Эндрю Шон Грир

Лишь

LESS by Andrew Sean Greer

Copyright © 2017 by Andrew Sean Greer.

Cover art by Leo Espinosa

Cover design by Sean Ford

Illustrations by Lilli Carre

© C. Арестова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2020

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

* * *

Автор выражает благодарность Дэвиду Россу, Лизе Браун, Дэниелу Хэндлеру, Линн Несбит, Ханне Дэйви, Ли Будро, Риган Артур, Беатриче Монти делла Корте и Энрико Ротелли, а также множеству людей и организаций по всему миру. Отдельное спасибо Фонду святой Магдалины, арт-студии «Джинестрелле», резиденции «Арт Касл Интернэшнл», «Ивенс энд Одс» и клубу любителей плавания и гребли «Дельфин».

Посвящается Дэниелу Хэндлеру[1]

Лишь в начале

По-моему, история Артура Лишь не так уж плоха.

Посмотрите на него: чинно восседает на островном диване посреди вестибюля отеля в синем костюме и белой рубашке, нога закинута на ногу, на мыске болтается полированный лофер. Поза молодого человека. Его тонкая тень и впрямь весьма моложава, но сам он в свои без малого пятьдесят подобен бронзовой статуе в парке, которая, не считая одной затертой школьниками коленки, эстетично поблекла и сливается с пейзажем. Так и Артур Лишь, некогда цветущий юностью, с годами выцвел, совсем как плюшевая обивка дивана, на котором он сидит, постукивая пальцем по колену и буравя взглядом высокие напольные часы. Профиль патриция с длинным носом, который неизменно обгорает (даже в пасмурный октябрьский день в Нью-Йорке). Потускнелые светлые волосы, слишком длинные на макушке и чересчур короткие по бокам, – копия дедушки. Те же водянистые голубые глаза. Прислушайтесь: быть может, вы услышите, как бьется, бьется, бьется его сердце, пока он буравит взглядом часы, которые сами в последний раз били пятнадцать лет назад. Дело в том, что они неисправны. Но Артур Лишь об этом не подозревает; во цвете лет он все еще верит, что участников литературных мероприятий забирают вовремя, а в вестибюлях исправно заводят часы. Наручных часов у него нет, ибо вера его крепка. То обстоятельство, что часы показывают половину седьмого – время, когда за ним должны зайти, – простое совпадение. Бедолага не знает, что на самом деле уже без четверти семь.

Пока он ждет, по вестибюлю кружит и кружит молоденькая женщина в коричневом шерстяном платье – твидовая колибри, опыляющая то одну группу туристов, то другую. Зависнет над креслами, спросит кое о чем и с досадой упорхнет. Лишь не замечает, как она описывает круги. Все его внимание обращено на неисправные часы. Женщина подходит к администратору, затем к лифту, вызывая небольшой переполох в стайке разодевшихся в театр дам. Туда-сюда болтается лофер на ноге Артура Лишь. Будь он повнимательней, то услышал бы ее настойчивые расспросы и понял, почему подошли ко всем, кроме него:

– Извините, вы случайно не мисс Артур?

Проблема в том (и в этих стенах ее уже не решат), что сопровождающая уверена, будто Артур Лишь – женщина.

В ее защиту надо сказать, что она прочитала только один его роман, и тот – в электронной версии, не снабженной фотографией автора, и решила, что такую убедительную рассказчицу могла создать только женщина; имя на обложке она списала на американские гендерные причуды (сама она японка). Редкий рецензент расточал бы перед Артуром Лишь такие похвалы. Впрочем, толку от них маловато, потому что без десяти семь он все еще сидит на островном диване, в центре которого на тумбе высится горшок с пальмой.

Артур Лишь в Нью-Йорке уже три дня; он прилетел сюда, чтобы взять интервью у знаменитого фантаста Х. Х. Х. Мандерна на презентации нового романа Х. Х. Х. Мандерна, где тот возвращается к своему легендарному герою а-ля Шерлок Холмс – роботу Пибоди. Для книжного мира это сенсация, и за кулисами слышно только одно: деньги-деньги-деньги. Деньги – в голосе на том конце провода, спросившем, знаком ли мистер Лишь с творчеством Х. Х. Х. Мандерна и не желает ли взять у него интервью. Деньги – в сообщениях от агента, перечислившего темы, на которые Х. Х. Х. Мандерн наложил строжайшее табу (жена, дочка, растоптанный критиками сборник стихов). Деньги – в выборе площадки, в развешанных по всему Виллиджу[2] рекламных плакатах. Деньги – в надувном Пибоди, беснующемся на ветру при входе в театр. Деньги – даже в отеле, куда поселили Артура, с блюдом бесплатных яблок в вестибюле, берите в любое время, хоть ночью, не стоит благодарности, «комплимент» от заведения. В мире, где большинство читает по книге в год, немалые деньги идут на то, чтобы подвести читателя к нужной полке, и без блестящей презентации тут никак. Поэтому сегодня вся надежда на Артура Лишь.

А он добросовестно созерцает неисправные часы. И не видит, что сопровождающая грустно стоит в двух шагах от него. Не видит, как она поправляет шарф, пересекает вестибюль и исчезает в стиральной машине вращающихся дверей. Посмотрите на проплешину, намечающуюся у него на макушке, на быстро моргающие глаза. Посмотрите на его мальчишескую веру.

Как-то раз, когда ему еще не было тридцати, одна поэтесса, с которой он беседовал, затушила сигарету в цветочном горшке и сказала: «Ты будто ходишь без кожи». Это сказала поэтесса. Человек, который зарабатывает на жизнь, прилюдно сдирая с себя шкуру, сказал ему, высокому, юному и полному надежд Артуру Лишь, что он ходит без кожи. Однако это чистая правда. «Тебе нужно отрастить когти», – говаривал в былые времена его давний соперник Карлос. Но Лишь не понимал, что это означает. Стать сволочью? Нет, защититься от внешнего мира, облачиться в броню. Но разве когти можно «отрастить»? Скорее они, как чувство юмора, одним даны, а другим – нет. Или надо делать вид, что они у тебя есть, подобно бизнесмену, который произвел на вечеринке фурор и, пока не иссяк запас заученных шуток, торопится домой?

Так или иначе, когти Лишь не отрастил. К сорока годам ему удалось обрести лишь хрупкое самоощущение сродни прозрачному покрову мягкопанцирного краба. Посредственная рецензия или небрежно оброненная издевка его уже не заденет, но любовные страдания, настоящие любовные страдания, пронзят его тонкий карапакс, и выступит самая обычная красная кровь. Почему в зрелые годы столько всего надоедает: философия, радикализм и прочий фаст-фуд – а любовные страдания все так же нестерпимы? Возможно, потому что он находит для них свежие поводы. Ему даже старые глупые страхи побороть не удалось: перед телефонными звонками (видели бы вы, как судорожно он набирает номер, будто бомбу обезвреживает), перед поездками в такси (как неуклюже передает чаевые и выскакивает из машины, точно освобожденный заложник), перед красавчиками и знаменитостями на вечеринках (как полвечера собирается с духом, а потом обнаруживает, что человек уже ушел). Эти страхи никуда не исчезли, но время помогло их обойти. Электронная почта и эсэмэс спасли его от телефонных звонков. В такси появились терминалы для оплаты кредитной картой. Упущенный шанс может связаться с тобой онлайн. Но любовные страдания – их не избежать, разве что вовсе отречься от любви. Иного выхода Артур Лишь не нашел.

Быть может, это объясняет, почему он провел девять лет в компании одного молодого человека.

Я не упомянул, что на коленях у него шлем от российского космического скафандра.

Но вот ему улыбнулась удача. Из мира за стенами вестибюля раздается бой: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь – и Артур Лишь вскакивает с места. Посмотрите на него: глазеет на коварные напольные часы, а потом несется к стойке администратора и – наконец-то – задает главный, темпоральный, вопрос.

– Не понимаю, как вы могли подумать, что я женщина.

– Вы такой талантливый писатель, мистер Лишь. Вы меня провели! А что это у вас в руках?

– Это? В книжной лавке меня попросили…

– Знаете, я в восторге от «Темной материи». Там есть одно место, оно напомнило мне Кавабату.

– Один из моих любимых авторов! «Старая столица». Киото.

– Я сама из Киото, мистер Лишь.

– Серьезно? Я буду там через пару месяцев.

– Мистер Лишь, у нас проблема.

Эта беседа разворачивается, пока женщина в шерстяном коричневом платье ведет его по коридору театра. Повсюду голые кирпичные стены, выкрашенные блестящей черной краской. Из декора – лишь одинокое бутафорское деревце, за какими прячутся герои комедий. Всю дорогу от отеля они бежали, и он так вспотел, что его накрахмаленная белая рубашка превратилась в недоразумение.

Почему он? Почему пригласили именно Артура Лишь? Мелкого романиста, известного лишь тем, что в юности он вращался в кругу писателей и художников школы Русской реки[3], слишком старого, чтобы считаться свежим, но недостаточно старого, чтобы его заново открыли. Чьи соседи в самолете в глаза не видели его книг. Лишь знает почему. Догадаться нетрудно. Был произведен расчет: какой писатель согласится задаром подготовиться к интервью? Нужен был кто-то вконец отчаявшийся. Сколько его знакомых ответили: «Даже не рассчитывайте»? Скольких авторов перебрали, прежде чем кто-то вспомнил: «Как насчет Артура Лишь?»

Он и правда вконец отчаялся.

За стеной публика что-то скандирует. Должно быть, «Х. Х. Х. Мандерн». Весь месяц Лишь тайком зачитывался его романами. Эти космические оперетки сперва ужаснули его откровенно шаблонными персонажами и корявым языком, а потом покорили изобретательским гением, до которого ему явно далеко. На фоне ярких созвездий, рождающихся в воображении этого человека, новый роман Лишь, серьезное исследование человеческой души, выглядит малой планетой. И все же о чем его спрашивать? Писателей всегда спрашивают об одном и том же: «Как?» И ответ, как хорошо известно Лишь, очевиден: «Чтоб я знал!»

Его спутница щебечет о вместимости зрительного зала, о предзаказах, о промотуре, о деньгах, деньгах, деньгах. Она упоминает, что у Х. Х. Х. Мандерна, похоже, пищевое отравление.

– Сами увидите, – говорит она, открывая черную дверь. На раскладном столике посреди чистой, ярко освещенной комнаты веером разложены мясные нарезки. Рядом стоит седая дама в шалях, а чуть ниже: Х. Х. Х. Мандерна выворачивает в ведро.

Дама поворачивается к Артуру, взгляд ее падает на шлем.

– А это еще кто такой?

Нью-Йорк: первая остановка в кругосветном путешествии. Лишь ничего такого не планировал, просто пытался найти выход из щекотливого положения. И очень гордится, что ему это удалось. На свадьбу он не идет.

Вот уже пятнадцать лет Артур Лишь – холостяк. До этого он долгое время жил с мужчиной постарше, поэтом Робертом Браунберном. Нырнул он в этот туннель любви в двадцать один год, а когда вынырнул, щурясь на солнце, ему уже было за тридцать. Куда он попал? К этому времени первая ступень его молодости, подобно ступени ракеты, отделилась и сгорела. Осталась вторая. И последняя. Он поклялся, что никому ее не отдаст; он будет ее смаковать. Смаковать в одиночестве. Но: как жить в одиночестве, чтобы тебе не было одиноко? Ответ подсказал не кто иной, как его давний соперник: Карлос.

Когда его спрашивают о Карлосе, Лишь всегда называет его своим «старинным другом». Их первая встреча датируется легко: День поминовения, восемьдесят седьмой год. Лишь даже помнит, какого цвета на них были плавки: на нем салатовые, на Карлосе канареечные. Стоят в разных концах открытой террасы, сверлят друг друга взглядами, в руках, точно обнаженные пистолеты, винные шпритцеры. Играет музыка, Уитни Хьюстон хочет с кем-то потанцевать. Между ними залегла тень секвойи. С кем-то, кто бы ее любил.

Вот бы машину времени и видеокамеру! Запечатлеть тоненького золотисто-розоватого Артура Лишь и крепкого шоколадного Карлоса Пелу в годы их юности, когда ваш рассказчик был еще ребенком! Впрочем, кому она нужна, эта камера? Каждый из них и так, вероятно, проигрывает эту сцену в голове, едва заслышав имя другого. День труда, шпритцер, секвойя, кто-то там. И каждый с улыбкой говорит, что это его «старинный друг». Хотя, конечно же, они невзлюбили друг друга с первого взгляда.

Давайте все-таки воспользуемся машиной времени, но переместимся на двадцать лет вперед. Давайте отправимся в Сан-Франциско середины нулевых, в дом на холме на Сатурн-стрит. Это такая коробочка на столбах с панорамными окнами во всю стену, за которыми виднеются никогда не используемый рояль и преимущественно мужской контингент, отмечающий одно из дюжины сорокалетий, выпавших на этот год. Среди гостей: потучневший Карлос, создавший из нескольких земельных участков, унаследованных от спутника жизни, целую империю с активами во Вьетнаме, Таиланде и даже, как слышал Лишь, с каким-то нелепым отелем в Индии. Карлос: все тот же горделивый профиль, но от мускулистого юноши в канареечных плавках – ни следа. От Вулкан-степс, где Артур Лишь с недавних пор жил один, до Сатурн-стрит рукой подать. Вечеринка; почему бы и нет? Он надел типичный лишьнианский костюм – джинсы с ковбойской рубахой, самую малость не к месту – и направил свои стопы на юг, вдоль склона холма.

А теперь представьте Карлоса, как он восседает в плетеном кресле «Павлин» и правит бал. А рядом – двадцатипятилетнего юношу в черных джинсах, футболке и очках в черепаховой оправе: это его сын.

