается.

– Так он не предупредил? Черт! Вот тебе и на…

– Кто о чем не предупредил?

– Твою работу сдал Себастьян.

Таннер зажмуривается, пытаясь сообразить, что именно он не понимает.

– Вы имеете в виду первые двадцать страниц?

– Нет. – Фуджита делает паузу. – Весь роман.

Таннер открывает рот, но не может вымолвить ни слова.

– Танн, работа отличная! Замечания и предложения у меня есть – без них у меня не бывает, – ну и финал паршивый, хотя как же иначе? Но в целом мне очень понравилось. – Фуджита замолкает, и на ходу Таннер ответ не придумывает.

Раньше фразы типа «Мысли кружатся в водовороте» казались ему напыщенными. А сейчас образы мелькают как на быстро перематываемой кинопленке: ноутбук у него в столе, «Я чисто-конкретный гей» на странице, лицо Себастьяна, прежде чем они уснули рядышком на диване – довольное, дерзкое, чуть смущенное; невнятная концовка романа.

– Наверное, «понравилось» – слово неудачное, – продолжает Фуджита. – Мне больно за тебя и за него. Сколько раз я наблюдал подобное, даже сказать не могу. Рад, что вы обо всем договорились. – Фуджита снова делает паузу, и Таннеру пора бы как-то отреагировать, а он не может. Теперь его заклинило на «рад, что вы обо всем договорились». Основное чувство сейчас – замешательство. Они с Себастьяном не общались уже несколько недель.

– Что?!

– Думаю, заслуга твоя, – не унимается Фуджита, игнорируя возглас Таннера. – Ты раскрыл ему душу. Полностью, без утайки. Вот и роман получился живым и душевным. Я знал, что ты пишешь, но не представлял, что так здорово.

Разговор окончательно и бесповоротно вышел за пределы понимания Таннера. Ноутбук, насколько ему известно, надежно укрыт в ящике шкафа среди носков и футбольных щитков. Он там с парочкой журналов – их родители даже своим волшебным софтом не найдут.

Таннер встает и бегом поднимается к себе в комнату. Фуджита в очередной раз замолкает.

– Эй, ты там в порядке?

Таннер роется в ящике. Ноутбук на месте.

– Да. Просто… обдумываю услышанное.

– Если захочешь обсудить мои замечания по роману – приходи, буду рад. Я еще пару недель на месте – нужно все завершить.

Таннер смотрит в окно на улицу, на свою «камри» у обочины дороги. А если взять и заявиться к Себастьяну домой? Спросить его, откуда у него текст романа, как он сумел передать его Фуджите.

Вместе с осознанием реальности расправляет крылья паника. Себастьян прочел роман. Целиком и полностью.

– Эй, Таннер, ты еще на линии?

– Да, – отвечает он срывающимся голосом. – Спасибо, мистер Фуджита.

– Собираешься на автограф-сессию?

Хлопая глазами, Таннер выходит из ступора. Над верхней губой капельки пота, еще немного, и его начнет колотить.

– Куда-куда?

– На автограф-сессию, она пройдет… – Фуджита замолкает. – Боже, болтаю всякую ерунду! Конечно же нет, ты не собираешься! Или таки да?

– Если честно, я не понимаю, о чем речь.

Таннер слышит, как скрипит стул: Фуджита ерзает. Может, он выпрямляет спину, потому что насторожился.

– Вчера вышла книга Себастьяна.

Время замедляется.

– Сегодня в семь вечера у него автограф-сессия в книжном «Дезерет Бук», который в молле «Юниверсити-плейс». Не знаю, ждать ли тебя там. – Фуджита невесело смеется, потом говорит: – Надеюсь, ты придешь. Надеюсь, все будет так, как думается мне. Твоему роману необходим счастливый финал!

Осень садится в машину.

– Ты какой-то молчаливый и таинственный. Куда мы собрались?

– Мне нужна поддержка лучшей подруги в режиме «максимум». – Вместо того чтобы отъехать от обочины, Таннер поворачивается к Осени. – Не знаю, как так вышло, но Себастьян сдал мой роман…

Один взгляд на ее неровно покрасневшее лицо, и до Таннера доходит.

Как же он сразу не понял? Похоже, ему нравилось представлять, как герой Себастьян влезает к нему в комнату через окно, отыскивает в шкафу ноутбук, копирует файл и на верном скакуне (то есть на велике) мчится в школу спасать Таннеру задницу. Разумеется, все куда банальнее. Осень. Она прочла роман и подала его Себастьяну под соусом «Посмотри на его растерзанную душу! Твоих рук дело, чудовище!». Бац! – Себастьяна захлестнуло чувство вины, и он не позволил Таннеру завалить семинар.

Все дело в жалости.

– Ох! – разочарованно вздыхает Таннер.

– Хочешь сказать, он сдал твою работу?

– Хочешь сказать, ты не знала?

Осень наклоняется вперед и взволнованно говорит:

– Я не знала, что он передал роман Фуджите. Клянусь тебе! Я просто подумала, что Себастьян должен его прочесть. Ну, может, оценку поставить. Он продержал мою флешку примерно день, потом вернул.

– Здорово ты, конечно, за меня решила. Круто, не по-детски!

– Эмоциям поддалась, – без особого раскаяния говорит Осень. – Роман у тебя классный, а времена были смутные, так? – Она усмехается. – Я же только-только девственность потеряла.

Таннер смеется и игриво щиплет Осень за ногу. За последние несколько недель хотя бы с ней отношения устаканились. Вообще-то Осени сейчас многое прощается: легкость в их отношения вернулась, но критиковать ее Таннер пока не готов.

– За семинар я получил пятерку, – сообщает Таннер. – И конец света не настал. Только я все равно не понимаю, зачем он так сделал. Фуджита же теперь в курсе.

Занятия в школе кончились пару недель назад. Может, теперь уже все в курсе. А может, после одного шага вперед Себастьян сделал три назад и снова спрятался.

– Вчера вышла книга Себастьяна, а сегодня у него автограф-сессия в «Дезерет», который в «Юниверсити-плейс».

У Осени глаза вылезают из орбит: она догадывается, что задумал Таннер.

– Мы не едем туда!

– Еще как едем.

От центрального входа очередь тянется вдоль молла к университету почти в половине квартала от него. Таннеру представляется аэропорт: в зоне получения багажа целые толпы ожидают возвращения миссионеров. Если уж мормоны куда-то выбираются, то выбираются массово.

Таннер с Осенью встают в конец очереди. Наступивший июнь принес горячий сухой ветер. Кажется, единственная достопримечательность Прово – горы, резко возвышающиеся над землей. Это не так, хотя захолустье типичнейшее – присутствует и атмосфера заниженных ожиданий, и безликая архитектура.

Душу Таннеру греет радостное волнение. Он будет скучать по Осени, зато снова увидит океан.

Подходит мужчина в клетчатой рубашке с коротким рукавом. В левой руке у него стопка из десяти с лишним книг.

– Вы на автограф-сессию?

– Да, – кивает Таннер.

– Книги у вас с собой или вы здесь купите?

Осень и Таннер неуверенно переглядываются.

– Здесь купим, – рискует ответить Осень. Мужчина вручает каждому по книге из своей тающей стопки, а на обложки приклеивает по стикеру. Таннер едва не смеется. Стикеры голубые, как те, что хранят его тревогу, его любовь, его драму.

– Напишите на них свои имена, – велит мужчина. – Когда до вас дойдет очередь, Себастьяну будет проще сориентироваться.

Сердцу Таннера становится тесно в груди, и Осень сочувственно вздыхает.

– После подписания расплатитесь на кассе, – говорит мужчина. Местному персоналу и в голову не приходит, что кто-то может взять книгу и сбежать, не заглянув в магазин.

Мужчина отходит, и Осень, стиснув книгу, поворачивается к Таннеру.

– Все это полный сюр.

– Ага. – Таннер приглядывается к обложке. На ней пожарище – выжженная долина, над хищным пламенем возвышаются еще покрытые зеленью горы. Красиво. Палитра богатая, картинка кажется трехмерной. У подножья горы стоит юноша в мантии и держит в руках факел. Чуть ниже из-под толстой пленки проступает название.

Огненная буря. Себастьян Бразер

Название для Таннера загадка. Неизвестно, стоит ли ее разгадывать. Сама перспектива погрузиться в креатив Себастьяна – Таннер пролистывает книгу до конца – на четыреста страниц кажется невыносимой. Наверное, потом, когда он оклемается, а душевные раны превратятся в безобидный синячок, можно будет открыть книгу, взглянуть на его имя, безликим шрифтом напечатанное на обложке, и по-настоящему оценить содержание.

– Нет, я о том, что и для меня это полный сюр. – Осень врывается в его мысли. – Не представляю, каково тебе.

– Уже гадаю, что мы здесь делаем. Может подняться настоящий хай.

– Не думаешь, что в глубине души он тебя ждет?

Таннер задумывается. Получив по имейлу «от ворот поворот», он не искал встречи с Себастьяном. Тот наверняка рассчитывает, что Таннер просто исчезнет. Пожалуй, ему и следует исчезнуть.

– Нет.

Осень показывает вперед, в конец квартала.

– Если тебе что-то нужно, мы в двух шагах от «Эмердженси Эссеншиалс»[65].

– Магазин очень в духе СПД, – бормочет Таннер.

Осень не спорит. Оба вглядываются в вывеску молла с крупно выведенными названиями трех самых больших фирм: «Дезерет Бук», «Эмердженси Эссеншиалс», «Авения Брайдал»[66].

– Здесь все очень в духе СПД, – соглашается Осень.

– Тебе не хватает церкви?

Осень льнет к Таннеру. Макушкой она едва достает ему до плеча и, когда он обнимает ее, умещается у него под подбородком.

– Иногда. – Осси поднимает голову и смотрит на Таннера. Со стороны они кажутся настоящей парочкой. – Не хватает мероприятий, уверенности, что все тобой довольны, что ты все делаешь правильно.

– Бред! – морщит нос Таннер.

– Точно! – Осень хлопает его по груди. – Твои отношения с Себастьяном не грех и не ошибка.

Таннер многозначительно смотрит по сторонам и понижает голос:

– Есть такое мнение.

– И твой приход сюда не грех и не ошибка. – На этот раз Осень шепчет.

Очередь начинает двигаться, и у Таннера сердце екает. Разве их приход сюда не ошибка? Ну хоть в какой-то мере? Это наглядный пример удара исподтишка или что-то очень близкое. Да, Себастьян с Осенью сдали его роман тайком, но тут место общественное. Себастьяну придется держать себя в руках. Таннеру придется держать себя в руках.

Осень подписывает стикер, и Таннер забирает у нее ручку. Свой стикер он подпишет не из желания похохмить, а из практических соображений: не исключено, что от волнения Себастьян забудет, как писать Т-А-Н-Н-Е-Р.

Очередь движется медленно. Таннер представляет Себастьяна за столом или у стойки: каждый, кто подходит к нему, сражен наповал.

У Таннера урчит в животе. Солнце спускается к горизонту и ныряет за горы. Когда оно заходит, впервые за целый день становится прохладно.

Осень убивает комара у Таннера на плече.

– Ну, давай отрепетируем.

– Что отрепетируем?

– То, ради чего ты здесь, – отвечает она, взглянув на него с тревогой.

Таннер делает глубокий судорожный вдох.

– Я просто поблагодарю его за все – он поймет, о чем речь. Еще пожелаю удачи в промотуре и на миссии.

– И только?

– И только.

Осень встает на цыпочки и целует его в подбородок.

– Ты прелесть.

– А ты страшная штучка.

– Зато уже не страшная девственница!

Стоящие впереди оборачиваются с круглыми от возмущения глазами.

– Ой! – восклицает якобы пристыженная Осень.

Таннер наклоняет голову, чтобы не захохотать.

– Аукнется тебе когда-нибудь такая шутка.

– Да уж почти аукнулась.

Они у самой двери книжного, впереди еще человек пятнадцать. А потом Себастьян.

Его Таннеру пока не видно, зато прекрасно видно праздничную обстановку. Книжный полон мужчин в костюмах и женщин в нарядных платьях. Вон стаканчики с пуншем. Чуть в стороне фуршетный стол с капкейками и овощами с соусом-дипом. Кто-то испек торт. Ясно, это не только автограф-сессия, но и вечеринка в честь выхода книги.

Вон родители Себастьяна, увлеченные разговором с женщиной, на груди у которой бейдж, и с мужчиной в костюме с галстуком. Осень заходит в торговый зал, Таннер за ней, придерживая дверь для следующего по очереди. Дверь хлопает о выставочный стол, Дэн Бразер поднимает голову, машинально улыбается, потом его лицо каменеет.

Таннеру и в голову не приходило, что он встретит родителей Себастьяна, что они его узнают, что воспримут как источник скверны, поразившей их сына. Но, конечно же, получается именно так.

– А вот и папаша, – говорит Осень, кивая Дэну через весь зал.

– Ага.

Мать Себастьяна смотрит на мужа, оценивает его реакцию, словно ожидая указаний. После небольшой заминки обоим удается сделать постные лица.

Осень берет Таннера под руку.

– Эй, ты как, ничего?

– Уйти хочу, но уже слишком поздно.

Уже впрямь слишком поздно. Перед ними только два человека, и Таннер видит Себастьяна. Он жадно разглядывает отглаженную синюю сорочку, темный галстук, подстриженные волосы.

Его маска, его фальшивая улыбка на месте. Но даже в книжном для СПД, за целой стеной СПД он все равно похож на парня, который ходил в горы; на парня, который ел китайскую еду; на парня, который лежал на капоте «камри».

Вот Себастьян поднимает глаза, видит, кто следующий по очереди, и маска слетает буквально на секунду. Нет, больше! Изумленный Себастьян присматривается, его внимательный взгляд знаком Таннеру до боли.

Таннер делает шаг вперед и протягивает книгу.

– Привет! Мои поздравления!

У Себастьяна дергается челюсть. Он морщит лоб и откашливается.

– Привет… – Себастьян опускает взгляд, пододвигает к себе книгу Осени и медленно сдирает стикер с обложки. – Э-э-э… – Выдох у него получается дрожащим. Он снова откашливается, открывает книгу на титульной странице и трясущимися пальцами берет ручку.

Взгляд Осени мечется между Таннером и Себастьяном.

– Привет, Себастьян! – наконец говорит она.

Себастьян смотрит на нее так, будто старается сосредоточиться.

– Осень, привет! Как дела?

– Отлично. Через пару недель уезжаю в Коннектикут. С какого города ты начнешь промотур?

– После Прово у меня Денвер. Дальше Портленд, Сан-Франциско, Финикс, Остин, Даллас, Атланта, Чарльстон, Миннеаполис… – Себастьян механически перечисляет города. – Потом Филадельфия и Нью-Йорк, потом домой.

– Ничего себе! – восклицает Осень. – График бешеный.

Себастьян в ответ сухо смеется и первой подписывает ее книгу: «Удачи в Йеле. С наилучшими пожеланиями и благодарностью, Себастьян Бразер».

Себастьян вручает книгу Осени и пододвигает к себе экземпляр Таннера. Хмуро взглянув на стикер, он сминает его и бросает в мусорную корзину у своих ног.

Таннер молчит, и Осень легонько тычет его в бок.

– Скажи что-нибудь! – шепчет она одними губами.

– Хочу поблагодарить тебя за то, что ты сделал, – тихо начинает Таннер, надеясь, что его не слышат стоящие рядом, особенно супруги Бразер. Себастьян напрягается и сосредоточивает внимание на том, что пишет. – Не уверен, что понимаю, почему ты так сделал, но все равно спасибо.

– Спасибо, что пришел! – говорит Себастьян, само благородство и великодушие. Он уже взял себя в руки и обращается не к Таннеру, а куда-то за пределы безопасной зоны своего стола. Благодарность звучит до мерзкого фальшиво, Таннер едва сдерживает смех. Наконец он снова перехватывает взгляд Себастьяна, и… это полный финиш. Голос Себастьян контролирует, но напряженный взгляд и слезы в глазах выдают его с головой.

– Боже… Прости меня, прости! – шепчет Таннер. – Зря я пришел…

– Ты любишь фэнтези? – В голосе у Себастьяна все та же натужная бодрость. Он таращит глаза, чтобы спрятать слезы.

Обоим больно, и Таннер чувствует себя монстром.

– Надеюсь, промотур получится отличным, – говорит он, не удосуживаясь поддерживать «светскую беседу». – И миссия тоже. В Лос-Анджелес я уезжаю в августе, но ты звони в любое время. – Таннер в последний раз заглядывает ему в глаза. – В любое.

Таннер забирает книгу, разворачивается и уходит, оставив Осень расплачиваться у кассы. Он пробирается сквозь толпу на улицу: там простор, кислород и нет внимательных глаз, блестящих, словно озеро под солнцем.

Себастьян

Промотур как глоток свежего воздуха. Никаких родителей, никаких наставников. Никакой церкви.

Вообще-то мать порывалась пристроиться в сопровождающие. Встреча ли с Таннером тому виной или переживания в последний момент, но за два дня до отъезда Себастьяна она вдруг отправила имейл его рекламному агенту. К счастью, агент объяснил, что авиабилеты и отель уже забронированы и, если миссис Бразер не готова самостоятельно заниматься перелетами и размещением в тринадцати городах тура, дергаться поздно.

Себастьян уже выезжал за пределы Юты на школьные экскурсии и на каникулы с семьей, но в таком качестве – ни разу. Издатель позаботился о трансфере из аэропорта в отель, приставил координатора, который сопровождает Себастьяна на мероприятиях, но остальное время – свободное.

Следующая автограф-сессия в Денвере. Народу приходит куда меньше, чем в родном городе, но все равно немало. В зале, где выступает Себастьян, свободных мест почти нет. Невероятное ощущение сродни кружащему голову аромату: совершенно чужие ему люди в этом зале знают, кто он такой.

В очереди больше девушек, но парни тоже есть. Себастьян понимает, что Таннер не придет, но, стоит услышать низкий голос в хвосте очереди, ручка съезжает с титульного листа, а глаза упорно высматривают темную макушку, возвышающуюся над остальными.