«Мой сын», – помнится, говорил всем Карлос, когда парень, тогда еще совсем ребенок, появился в его доме. Но он не был Карлосу сыном – он был осиротевшим племянником, которого сослали к ближайшему родственнику в Сан-Франциско. Как бы его описать? Большие глаза, каштановые волосы с выгоревшими прядками, воинственный вид. В детстве он отказывался есть овощи, а Карлоса называл только по имени. Его звали Федерико (мать мексиканка), но для всех он был просто Фредди.

Фредди подошел к окну и окинул взглядом город, по которому ластиком прошелся туман. Теперь овощи он ел, но к приемному отцу до сих пор обращался по имени. Джинсы с футболкой подчеркивали его болезненную худобу и впалую грудь, и пусть юношеской резвости ему не хватало, зато страстей было хоть отбавляй; можно было откинуться на спинку кресла с ведерком попкорна и наблюдать, как драмы и комедии его души проецируются на его лице, а стекла очков в черепаховой оправе переливаются мыслями, подобно мембранам мыльных пузырей.

Услышав свое имя, Фредди обернулся; с ним заговорила женщина в белом шелковом костюме, янтарных бусах и с непринужденной манерой Дайаны Росс[4]:

– Фредди, зайчик, я слышала, ты вернулся в школу.

Какая у него специальность, мягко спросила она.

Гордая улыбка:

– Учитель английского и литературы в старших классах.

Она просияла.

– Боже, как приятно это слышать! Молодежь совсем не идет в учителя.

– Просто мне неинтересно со сверстниками.

Она вынула оливку из бокала мартини.

– От этого пострадает твоя личная жизнь.

– Пожалуй. Но у меня ее и так, считай, нет, – сказал Фредди и жадным глотком прикончил шампанское.

– Нам просто надо найти тебе подходящего мужчину. Знаешь, мой сын Том…

Откуда-то сзади:

– Он вообще-то поэт! – Появляется Карлос с покачивающимся бокалом белого вина.

Женщина (правила диктуют, чтобы ее представили: Кэролайн Деннис, работает в области программного обеспечения; Фредди будет с ней на короткой ноге) взвизгнула.

Фредди опасливо посмотрел на нее и смущенно улыбнулся.

– Поэт из меня ужасный. Это я в детстве хотел стать поэтом, вот Карлос и припомнил.

– В детстве – то есть в прошлом году, – улыбнулся Карлос.

Фредди умолк; его темные кудри покачивались от турбулентности у него в голове.

Миссис Деннис мишурно рассмеялась. Сказала, что обожает поэзию. Всегда любила Буковски и «всю эту братию».

– Вам нравится Буковски? – переспросил Фредди.

– О нет, – сказал Карлос.

– Простите, Кэролайн, но, по-моему, он еще хуже, чем я.

У миссис Деннис шея пошла красными пятнами, и Карлос поспешил показать ей картину художника, дружившего со школой Русской реки. Фредди, у которого даже плоды светской беседы вставали поперек горла, умчался к бару за новым бокалом шампанского.

Снаружи, у входа, у одной из тех низких стен с белой дверкой, за которыми прячется сползающий по склону дом, стоит Артур Лишь – и что же скажут люди? «Ой, выглядишь отлично. Слышал о вас с Робертом. За кем остался дом?»

Мог ли он знать, что за этой дверью его поджидают девять лет?

– Привет, Артур! Что это на тебе?

– Карлос.

Двадцать лет прошло, и все же в тот день, в той комнате: старые соперники снова на ножах.

Рядом с Карлосом: кудрявый очкастый юноша, вытянулся в струнку.

– Артур, помнишь моего сына, Фредди?

Все сложилось само собой. Жить у Карлоса было невыносимо, и время от времени, по пятницам – после долгого дня в школе и похода в бар с университетскими друзьями на «счастливые часы» – Фредди объявлялся у него на крыльце, поддатый и готовый на все выходные зарыться в постель. На следующий день Лишь приводил Фредди в чувство с помощью кофе и старого кино, а в понедельник утром выставлял за порог. На первых порах это случалось примерно раз в месяц, а потом переросло в привычку, и вот однажды, в пятницу вечером, так и не дождавшись звонка в дверь, Лишь поймал себя на том, что расстроился. Как же это странно – проснуться в тепле белых простыней, в лучах солнца, проникших через увитое плющом окно, и почувствовать, что чего-то не хватает. При встрече он сказал Фредди, что не стоит так много пить. И декламировать такие кошмарные стихи. А вот ключи от его дома. Фредди ничего не ответил, но ключи положил в карман и пользовался ими, когда хотел (и так и не вернул).

Сторонний наблюдатель сказал бы: «Все это прекрасно, главное не влюбляться». Их бы это рассмешило. Фредди Пелу и Артур Лишь?

Фредди интересовался любовью так же мало, как и следует молодому человеку; у него были книжки, у него была работа в школе, у него были друзья, у него была холостяцкая жизнь. Старый, удобный Артур вопросов не задавал. К тому же Фредди подозревал, что Карлос в ярости оттого, что приемный сын спит с его заклятым врагом, а Фредди еще не вышел из того возраста, когда издевательства над родителями приносят удовольствие. Ему и в голову не приходило, что Карлос, может быть, только рад сбыть его с рук. Что до Лишь, Фредди вообще был не в его вкусе. Артур Лишь всегда влюблялся в мужчин постарше; вот их надо остерегаться. А какой-то мальчишка, который даже не может назвать битлов? Способ отвлечься; невинная забава; хобби.

Разумеется, в те годы, что они с Фредди встречались, у Лишь были и другие, более серьезные отношения. Был преподаватель истории из Дейвиса[5], который проделывал двухчасовой путь, чтобы заехать за Лишь и свозить его в театр. Лысый, с рыжей бородой, искорками в глазах и искрометным юмором; было приятно, до поры до времени, побыть взрослым вместе с другим взрослым, разделить с кем-то жизненный этап – сорок с небольшим – и вместе подшучивать над их общим страхом перед полтинником. Однажды Лишь оглянулся на профиль Говарда, освещенный огнями сцены, и подумал: «Вот хороший спутник жизни, вот хороший вариант». Смог бы он полюбить Говарда? Вполне возможно. Но секс был неуклюжим, слишком много конкретики («Ущипни там, хорошо, теперь потрогай тут; нет, выше; нет, выше; нет, ВЫШЕ!»), точно на кастинге в кордебалет. Впрочем, Говард был милый и хорошо готовил; приносил свои ингредиенты и варил такие острые щи из квашеной капусты, что от них слегка уносило. Он любил держать Лишь за руку и часто ему улыбался. Поэтому Лишь подождал полгода, посмотреть, не улучшится ли секс, но секс не улучшился, и он решил ничего об этом не говорить, так что, думаю, он все-таки знал, что это не любовь.

Были и другие; много, очень много. Был китайский банкир, который играл на скрипке и издавал страстные звуки в постели, но целовался так, будто видел поцелуи только в фильмах. Был колумбийский бармен с несомненным обаянием и несносным английским («Я хочу обслужить твою руку и ногу»); испанский Лишь был еще хуже. Был архитектор с Лонг-Айленда, который спал во фланелевой пижаме и ночном колпаке, как герой немого кино. Был флорист, повернутый на сексе на природе, после которого Лишь пришлось делать тест на венерические и лечить ожоги от ядовитого дуба. Были айтишники, которые считали, что Лишь обязан следить за всеми новостями техноиндустрии, но не проявляли ни малейшего интереса к литературе. Были политики, которые так к нему присматривались, будто собирались снимать мерки для костюма. Были актеры, которые примеряли его на ковровой дорожке. Были фотографы, которые подбирали для него правильное освещение. Неплохие варианты, многие из них. Выбирай не хочу. Но тому, кто уже любил, этого недостаточно; жить с «неплохим вариантом» еще хуже, чем жить одному.

Неудивительно, что Лишь снова и снова возвращался к мечтательному, простому, бойкому, начитанному, безобидному, молоденькому Фредди.

Так продолжалось девять лет. А потом, однажды осенью, все закончилось. К тому времени из двадцатипятилетнего юноши Фредди превратился в мужчину тридцати с небольшим: типичный учитель в голубой рубашке с коротким рукавом и черном галстуке. Лишь в шутку называл его «мистер Пелу» (часто поднимая при этом руку, как на уроке). Черепаховую оправу мистер Пелу сменил на красный пластик, но с кудрями не расстался. Старая одежда стала ему мала; тощий юнец оформился во взрослого мужчину с плечами, грудью и едва намечающимся животиком. По выходным он больше не карабкался пьяный к Лишь на крыльцо и не декламировал плохие стихи. Разве что один раз. Приехал после свадьбы друга, веселенький, разрумянившийся, и, хватаясь за Лишь, со смехом ввалился в прихожую. Ночью жался к нему и весь горел. А утром со вздохом объявил, что встречается с человеком, который хочет моногамных отношений. В прошлом месяце он пообещал хранить верность. Пора наконец сдержать слово.

Фредди лежал на животе, уткнувшись лицом Лишь в плечо. Колючая щетина. На прикроватном столике сквозь увеличительные стекла его очков виднелись запонки. Лишь спросил:

– Он обо мне знает?

Фредди приподнял голову.

– Что знает?

– Это. – Лишь обвел рукой их голые тела.

Фредди посмотрел ему в глаза.

– Мне нельзя сюда больше приходить.

– Я понимаю.

– Не то чтобы я не хотел. Нам с тобой было весело. Но ты же понимаешь.

– Я понимаю.

Фредди собирался что-то прибавить, но передумал. Молча смотрел на Лишь с видом человека, пытающегося запомнить фотографию. Что он видел? Отвернувшись, он потянулся за очками.

– Поцелуй меня на прощание.

– Мистер Пелу, – сказал Лишь. – Мы же на самом деле не прощаемся.

Фредди надел очки в красной оправе, и в каждом иллюминаторе мелькнуло по голубой рыбке.

– Хочешь, чтобы я навсегда тут с тобой остался?

Сквозь заросли плюща пробилось солнце, начертило на голой ноге шахматный узор.

Лишь посмотрел на своего любовника, и, возможно, перед глазами у него пронеслись кадры из прошлого: смокинг, номер в парижском отеле, вечеринка на крыше – а может, его ослепили паника и боль утраты. Мозг что-то телеграфировал, но Лишь не обращал внимания. Он наклонился к Фредди и поцеловал его долгим поцелуем. А затем сказал:

– Ты брал мой одеколон, я же чувствую.

Диоптрии, прежде умножавшие решимость молодого человека, теперь увеличивали и без того огромные зрачки. Его глаза блуждали туда-сюда, как по странице, по лицу Артура Лишь. Наконец он через силу улыбнулся.

– И это, по-твоему, прощальный поцелуй? – спросил он.

Пару месяцев спустя в почте: приглашение на свадьбу. «Будем рады видеть вас на церемонии бракосочетания Федерико Пелу и Томаса Денниса». До чего неловко. Ни при каких обстоятельствах не должен он принимать приглашение, ведь все знают, что Фредди – его бывший paramour[6]; и если смешки и приподнятые брови его никогда не смущали, то улыбку на лице Карлоса – улыбку жалости – он просто не вынесет. Они с Карлосом уже столкнулись на одном благотворительном вечере в канун Рождества (декор из сосновых ветвей так и кричал: «Огнеопасно!»). Карлос отвел его в сторонку и поблагодарил за то, что он так милостиво отпустил Фредди: «Ты же знаешь, Артур, мой сын тебе не пара».

Однако просто так отказаться было невозможно. Сидеть дома, пока вся честная компания пропивает в Сономе Карлосовы деньги? Не меньший повод для насмешек. Бедный юный Артур Лишь стал бедным старым Артуром Лишь. В ход пойдут запылившиеся истории, в которых он выставил себя дураком, а потом и свежие байки, еще не опробованные. Сама мысль об этом была невыносима; ни при каких обстоятельствах не должен он отказываться. Коварная, коварная жизнь!

Вместе с приглашением на свадьбу пришло вежливое напоминание о другом приглашении: за сомнительную плату преподавать в сомнительном берлинском университете. Времени на размышления оставалось мало. Лишь сидел за письменным столом, разглядывая письмо; у ретивого жеребца на логотипе, похоже, была эрекция. С улицы доносились песни молотков в руках кровельщиков и запах смолы. Он достал из ящика стола другие письма, другие приглашения без ответа; в недрах компьютера хранились третьи; под листочками с телефонными сообщениями были погребены четвертые. Лишь сидел и раздумывал над ними под грохот стройки и ответное дребезжание оконных стекол. Работа в университете, конференция, путевой очерк, резиденция для писателей и так далее. Как в сицилийских монастырях раз в год поднимается занавес, чтобы родня затворниц могла на них посмотреть, так и в голове Лишь приоткрылась завеса над одной идеей.

«К сожалению, – написал он, – я буду за границей. Мои наилучшие пожелания Фредди и Тому».

Он примет их все.

До чего хаотичный вышел маршрут!

Первое: уже упомянутое интервью с Х. Х. Х. Мандерном. Шанс бесплатно слетать в Нью-Йорк и два дня гулять по городу, пылающему осенними красками. И как минимум один бесплатный ужин (бальзам для писателя): с агентом, у которого наверняка будут новости от издателя. Издатель уже больше месяца сожительствовал с рукописью его последнего романа – так поступают все современные пары, – и со дня на день можно было ожидать предложения. Будет шампанское; будет аванс.

Второе: конференция в Мехико. Именно таких мероприятий Лишь избегал годами: симпозиумов по творчеству Роберта. Их отношения закончились пятнадцать лет назад, но когда Роберт заболел и прекратил путешествовать, на литературные фестивали стали приглашать Лишь. Не как полноправного романиста, а скорее как очевидца. Как вдову героя Гражданской войны, сказал бы он сам. Людям хочется в последний раз соприкоснуться, пусть даже через посредника, со знаменитой школой Русской реки, богемным миром семидесятых, давно канувшим в прошлое. Раньше Лишь неизменно отказывался. Не потому, что боялся подмочить репутацию – это невозможно, ибо у него такой низкий статус, что иногда он кажется себе подземным существом, – а потому, что не хотел паразитировать на чужой славе, рассказывая о мире, к которому на самом деле не принадлежал. Но на этот раз даже попаразитировать не удастся, потому что денег предлагают вдвое меньше, чем раньше. Зато будет чем занять пять дней между Нью-Йорком и церемонией награждения в Турине.

Третье: Турин. Лишь настроен скептически. Одну его книгу, недавно вышедшую в итальянском переводе, якобы номинировали на prestigioso prix[7]. Но которую? Наконец, не без труда, он выяснил: «Темную материю». Прилив нежности и сожалений, как при виде имени бывшего возлюбленного в списке пассажиров твоего круизного корабля. «Да, мы с радостью оплатим перелет из Мехико в Турин; шофер встретит вас в аэропорту» – таких гламурных предложений Лишь еще не получал. Он гадает, кто финансирует эти европейские излишества, заключает, что наверняка не обошлось без отмывания денег, а потом замечает внизу листа название итальянского мыльного конгломерата. Вот вам и отмывание. Зато бесплатно доставят в Европу.

Четвертое: Wintersitzung[8] в Берлинском автономном университете – пятинедельный курс «на тему, выбранную мистером Лишь». Письмо написано по-немецки; в университете уверены, что Артур Лишь бегло говорит на этом языке; издатель Артура Лишь, порекомендовавший его туда, разделяет эту уверенность. Как и сам Артур Лишь. «С благословением Божьим, – пишет он, – я взойду на пьедестал власти». И, зардевшись от удовольствия, отправляет ответ.

Пятое: путешествие по Марокко, единственный каприз, который позволил себе Лишь. Он станет гостем на дне рождения одной женщины по имени Зора. Это она спланировала экспедицию из Марракеша в Сахару и оттуда на север в город Фес. Его друг Льюис настаивал: у них есть свободная путевка – просто идеально! Возлияния будут обильными, общество – блистательным, сервис – роскошным. Разве можно от такого отказаться? Причина всегда одна: деньги, деньги, деньги. Льюис назвал цену, все включено, и, хотя сумма была баснословной (Лишь дважды уточнил, в долларах это или в дирхамах), он, как обычно, уже без памяти влюбился. В ушах у него уже играла бедуинская музыка; верблюды уже ревели во тьме; он уже поднимался с расшитых подушек и с бокалом шампанского брел навстречу ночной пустыне, чтобы погреть босые ноги в бархатистых песках Сахары и полюбоваться праздничным салютом Млечного Пути.

Ибо где-то посреди Сахары Артуру Лишь исполнится пятьдесят.

Он поклялся, что не будет один. В минуты отчаяния его до сих пор преследуют воспоминания, как он блуждал по проспектам Лас-Вегаса в день своего сорокалетия. Он не будет один.

Шестое: Индия. Кто подкинул эту странную идею? Как ни парадоксально, это был Карлос. На той рождественской вечеринке Карлос сначала отбрил его («Мой сын тебе не пара»), а потом приободрил («Знаешь, недалеко от моего отеля есть одна база отдыха, знакомые открыли, красивое место, на холме, с видом на Аравийское море; для писателя лучше варианта не найти»). Индия: возможно, там он наконец обретет покой; возможно, там он отшлифует рукопись, ту самую, за которую они с агентом поднимут бокалы в Нью-Йорке. Когда, говорите, в Индии сезон дождей?

И наконец: Япония. Билеты достались ему на вечере покера для писателей, хоть и непонятно, как его туда занесло. Разумеется, там были одни гетеросексуалы. Лишь был неопытным игроком, и его не спас даже зеленый козырек; в первом раунде он проиграл каждую раздачу. Но дух его не был сломлен. На третьем раунде – когда сигаретный дым, хмыканье и теплое ямайское пиво стали невыносимы – один писатель оторвался от карт и сказал, что жену достали его разъезды, ему придется остаться дома и отказаться от статьи, и не хочет ли кто-нибудь поехать вместо него в Киото? «Я хочу!» – взвизгнул Лишь. Все игроки разом обратили к нему свои покерфейсы, и он вспомнил, как смотрела на него футбольная команда, когда он вызвался играть в школьной пьесе. Он откашлялся и понизил голос: «Я хочу». Обзор традиционной кухни кайсэки для бортового журнала одной авиалинии. Он надеется, что к его приезду успеет расцвести сакура.

Оттуда он вернется в Сан-Франциско в дом на Вулкан-степс. Почти все расходы взяли на себя организаторы фестивалей, конкурсные комитеты, университеты, арт-резиденции и медиаконгломераты. Остальное покроют баллы за перелеты, которые копились десятилетиями и, как по волшебству, выросли в целое цифровое состояние. Внеся предоплату за марокканское безумие, он обнаружил, что его накоплений как раз хватит на все необходимое, если подойти к делу с пуританской бережливостью, которую проповедовала его мать. Никаких походов по бутикам. Никаких ночных гулянок. И не приведи господь угодить в больницу. Впрочем, что может пойти не так?

Артур Лишь облетит земной шар! Предприятие поистине космического размаха. Утром перед отъездом из Сан-Франциско, за два дня до интервью с Х. Х. Х. Мандерном, Артур Лишь осознал, что возвращаться будет не с востока, как это было всю его жизнь, а с таинственного запада. И во время этой одиссеи он точно не будет думать о Фредди Пелу.

В Нью-Йорке живет восемь миллионов человек; из них примерно семь миллионов возмутятся, что вы были в городе и не позвали их в дорогой ресторан, пять миллионов – что не заглянули посмотреть на прибавление в семье, три миллиона – что не сходили на их новое шоу, а один миллион – что не переспали с ними, при этом встретиться с вами смогли бы лишь пятеро. Самое разумное, что вы можете сделать, – это не звонить никому. Вместо этого лучше сбежать на кошмарное приторное бродвейское шоу за двести долларов, заранее зная, что никому не признаетесь, сколько выложили за билет. Так Лишь и поступает в первый вечер в Нью-Йорке, компенсируя расточительство ужином из хот-дога. Кто-то скажет, что он потакает своим слабостям, но вот гаснет свет, и поднимается занавес, и бьется в такт оркестру юношеское сердечко, и ничего дурного в этом нет. Уж точно не для него; он только сладко поеживается, зная, что здесь его никто не осудит. Мюзикл плохой, но, подобно плохому любовнику, вполне способен выполнить то, что от него требуется. Под конец Артур Лишь сидит в своем кресле и тихонько всхлипывает – во всяком случае, ему кажется, что тихонько, но когда зажигают свет, соседка поворачивается к нему и говорит: «Милый, не знаю, что у тебя в жизни произошло, но я очень, очень тебе сочувствую», а потом заключает в объятия с ароматом сирени. «Ничего у меня не произошло, – хочет ответить он. – Ничего у меня не произошло. Я просто гомосексуал на бродвейском шоу».

Наутро: кофемашина в его номере – голодный моллюск, разевающий пасть навстречу капсулам, а взамен выделяющий кофе. Инструкции по уходу и кормлению предельно просты, однако в первый раз машина выдает лишь пар, а во второй – расплавленные останки капсулы. С губ Артура Лишь срывается вздох.

Стоит осеннее нью-йоркское утро, дивное по определению; пошел первый день его странствий, завтра интервью; вещи пока что чистые и опрятные, носки сложены по парам, синий костюм не успел помяться, зубная паста все еще американская, а не иноземная с каким-нибудь непривычным вкусом. Отражаясь от небоскребов, ярко-лимонный нью-йоркский свет падает на алюминиевые фургончики с фаст-фудом, а оттуда – на самого Артура Лишь. Даже коварное торжество во взгляде дамы, не придержавшей для него двери лифта, даже хмурая девушка за прилавком кофейни, даже туристы, застывшие посреди оживленной Пятой авеню, даже настырные, неугомонные зазывалы («Мистер, вы любите комедию? Все любят комедию!»), даже зубная боль от рокота отбойных молотков по бетону – ничто не испортит этот день. Вот магазин, где продаются только молнии. А вот еще двадцать. Молниевый район. До чего дивный город!

– В чем пойдете? – спрашивает продавщица, когда Лишь на минутку заглядывает в любимую книжную лавку. Он шел сюда двадцать чудесных кварталов.

– В чем? Да в синем костюме.

Продавщица (в юбке-карандаше, свитере и очках: точь-в-точь бурлескная библиотекарша) заходится смехом. Наконец, переведя дух, с улыбкой говорит:

– Нет, ну правда, в чем?

– Не понимаю вас. Отличный костюм.

– Но это же Х. Х. Х. Мандерн! И скоро Хэллоуин! Я вот нашла насовский скафандр. А Дженис будет марсианской королевой.

– Он вроде хочет, чтобы его воспринимали всерьез.

– Но это же Х. Х. Х. Мандерн! Хэллоуин! Сам бог велел принарядиться!

Она не знает, как бережно он собирал вещи. Его чемодан забит под завязку, как машина с клоунами, и каждый предмет противоречит соседу: кашемировый свитер, но льняные штаны, термобелье, но солнцезащитный лосьон, галстук, но плавки, ленты-эспандеры и так далее. Какие туфли брать в университет и на пляж? Какие очки для североевропейского сумрака и южноазиатского солнца? Он застанет Хэллоуин, Día de los Muertos, Festa di San Martino, Nikolaustag, Рождество, Новый год, Мавлид ан-Наби, Васант-панчами и Хинамацури[9]. Одних только шляп хватит на целую витрину. И не будем забывать про костюм.

* * *

Без костюма нет и Артура Лишь. Спонтанная покупка в короткую эпоху эпикурейства тремя годами ранее, когда он отбросил осторожность (а также отстегнул кругленькую сумму) и полетел в Хошимин, чтобы навестить друга в командировке. В поисках кондиционера в этом влажном, наводненном мопедами городе он забрел в лавку портного и заказал костюм. Опьянев от выхлопных газов и сахарного тростника, он наспех дал указания, оставил домашний адрес и уже на следующее утро напрочь об этом позабыл. Спустя две недели в Сан-Франциско доставили посылку. В некотором недоумении он открыл ее и достал синий костюм размера «М» с подкладкой цвета фуксии и вышитыми инициалами: АПЛ. Аромат розовой воды из коробки мгновенно вызвал в памяти диктаторшу с тугим пучком, накинувшуюся на него с расспросами. Покрой, пуговицы, воротник. А главное: оттенок. Выбран на скорую руку из целой стены образцов: не просто синий. Таусинный? Лазурит? Мимо и снова мимо. Насыщенный, но не слишком темный, в меру блестящий, определенно дерзкий. Что-то среднее между ультрамарином и берлинской лазурью, Вишну и Амоном, Израилем и Грецией, логотипами «Пепси» и «Форда». Словом: яркий. Он восхищался той версией себя, которая выбрала этот цвет, и надевал костюм при каждом удобном случае. Даже Фредди одобрил: «Выглядишь как суперзвезда!» И это правда. Наконец-то на склоне лет он подобрал ключ. Он здорово выглядит и похож на себя самого. А без костюма почему-то не похож. Без костюма нет и Артура Лишь.

Но, как выяснилось, костюма недостаточно. И теперь в интервалах между намеченными ланчами и ужинами ему придется искать… Что? Мундир из «Стартрека»? По пути из книжного он забредает в район, где жил после университета, и предается воспоминаниям о былом облике Вест-Виллиджа. Теперь все исчезло: ресторан соул-кухни, где под кокосовым тортом хранился запасной ключ от его квартиры, вереница магазинов для фетишистов с прорезиненными экспонатами в витринах, от которых его всегда бросало в дрожь, лесбийские бары, которые он посещал из соображения, что там легче знакомиться с мужчинами, злачный кабачок, где один его приятель купил кокаин, а выйдя из туалета, объявил, что нюхнул толченое драже «Смартис», бары со штатными пианистами, куда наведывался «убийца из караоке», как его неточно окрестили в «Нью-Йорк пост». Все исчезло, на месте старых заведений – новые, куда симпатичнее. Красивые бутики с золотыми безделушками, милые увешанные люстрами ресторанчики, где подают только бургеры, витрины с туфлями, как на выставке. Порой кажется, что один только Артур Лишь помнит, что это была за дыра.

Откуда-то сзади:

– Артур? Артур Лишь?

Он оборачивается.

– Артур Лишь! Поверить не могу! А я только что о тебе вспоминал!

Не успев толком разобраться, кто его окликнул, Лишь тонет во фланелевых объятиях, а какой-то печальный юноша с дредами и большими глазами наблюдает за происходящим со стороны. Мужчина отпускает его и начинает говорить, какое это удивительное совпадение, а Лишь тем временем думает: «Да кто же это такой?» Веселый лысый толстячок с аккуратной седой бородкой, в клетчатой фланелевой рубашке и оранжевом шарфике улыбается ему возле вчерашнего-банка-сегодняшнего-супермаркета на Восьмой авеню. Лишь в панике представляет его в различных декорациях: пляж и голубое небо, река и высокое дерево, омар и бокал вина, наркотики и зеркальный шар, постель и восход солнца – но ничего не приходит на ум.

– Поверить не могу! – говорит мужчина, не убирая руки с его плеча. – Арло только что рассказывал про свое расставание, и я как раз говорил ему, понимаешь, тут нужно подождать. Сейчас ты безутешен, но дай себе время. Иногда на это уходят годы. И тут появляешься ты, Артур! И я показываю на тебя и говорю: «Смотри! Вот человек, разбивший мне сердце. Я думал, что никогда не оправлюсь, что никогда больше не захочу видеть его лицо и слышать его имя, и что же? Вот он идет, будто из-под земли вырос, а во мне – ни капли злобы». Сколько прошло, Артур, лет шесть? Ни капельки злобы.

Лишь стоит и разглядывает его: лицо в морщинах, как оригами, которое развернули и разгладили рукой, на лбу маленькие веснушки, от ушей к макушке тянется белый пушок, медные глаза сверкают чем угодно, только не злобой. Да кто же этот старик?

– Видишь, Арло? – говорит мужчина. – Ничего. Абсолютно никаких чувств! Рано или поздно охладеешь к любому. Может, щелкнешь нас на память?