Порой Себастьяну не верится, что Таннер появился на автограф-сессии. Родители, конечно же, этот факт проигнорировали. «Это же был Таннер, да?» – хотелось спросить Себастьяну, но они с Осенью ушли, и спрашивать стало некого. Хотелось сказать Таннеру, что его роман очень понравился и пробудил в душе немало чувств, что наутро после встречи с Осенью он распечатал текст, дабы взять с собой в тур. Хотелось, а Себастьян не мог, только не на той автограф-сессии. Отпускать Таннера не хотелось, но ничего внятного не придумалось, потому что с языка дико и безудержно рвалось: «Я соскучился».

Невысказанное не дает спать по ночам ни в Денвере, ни в Остине, ни в Кливленде. В такие моменты Себастьян тянется в сумку за распечаткой романа. Он может открыть его хоть на двадцатой странице, хоть на восьмидесятой – буквально на каждой ждет история любви. Она озаряет темные, пыльные закоулки его ненависти к себе и напоминает: это случилось, это было на самом деле. И это было правильно.

Иногда Себастьян думает о том, что написал Таннеру на его экземпляре «Огненной бури», и гадает, открывал ли Таннер книгу, чтобы посмотреть.

Твой

Себастьян Бразер

Стоит выйти из Международного аэропорта Солт-Лейк-Сити, наваливается страшная жара, и Себастьян жалеет, что, вылетая из Нью-Йорка, не сменил рубашку с галстуком на что-то полегче.

– Поверить не могу, что ты побывал в Нью-Йорке! – восклицает Лиззи, прижимая к груди маленькую блестящую статую Свободы. Она вновь стала прежней собой, и Себастьян гадает, ждут ли подобного от него. – Там так же круто, как показывают по телику?

– Еще круче. – Себастьян обнимает сестренку за плечи и целует в макушку. Сменить обстановку было здорово, но он и не думал, что так соскучится по Лиззи. – Может, мы вместе туда выберемся. Когда выйдет моя следующая книга, – говорит он.

– Йес-с-с-с! – Лиззи делает пируэты прямо на пешеходном переходе.

– Если Лиззи поедет в Нью-Йорк, то я, чур, в Сан-Франциско! Алькатрас посмотрю. Ты в Алькатрасе был? – спрашивает Фейт, глядя на брата.

– Нет, не был, но с пирса видел. Координатор водил меня ужинать в рыбный ресторан, и мы прогулялись по берегу. Я не знал, что ты туда хочешь, иначе прислал бы тебе фотку. По-моему, одна у меня в телефоне есть.

Не успевает Фейт обидеться, как Себастьян сгребает ее в охапку и сажает на плечи. Ее восторженный визг оглушительным эхом отражается от бетонных стен закрытой парковки.

Миссис Бразер разблокирует двери машины, и Себастьян задает вопрос, камнем давящий ему на грудь:

– Папа с Аароном не смогли приехать?

– Сегодня Аарон вместе с папой обходит дома прихожан. Папа обещал, что ужин они не пропустят.

За последние две недели Себастьян разговаривал с отцом считаное число раз, но не увидеть его в аэропорту обидно. Папино отсутствие как пульсация на кончике сильно порезанного пальца. Себастьян чувствует его постоянно и очень остро, потому что это неправильно.

К счастью, Себастьяну не дают на этом зациклиться: едва Лиззи объявляет, что за ужином его ждет сюрприз, Фейт, уставшая хранить секрет, кричит:

– Это пицца!

Лиззи зажимает ей рот ладонью и чмокает в щеку.

– Умеешь сюрпризы портить, да, дурешка?

Себастьян наклоняется к Фейт и помогает ей пристегнуть ремень безопасности.

– Пицца для меня?

Девочка только кивает: ладонь Фейт глушит ей хихиканье.

Себастьян укладывает свою сумку назад и садится на пассажирское сиденье.

– И пока не выдали вторую часть сюрприза, скажу, – с улыбкой начинает миссис Бразер, пристегиваясь. – Я отослала твои документы.

Себастьян кивает, благодарно улыбается в ответ, но на миг теряет дар речи. Сменить обстановку было здорово. Он соскучился по церкви, по духовному родству с единомышленниками. По Таннеру он тоже соскучился, но твердо знает: миссия для него – наилучший вариант.

Просто Себастьян хотел отправить документы сам, когда вернется домой. Этим он надеялся укрепить свою решимость и сделать первый реальный шаг по избранному пути.

Мамина улыбка гаснет, и Себастьян чувствует, как переживала она за вторую часть «сюрприза». Она опасалась именно такой реакции – сомнений и неуверенности.

«Стерев» с лица ненужные эмоции, Себастьян заменяет их фальшивой улыбкой, которая получается на автомате, как вдох-выдох.

– Спасибо, мам! Теперь… для меня все намного упрощается. Одной заботой меньше.

Фокус удается. Смягчившись, мама снова поворачивается к рулю. Они съезжают по рампе, петляя меж строительными конусами. Притормозив у терминала, миссис Бразер вставляет парковочный талон в прорезь и говорит Себастьяну:

– Хотела спросить… Как ты относишься к тому, чтобы открыть его в присутствии всей семьи?

– Что открыть?

– Письмо. – Миссис Бразер поворачивается к терминалу, чтобы оплатить парковку. Себастьян, получивший десятисекундную передышку, борется с паникой, которую невинное слово сеет у него в душе. Мама имеет в виду вызов на миссию.

«Нет!» – кричит подсознание.

У него словно раздвоение личности – Себастьян закрывает глаза и делает медленный вдох. В промотуре было куда проще. Вдали от дома грядущая миссия воспринималась нормально. А здесь… От тотального маминого диктата и груза ожиданий Юта стала невыносимой за десять минут.

Себастьян чувствует рокот мотора и догадывается: оплата прошла, и они едут по дороге. Он поворачивается к матери: зубы у нее стиснуты, взгляд жесткий. Пригодится фальшивый зевок.

– Боже, я так устал! Да, мам, идея отличная! Бабушка с дедушкой тоже приедут?

Миссис Бразер заметно расслабляется и снова начинает улыбаться.

– Шутишь, да? Чтобы они пропустили такое событие?

В желудке у Себастьяна переворачиваются песочные часы, его заливает расплавленным свинцом. Вдох получается мелким и судорожным.

– Не хочу, чтобы Себастьян снова уезжал! – канючит с заднего сиденья Фейт. – Он только-только домой вернулся.

– Милая, он уезжает не сейчас, – успокаивает мать, глядя на девочку в зеркало заднего обзора. – Месяца через два, не раньше.

Себастьян оборачивается и дарит сестренке ободряющую улыбку. Обнять бы ее сейчас покрепче! Два года… Когда он вернется, Фейт будет почти тринадцать. У Аарона начнутся уроки вождения, у Лиззи – подготовка к колледжу. Не успев уехать, Себастьян уже скучал по дому.

– Так ты не против? – уточняет мать. – Не разнервничаешься, открывая письмо на глазах у всех?

Себастьян откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза.

«Отец небесный, прошу Тебя, помоги мне стать сильным. Помоги мне стать мудрым, дабы не сомневался я в своем решении. Я пойду любым путем, который Ты мне укажешь».

– Мам, идея отличная, – шепчет Себастьян. – Просто великолепная.

Один из плюсов смены обстановки в том, что на расстоянии проблемы кажутся куда проще. Но, едва переступив порог дома, Себастьян понимает, что это лишь иллюзия. Знакомая обстановка, знакомые звуки, знакомые запахи – и все, реальность накрывает с головой.

Только он ставит сумку на кровать, в дверь стучат.

– Можно войти? – В комнату заглядывает отец. – Вижу, наш кругосветный путешественник вернулся.

– Ага. Выжатым как лимон.

Когда вышла книга, родители объявили временное перемирие и смогли почувствовать, как вся мормонская община гордится Себастьяном. Однако тет-а-тет они с отцом не разговаривали несколько месяцев, и сейчас в его присутствии комната кажется Себастьяну клаустрофобной.

– Отдохнешь, до ужина еще далеко, – говорит Дэн Бразер. – Вот, хотел тебе передать. – Он протягивает сыну почту. – Ну и поприветствовать тебя дома хотел. Сынок, мы очень тобой гордимся! Знаю, у тебя был сложный период, но ты не представляешь, как я горжусь тем, что мой сын поднялся над трудностями и стал сильнее. Прямо у меня на глазах… «Несчастья подобны сильному ветру. Он срывает с нас одежду, и мы остаемся такими, какими на самом деле являемся…»[67]

Себастьян хмурится, силясь вспомнить эту цитату из Библии.

– Откуда эти слова? Что-то не узнаю…

Епископ Бразер смеется и ласково смотрит на сына.

– Это из «Мемуаров гейши» Артура Голдена.

– А-а, ясно. В жизни не подумал бы!

Смех отца звучит громче, глаза блестят.

– Пожалуй, не стоит мне упоминать эту цитату во время причастия на следующей неделе. – Дэн поворачивается к двери, но вдруг замирает. – Кстати, мама говорила про письмо от мистера Фуджиты. – Он кивает на почту у сына в руках. – Вдруг там последний зарплатный чек? Лучше проверь не откладывая.