Лишь ничего не остается, как снова обнять этого человека, этого тучного незнакомца, и улыбаться в камеру, пока тот дает юному Арло указания:

– Еще раз; нет, встань туда, руки выше; нет, выше; нет, ВЫШЕ!

– Говард, – улыбается Лишь своему бывшему. – Отлично выглядишь.

– И ты, Артур! Мы даже не сознавали, насколько были молоды, правда? Это теперь мы с тобой старики.

Лишь в ужасе пятится.

– Ну, рад был повидаться! – говорит Говард и, качая головой, повторяет: – Разве не чудесно? Артур Лишь, прямо на Восьмой авеню! Рад был повидаться, Артур! Счастливо, нам пора бежать!

Из-за промаха поцелуй в щеку запечатлевается у преподавателя истории на губах; от него пахнет ржаным хлебом. Скачок на шесть лет назад, профиль в театре, мысль: «Вот хороший спутник жизни». Он почти остался с этим человеком, почти его полюбил, а теперь даже не может узнать на улице. Либо сердце – штука капризная, либо Лишь – козел. Возможно, верно и то, и другое. Прощальный жест бедному Арло, которого вся эта история ничуть не утешила. Эти двое уже собираются перейти дорогу, как вдруг Говард останавливается, оборачивается и радостно восклицает:

– Постой-ка, вы же общаетесь с Карлосом Пелу? До чего тесен мир! Может, увидимся на свадьбе!

Артур Лишь издал свою первую книгу, когда ему было за тридцать. К тому времени он уже долгое время жил с известным поэтом Робертом Браунберном в небольшом домике – хижина, так они его прозвали – на крутой ступенчатой улице Сан-Франциско под названием Вулкан-степс. Ступени начинались на Левант-стрит и тянулись вниз среди лучистых сосен, папоротников, краснотычиночников и зарослей плюща до площадки, откуда открывался вид на центральную часть города. На крыльце их дома, подобно забытому платью выпускницы, раскинулась бугенвиллея. В «хижине» было всего четыре комнаты, и одна сразу была отведена Роберту под кабинет. Они побелили стены и развесили по дому картины Робертовых друзей (включая ту, где почти узнаваемый Лишь позирует ню на скале), а под окном спальни посадили молодой плющ. Совету Роберта насчет писательства Лишь последовал только через пять лет. Поначалу – вымученные рассказы. А потом, на исходе их совместной жизни, – роман. «Калипсо»: переложение мифа об Одиссее и Калипсо в период Второй мировой войны. Туземец с острова на юге Тихого океана выхаживает солдата, которого прибило к берегу, влюбляется в него и должен помочь ему вернуться в свой мир, домой к жене.

– Артур, эта книга… – сказал Роберт, для пущего эффекта снимая очки. – Любить тебя – великая честь.

Книга имела умеренный успех; сам Ричард Чемпион соблаговолил написать рецензию для «Нью-Йорк таймс». Роберт прочитал статью первым, сдвинув очки на лоб в помощь внутреннему взору поэта, а затем с улыбкой протянул Лишь; сказал, что отзыв положительный. Но писатель всегда почувствует ложку дегтя в бочке меда: в конце рецензии Чемпион написал, что автор – «велеречивый лютик». Лишь уставился на эти слова, как школьник на условия задачки. Эпитет «велеречивый» звучал как похвала (но явно ею не был). Но лютик? Что это вообще означает?

– Похоже на шифр, – сказал Лишь. – Он что, передает сообщение врагу?

Именно.

– Артур, – сказал Роберт, взяв его за руку. – Он просто называет тебя педиком.

Подобно тем невероятным жукам, которые годами живут в пустыне, получая влагу лишь во время дождя, каким-то чудом его роман продолжал продаваться. Он продавался в Англии, и во Франции, и в Италии. Лишь написал второй роман, «Противосияние», который не наделал шума, и третий, «Темная материя», за который в «Корморант-паблишинг» взялись основательно: выделили гигантский рекламный бюджет и отправили Лишь в полтора десятка городов. На презентации в Чикаго («Поприветствуйте велеречивого автора отмеченного критиками романа “Калипсо”…»), когда из зала послышались жидкие аплодисменты пятнадцати-двадцати человек – дурное знамение, как темные пятна на асфальте перед грозой, – в его памяти сама собой всплыла последняя встреча выпускников. Организаторы убедили его провести публичные чтения и разослали его однокашникам приглашения на «Вечер с Артуром Лишь». Еще в старших классах вечер с Артуром Лишь никого не прельщал, но он был настроен оптимистически и в среднюю школу Делмарвы[10] (среднюю во всех отношениях) прибыл с мыслями о том, каких достигнул высот. А теперь угадайте, сколько человек пришло на «Вечер с Артуром Лишь».

Вот уже много лет Лишь перебивается одними дождями в пустыне. К моменту выхода «Темной материи» они с Робертом уже расстались. Роберт перебрался в Соному, а «хижину» оставил ему (после Пулитцера ипотеку они погасили). Из кусков и лоскутков Лишь сметал на скорую руку одеяло писательской жизни: вышло оно теплым, вот только ног не закрывало.

Но его следующая книга! Она станет той самой! «Свифт», то есть «быстрый» (из тех, кто не побеждает в беге[11]). Роман-странствие о человеке, который отправился на прогулку по Сан-Франциско (и по своему прошлому), вернувшись домой после череды потрясений и неудач («Ты просто пишешь “Улисса”, только про геев», – сказал Фредди); щемящая, пронзительная история о тяжелой судьбе. О стареющем гомосексуале, оказавшемся на мели. И сегодня за ужином, разумеется, с шампанским, Лишь получит радостные известия.

У себя в номере он облачается в синий костюм (только что из прачечной) и улыбается своему отражению в зеркале.

* * *

На «Вечере с Артуром Лишь» не было ни души.

Однажды Фредди пошутил, что «любовь всей жизни» Лишь – это его агент. Да, Питер Хант близко знает Артура Лишь. На его долю выпадают все терзания, и стенания, и ликования, которых не слышит никто другой. При этом о Питере Ханте Лишь не знает почти ничего. Даже не помнит, откуда он родом. Из Миннесоты? Есть ли у него семья. Сколько у него клиентов. Обо всем этом Лишь не имеет ни малейшего понятия, но каждому звонку и сообщению радуется, как школьница. А точнее, как взрослая женщина, получившая весточку от любовника.

И вот в дверях ресторана показывается он: Питер Хант. В студенчестве Питер был звездой баскетбола, но и по сей день, когда переступает порог, все взгляды обращаются к нему. Вместо бобрика у него теперь длинные седые волосы, как у мультяшного дирижера. По дороге к столику он телепатически пожимает руки всем знакомым в зале, после чего встречается взглядом с безнадежно очарованным Лишь. Когда Питер садится, его бежевый вельветовый костюм тихонько урчит. За его спиной в зал вплывает бродвейская актриса в черных кружевах, по обе стороны от нее из клубов пара материализуются омары «термидор». Как любой дипломат на трудных переговорах, беседу о делах Питер откладывает на десерт, поэтому за ужином они обсуждают литературные новинки, которые Лишь на самом деле не читал. И только за кофе Питер говорит:

– Слышал, ты отправляешься в путешествие.

Да, говорит Лишь, в кругосветное.

– Хорошо, – говорит Питер и сигналит, чтобы принесли счет. – Развеешься. Надеюсь, ты не очень привязался к «Корморанту».

Лишь что-то бормочет, запинается и смолкает.

Питер:

– Потому что «Свифт» им не подходит. Поколдуй над ним, пока будешь в отъезде. Пусть новые места подадут свежие идеи.

– Что они предложили? Внести изменения?

– Никаких изменений, никакого предложения.

– Питер, меня что, кинули?

– Артур, с «Корморантом» не сложилось. Давай мыслить шире.

Под стулом Артура Лишь словно открылся люк.

– Слишком… велеречиво?

– Слишком щемяще. Слишком пронзительно. Прогулка по городу, день из жизни – знаю, писатели такие истории обожают. Но твой герой не вызывает сочувствия. Да о такой жизни, как у него, можно только мечтать.

– Слишком по-гейски?

– Используй эту поездку, Артур. Ты так хорошо передаешь атмосферу. Позвони, когда будешь в городе. – Питер обнимает его, и до Лишь запоздало доходит, что с ним прощаются; все закончилось; счет принесли и оплатили, пока он барахтался в темном, бездонном, скользком колодце плохих новостей. – И удачи завтра с Мандерном. Надеюсь, его агента там не будет. Та еще мегера.

Взмахнув седой гривой, Питер направляется к выходу. По пути целует актрисе руку. На этом любовь всей жизни Артура Лишь покидает его и идет очаровывать следующего писателя.

К своему немалому удивлению, в лилипутской ванной комнате Лишь обнаруживает великанскую ванну. Хотя уже десять вечера, он включает воду и, пока ванна наполняется, смотрит в окно: в двадцати кварталах от его отеля находится Эмпайр-стейт-билдинг, а в доме напротив – «Эмпайр-бистро», где, согласно картонной табличке, подают пастрами. Из другого окна, выходящего на Центральный парк, виднеется вывеска отеля «Нью-йоркер». Вы можете подумать, что над вами смеются, но это вовсе не так. Не смеются гостиницы Новой Англии с коваными флюгерами на башенках и пирамидами пушечных ядер при входе, которые называются либо «Ополченец», либо «Треуголка»; не смеются закусочные Мэна с буйками и клетями для ловли омаров, именуемые «Северо-восток»; не смеются увешанные испанским мхом рестораны Саванны; не смеются галантереи «Западный гризли» на западе; не смеются все заведения Флориды, в названии которых обыгрываются аллигаторы; не смеются калифорнийские бары, где подают сэндвичи в форме досок для серфинга; не смеются рестораны «Трамвай» в Сан-Франциско и гостиницы «Город туманов». Над вами никто не смеется. Все это на полном серьезе. Американцев считают беззаботными, но на самом деле они ко всему подходят чрезвычайно серьезно, особенно к местной культуре; они называют бары «салунами», а магазины – «лавками»; носят атрибутику спортивной команды из местной школы и славятся своими пирогами. Даже ньюйоркцы.

Возможно, смеется один только Артур Лишь. Вот он рассматривает свой гардероб: черные джинсы для Нью-Йорка, брюки хаки для Мексики, синий костюм для Италии, пуховик для Германии, светлый лен для Индии. Перебирает вещь за вещью, и каждый образ – насмешка над ним самим: Лишь-джентльмен, Лишь-писатель, Лишь-турист, Лишь-хипстер, Лишь-колонизатор. Где же Лишь настоящий? Юноша, который боится любви? Парень, которому не до шуток? Этот образ он не захватил. Четверть века прошло, и он уже не помнит, куда его задевал.

Он выключает воду и залезает в ванну. Кипяток-кипяток-кипяток! Вылезает красный по пояс и открывает кран с холодной водой. Водную гладь, в которой отражаются белые квадраты кафеля с черной полоской на каждом, заволакивает туман. Снова окунается; теперь вода почти не обжигает. Отражение кафеля подрагивает, и кажется, будто колышется его плоть.

Артур Лишь – первый в мире стареющий гомосексуал. Во всяком случае, так ему иногда кажется. Будь ему двадцать пять или тридцать, он бы нежился в ванне, прекрасный, юный, обнаженный, и радовался жизни. Не приведи господь, чтобы кто-то увидел его как есть: красным по пояс, точно двусторонний ластик, и с подстершейся верхушкой. Если не считать Роберта, Лишь еще никогда не видел, чтобы кто-то из его знакомых геев преодолел пятидесятилетний рубеж. Когда он начал общаться с Робертом и его компанией, им было около сорока, но до пятидесяти никто так и не дотянул; то поколение вымерло от СПИДа. Поколение Лишь порой чувствует себя первопроходцами, открывающими неизведанные дали по ту сторону полтинника. Как же им себя вести? Можно вечно молодиться: закрашивать седину, и беречь фигуру, и носить обтягивающую одежду, и ходить на дискотеки, пока не рухнешь замертво в восемьдесят лет. А можно, напротив, оставить седину в покое, и носить элегантные свитера, скрадывающие животик, и с улыбкой вспоминать о былых наслаждениях, которые уже никогда не изведаешь снова. Можно выйти замуж и усыновить ребенка. Пары могут завести любовников, подобно симметричным прикроватным столикам, чтобы секс не сошел на нет. А могут позволить сексу сойти на нет, как это делают гетеросексуалы. Можно с облегчением попрощаться с тщеславием, тревогой, страстью и болью. Можно стать буддистом. Но одну вещь совершенно точно делать нельзя. Совершенно точно нельзя девять лет встречаться с человеком, думая, что у вас все несерьезно, а потом, когда он тебя покинет, исчезнуть с радаров и отмокать в одиночестве в ванне, гадая, что же теперь делать.

Из ниоткуда голос Роберта: «Однажды я стану для тебя слишком стар. Когда тебе будет тридцать пять, мне будет шестьдесят. Когда тебе будет пятьдесят, мне будет семьдесят пять. И что мы тогда будем делать?»

Это было в начале их отношений; Лишь был еще совсем юный, не старше двадцати двух. Одна из их серьезных бесед после секса. «Однажды я стану для тебя слишком стар». Лишь, разумеется, сказал, что это нелепо. Разница в возрасте его не волнует. Роберт куда аппетитнее, чем эти глупые мальчишки, он это, вероятно, и сам знает. Мужчины в возрасте самые сексуальные: они знают себе цену, знают, что им нравится, знают, где провести черту, они опытны и готовы к приключениям. От этого и секс лучше. Роберт закурил еще одну сигарету и улыбнулся. «И что мы тогда будем делать?»

Двадцать лет спустя посреди спальни стоит Фредди:

– Я не считаю тебя старым.

– Но я старый, – отвечает с кровати Лишь. – Я старею.