– Вот распакую вещи и сразу почту просмотрю.

Отец уходит, и Себастьян медленно выдыхает. Плотно закрыв дверь, он начинает раскладывать сумку. Туалетные принадлежности, свитеры, костюмы, джинсы… На самом дне распечатка романа Таннера, которую он брал с собой.

Страницы истрепались, на первой в денверском ресторане он поставил жирное пятно, от частого перелистывания правые верхние углы загибаются. Себастьян читал текст уже, наверное, раз десять, но после первой читки сначала не начинал – полистает-полистает, остановится и давай читать. Иногда с того, как Таннер с мамой и Осенью ездил в молл, иногда со сцены у озера – с небрежного «педик!» и неудобного разговора с Мэнни.

Вдали от дома он отдалился и от случившегося. Домашние проблемы подзабылись, вместе с ними подзабылся и Таннер. Его фотографии у Себастьяна не было, зато был этот роман.

Себастьян прячет его за изголовьем кровати и вскрывает письмо от Фуджиты.

Дорогой Себастьян!

Надеюсь, когда ты получишь это письмо, нераспроданных экземпляров «Огненной бури» станет меньше, а ярких впечатлений от промотура – куда больше. Хотелось написать тебе о семинарской работе нашего общего друга. Не знаю, говорил ли ты с Таннером, но он в курсе, каким образом его роман оказался у меня. Когда вывесили итоговые оценки, он позвонил мне, уверенный, что произошла ошибка. Я с удовольствием объяснил, что это не так.

Мы вместе переработали текст, я убедил Таннера внести существенную правку. Не в плане сюжета как такового – сюжет я считаю перспективным, – а чтобы изменить имена и характерные черты двух главных героев, а также все прочие узнаваемые штрихи. Я связался с парочкой редакторов. Не исключено, что второй год подряд на моем семинаре вырос публикуемый автор. Разумеется, предварительно мы свяжемся с тобой.

Спасибо за твою смелость. Желаю удачи! Человек ты замечательный, с блестящим умом и добрым сердцем. Не позволяй никому и ничему погасить твой внутренний свет.

Твой Тим Фуджита

К письму действительно приложен последний зарплатный чек, за который Себастьян беззвучно благодарит небеса. Когда родители спросят, врать не придется.

Глядя на письмо, Себастьян понимает, почему мама так спешно отправила его заявление. Пятнадцать минут дома, и все вернулось на круги своя – он скучает по Таннеру так, что готов бежать к нему сию же секунду.

Рассчитывать на публикацию романа Таннера, пожалуй, слишком самонадеянно, и Себастьян эту мысль отбрасывает, вдруг обрадовавшись тому, что скоро снова уедет, может даже за границу. Он убежит далеко-далеко, туда, где не настигнет ни боль, ни желание увидеть его снова, хоть один разочек, и выложить все.

Следующие несколько недель время искажается и перегибается. Вместе с отцом Себастьян обходит дома прихожан, стрижет газоны каждому встречному-поперечному, помогает семьям переезжать. Вечерами он едва успевает вытащить распечатки, прочесть пару страниц романа, и все, глаза закрываются от полного изнеможения.

Вызов на миссию приходит во вторник, и целых четыре дня конверт лежит на кухне невскрытым. Из Финикса должны прилететь родственники с маминой стороны, из Сент-Джорджа к пяти часам привезут прабабушку. Из Солт-Лейк-Сити приедет дюжина родных и близких, еще соседи подойдут… К трем часам на противнях у миссис Бразер целое закусочное море – китайские пельмени, киши, пирожки Фрито, – отдельно стоит огромное блюдо с овощной нарезкой. Лиззи и Фейт в одинаковых желтых платьях, Себастьян и Аарон в одинаковых темно-синих костюмах.

У Себастьяна дрожат руки. У Себастьяна сводит челюсть: так сильно он стискивает зубы. Его родные расхаживают туда-сюда, болтают, ждут.

В голове у Себастьяна на репите звучит негромкий голос Таннера: «Зачем ты участвуешь в этом, если ненавидишь всей душой?»

Ответить легко: мысли об отъезде приносят облегчение. Разговоры с Богом в последнее время тоже приносят облегчение. Ни с верой, ни с миссией сомнения не связаны. Гнетут родительский стыд, их ожидания.

С пылающим сердцем Себастьян заходит на кухню.

– Пап, можно мне ненадолго взять машину?

Епископ Бразер смотрит на него с тревогой.

– Что с тобой?

– Нервничаю, – честно отвечает Себастьян. – Все в порядке. Просто… Мне нужно съездить в церковь минут на десять.

Епископу такой ответ нравится – прежде чем передать сыну ключи, он в знак солидарности сжимает ему плечо.

Себастьян едет в церковь, именно туда собирается, но в итоге поворачивает налево, а не направо, потом вообще пропускает поворот и в итоге оказывается на грунтовой дороге у знака «Въезд воспрещен». Он останавливается, стелет на капот одеяло из багажника, смотрит в голубые небеса и пытается вспомнить звезды.

Сегодня у озера совсем не так, как весной. Во-первых, сейчас здесь жаркое, душное царство комаров. Во-вторых – и в-главных, – рядом нет высокого парня. Себастьян дает себе десять минут, потом двадцать. Он хочет попрощаться с Таннером, зажмуривается и просит Бога подсказать нужные слова, заклинание, которое успокоит сердце, но ответа нет.

Во время промотура Себастьян понял, что публикуемый автор должен присутствовать в соцсетях. Аккаунты у него есть, но большинство неактивные, отчасти потому, что соблазн слишком велик.

До сих пор Себастьян сопротивлялся, но сейчас, лежа на капоте отцовской машины, сдается, заходит в инстаграм и отыскивает Мэнни. Затем, прокрутив список его подписчиков, находит нужный аккаунт – tannbannthankyouman.

У Себастьяна вырывается смешок.

Аккаунт у Таннера открытый, и Себастьян кликает аватарку, чтобы увеличить. Зря он так, самому ясно, что зря. Когда на экране появляется лицо Таннера, тепло наполняет душу и сердце до краев, вытесняя все остальное. На фото Таннер нюхает огромный розовый цветок, заслоняющий ему пол-лица. Ресницы кажутся объемными, глаза сияют, волосы длиннее, чем в начале лета, на губах неповторимая лучезарная улыбка.

Лента новостей Таннера затягивает сильнее, чем думалось Себастьяну. На одном фото Таннер устроился на заднем сиденье машины и якобы душит водителя-отца. На другом рядом с ним крепко спит Хейли, а чуть ниже написано «Алиби мне в ленту! #ничутьнежаль». Еще есть фото гамбургера, жутко липовых инопланетян, машины Таннера у жилого корпуса под названием Дайкстра-холл и наконец – Себастьян едва не всхлипывает – фото Таннера в футболке Калифорнийского университета. Он в общежитии, стоит на пороге пустой комнаты и улыбается.

Так и подмывает поставить «лайк». Если кликнуть сердечко, Таннер увидит. Ну и что страшного? Таннер поймет, что он о нем думает. Со временем можно зафрендить друг друга, поддерживать связь, переписываться…

Тут и начинаются проблемы. Потому что в мыслях у Себастьяна не только переписка. Еще звонки, встречи, поцелуи и так далее. Потому что даже сейчас, когда в доме у них собираются гости, приехавшие ради него, Себастьян думает о Таннере.

Через пару недель ему получать Мелхиседеково священство, затем проходить первое таинство в храме – а Себастьян думает о Таннере. Он силится представить себя в храмовом белье – с детства же мечтал его носить – и…

Он гей. Он не сможет стать другим. Сегодня он должен засвидетельствовать свою веру, рассказать, как рад, что его призвали нести слово Божье, куда бы ни направил Всевышний. А сам он слову Божьему соответствует?

Что он творит?!

Едва Себастьян заходит в дом, от запаха еды начинают течь слюнки. Мать встречает его теплым объятием и сладким печеньем.

«Мама так счастлива, а я сейчас все испорчу», – думает Себастьян и откашливается.

– Всем привет!

Подъехали еще не все гости, но те, кто нужен, здесь. К Себастьяну поворачиваются пять улыбающихся лиц. Фейт, поймав его взгляд, одергивает платье и гордо выпрямляет спину. Себастьян помнит, что значит быть маленьким и наблюдать, как вскрывают письмо с вызовом. Это как находиться в одной комнате со звездой.

У Себастьяна сердце разрывается.

– Вы все сегодня такие красивые!

Миссис Бразер подходит к обеденному столу. На ней фартук с надписью: «Спасибо Создателю за крепкие нервы и за вкусный обед». Себастьян вспоминает миссис Скотт в радужном фартуке, который так сильно смущал Таннера. Что бы он не отдал за родителей, которые в любой ситуации принимают его таким, как есть!

– Себастьян! – зовет мама, делая шаг к нему. – Сынок, с тобой все в порядке?

Он кивает, но чувствует, что из груди рвется всхлип.

– Простите меня! Простите, пожалуйста… Мне нужно поговорить с родителями наедине.