Наш герой полулежит на боку, подперев голову рукой. Плющ за эти годы разросся и, подобно узорной решетке, отбрасывает пятнистую тень. Артуру Лишь сорок четыре. Фредди двадцать девять, на нем очки в красной оправе, лишьнианский пиджак и больше ничего. Посреди шерстистой, некогда впалой груди – едва заметная ложбинка.

Фредди смотрится в зеркало.

– По-моему, твой смокинг мне больше идет.

– Я хочу быть уверен, – говорит Лишь, понизив голос, – что не мешаю тебе встречаться с другими.

Фредди ловит в зеркале его взгляд.

Молодой человек слегка поджимает губы, будто его мучает зубная боль. Наконец говорит:

– Можешь не волноваться об этом.

– Ты в таком возрасте…

– Я знаю. – Фредди, похоже, тщательно подбирает слова. – Я понимаю, какие у нас отношения. Можешь не волноваться об этом.

Лишь откидывается на подушку, и с минуту они молча смотрят друг на друга. Ветви плюща колышутся на ветру и хлопают по стеклу, взлохмачивая тени.

– Я просто хотел поговорить… – начинает он.

Фредди поворачивается к нему лицом.

– Артур, нет нужды в длинных разговорах. Можешь не волноваться об этом. Просто, по-моему, ты должен отдать мне этот смокинг.

– Исключено. И перестань брать мой одеколон.

– Вот разбогатею – и перестану. – Фредди залезает в постель. – Давай снова посмотрим «Бумажную стену».

– Мистер Пелу, я просто хотел убедиться, – продолжает Лишь, не желая менять тему, пока не будет услышан, – что вы не слишком ко мне привязались. – Давно ли, думает он, их беседы стали напоминать сцены из переводных романов?

Фредди садится в постели, смотрит серьезно. Подбородок волевой, такие любят рисовать художники. Этот подбородок и темная поросль на груди, будто орел, раскинувший крылья, выдают в нем взрослого мужчину. Горстка деталей – маленький нос, и улыбка, округляющая щеки, и голубые глаза, в которых так легко читать его мысли, – вот все, что осталось от юноши, смотревшего на туман. Он улыбается и говорит:

– Ты невероятно тщеславен.

– Просто скажи, что мои морщинки тебя заводят.

Подползая поближе:

– Артур, всё в тебе меня заводит.

Вода остыла, и белая комната без окон походит на эскимосское иглу. Он видит в кафельных плитках свое отражение, зыбкий призрак на блестящей белой поверхности. Здесь оставаться нельзя. Идти спать тоже нельзя. Нужно срочно развеяться. «Когда тебе будет пятьдесят, мне будет семьдесят пять. И что мы тогда будем делать?»

Ничего, просто смеяться. И так во всем.

Я помню Артура Лишь в молодости. Мне было двенадцать или около того, и я отчаянно скучал на взрослой вечеринке. Все в квартире было белым, как и одежда гостей, и мне дали какую-то бесцветную газировку и сказали ни на что не садиться. Завороженно разглядывая ветви жасмина на серебристо-белых обоях, я заметил, что благодаря способности искусства останавливать мгновение каждые три фута над цветком зависает маленькая пчела. Тут на мое плечо легла рука: «Хочешь порисовать?» Я обернулся и увидел белокурого юношу, который мне улыбался. Высокий, худой, короткая стрижка с длинной челкой, безупречные черты древнеримской статуи, улыбается, слегка выпучив глаза: оживленное выражение, от которого дети приходят в восторг. Я, должно быть, принял его за подростка. Он привел меня на кухню, достал бумагу с карандашами и сказал, что мы могли бы рисовать вид из окна. Я спросил, можно ли мне нарисовать его. Он рассмеялся, потом сказал «хорошо», сел на барный стул и стал слушать музыку, доносившуюся из соседней комнаты. Я знал эту песню. Мне и в голову не приходило, что он прячется от других гостей.

Артур Лишь обладал удивительной способностью покинуть комнату, не покидая ее пределов. Стоило ему сесть, и он тут же обо мне позабыл. Стройный, в подвернутых снизу джинсах и свободном свитере крупной вязки, белом в крапинку, слушая музыку («Соу лоунли, соу лоунли»), вытягивает длинную красноватую шею; для такого туловища голова великовата, слишком вытянутая и прямоугольная, губы слишком красные, щеки слишком румяные, на лоб ниспадает блестящая копна волос. Смотрит в туман, руки на коленях, шевелит губами под музыку («Соу лоунли, соу лоунли») – стыдно вспоминать, что за каракули вышли из-под моей руки. Его самодостаточность, его свобода вызывали во мне благоговение. Его способность уйти в себя на десять-пятнадцать минут, пока я его рисовал, в то время как сам я едва мог усидеть на месте и удержать в руке карандаш. Спустя какое-то время его глаза загорелись, он посмотрел на меня и спросил: «Ну что там у тебя?» – и я ему показал. Он улыбнулся, и кивнул, и дал мне парочку советов, и спросил, не хочу ли я еще газировки.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

Он криво улыбнулся. Откинул волосы со лба.

– Двадцать семь.

Почему-то я счел это жутким предательством.

– Ты не мальчик! – воскликнул я. – Ты взрослый!

До чего странно было наблюдать, как он краснеет от обиды. Кто знает, почему мои слова его задели; наверное, ему нравилось считать себя ребенком. Я наделил его уверенностью в себе, а на самом деле его раздирали страхи и тревоги. Но в тот момент, когда он покраснел и уставился в пол, я этого, конечно, не понимал. Я ничего не знал о волнениях и других бессмысленных человеческих страданиях. Я знал лишь одно: я сказал что-то не то.

В дверях появился какой-то старик. Во всяком случае, мне он показался стариком: белая рубашка, очки в черной оправе, вылитый фармацевт. «Артур, пойдем отсюда». Артур улыбнулся и поблагодарил меня за компанию. Старик бросил на меня взгляд и кивнул. Мне вдруг захотелось исправить свою оплошность. Но они уже ушли. Разумеется, я не знал, что это был лауреат Пулитцеровской премии поэт Роберт Браунберн. И его юный возлюбленный Артур Лишь.

– Еще один «Манхэттен», пожалуйста.

Позже тем же вечером; лучше бы Артуру Лишь не напиваться накануне интервью с Мандерном. И не мешало бы найти какой-нибудь научно-фантастический реквизит.

– Я затеял кругосветное путешествие, – рассказывает он.

Беседа проходит в одном из баров Среднего Манхэттена, неподалеку от отеля. В юности Лишь часто сюда захаживал. Бар ничуть не изменился: тот же швейцар, окидывающий каждого посетителя подозрительным взглядом; тот же портрет престарелого Чарли Чаплина в рамке; та же изогнутая барная стойка, где молодежь обслуживают быстро, а стариков – медленно; тот же черный рояль с пианистом, который (как в салуне на Диком Западе) прилежно играет все, что ему заказывают (в основном Коула Портера); те же полосатые обои, те же светильники в форме ракушек, тот же контингент. В этом месте мужчины постарше знакомятся с мужчинами помоложе; в углу на диване две мумии интервьюируют юношу с зализанными волосами. Лишь с улыбкой отмечает, что он теперь в другом лагере. Он разговаривает с лысеющим, но симпатичным юношей из Огайо, который почему-то внимательно его слушает. Лишь еще не заметил шлем от российского космического скафандра над барной стойкой.

– Где следующая остановка? – весело спрашивает юноша. У него рыжие волосы, бесцветные ресницы и веснушчатый нос.

– Мексика. Потом в Италию на литературную премию, – говорит Лишь. «Манхэттен» номер два сделал свое дело. – Которую я не получу. Но мне нужно было уехать из дома.

Юноша подпирает голову рукой.

– А где дом, красавчик?

– В Сан-Франциско.

Лишь вспоминает, как почти тридцать лет назад, возвращаясь с концерта Erasure, все еще под кайфом, и узнав, что демократы вернули себе большинство в Сенате, они с другом завалились в этот самый бар и объявили: «Мы хотим секса с республиканцем! Кто здесь республиканец?» И все подняли руки.

– В Сан-Франциско не так уж и плохо, – улыбается юноша. – Только вы там немного зазнались. Так зачем ты уехал?

Облокотившись на барную стойку, Лишь смеряет нового знакомого взглядом. Комната утопает в джазе Коула Портера, а в бокале Лишь утопает засахаренная вишенка; он вылавливает ее двумя пальцами. Сверху за ними наблюдает Чарли Чаплин (почему именно он?).

– Как назвать того, с кем спишь уже девять лет? Допустим, вы вместе готовите завтрак, и справляете дни рождения, и ссоритесь, и он девять лет говорит тебе, что носить, и ты приветлив с его друзьями, и он вечно у тебя дома, но всю дорогу ты знаешь, что это ни к чему не приведет, что он найдет кого-нибудь, и это будешь не ты, так условлено с самого начала, что он найдет кого-нибудь и выйдет замуж, – так как его назвать?

С грозным боем том-тома начинается «Ночь и день». Собеседник приподнимает бровь.

– Не знаю. Как?

– Фредди.

Лишь отправляет вишенку в рот. Спустя пару секунд он кладет на салфетку завязанный в узел черешок.

– Он кое с кем сошелся, скоро свадьба.

Юноша кивает и спрашивает:

– Что пьешь, красавчик?

– «Манхэттен». Давай я тебя угощу. Извините, – говорит он бармену, указывая на шлем, – а что это у вас над головой?

– Так не выйдет, мистер, – говорит юноша, накрывая его руку ладонью. – Я сам тебя угощу. А шлем космонавта мой.

Лишь:

– Твой?

– Я здесь работаю.

Наш герой смотрит на руку юноши, потом на него самого.

– Ты подумаешь, что я спятил, – говорит он. – У меня к тебе одна дикая просьба. Завтра я беру интервью у Х. Х. Х. Мандерна, и мне нужно…

– Я и живу тут недалеко. Как, говоришь, тебя зовут?

– Артур Лишь? – переспрашивает седая дама, пока Х. Х. Х. Мандерна выворачивает в ведро. – Кто такой Артур Лишь?

Лишь стоит на пороге гримерки со шлемом под мышкой и застывшей улыбкой на лице. Сколько раз он слышал этот вопрос? Столько, что уже давно не обидно. В годы его юности, в эпоху Карлоса, отвечали, что Артур Лишь – это тот паренек у бассейна в салатовых плавках, тощий такой, из Делавэра; позже объясняли, что это тот молодой человек у барной стойки, застенчивый такой, спутник Роберта Браунберна; еще позже говорили, что это бывший Роберта Браунберна и, возможно, не стоит его больше приглашать; его представляли как автора одного романа, потом – другого; потом – как чьего-то давнего знакомого. И наконец – как человека, с которым Фредди Пелу спал целых девять лет, прежде чем выйти замуж за Тома Денниса. Он играл все эти роли для всех, кто спрашивал, кто он такой.

– Я спрашиваю: кто вы такой?

Никто в этом театре не знает, кто он такой; когда он выведет на сцену Х. Х. Х. Мандерна, обессилевшего от отравления, но решившего не подводить поклонников, его представят просто как «большого фаната». Когда он будет вести это полуторачасовое интервью, заполняя паузы пространными описаниями и отвечая на вопросы из зала, как только полуживой Мандерн обратит к нему утомленный взор, – когда он спасет это мероприятие, спасет карьеру этого бедолаги, все равно никто из зрителей не будет знать, кто он такой. Они здесь ради Х. Х. Х. Мандерна. Они здесь ради робота Пибоди. Они пришли в костюмах роботов, и космических божеств, и инопланетян, потому что писатель изменил их жизнь. А тот, второй писатель, в шлеме космонавта с поднятым визором, он не имеет значения; его никто не запомнит; никто не знает и даже не поинтересуется, кто он такой. А поздним вечером, когда он сядет на самолет в Мехико и его сосед, молодой японец, услышав, что перед ним писатель, взволнованно спросит, кто же он такой, Лишь – все еще падая с моста рухнувших надежд – ответит, как отвечал уже не раз.

«Велеречивый лютик».

«Ни капли злобы. Абсолютно никаких чувств».

«Ты же знаешь, Артур, мой сын тебе не пара».

– Никто, – говорит наш герой городу Нью-Йорк.

Лишь в Мексике

«Фредди Пелу – человек, которому не нужно напоминать, чтобы он надел кислородную маску на себя, прежде чем помогать другим».

Это была просто игра. Так они коротали время, поджидая друзей в баре. Одно из тех местечек в Сан-Франциско, которые и геям, и натуралам кажутся одинаково странными. Фредди пришел после уроков в своей голубой рубашке с галстуком, и они пробовали какое-то новое пиво, которое на вкус было как аспирин, пахло магнолиями, а стоило больше гамбургера. На Лишь был вязаный свитер. Они пытались описать друг друга одним предложением. Первым высказался Лишь, и его реплика приведена выше.

Фредди нахмурился.

– Артур, – сказал он. А потом опустил взгляд.

Лишь взял из плошки на столе пригоршню засахаренных пеканов. Он спросил, в чем проблема. Портрет казался ему удачным.

Фредди тряхнул кудрями и вздохнул.

– Может, раньше, когда мы только познакомились, так и было. Но это было давно. Знаешь, что я собирался сказать?

Лишь ответил, что не знает. Юноша посмотрел на своего любовника, глотнул пива и произнес:

– Артур Лишь – самый храбрый человек из всех, кого я знаю.

Артур вспоминает эту историю каждый перелет. Она вечно все портит. Перелет из Нью-Йорка в Мехико она тоже испортила, хотя он и без того может обернуться катастрофой.