Эпилог

На днях я позвонил Осени и пошутил, не знаю, мол, что стремней – Прово или Лос-Анджелес. Осси прикол не поняла, что неудивительно: она живет в идиллическом, сказочном Коннектикуте, носит свитерки с заплатами на локтях и гольфики (правда-правда, не отнимайте у парня картинку-мечту!). Не подумайте, Лос-Анджелес классный. Просто огромный. Я вырос неподалеку от Сан-Франциско и с мегаполисами знаком, но Лос-Анджелес – совсем другое дело, а Калифорнийский университет как город в городе. С высоты Вествуд-Виллидж, зажатый между бульварами Уилшир и Сансет, напоминает плотную сеть артерий и артериол в обширной сосудистой системе Лос-Анджелеса. Плутать в дебрях мегаполиса я перестал лишь недели через три.

Мы с родителями и Хейли приехали сюда на машине в августе и, наверное, дружно считаем ту поездку худшей в истории мироздания. Не сомневаюсь, в определенный момент каждый из нас молился, чтобы зомби-апокалипсис истребил самых родных и любимых. Резюме: у Хейли клаустрофобия, папа водит как глухослепой дедуля, а еще у нас принципиально разные музыкальные вкусы. Идем дальше: пробный день был мутной мутью. Нам подробно объяснили, как не стать насильником и как не умереть, отравившись алкоголем. Да, пожалуй, обе темы крайне важны. О кодексе чести мы тоже услышали – в сравнении с железобетонной дикостью, навязываемой в Бригаме Янге, это прикольные, доброжелательные советы. Прошло три недели, а я не помню, в чем там фишка. Уверен, не один я – все слушали вполуха.

Поселили меня в Дайкстра-холле, и это явный плюс, ведь пару лет назад его отремонтировали. Впрочем, я впервые живу не дома и могу сказать одно: общага есть общага. Односпальные кровати; мужские санузлы отдельно, женские отдельно, в каждом вдоль одной стены длинный ряд душей, вдоль другой – длинный ряд унитазов; постирочные; вай-фай. В жизни не встречал таких отвязных личностей, как Райкер, мой сосед по комнате. Вселенная словно сказала: «Хотел сбежать из Прово туда, где жизнь бьет ключом? Получи и распишись!» Минусы: Райкер вечно тусит и воняет пивом. Плюсы: в общаге он появляется редко.

Специализацию здесь выбирают лишь на втором курсе, но я почти уверен, что пойду на основы медицины. Удивил, да? Естественно-научные программы у нас в универе классные, и если в дополнение взять английский и литру, курсовая нагрузка станет гармоничной и сбалансированной. Благоразумно, правда? Смотрите и удивляйтесь!

Естественные науки для меня очевидный выбор, но, наверное, ясно и то, что от английского с литрой мне никуда не деться. Во-первых, Осень здорово меня натаскала – не пропадать же добру! Во-вторых, писательство открыло во мне что-то новое. Может, из первого романа выйдет что-то путное. Может, нет – тогда я вдохновлюсь и напишу новый. Будь что будет. Писательство – ниточка, пусть тонюсенькая, соединяющая меня с ним. Сейчас уже можно признать, что эта ниточка мне нужна.

Он со мной всегда и везде. На первой университетской вечеринке я играл в социальную игру, выпил пива, кое с кем познакомился, пофлиртовал, но в общагу вернулся один. Когда же пройдет эта постоянная боль и меня потянет к кому-то еще? Уже возникали ситуации, когда я думал: «Если бы не Себастьян, сегодня завязался бы тесный контакт». Но мне нужен только он. Глупо верить, что этот текст только для моих глаз, особенно после всего случившегося, но осмелюсь написать правду – надежду я не оставил. Из головы не идет его реакция на нашу встречу в книжном. И эмодзи с заснеженной горной вершиной в моем экземпляре «Огненной бури». Себастьян любит меня. Точно любит.

Ну, или любил.

Лос-Анджелес выделяется не только огромной территорией: чтобы ни творилось в стране, он был и остается центром толерантности. Здесь никто не прячется. Здесь никто себя не стыдится. По улицам за ручку прогуливаются самые разные пары, и местным хоть бы хны. На улицах маленького городка я подобное не представляю, в Прово – особенно. Мормоны в целом слишком вежливые, чтобы осудить открыто, но запашок гадливости и неодобрения появится.

Я даже не знаю, где Себастьян в итоге служит на миссии, но беспокоюсь за него. Хорошо ему сейчас? Плохо? Или приходится скрывать часть своей сущности, чтобы не огорчать близких? Знаю, с ним сейчас не связаться, поэтому ни имейлы, ни сообщения не пишу, но, дабы стравить давление в груди, я порой что-нибудь набираю и отправляю себе – нужно же дать выход словам, которые перекрывают мне воздух.

По словам Осени, в честь вскрытия письма с вызовом миссис Бразер планировала вечеринку с публичной трансляцией на фейсбуке. Меня такое бы убило. Я думал, хоть Осень посмотрела, но она клянется, что не в курсе, куда отправили Себастьяна. Даже если врет, я взял с нее слово никогда мне об этом не говорить. Вдруг он в Финиксе? Или в Сан-Диего? Я ведь не удержусь, поеду туда и начну прочесывать мормонскую общину в поисках первосвященника Бразера. Он самый сексапильный парень на свете, он ездит на велосипеде в белой рубашке с коротким рукавом и носит длинную челку.

Порой, когда мучают бессонница и воспоминания о наших встречах, я представляю, как сдамся и выспрошу у Осени, где Себастьян. Я представляю, как приеду туда, как увижу его в миссионерской форме и как он мне удивится. Я готов на бартерную сделку: «Я обращаюсь в мормоны, а ты будешь со мной всегда, пусть даже тайно».

Первое воскресенье октября. Я звоню Осси в обычное время – в одиннадцать утра. Поначалу мне всегда больно: знакомый голос как ножом режет. Странно, но с Осенью прощаться было тяжелее, чем с родителями и Хейли. Временами я страшно жалею, что не открылся ей раньше. У нас обоих появится кто-то еще, но друг для друга мы стали первыми наперсниками, первыми отдушинами. Что бы мы ни говорили и ни обещали, дальше все будет иначе.

– Боже, Таннер, повиси на трубке, я письмо тебе прочитаю!

Вот так Осень начинает разговор – с места в карьер. Я пикнуть не успеваю, а она уже откладывает телефон, вероятно чтобы взять свежее послание Понтали.

В соседки Осси досталась пафосная кривляка Натали, которая забрасывает ее пассивно-агрессивными записками с жалобами на шум, бардак, отсутствие общей зубной пасты и число ящиков в шкафу, которые «захватила» Осень. Прикольный момент: мы оба почти уверены, что Натали, решив, что Осси спит, начинает мастурбировать. Прикол реально пустой, но меня приколол так, что я затребовал кучу подробностей, прежде чем согласиться с теоретическим обоснованием.

Телефон Осси по чему-то чиркает, и она возвращается с бодрым «господибожемой!».

– Хорошее письмо?

– На сегодняшний день – лучшее! – Осси делает глубокий вдох и, смеясь, выдыхает. – Я же рассказывала тебе, что в начале этой недели Понтали приболела?

Едва помню то сообщение: переписываемся мы активно.

– Угу.

– Вот, началось все с этого. Значит, так… «Дорогая Осень! Еще раз спасибо, что принесла мне завтрак. Я же тогда совсем расклеилась! Писать о таком – черная неблагодарность, но мысли не дают покоя, значит, нужно их излить…»

– Господи! – потрясенно восклицаю я и посмеиваюсь, предчувствуя, к чему идет дело.

– «…и вилка, и тарелка были грязными, в крошках. „Она так нарочно?“ – подумала я тогда. Надеюсь, что нет. Да, порой я капризничаю, но мне хочется, чтобы мы с тобой навсегда остались близкими подругами…»

– Девушку серьезно глючит!

– «…вот я и решила спросить прямо. В общем, знай, что я все заметила, и если ты поступила так нарочно, это гадко. Если же это была случайность, прочти и забудь. Ты очень милая. Целую и обнимаю, Нат».

– Осси, без дураков, найди себе другую соседку. – Я тру себе лоб. – Рядом с Понтали мой Райкер просто душка!

– Не могу! У нас тут некоторые меняют комнаты, и это полный гемор.

– А с Понтали не гемор?

– Гемор, – соглашается Осси, – но с налетом сюрности, и в этом реальный кайф.

– Нет, письмо о крекерных крошках я понимаю. Я тебе годами про них трындел. Но жаловаться на грязную посуду, когда ей, заболевшей, принесли завтрак в постель?..

– Типа она в столовке нашей не питается! Заведение то еще.

– Как они смеют?! Это же Йельский университет…

– Да ладно тебе! Как Лос-Анджелес?

– Солнце светит, – отвечаю я, выглянув в окно.

Осси аж стонет.

– Хорошо уик-энд проводишь? Что интересного?

– Вчера наша команда играла против Вашингтонского универа, и мы дружно ходили смотреть.

– Не подозревала, что ты футбол любишь.

– Не по любви это, а по негласным правилам. – Я откидываюсь на спинку стула и скребу подбородок. – Вчера ребята из общаги Хедрик-холл устраивали вечеринку, и я ходил вместе с Брекином.