Артур Лишь где-то слышал, что в Латинской Америке после посадки принято аплодировать. В его сознании это связано с чудесами Девы Марии Гваделупской. И действительно, когда самолет попадает в зону сильной турбулентности, Лишь невольно начинает подыскивать нужную молитву. Поскольку он был воспитан в лоне унитарианства[12], на ум не приходит ничего, кроме песен Джоан Баэз, но «Алмазы и ржавчина» его не утешат. Снова и снова, подобно оборотню, бьется в конвульсиях в лунном свете самолет. Лишь не может не оценить избитые метафоры жизни; трансформация, да. Артур Лишь наконец покидает Америку; возможно, за ее пределами он изменится, как старуха, которая в объятиях рыцаря, перенесшего ее через реку, превращается в прекрасную принцессу. Из пустого места Артур Лишь превратится в Почетного Участника конференции. Постойте, или это принцесса превращается в старуху? Его сосед – молодой японец в неоново-желтом спортивном костюме и кроссовках-луноходах – сидит, обливаясь потом и хватая ртом воздух; в какой-то момент он поворачивается к Лишь и спрашивает, нормально ли все это, и Лишь отвечает: «Нет, нет, это не нормально». Свежие пытки, и японец хватает его за руку. Вместе они противостоят стихии. Похоже, во всем салоне им одним не хватает присутствия Духа. Когда самолет наконец садится – за окном гигантская электросхема ночного Мехико, – один только Лишь рукоплещет их спасению.

«Самый храбрый человек из всех, кого я знаю». Что Фредди хотел этим сказать? Для Лишь это загадка. Назовите хоть один день, хоть один час, когда Артуру Лишь не было страшно. Заказать коктейль, вызвать такси, провести урок, написать книгу. Он боится всего этого и почти всего остального. Но странное дело: когда всё одинаково страшно, одно не труднее другого. Кругосветное путешествие не труднее покупки жвачки. Дневная доза смелости.

Какое облегчение – пройдя таможенный контроль, услышать свою фамилию: «Сеньор Лишь!» Его встречает бородатый мужчина лет тридцати в черных джинсах, футболке и кожаной куртке, как у рок-звезды.

– Я Артуро, – говорит Артуро, протягивая волосатую руку. Это и есть «местный автор», который будет сопровождать его следующие три дня. – Для меня честь познакомиться с человеком, знавшим школу Русской реки.

– Я тоже Артуро, – говорит Лишь, сердечно пожимая протянутую руку.

– Да. Вы быстро прошли таможню.

– Я дал тому мужчине взятку, чтобы он нес мои вещи. – Лишь показывает на низенького мексиканца в голубой форме с усами а-ля Сапата[13], который стоит, подбоченясь, чуть в стороне.

– Нет, это не взятка, – качает головой Артуро. – Это propina. Чаевые. Он носильщик.

– А, – говорит Лишь, и усатый мексиканец улыбается.

– Вы уже бывали в Мексике?

– Нет, – быстро отвечает Лишь. – Нет, не бывал.

– Добро пожаловать в Мексику, – устало бормочет Артуро, вручая ему папку с буклетами; на лбу у Артуро – глубокие складки, под глазами – лиловые прожилки, в волосах – проседь, которую Лишь сперва принял за блеск бриолина. – Должен с прискорбием сообщить, – говорит Артуро, – что вам предстоит очень долгий путь по очень медленной дороге… к месту вашего покоя.

Он вздыхает, ибо изрек вечную истину. Лишь догадывается: ему попался поэт.

Все самое интересное в школе Русской реки Артур Лишь пропустил. Без него эти знаменитые мужчины и женщины шли с молотами на статуи своих богов, поэтов с бонго и художников-абстракционистов, без него одолели перевал между шестидесятыми и семидесятыми, этой эрой быстрой любви и кваалюда[14] (как к месту эта лишняя ленивая гласная!), без него купались в лучах славы и спорили в хижинах на берегу Русской реки, что к северу от Сан-Франциско, без него пили, курили и трахались, без него разменяли пятый десяток. Без него сами стали прообразами для статуй – во всяком случае, некоторые из них. Но Лишь на праздник опоздал; его взгляду предстали не юные бунтари, а постаревшие, раздувшиеся гордецы, тюлени, сонно плескавшиеся в воде. Они казались ему реликтами прошлого; он не понимал, что в интеллектуальном плане они в расцвете сил: Леонард Росс, и Отто Хэндлер, и даже Франклин Вудхауз, написавший Лишь в стиле ню. Он до сих пор хранит в рамке стихотворение, где каждое слово вырезано из потрепанного томика «Алисы в Стране чудес», – подарок на день рождения от Стеллы Барри. Ему довелось услышать пару отрывков из хэндлеровской «Патти Херст» на старом пианино во время грозы. Увидеть черновик россовских «Плодных усилий любви» и наблюдать, как тот вычеркивает целую сцену. И они всегда были к нему добры, даже несмотря на скандал (или именно из-за него?): ведь Лишь увел Роберта Браунберна у жены.

Но, возможно, пришло время восхвалить и схоронить[15] их, ведь почти все они умерли (а Роберт доживает свой век в одной сономской клинике – это всё сигареты, детка; раз в месяц они разговаривают по видеосвязи). Так почему бы это не сделать Артуру Лишь? В такси он с улыбкой взвешивает в руках рыжеватую, как декоративная собачка, папку с красным шнурком вместо поводка. Маленький Артур Лишь сидит на кухне с женами и попивает разбавленный джин, пока мужчины шумят в гостиной. И спасся только я один, чтобы возвестить тебе[16]. Завтра на сцене университета: знаменитый американский писатель Артур Лишь.

Из-за пробок дорога до отеля занимает полтора часа; задние огни машин сливаются в потоки лавы, подобные тем, что рушили древние поселения. Наконец в салон врывается запах зелени; они проезжают через Parque Mе́xico, где раньше было столько открытого пространства, что Чарльзу Линдбергу[17] якобы удалось посадить там самолет. Теперь: по дорожкам прогуливаются стильные молодые мексиканские парочки, а на одной лужайке десять собак разных пород учатся лежать смирно на длинном красном одеяле.

– Да, стадион в центре парка назван в честь Линдберга, – говорит Артуро, поглаживая бороду, – известного отца и известного фашиста. А вот мы и приехали.

Лишь с восторгом обнаруживает, что гостиница называется «Обезьяний дворец». Это настоящее царство искусства и музыки: в вестибюле висит огромный портрет Фриды Кало с сердцем в каждой руке. Под ним проигрывает перфоленту со Скоттом Джоплином[18] пианола. Артуро что-то говорит на скорострельном испанском грузному мексиканцу с блестящими, как платина, волосами, и тот поворачивается к Лишь:

– Добро пожаловать в наш скромный дом! Мне сказали, вы знаменитый поэт!

– Нет, – говорит Лишь. – Но я знаком со знаменитым поэтом. Нынче, похоже, этого достаточно.

– Да, он знал Роберта Браунберна, – траурным голосом объявляет Артуро, сцепив руки замочком.

– Браунберна! – восклицает хозяин гостиницы. – Для меня он лучше, чем Росс! Когда вы познакомились?

– О, давным-давно. Мне был двадцать один год.

– Вы уже бывали в Мексике?

– Нет-нет, не бывал.

– Добро пожаловать в Мексику!

Кого еще пригласили на это жалкое сборище? Анонимный позор он еще выдержит, но вдруг здесь окажется кто-то из его знакомых?

Артуро так виновато на него смотрит, будто разбил дорогую его сердцу безделушку.

– Сеньор Лишь, мне так жаль, – говорит Артуро с таким видом, будто разбил его любимую вазу. – Кажется, вы не говорите по-испански, правильно?

– Правильно, – отвечает Лишь. Как же он устал и какая же тяжелая эта папка с буклетами! – Долгая история. Я выбрал немецкий. Чудовищная ошибка юности, но я виню в этом родителей.

– Да. Юности. Понимаете, завтра весь фестиваль на испанском. Я могу вас туда отвезти. Но вы выступаете только на третий день.

– На третий день? – переспрашивает Лишь с видом человека, взявшего бронзу в забеге на троих.

– Может быть, – вздыхает Артуро, – я отвезу вас в центр посмотреть город? Вместе с соотечественником?

– Чудесная мысль, Артуро, – с грустной улыбкой отвечает Лишь.

В десять часов утра Артур Лишь стоит на гостиничном крыльце. Ярко светит солнце, а наверху, в ветвях жакаранды, три черные птицы с хвостами веером испускают странные ликующие звуки. Они подражают пианоле, догадывается он. Лишь ищет кафе; гостиничный кофе оказался удивительно слабым и американским на вкус, а из-за недосыпа (ведь он полночи тоскливо мусолил воспоминание о прощальном поцелуе) он чувствует себя совершенно разбитым.

– Это вы Артур Лишь?

Произношение американское. Перед ним человек шестидесяти с лишним лет, настоящий лев с косматой серебристой гривой и золотистыми глазами.

– Гарольд ван Дервандер, организатор фестиваля, – говорит человек-лев, протягивая неожиданно миниатюрную лапу. – Я составлял программу конференции и готовил панели. – Он называет университет на Среднем Западе, в котором преподает.

– Очень приятно, профессор Вандер… Ван…

– Ван Дервандер, у меня голландско-немецкие корни. Вы знаете, у нас был истинно звездный состав. У нас были Фэрборн, Джессап и Макманахан. У нас были О’Бирн, Тайсон и Плам.

Лишь переваривает полученную информацию.

– Но Гарольд Плам умер, – говорит он.

– С годами состав претерпел некоторые изменения, – признается организатор. – Но изначальный список был шедевром. У нас был Хемингуэй. У нас были Фолкнер и Вулф.

– То есть Плама вы так и не получили, – резюмирует Лишь. – И Вулф, полагаю, тоже.

– Мы не получили никого, – отвечает организатор, гордо вздернув массивный подбородок. – Но я все равно попросил, чтобы оригинальный список распечатали; вы найдете его в папке с материалами конференции.

– Чудесно, – растерянно моргает Лишь.

– Вместе с конвертом для пожертвований в Стипендиальный фонд имени Хейнса. Знаю, вы только приехали, но, проведя уикенд в стране, которую он так любил, вы, может статься, захотите внести свою лепту.

– Я не… – говорит Артур.

– А там, – говорит организатор, указывая на запад, – виднеется вершина вулкана Ахуско. Как вы помните, Хейнс описал его в стихотворении «Утопающая».

Лишь видит только туман и облака. Он никогда не слышал ни о Хейнсе, ни о его стихотворении «Утопающая».

– «Как-то раз вы упали в углеспускную печь», – декламирует организатор. – Припоминаете?

– Я не… – говорит Артур.

– Вы уже видели здешние farmacias[19]?

– Я…

– О, сходите обязательно, тут одна прямо за углом. «Фармасиас Симиларес». Непатентованные лекарства. Из-за них-то я и провожу этот фестиваль в Мексике. У вас рецепты с собой? Здесь все гораздо дешевле. – Проследив за его взглядом, Лишь замечает аптечную вывеску; в этот самый момент низенькая круглая женщина в белом халате раздвигает решетку у входной двери. – «Клонопин», «Лексапро», «Ативан», – мурлычет его собеседник. – Но в первую очередь я езжу сюда за виагрой.

– Я не…

Организатор расплывается в кошачьей улыбке.

– В нашем возрасте нужны резервы. Я припас одну пачку на вечер, завтра отрапортую. – Приставив к паху кулак, он выбрасывает вперед большой палец.

Сверху над ними хихикает скворцовый регтайм-бэнд.

– Сеньор Лишь, сеньор Бандербандер. – Это Артуро; на нем та же одежда, что и вчера, и та же прискорбная мина. – Вы готовы?

– Вы едете с нами? – изумленно спрашивает Лишь. – Разве вам не нужно на конференцию?

– Панели у нас – просто шик! – признается организатор, положив руку на грудь. – Но я на них никогда не хожу. Видите ли, я не говорю по-испански.

Он уже бывал в Мексике? Да.

Артур Лишь ездил в Мексику почти тридцать лет назад – на видавшем виды белом «БМВ» с магнитолой «Стерео 8» и двумя аудиокассетами, где в багажнике валялась пара наскоро собранных чемоданов, под запасным колесом были приклеены пакетики с марихуаной и мескалином[20], а водитель рассекал по дорогам Калифорнии, будто скрывался от закона. Тот водитель: поэт Роберт Браунберн. Рано утром юного Лишь разбудил телефонный звонок: Роберт велел ему собрать вещи на три дня, а уже через час был у его подъезда и нетерпеливо махал рукой. Как это понимать? Просто причуда. Со временем Лишь к ним привыкнет, но тогда они были знакомы всего месяц; приглашения сходить куда-нибудь выпить переросли в свидания в гостиничных номерах, а теперь вдруг это. Спонтанная поездка в Мексику: лучшее приключение за всю его молодую жизнь. Они неслись сквозь миндальные рощи Центральной Калифорнии под рев Роберта поверх рева мотора; они ехали под музыку, а когда кассета заканчивалась, ехали в тишине; они останавливались в дубравах, где Роберт целовал его до слез. Лишь не знал, что и думать. Уже потом ему пришло в голову, что Роберт был под чем-то; видно, его угостили амфетаминами у Русской реки. Так или иначе, ему Роберт не предлагал ничего забористее косяка. Счастливый, и взвинченный, и забавный, все двенадцать часов от Сан-Франциско до Сан-Исидро, где пролегает мексиканская граница, Роберт вел машину почти без остановок, а потом еще два часа через Тихуану и вдоль побережья от Росарито до Энсенады, где у них на глазах посреди океана разгорелся пожаром и угас до неоново-розовой полоски закат. В отеле Роберта хлопнули по плечу и вручили им по стопке текилы. Весь уикенд они курили и занимались любовью, покидая душный номер только ради мескалиновой прогулки по пляжу и чтобы перекусить. Под окнами пели мариачи, без конца исполняя одну и ту же песню, которую вскоре выучил даже Лишь. Он подпевал их причитаниям, а Роберт курил и смеялся.

Yo se bien que estoy afuera

Pero el día que yo me muera

Se que tendras que llorar

(Llorar y llorar, llorar y llorar)

Да, сейчас мы не вместе,

Но, когда меня не станет,

Я знаю, плакать будешь ты.