Брекин – мой первый и пока лучший университетский друг. Он вырвался из техасского захолустья и, по невероятному совпадению, во-первых, гей, во-вторых, мормон. Такое захочешь – не придумаешь. Еще он умница и книгоголик, вроде Осени. Я запал бы на него, только свободных мест у меня в сердце нет.

– Короче, суббота вышла неплохая. А ты чем занимаешься?

– У Дикона вчера была гонка, она и съела весь день.

Дикон. Ее новый бойфренд и, похоже, звезда местной гребной команды.

Отрицать бесполезно – червячок ревности во мне шевелится. Да нет, парень вроде классный – ирландец и от Осси без ума, так что он заочно мне нравится. На прошлой неделе он даже эсэмэску мне прислал – спросил, что лучше подарить Осси на день рождения. Лучшего друга подключил, молодец!

– Я соскучился по тебе, – говорю я.

– А я по тебе.

Мы выясняем, кто когда приедет домой на День благодарения, договариваемся созвониться через неделю и целуем-обнимаем друг друга и отсоединяемся.

Минут через пятнадцать начинается хандра, но вскоре на пороге комнаты появляется Брекин с фрисби.

– По кому тоскуешь на этот раз?

Однажды вечером у меня в комнате состоялся марафонский просмотр сериала «Во все тяжкие»[68] под водку с тоником, и теперь Брекин знает все.

– По обоим.

Брекин машет фрисби.

– Пошли на улицу! Погода классная.

Действие высших сил я ощущал несколько раз в жизни. Первый раз, когда мне было шесть, а Хейли три. Это мое первое четкое воспоминание. Все более ранние – расплывчатые: как кидаюсь спагетти, как вечером смотрю в потолок, пока мама или папа читает мне книжку, но то происшествие отпечаталось в памяти с мельчайшими подробностями. Мы с мамой и Хейли поехали в универмаг «Ти-Джей Макс». Забитые вещами стойки располагались близко-близко друг к другу – между ними не протиснешься, не задев что-то шерстяное, шелковое или джинсовое.

Глупышке Хейли хотелось играть, и пару раз она пряталась среди вещей, которые рассматривала мама. А потом исчезла. Как сквозь землю провалилась. Минут десять мы, паникуя все сильнее, носились по универмагу, звали ее, выворачивали наизнанку каждую стойку, каждую полку, каждый кронштейн. Безрезультатно. У мамы началась истерика. У меня тоже. Тогда впервые в жизни я закрыл глаза и взмолился: пусть сестренка найдется! Обращался я не к человеку, не к какой-то силе, а скорее к будущему. Парой недель раньше я выучил слово «похищение», и оно взбаламутило мне мозги настолько, что насильственный увод мерещился мне сплошь и рядом.

Горячую просьбу я повторял снова и снова – пусть она найдется, пусть она найдется, пусть она найдется, – и мне полегчало. Наверное, поэтому много лет спустя я понял Себастьяна, когда тот сказал, что ему помогает молитва. Тогда я чувствовал свое бессилие, но верил в силу своих добрых намерений, в то, что они повлияют на происходящее с сестренкой.

Никогда не забуду охватившее меня спокойствие. Беззвучно повторяя свою просьбу, я обнял маму, и мое спокойствие передалось ей. Перепуганные продавщицы сновали туда-сюда, обыскивая закутки и подсобки, секьюрити перекрикивались по рации, а мы стояли, старались мерно дышать и надеялись, что Хейли где-то рядом. Мы так и стояли, когда из-за пыльной стойки с надписью «РАСПРОДАЖА» в глубине магазина вынырнула сестренка. «Хейли победила!» – завопила она, сияя от гордости.

Были и другие случаи. Помню, кто-то словно не подпускал меня к океану в день, когда пляжи в итоге закрыли из-за опасных тягунов. Помню волну спокойствия, которая мгновенно смывала стресс, не позволяла грузиться и загоняться, заставляла ровно дышать, недоумевая, что сдержало панику и помогло расслабиться. Порой это мелкие эпизоды, порой – крупные события, но мне всегда казалось, что это вытекает из человеческой сущности, из воспитания рациональными людьми.

Впрочем, «воспитание рациональными людьми» не объясняет случившееся в то воскресенье. Мы с Брекином вышли на улицу с фрисби. Погода стояла чудесная – семьдесят четыре градуса[69] и ни ветерка, ни облачка. Непонятная утренняя дымка с океана уже растаяла, вернув небу невероятную синеву, которую подмечает и особо выделяет каждый турист. Ярко-зеленая фрисби рассекала ярко-голубые небеса, летая туда-сюда между мной и Брекином. Мы обходили отдыхающих на лужайке, извинялись, когда фрисби падала под ноги. Один раз она врезалась студенту в голень… Мы начали играть, когда солнце было слева от нас, но, пока бегали, кидали и ловили, оно поднялось в зенит и стало светить прямо в глаза.

Пожалуй, сейчас я романтизирую. То есть в минуты реалистического скепсиса я абсолютно уверен, что романтизирую, в другое время уверенности меньше. Сейчас, по прошествии времени, рисунок нашей игры напоминает мне замысловатую петельчатую спирограмму. Я ловил пасы Брекина и после каждого смещался на определенный угол – вот я повернулся на десять градусов к стартовой позиции, потом на пятнадцать, потом на двадцать, потом на тридцать и, наконец, на девяносто.

Походка каждого человека индивидуальна и узнаваема не меньше, чем отпечатки пальцев. Себастьян ходит прямо, неторопливо, размеренно – каждый шаг такой же твердый, как предыдущий. Разумеется, я помнил его мускулистые плечи и горделивую посадку головы. Я помнил, что при ходьбе большой палец правой руки он держит близко к ладони, отчего кажется, что правая рука сжата в кулак, а левая расслаблена.

И вот я увидел его, но против света. Лицо не разглядишь, но он шел ко мне, и я оценивал походку.

Брекин отдал пас – мои внимательные, изумленно вытаращенные глаза ослепило солнце, и фрисби пролетела мимо.

Когда яркое световое пятно перестало мешать, я снова глянул Брекину за спину. Шедший приблизился, только это был не Себастьян. Кто-то с отличной осанкой, гордо поднятым подбородком и правой рукой, словно сжатой в кулак. Кто очень похожий, но не он.

В одиннадцатом классе на биологии мы учили, что у болевых рецепторов, называемых С-волокнами, очень тонкие, медленно проводящие аксоны. Сигнал боли движется к мозгу дольше любой другой информации, включая осознание того, что боль близко. Учитель спросил, как, на наш взгляд, это помогает эволюции, и тогда ответ казался очевидным: человек получает шанс избежать боли, прежде чем она выведет из строя.

Мне нравится думать, что именно так я заранее настроился на встречу с горькой реальностью. Конкретно в том случае меня предварительно ослепило солнце. Оно предупреждало, что близится источник боли – моя надежда. Оно напоминало, что шедший никак не может быть Себастьяном. Я в Лос-Анджелесе, а он где-то в другом месте, вербует новых СПД. Где угодно, но не здесь.

«Он никогда сюда не приедет, – думал я. – Он никогда ко мне не вернется».

Устраивало это меня? Нет. Но тосковать по Себастьяну до самой смерти проще, чем мучиться так, как он, – каждое утро запирать свою самость на замок, заталкивать ключ в глубины сердца и уповать на то, что оно не перестанет биться.

Каждый день я волен быть собой: ходить на занятия, знакомиться с новыми людьми, потом выбираться на свежий воздух и играть с фрисби. Каждый день я буду благодарить судьбу за то, что мои родные и близкие не осуждают меня за излишнюю мужественность, женственность, открытость или замкнутость.

Каждый день я буду благодарить судьбу за то, что имею; за возможность быть собой безнаказанно и беспрепятственно.

Каждый день я буду бороться за Себастьяна и за его товарищей по несчастью – за тех, кому повезло меньше, чем мне; за тех, кто с трудом находит себя в мире, твердящем, что лишь узколобые белые натуралы получают призы в игре под названием жизнь.

В груди у меня теснились недовольство, неосознанное облегчение, непоколебимость. «Хочу еще! – беззвучно сказал я тому, что меня слушал: Богу, или Волшебнику из Страны Оз, или трем сестрам Мойрам. – Пусть еще не раз мне померещится его возвращение. Боль терпеть согласен! Напоминание о том, что он не вернется и по какой причине, не даст мне опустить руки».

Я поднял фрисби и кинул Брекину. Тот поймал ее одной рукой, а у меня словно сил прибавилось – я заскакал из стороны в сторону, разведя локти.

– Погоняй меня!

– Осторожнее, Танн! – засмеялся Брекин, подняв подбородок.

– Да в норме все. Ну, бросай!

Брекин снова поднял подбородок и куда серьезнее сказал:

– Ты человека собьешь!

Испугавшись, я прижал локти к бокам и развернулся, чтобы извиниться перед подошедшим сзади.

Он! Он стоял в паре футов от меня, чуть подавшись назад, словно я впрямь мог двинуть ему локтем по лицу.

Ноги подкосились, и я рухнул на траву, приземлившись на задницу. Солнце его больше не подсвечивало, слепящего нимба вокруг него больше не было. Только небо.

Он сел на корточки, положив руки на бедра, и встревоженно сдвинул брови.