(Плакать и плакать, плакать и плакать.)[21]

Утром в воскресенье они распрощались с персоналом отеля и в такой же бешеной спешке покатили обратно. Одиннадцать часов спустя машина остановилась у его подъезда, и, как в тумане, юный Лишь побрел к себе в квартиру, чтобы перед работой немного поспать. Он был на седьмом небе и по уши влюблен. И только потом вспомнил, что за всю поездку так и не спросил о главном: «Где твоя жена?» – поэтому, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего, решил не упоминать об этом скандальном уикенде в кругу Робертовых друзей. И так привык хранить тайну, что даже годы спустя, когда это потеряло всякий смысл, на вопрос, бывал ли он в Мексике, Артур Лишь неизменно отвечает: нет.

Тур по городу начинается с поездки на метро. Как ни странно, вместо подземелья с ацтекской мозаикой Лишь попадает в точную копию своей начальной школы в Делавэре: те же цветные ограждения и плиточные полы, та же простенькая палитра из желтого, синего и оранжевого, та же наигранная веселость шестидесятых, что живет в памяти нашего любимчика учителей. Кто выписал из Америки бывшего школьного директора проектировать метро по сновидениям Артура Лишь? Под взглядами полицейских в красных беретах, столь многочисленных, что хватило бы на две футбольные команды, Лишь скармливает билетик автомату, как это сделал Артуро.

– Сеньор Лишь, вот наш поезд.

По однорельсовому пути к ним подъезжает игрушечный поезд на резиновых шинах. Лишь заходит в вагон и берется за холодный металлический поручень. Он спрашивает, куда они едут, и Артуро отвечает: «До “Цветка”». Лишь уже начинает думать, что и впрямь попал в сон, как вдруг замечает у себя над головой карту, где каждая станция отмечена особым символом. Они и в самом деле держат путь на «Цветок». А там пересаживаются на поезд до «Могилы». До чего символична жизнь. Когда открываются двери, стоящая позади дама деликатно подталкивает его в спину, и через секунду толпа плавно выносит его на платформу. Станция: еще одна школа, на этот раз – в ярко-синих тонах. Вслед за Артуро и организатором он идет по выложенным плиткой переходам и, вынырнув из толпы, оказывается на эскалаторе, несущем его навстречу квадратику аквамаринового неба… а потом выходит на огромную городскую площадь. Повсюду каменные фасады, слегка накренившиеся под многовековым слоем грязи. Почему он всегда думал, что Мехико похож на Финикс туманным днем? Почему никто не предупредил его, что он попадет в Мадрид?

На площади их встречает женщина в длинном черном платье в гибискусах. Это гид. Она ведет их на городской рынок – обитое голубым шифером здание величиной со стадион, где их поджидают четыре молодых человека, друзья Артуро. Гид останавливается у прилавка с засахаренными фруктами и спрашивает, нет ли у кого-нибудь пищевой аллергии и тому подобного. Лишь еще не решил, упоминать ли антипатию к псевдоделикатесам типа насекомых и склизких лавкрафтианских гадов, но их уже ведут через торговые ряды. Зиккураты[22] из плиток горького шоколада в бумажных обертках, корзины ацтекских мутовок, похожих на деревянные жезлы, баночки с цветной солью вроде той, из которой создают мандалы[23] буддийские монахи, пластмассовые ведра с семенами цвета какао и ржавчины, про которые гид объясняет, что это вовсе не семена, а сушеные сверчки; раки и личинки, живые и поджаренные, а по соседству – тушки козлят и кроликов в пушистых белых «носочках», по которым их отличают от кошек, и длинная стеклянная мясная витрина, по мере изучения которой Артура Лишь охватывает все больший ужас. Когда он уже готов провалить это испытание на прочность, они сворачивают в рыбные ряды, и среди хладнокровных организмов хладнокровие возвращается и к нему. Серые в крапинку осьминоги, свернувшиеся амперсандом, неизвестные оранжевые рыбы с выпученными глазами и острыми зубами, рыбы-попугаи с птичьими клювами, чья сизая плоть, по словам гида, по вкусу похожа на мясо омара (но Лишь чует подвох). Все это напоминает ему страшилки о заброшенных домах с заспиртованными мозгами, глазными яблоками и отрубленными пальцами в баночках, которые он с извращенным наслаждением слушал в детстве.

– Скажите, Артур, – говорит организатор, пока их ведут по рыбному царству. – Каково это – жить с гением? Как я понимаю, вы познакомились с Браунберном в далекой молодости?

Разве фраза «далекая молодость» не запрещена законом? Во всяком случае, когда ее говорят тебе?

– Да, – отвечает Лишь.

– Он был удивительный человек, шутник и весельчак. Любил подразнить критиков. Их школа была бесподобна. Как они радовались жизни! Они с Россом вечно пытались друг друга переплюнуть, такая у них была игра. С Россом, Барри и Джеками. Они были шутники. А ведь известно, что нет ничего серьезнее, чем шутник.

– Вы знали их?

– Я их знаю. Я читаю о них курс лекций под названием «Поэзия Срединной Америки», где под «Срединной Америкой» подразумевается не Америка средних умов и маленьких городов и не Америка середины века, а срединная, сердцевинная, глубинная Америка.

– Звучит весьма…

– Артур, вы считаете себя гением?

– Гением? Себя?

Его замешательство принимается за отрицательный ответ.

– Мы с вами встречали гениев. И знаем, что мы не такие. Каково это – жить, зная, что ты не гений? Зная, что ты – посредственность? По-моему, это худшая из мук.

– Я думаю, – говорит Лишь, – что между гением и посредственностью есть что-то еще.

– Но Вергилий об этом не упоминал. Он показал Данте Платона и Аристотеля в языческом раю[24]. А что же меньшие умы? Каков наш удел? Неужели адское пламя?

– Нет, – говорит Лишь. – Литературные конференции, только и всего.

– Когда вы познакомились с Браунберном, вам было сколько?

Лишь опускает взгляд на бочку соленой трески.

– Двадцать один год.

– Я повстречал его в сорок. Это очень поздно. Но мой первый брак распался, а тут вдруг – юмор и фантазия. Великий был человек.

– Он еще не умер.

– О да, мы его приглашали.

– Он прикован к постели, – говорит Лишь, и в его голос наконец закрадывается холодок рыбного отдела.

– Это был ранний список. Должен сказать, Артур, у нас для вас чудесный сюрприз.

Встав у одного из прилавков, гид обращается к группе:

– Перец чили – визитная карточка мексиканской кухни, которая была признана объектом всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. – Она указывает на корзины с сушеными перцами различной формы. – В остальных странах Латинской Америки их мало употребляют в пищу. Вы, – она поворачивается к Лишь, – вероятно, едите их чаще, чем чилийцы. – Один из друзей Артуро кивает – он родом из Чили. Кто-то спрашивает, какой перец самый острый, и, перекинувшись парой слов с продавцом, гид указывает на банку с крошечными розовыми перчиками из Веракруса. Они же самые дорогие. – Хотите продегустировать приправы с чили? – Ответом ей – дружное «Sí!». Далее следует состязание, нечто вроде конкурса по орфографии с разными уровнями сложности. Они по кругу пробуют приправы, начиная с самых слабых и постепенно переходя к самым острым. С каждой ложкой Лишь все больше краснеет; на третьем раунде выбывает организатор. Отведав приправу из пяти видов перца, Лишь объявляет:

– На вкус как чоу-чоу моей бабушки.

На всех лицах написан шок. Чилиец:

– Что вы сказали?

– Чоу-чоу. Можете спросить у профессора Ван Дервандера. Это такой соус с американского юга, с кусочками овощей. – Организатор молчит. – На вкус почти как бабушкино чоу-чоу.

Чилиец прыскает в кулак. Остальные еле сдерживаются.

Лишь окидывает группу взглядом и пожимает плечами.

– Конечно, ее чоу-чоу было не таким жгучим…

На этом плотину прорывает; согнувшись пополам, молодые люди завывают от хохота, в глазах у них стоят слезы. Продавец взирает на эту сцену с приподнятыми бровями. А юноши не унимаются, продлевая веселье наводящими вопросами. Как часто Лишь пробует бабушкино чоу-чоу? Меняется ли его вкус на Рождество? И так далее. Поймав сочувственный взгляд организатора, Лишь понимает, что в испанском, должно быть, имеется какой-то предательский омоним. Он снова чувствует горечь приправы во рту. Еще один ложный друг…

Каково это – жить с гением? Что ж, достаточно вспомнить тот случай, когда он потерял кольцо в овощном отделе «Хэппи продьюс».

На пятую годовщину Роберт подарил ему кольцо, и, хотя дело было задолго до регистрации однополых браков, для них это было своего рода замужество. Кольцо было от «Картье», золотое, с парижского блошиного рынка. И юный Артур Лишь носил его не снимая. Роберт целыми днями писал, закрывшись в своем кабинете окнами на Юрика-вэлли, а Лишь ходил за продуктами. В тот день ему нужны были грибы. Но когда он стал набирать их в пластиковый пакет, с его пальца что-то соскользнуло. Он сразу понял что.

В ту пору Артур Лишь не отличался верностью. Они с Робертом никогда этого не обсуждали, хотя в кругу их знакомых интрижки на стороне были в порядке вещей. Если, скажем, в магазине он встречал симпатичного мужчину со свободной квартирой, он был не прочь на полчаса задержаться. А однажды завел настоящего любовника, который хотел разговоров по душам и втайне рассчитывал на большее. Поначалу это была чудесная связь без обязательств, не так далеко от дома, доступное развлечение на вечер или когда Роберт в отъезде. Белая постель у окна. Заливистые трели попугая. Чудесный секс, и никаких разговоров из серии: «Забыл сказать, Джанет звонила», или «Ты наклеил на стекло разрешение на парковку?», или «Не забудь, завтра я уезжаю в Лос-Анджелес». Просто секс и улыбка. Разве это не чудесно – получать желаемое и не платить цены? Его новый мужчина был полной противоположностью Роберта: веселый и жизнерадостный, ласковый и даже немного глуповатый. Их история долго шла к своему грустному концу. Были скандалы, и телефонные звонки, и длинные прогулки в молчании. А потом они расстались; Лишь с ним порвал. Он понимал, что поступил жестоко, непростительно. А вскоре после этого произошел случай с кольцом в овощном отделе.

– Вот блин, – сказал он.

– Что случилось? – спросил стоявший неподалеку бородатый мужчина. Высокий, в очках, в руках – карликовый пак-чой[25].

– Я уронил обручальное кольцо.

– Вот блин, – сказал бородач, заглядывая в корзину с грибами. Там было штук шестьдесят кремини[26] – но, разумеется, кольцо могло упасть куда угодно! В белые шампиньоны! В шиитаке! Оно могло улететь в чили! А как прикажете перебирать чили голыми руками? Бородач подошел поближе. – Ладно, приятель. Давай уж разделаемся с этим, – сказал он с бодростью костоправа. – По одной штуке.

Медленно, методично стали они перекладывать грибы из корзины в пакет.

– Я свое тоже однажды потерял, – сообщил бородач, придерживая пакет. – Жена меня чуть не убила. Потом я потерял его снова.

– Она меня прикончит, – сказал Артур. Почему он сделал из Роберта женщину? Почему ему так захотелось подыграть? – Его нельзя терять. Она купила его на блошином рынке в Париже.

К ним подошел еще один мужчина, из тех, что даже в магазине не снимают велосипедный шлем:

– Обратись к мастеру, чтобы его уменьшили. А до тех пор смазывай ободок пчелиным воском. Чтобы не соскользнуло.

– А куда обращаться? – спросил бородач.

– К ювелиру, – ответил велосипедист. – В любой ювелирный зайди.

– Спасибо, – сказал Артур. – Так и сделаю, если только найду его.

Представив, чем обернется пропажа, велосипедист принялся вместе с ними перебирать грибы. Мужской голос откуда-то сзади:

– Кольцо потеряли?

– Ага, – сказал бородач.

– Надо было жвачку под ободок засунуть.

– Я посоветовал пчелиный воск.

– Воск тоже пойдет.

Так вот каково это – быть мужиком. Гетеросексуалом. На первый взгляд они волки-одиночки, но стоит кому-то из них оступиться – стоит потерять обручальное кольцо! – и целая стая братьев поспешит на подмогу. Жизнь вполне сносна; ты храбро тянешь лямку, зная, что в трудный момент помощь придет, нужно только подать сигнал. Как здорово быть членом такого клуба. Вскоре вокруг Лишь столпилось полдюжины мужчин: все они перебирали грибы. Чтобы спасти его брак и достоинство. Так значит, они не бессердечны. Это не холодные, коварные альфа-самцы; не бугаи, обижающие очкариков в школьных коридорах. Они хорошие; они добрые; они выручат. И в тот день Лишь был одним из них.

Показалось дно корзины. Кольца там не было.

– Да уж, не повезло… – страдальчески поморщился велосипедист.

– Скажи ей, что потерял кольцо в бассейне, – посоветовал бородач.

Один за другим они пожимали ему руку, качали головой и уходили.

Лишь едва не плакал.

Ну что он за нелепый человек! И каким надо быть кошмарным писателем, чтобы угодить в такую метафору? Все равно эта история ничего Роберту не раскроет, ничего не скажет об их любви. Кольцо упало в корзину, только и всего. Но он ничего не мог с собой поделать; не мог устоять перед дурной поэзией судьбы. Он сам, своей небрежностью, погубил единственную хорошую вещь в своей жизни: отношения с Робертом. История с кольцом прозвучит как предательство. Его выдаст голос. И Роберт, поэт, взглянет на него со своего стула и все увидит: их время подошло к концу.

Лишь облокотился на ящик с репчатым луком и вздохнул. Он взял пустой пакет из-под грибов, чтобы смять его и выкинуть в мусорную корзину. Что-то блеснуло.

Кольцо. Все это время оно было в пакете. До чего чудесна жизнь! Он рассмеялся, он показал кольцо продавцу. Он купил все пять фунтов грибов, которые перебрали мужчины, и сварил из них суп со свиными ребрышками и листьями горчицы, а потом, посмеиваясь над собой, рассказал Роберту, что произошло: и про кольцо, и про мужчин, и про чудесное спасение – весь комический эпизод.