– Ты не ушибся?

К нам подбежал Брекин.

– Эй, ты как, ничего?

– Ч-ч-что?.. – начал я, потом судорожно выдохнул: – Себастьян?

Брекин попятился прочь от нас. Даже не знаю, куда он делся, но дальше в воспоминаниях у меня только мы с Себастьяном, бескрайняя зеленая лужайка и синее небо.

– Да?

– Себастьян?

Господи… Та дерзкая, обаятельная улыбка, как от прикола, который легко поймет каждый.

– Да?

– Только представлял, как ты идешь ко мне с дальней стороны двора, думал, Господь решил меня наказать. И через нецелых двадцать секунд ты стоишь прямо передо мной!

– Привет! – Себастьян взял меня за руку.

– Я думал, тебя в Камбоджу отправили.

– Вообще-то планировался Кливленд.

– Да я не в теме. Камбоджа просто сболтнулась.

– Так я и понял. – Себастьян снова улыбнулся, и у меня чуть сердце не остановилось. – Я не поехал.

– Разве тебя не должны посадить в мормонскую тюрьму?

Он засмеялся и сел на траву лицом ко мне. Себастьян. Он здесь. Он держит меня за руку.

– Условно-досрочное освобождение оговаривается.

– Кроме шуток, мне… – начал я, растерянно хлопая глазами, потому что приколы кончились, а у меня мозги кипели. Уж слишком медленно прояснялась картинка. – Мне вообще непонятно, что происходит.

– Сегодня утром я прилетел в Лос-Анджелес, – ответил Себастьян, внимательно следя за моей реакцией, потом добавил: – Чтобы разыскать тебя.

Вспомнилось, как я обнаружил его на пороге нашего дома, раздавленного игнором родителей. От страха шея покрылась гусиной кожей. Настала моя очередь спрашивать:

– Ты как, в порядке?

– Если честно, Международный аэропорт Лос-Анджелеса – это полный финиш.

Я закусил губу, сдерживая не то усмешку, не то всхлип.

– Я серьезно.

Он слабо покачал головой.

– Пока нет, но порядок будет. Вот увидел тебя, и как камень с души свалился. – Себастьян сделал паузу. – Я скучал по тебе. – Он посмотрел на небо, а когда снова взглянул на меня, глаза у него блестели от слез. – Очень скучал. Я должен заслужить прощение. Если ты позволишь.

В голове у меня все слова перепутались.

– Но… что случилось?

– Встреча на автограф-сессии все во мне перевернула. Я как от летаргического сна очнулся. – Солнце заставило Себастьяна сощуриться. – Потом был промотур. Я читал твой роман почти каждый день.

– Что?!

– Для меня он стал новым священным писанием. – Себастьян засмеялся, явно подшучивая над собой. – Звучит безумно, но получилось именно так. Твой роман – настоящее любовное письмо. Он каждый день напоминал, как сильно я был любим.

– «Любим», – поправил я. – Никаких «был».

В ответ на это Себастьян сделал резкий вдох и заговорил тише:

– Через пару недель после моего возвращения из Нью-Йорка пришло письмо с вызовом на миссию. Мама собралась устроить грандиозную вечеринку – пригласила пятьдесят гостей, еще многие ждали трансляции на фейсбуке.

– Об этом мне Осень рассказывала. Думаю, она смотрела онлайн, но я не позволил ей делиться подробностями.

Себастьян нервно глотнул и покачал головой.

– Не было никакой вечеринки. В тот вечер я заявил родителям, что не могу поехать. Точнее, я мог бы рассказывать людям о церкви, о своем откровении, о замысле Божьем, – уточнил он и, закрыв глаза, поднес мои пальцы к губам. Поцелуй получился… благоговейным. – Но я не смог бы делать это так, как хотели они, – без тебя, без них, каждый день изменяя самому себе.

– Так ты не поедешь?

Себастьян покачал головой, скользя губами по моей ладони.

– Я и из Бригама Янга ушел. Думаю перевестись в другой университет.

На этот раз надежда пересилила все остальные чувства.

– Сюда?

– Посмотрим. Аванс за книгу дает мне пространство для маневров и время подумать.

– А твои родные?

– Сейчас отношения неважные. Нет, они потихоньку налаживаются, но какими будут, я не представляю. – Себастьян запрокинул голову и поморщился. – Пока не представляю.

«Я готов нести эту ношу, – подумалось мне. – Само собой ли так получилось или моими стараниями». Хочется доказать ему – как минимум попробовать, – что возможные потери окупятся, если он станет полновластным хозяином собственной жизни.

– Нам будет непросто, но меня это не пугает.

– Меня тоже. – Себастьян улыбнулся, царапнул мне ладонь зубами, и я весь вспыхнул от его игривого урчания.

Я закрыл глаза и выждал десять секунд, чтобы успокоиться. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох.

Потом я резко навалился на него и давай тузить. От неожиданности Себастьян повалился на спину, я – сверху. Сверкающие, как озеро под солнцем, глаза вылезали из орбит. Я смотрел в них, чувствуя, как сердце колотится в груди. Оно стучало прямо у сердца Себастьяна, умоляя открыться и впустить меня.

– Ты здесь, – прошептал я.

– Я здесь. – Себастьян огляделся по сторонам: суперосторожность работала на автомате. В нашу сторону не смотрел никто.

Он разрешил мне поцелуй. Всего один, но я извлек из него максимум, включив нижнюю губу.

– Ты здесь, – прошептал Себастьян. Его руки обвили мне пояс, пальцы сомкнулись на пояснице…

– Я здесь.

Благодарности

Случается, что любимая книга у писателей не одна, но, если бы пришлось выбирать, «приз авторских симпатий» достался бы «Автоквирографии».

Задумали мы этот роман давно. Кристина работала школьным психологом в Юте и с ужасающей регулярностью встречала подростков, уверенных: родителям проще смириться с их смертью, чем с гомосексуальностью. Бисексуальная Лорен выросла в Области залива Сан-Франциско, известной толерантностью, и считала своим долгом помогать подросткам, которым повезло меньше. Прежде чем приступать к написанию романа, мы провели большую исследовательскую работу. Вместе с нашим дорогим другом Мэтти Кулишем мы посетили Университет Бригама Янга и Темпл-сквер. Когда мы наконец сели писать историю Таннера, она так и хлынула из нас.

Спасибо Кристоферу Райсу, Марджи Столь и Сесилии Тан за то, что правдами и неправдами заставили нас перейти от слов к делу. Благодарим вас за поддержку, здравомыслие и энтузиазм. И да, Крис, мы писательницы, но не можем передать на словах, как здорово было прочесть твою рецензию. В нее вложено столько времени, сил, столько твоей души… Эта рецензия – прекраснейший подарок, за который мы в неоплатном долгу перед тобой.

Спасибо Дэлии Адлер за вычитку чернового варианта нашего романа, за обратную связь, за ответы на все наши вопросы, даже на глупые, хотя вы никогда их так не называли. Для коллег-писателей вы настоящее сокровище; надеемся, вы чувствуете силу нашей благодарности.

Кирстен Уайт, от вашего блерба глаза у нас до сих пор на мокром месте. Ваша оценка дала нам крылья, спасибо огромное! Кэндис Монтгомери, Эми Олсен, Тоня Ирвинг, спасибо за то, что нашли время познакомиться с нашим романом и высказали свое мнение. Спасибо за поддержку, такую долгую и суперактивную.

Эта книга, восемнадцатая на нашем счету, появилась благодаря нашей команде. Эрин Сервис, спасибо, что приводите нас в чувство. Адам Уилсон, спасибо, что не даете нашему кораблику сесть на мель. Холли Рут, за вами мы как за каменной стеной. Кристин Дуайер, благодаря вам мы не выдохлись и не отчаялись. Наши родные видели, как этот роман захватил нас с первого дня работы, и переживают за него не меньше нашего. Мы понимаем, как сильно нам повезло. Спасибо Зарин Джаффери за правку нашего романа и за любовь к нашим мальчишкам. Спасибо молодежной редакции издательства «Саймон и Шустер» за то, что эта книга дошла до читателей.

Последние, но самые важные слова благодарности Энн Джеймисон за то, что вправила нам мозги – убедила усложнить жизнь нашим мальчишкам, добавить ангст и встречи с неприглядной реальностью. Спасибо, что познакомила нас с Мэтти, что всегда находила время… можно сказать «для чуткого руководства»? Вот мы и скажем!

Мэтти… Все, что мы хотим сказать, лучше приберечь до поры, когда мы сможем подарить тебе издание этого романа и вместе отпраздновать. Сердечным излияниям здесь не место, но нам троим ясно, что этот роман изменил нашу жизнь. Мы очень тебя любим. Спасибо за все прекрасные, полные любви и искренности моменты – и за те, что были, и за те, что ждут впереди.

Сноски

1

Лин-Мануэль Миранда – композитор, певец, актер, драматург. Создатель успешных бродвейских мюзиклов «На высотах» и «Гамильтон». За последний получил много престижных театральных и музыкальных наград, включая Пулитцеровскую премию. Автор песен к мультипликационному фильму «Моана». – Здесь и далее прим. перев.

2

«Ритц» – марка закусочных крекеров, впервые представленных компанией «Набиско» в 1934 году.

3

Церковь Иисуса Христа Святых последних дней – религиозная организация реставрационного происхождения, наиболее крупная ветвь мормонизма.

4

Университет Бригама Янга – частный университет, основанный Церковью Иисуса Христа Святых последних дней в 1875 году. Находится в городе Прово, штат Юта.

5

Л. Рон Хаббард – писатель-фантаст, создатель религиозно-мистического движения Церковь сайентологии и связанного с ней комплекса псевдонаучных идей и практик, именуемого дианетикой и сайентологией.

6

Отсылка к патриотической песне «Америка прекрасна» («America the Beautiful»).

7

Хи-Мен – главный герой мультсериала «Хи-Мен и властелины вселенной», созданного в 1983 году. В 1987 году вышел полнометражный художественный фильм, в 2002-м – обновленная версия мультсериала.

8

Кристофер Паолини – автор тетралогии «Эрагон», первый роман которой написал в пятнадцать лет. В 2011 году был награжден премией Мировых рекордов Гиннесса как самый молодой автор, продавший рекордное количество книг-бестселлеров.

9

«Майкс хард лимонад» – марка «крепкого» лимонада с пятипроцентным содержанием алкоголя.

10

Имеется в виду PFLAG, некоммерческая организация, объединяющая членов семей и друзей лесбиянок, геев, бисексуалов, трансгендерных людей.

11

«Нордстром» – американская компания по продаже высококачественной одежды, основана в 2001 году. Сеть магазинов охватывает США и Канаду.

12

RVCA – калифорнийский бренд, специализирующийся на одежде для серфинга. Главная фишка бренда в том, что дизайн каждой вещи создается знаменитыми современными художниками.

13

Лазертаг – высокотехнологичная игра, происходящая в реальном времени и пространстве. Суть игры – поразить игроков-противников безопасными лазерными выстрелами из бластера-автомата.

14

«Шейк-Шак» – сеть ресторанов быстрого питания. Славится бургерами.

15

«Меррелл» – бренд мужской обуви для активного отдыха.

16

«Патагония» – бренд одежды и снаряжения для альпинизма, туризма, активного отдыха.

17

Vivint – компания-провайдер автоматизированных услуг «Умный дом».

18

Bon Iver – инди-фолк-группа из Висконсина. Создана в 2007 году Джастином Верноном.

19

Nick Cave and Bad Seeds – рок-группа международного состава, основанная в 1983 году в Мельбурне австралийским музыкантом Ником Кейвом.

20

«Дель Тако» – сеть ресторанов быстрого питания, которая специализируется на мексиканской кухне в американском стиле, а также на американских блюдах, таких как гамбургеры, картофель фри и коктейли.

21

«Панда-Экспресс» – сеть ресторанов быстрого питания, которая специализируется на китайской кухне.

22

«Пита-Пит» – крупная канадская сеть кафе общественного питания, специализирующихся на блюдах из питы.

23

В Центре изящных искусств имени Франклина С. Харриса на территории Университета Бригама Янга расположены студенческий театр, концертный зал и танцевальная студия.

24

Social Distortion – панк-рок-группа, созданная в 1978 году в Фуллертоне (Калифорния).

25

Первосвященник – мормон, рукоположенный в Мелхиседеково священство, вторую из трех степеней священства у мормонов.

26

Brother (англ.) – брат.

27

«Севен-илевен» – сеть однотипных продовольственных магазинов, в ассортимент которых входит также ограниченный набор товаров повседневного спроса и журналы, работающих круглосуточно и располагающихся в бойких местах.

28

60 °F = 15,56 °C.

29

Нифай – город в штате Юта, до 1882 года назывался Солт-Крик, затем был переименован в честь Нефия, пророка движения Святых последних дней.

30

Мормонская тропа – маршрут длиной в 2092 километра, использовавшийся членами церкви Святых последних дней с 1846 по 1868 год. Пролегает от города Нову (Иллинойс) до города Солт-Лейк-Сити (Юта).

31

Храм Солт-Лейк – культовое сооружение Церкви Иисуса Христа Святых последних дней в Солт-Лейк-Сити.

32

Книга Мормона – священный текст движения Святых последних дней, который, по мнению верующих, содержит писания древних пророков, живших на Американском континенте приблизительно с 2200 года до н. э. по 421 год н. э. Впервые опубликована в марте 1830 года Джозефом Смитом – младшим под названием «Книга Мормона: Слова, написанные рукой Мормона на листах, взятых из листов Нефия».

33

«Хай-си» – товарный знак фруктово-ягодных напитков: витаминизированных соков лесных ягод, «фруктового пунша», апельсинового, вишневого, виноградного и фруктовых напитков производства компании «Кока-Кола».

34

«Семья: Воззвание к миру» – документ, провозглашающий воззрения Церкви Иисуса Христа Святых последних дней на брак, детей и семью.

35

«Жены-сестры» – реалити-шоу о жизни мормона Коди Брауна, его четырех жен и семнадцати детей.

36

Молли-мормонка – нарицательное имя идеальной женщины – последовательницы СПД. Образцовой жене мормона надлежит быть привлекательной, целомудренной, жить для семьи в соответствии с идеологией мормонизма.

37

Агент Кью – персонаж книг и фильмов о Джеймсе Бонде.

38

Стракотто – томленая говядина по-итальянски.

39

«Учение и заветы» (The Doctrine and Covenants) – Священное Писание, признаваемое Церковью Иисуса Христа Святых последних дней. В книге содержатся «откровения», данные основателю церкви Джозефу Смиту, а также несколько откровений, полученных другими пророками последних дней.

40

«Драгоценная жемчужина» (The Pearl of Great Price) – одна из священных книг Церкви Иисуса Христа Святых последних дней.

41

Рип ван Винкль – герой одноименного произведения Вашингтона Ирвина, проспавший двадцать лет.

42

«Шаста» – американский бренд безалкогольных газированных напитков.

43

Сноуберд – горнолыжный курорт в штате Юта, 29 километров от международного аэропорта Солт-Лейк-Сити. Сезон открывается с середины ноября, заканчивается в мае.

44

Каньоны – самый большой по площади катания горнолыжный курорт штата Юта.

45

День Сэди Хокинс – шуточный праздник, отмечаемый в первую субботу после 11 ноября. Героиня комиксов Сэди Хокинс – охотница за мужчинами, поэтому на школьных вечеринках в этот день девушки приглашают парней в качестве пары.

46

6 футов 3 дюйма = 192,02 сантиметра.

47

5 футов 10 дюймов = 177,8 сантиметра.

48

«Кавс» («Кливленд Кавальерс») – профессиональный баскетбольный клуб из Кливленда (Огайо).

49

«Уорриорс» («Голден Стейт Уорриорс») – профессиональный баскетбольный клуб из Сан-Франциско (Калифорния).

50

Леброн Джеймс – профессиональный баскетболист, играющий на позиции легкого и тяжелого форварда.

51

Ктуба – брачный договор в иудаизме.

52

Хупа – полог, под которым стоят жених и невеста во время иудейского бракосочетания.

53

30 °F = –1,11 °C.

54

«Хамви» – американский военный внедорожник. Обладает высокой проходимостью, пригоден к транспортировке по воздуху и десантированию парашютным способом.

55

«Милые обманщицы» – телевизионная молодежная драма, основанная на одноименной серии романов Сары Шепард.

56

65 °F = 18,33 °C.

57

Сморы – сладость, которую делают на пикниках. Состоит из двух крекеров, между которыми кладут поджаренный на костре зефир и кусочек шоколада.

58

Дефкон – шкала готовности вооруженных сил США. Коды соответствуют накаленности военной обстановки. Стандартный протокол в мирное время – Дефкон 5, который уменьшается с накалом и ужесточением военной обстановки. Дефкон 1 соответствует ожиданию немедленной полномасштабной атаки.

59

Пол Саймон – рок-музыкант, поэт и композитор, обладатель трех премий «Грэмми» в номинации «Лучший альбом года».

60

«007-Спектр» – двадцать четвертый фильм о Джеймсе Бонде с Дэниэлом Крейгом и Леа Сейду.

61

Коржик, он же Бисквитное Чудище, Бисквитный Монстр – персонаж телешоу «Улица Сезам».

62

Крисмука (Chrismukkah) – название, образованное из названий двух зимних праздников – христианского рождества (Christmas) и иудейской хануки (Hanukka).

63

Стив Роджерс и Баки Барнс – персонажи комиксов о Капитане Америка.

64

Нулевой пациент – лицо, с которого начинается эпидемия.

65

«Эмердженси Эссеншиалс» – крупнейший в США бренд товаров для выживания в экстремальных условиях.

66

«Авения Брайдал» – салон свадебной моды в Ореме (штат Юта).

67

А. Голден «Мемуары гейши», пер. О. Ребрик.

68

«Во все тяжкие» – телевизионная криминальная драма. Транслировалась в США пять сезонов, с января 2008 года по сентябрь 2013 года.

69

74 °F = 23,33 °C.

Content

Кристина Лорен
Автоквирография

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Себастьян

Таннер

Огненная буря. Себастьян Бразер

Себастьян

Эпилог

Благодарности

Сноски