И не успел он закончить, как Роберт взглянул на него со своего стула и все увидел.

Вот каково это – жить с гением.

На обратном пути метро Мехико теряет добрую половину своего шарма благодаря выросшему вдвое потоку людей, а послеобеденная жара очень некстати усиливает приставший к Лишь запах рыбы и арахиса. По дороге в отель им попадается «Фармасиас Симиларес», и организатор говорит, что догонит их через минуту. Они прибывают в «Обезьяний дворец» (скворцов нигде не видно), и Лишь откланивается, но Артуро его не отпускает. Американец должен попробовать мескаль, настаивает он, этот напиток изменит его творчество, возможно всю его жизнь. Какие-то писатели составят им компанию. Лишь твердит, что у него болит голова, но его голос тонет в грохоте стройки. В лучах вечернего солнца появляется организатор с широченной улыбкой на лице и белым пакетом в руках. Лишь дает себя уговорить. Вкус у мескаля такой, будто кто-то потушил в рюмке окурок. Его закусывают, сообщают ему, долькой апельсина, обсыпанной жареными личинками. «Вы что, смеетесь?» – говорит Лишь, но они не смеются. Тут тоже всё на полном серьезе. Шесть раундов мескаля спустя Лишь спрашивает Артуро о своем выступлении, до которого осталось два дня. Артуро, несмотря на обильные возлияния, отвечает ему все тем же минорным тоном: «Да, к сожалению, завтра весь фестиваль тоже на испанском. Может быть, я отвезу вас в Теотиуакан?» Лишь понятия не имеет, о чем речь, но соглашается и продолжает расспросы. Он будет на сцене один или предполагается что-то вроде панельной дискуссии?

– Мы рассчитываем на дискуссию, – отвечает Артуро. – С вами будет ваш друг.

Лишь спрашивает, кто же его собеседник: какой-нибудь профессор или, быть может, собрат по перу?

– Нет-нет, это ваш друг, – настаивает Артуро. – Мэриан Браунберн.

– Мэриан? Его жена? Она здесь?

– Sí. Прилетает завтра вечером.

Лишь пытается привести в порядок мятущиеся мысли. Мэриан. «Позаботься о моем Роберте». Это было последнее, что она ему сказала. Но она же не знала, что Лишь его уведет. Роберт держал Лишь в стороне от развода, нашел хижину на Вулкан-степс, и Лишь с Мэриан больше никогда не встречались. Сколько ей сейчас, лет семьдесят? Долгожданная возможность высказать все, что она думает об Артуре Лишь.

– Послушайте, никак-никак-никак нельзя, чтобы мы были на одной сцене! Мы не виделись почти тридцать лет.

– Сеньор Бандербандер сказал, что для вас это будет приятный сюрприз.

Лишь отвечает что-то невпопад. Ясно одно: его обманом заманили в Мексику, на сцену преступления, для публичной экзекуции с Мэриан Браунберн в роли палача. Попранная женщина с микрофоном. Должно быть, вот что ждет геев в аду. В гостиницу он возвращается пьяный, а за ним шлейфом тянется запах личинок и табака.

В шесть часов утра, как и было условлено, Артура Лишь поднимают с постели, накачивают крепким кофе и сажают в черный микроавтобус с тонированными стеклами; там его поджидает Артуро с двумя новыми друзьями, которые, судя по всему, вообще не говорят по-английски. В надежде предотвратить катастрофу Лишь ищет глазами организатора, но того нигде не видно. Все это происходит в предрассветной мгле Мехико под звуки пробуждающихся птиц и тележек с уличной едой. Артуро нанял нового гида (очевидно, за счет фестиваля) – невысокого подтянутого мужчину с седой копной волос и очками в проволочной оправе. Его зовут Фернандо, и он преподает историю в университете. Фернандо заводит разговор о красотах столицы и спрашивает, не хотел бы Лишь осмотреть их после Теотиуакана (до сих пор окутанного тайной). Есть, к примеру, дома-близнецы Диего Риверы и Фриды Кало, окруженные забором из кактусов без колючек. Артур Лишь кивает и говорит, что этим утром и сам чувствует себя кактусом без колючек.

– Простите? – переспрашивает гид. Да, говорит Лишь, да, он бы на это посмотрел.

– К сожалению, дома закрыты, там готовится новая выставка.

Есть также дом архитектора Луиса Баррагана, где царит монастырская таинственность, где низкие потолки сменяются высокими сводами, где сон гостей оберегают Мадонны, а в хозяйской гардеробной на стене распятый Христос без креста. Звучит сиротливо, говорит Лишь, но он бы и на это посмотрел.

– Да, но… его дом тоже закрыт.

– Фернандо, прекратите травить мне душу, – говорит Лишь, но гид его не понимает и переходит к описанию Национального музея антропологии, лучшего музея Мехико, где можно бродить сутками, а то и неделями, но под его руководством они уложились бы в каких-нибудь полдня. Они уже явно покинули столицу: вместо парков и особняков за окнами мелькают бетонные бараки обманчиво веселых леденцовых тонов. Вскоре им встречается указатель: Teotihuacán y pirámides[27]. Нельзя приехать в Мехико и не зайти в музей антропологии, настаивает Фернандо.

– Но он закрыт, – предполагает Лишь.

– По понедельникам, к сожалению, да.

Они проезжают по аллее, обсаженной агавой, сворачивают – и в лучах рассвета перед ними предстает колоссальное сооружение, разлинованное сине-зелеными полосками теней: Пирамида Солнца. «На самом деле это не Пирамида Солнца, – сообщает Фернандо. – Это ацтеки ее так назвали. Скорее всего, это была Пирамида Дождя. Нам почти ничего не известно о народе, который ее построил. К приходу ацтеков город пустовал уже долгое время. Мы полагаем, что жители сами его сожгли». Прохладно-голубой призрак исчезнувшей цивилизации. За утро они успевают подняться на массивные пирамиды Солнца и Луны и прогуляться по Тропе Мертвых («На самом деле это не Тропа Мертвых, – сообщает Фернандо, – и не Пирамида Луны»), представляя, как выглядели покрытые фресками стены, полы и крыши древнего города, тянувшегося на много миль, где когда-то жили сотни тысяч людей, о которых мы не знаем ничего. Даже имен. Лишь представляет жреца в павлиньих перьях, который, подобно звезде мюзикла или дрэг-шоу, спускается, расставив руки, под звуки игры на морских раковинах по ступеням пирамиды, на вершине которой стоит Мэриан Браунберн, сжимая в кулаке пульсирующее сердце Артура Лишь.

– Мы полагаем, что это место выбрали для строительства города, потому что оно далеко от вулкана, который разрушил множество древних поселений. Вон он, там. – Фернандо указывает на едва заметную в утренней дымке вершину.

– Это активный вулкан?

– Нет, – говорит Фернандо, грустно качая головой. – Он закрыт.

Каково это – жить с гением?

Все равно что жить одному.

Все равно что жить одному с тигром.

Ради его работы приходилось жертвовать всем. Отказываться от планов, повторно разогревать еду; бежать в магазин за спиртным или, наоборот, выливать всё в раковину. Сегодня экономить, завтра швыряться деньгами. Спать ложились, когда было удобно поэту: то ранним вечером, то под утро. Распорядок был их проклятьем; распорядок, распорядок, распорядок; с утра кофе, и книги, и поэзия, и до обеда – тишина. Нельзя ли соблазнить его утренней прогулкой? Можно, всегда можно; ибо творчество – единственный вид зависимости, при котором страдальца манит все, кроме желаемого; но утренняя прогулка – это невыполненная работа, а значит, страдания, страдания, страдания. Придерживайся распорядка, оберегай распорядок; красиво расставляй чашки с кофе и томики поэзии; не нарушай тишину; улыбайся, когда он выходит из кабинета и понуро бредет в туалет. Ничего не принимай на свой счет. А случалось ли тебе оставлять в комнате книжку в надежде, что именно она станет ключом к его сознанию? Ставить песню в надежде, что именно она рассеет страхи и сомнения? Тебе нравился этот ежедневный танец дождя? Только если потом шел дождь.

Откуда берется гений? И куда девается?

Все равно что пустить в дом третьего, незнакомца, которого он любит больше, чем тебя.

Поэзия каждый день. Проза раз в несколько лет. В его кабинете творились чудеса; настоящие чудеса, несмотря ни на что. Это было единственное в мире место, где со временем вещи становились лучше.

Жизнь в сомнении. Сомнение поутру, когда кофе затягивается масляной пленкой. Сомнение днем, когда по дороге в туалет он на тебя и не взглянет. Сомнение в хлопке входной двери – беспокойная прогулка, ни слова на прощание – и по возвращении. Сомнение в неуверенном щелканье пишущей машинки. Сомнение за обедом в его кабинете. Под вечер сомнение рассеивается, как туман. Сомнение разогнано. Сомнение забыто. Четыре часа утра, чувствуешь, как он ворочается, знаешь, что он уставился в темноту, в Сомнении. «Мемуары: жизнь в Сомнении».

Почему одно получалось?

Почему не получалось другое?

Ищешь чудодейственное средство: неделя вдали от города, ужин с другими гениями, новый ковер, новая рубашка, новая поза в постели – провал и снова провал, а потом вдруг ни с того ни с сего удача.

Стоило ли все это того?

Удача в бесконечном потоке золотых слов. Удача в приходящих по почте чеках. Удача в церемониях награждения и поездках в Лондон и Рим. Удача в смокингах и в том, чтобы украдкой держаться за руки, стоя рядом с мэром, или с губернатором, или – однажды – даже с президентом.

Заглядываешь в кабинет, когда он ушел. Роешься в мусорной корзине. Окидываешь взглядом комок одеяла на диване, книги на полу. И с замиранием сердца пробегаешь глазами незавершенный пассаж, торчащий из пасти пишущей машинки. В начале ведь никто не знал, о чем он пишет. А вдруг о тебе?

Он стоит перед зеркалом, а ты – сзади, завязываешь ему галстук перед публичным чтением, а он улыбается, ведь галстук завязывать умеет и сам.

Стоило ли все это того, Мэриан?

Фестиваль проходит в университетском городке[28], на факультете словесности, расположенном в приземистом бетонном здании со знаменитой мозаикой, которую недавно отдали на реставрацию, оставив фасад голым, как беззубая старушечья улыбка. И снова организатора нигде нет. Судный день настал; Лишь дрожит как осиновый лист. Коридоры размечены цветными ковровыми дорожками, и из-за каждого угла может выскочить Мэриан Браунберн, загорелая и жилистая, какой запомнилась ему в тот день на пляже. Лишь отводят в небольшую аудиторию (пастельно-зеленые стены, в углу – пирамида фруктов), но вместо Мэриан его встречает дружелюбный малый в галстуке с ромбами.

– Сеньор Лишь! – восклицает он, кланяясь два раза подряд. – Какая честь, что вы приехали на фестиваль!

Лишь оглядывается в поисках своей персональной Фурии, но кроме них двоих и Артуро в комнате никого нет.

– А где Мэриан Браунберн?

– Извините, что так много было на испанском, – с поклоном отвечает его новый знакомый.

Кто-то с порога зовет его по имени, и он вздрагивает. Это организатор: машет рукой, кудрявая белая грива всклокочена, лицо гротескного багрового цвета. Лишь мчится к нему.

– Вчера мы с вами разминулись, вы уж простите, – говорит организатор. – У меня были другие дела, но эту панель я не пропущу ни за что на свете.

– А Мэриан здесь? – тихо спрашивает Лишь.

– Все будет нормально, не переживайте.

– Я хотел бы увидеться с ней до…

– Она не приедет. – Организатор кладет тяжелую ладонь ему на плечо. – Нам вчера вечером сообщили. Она сломала бедро; ей, знаете, уже под восемьдесят. Досадно, у нас для вас двоих было столько вопросов.

Лишь ожидал, что его сердце тут же воспарит гелиевым шариком облегчения, но вместо этого оно только скорбно сдувается.

– И как она?

– Передает вам наилучшие пожелания.

– Но как она себя чувствует?

– Ничего. Нам пришлось поменять планы. Вашим собеседником буду я! Минут двадцать я буду говорить о своих работах, а потом спрошу вас о встрече с Браунберном, когда вам был двадцать один год. Я правильно запомнил? Вам был двадцать один год?

* * *

– Мне двадцать пять, – врет Лишь незнакомке на пляже.

Юный Артур Лишь сидит на пляжном полотенце подальше от воды в компании трех молодых людей. Сан-Франциско, октябрь 1987 года, семьдесят пять градусов тепла, и все вокруг ликуют, словно дети в первый снег. Никто не идет на работу. Все собирают урожай домашней конопли. Льется солнечный свет, сладкий и желтый, как дешевое шампанское, початое и теперь уже слишком теплое, что торчит из песка под боком юного Артура Лишь. Аномалия, вызвавшая потепление, породила и невероятно высокие волны, согнавшие геев с их излюбленного скалистого закутка в гетеросексуальную часть Бейкер-бич, где они засели в дюнах и смешались с натуралами. Перед ними: свирепствующий серебристо-синий океан. Артур Лишь слегка опьянел и немного под кайфом. Он голый. Ему двадцать один год.

Незнакомка – топлес, с медным загаром – заводит с ним разговор. На ней солнечные очки; в руке сигарета; ей где-то за сорок. Она говорит:

– Надеюсь, ты нашел достойное применение своей молодости.

Лишь, восседающий по-турецки, розовый, как вареная креветка, отвечает:

– Ну не знаю.

Она кивает.

– Ты должен ее промотать.

– Что?

– Загорай на пляже, как сегодня. Пей, кури и побольше занимайся сексом. – Она затягивается. – Нет ничего печальнее, чем юноша двадцати пяти лет, рассуждающий о фондовом рынке. Или о налогах. Или, прости господи, о недвижимости! Об этом ты еще наговоришься, когда тебе будет сорок. Недвижимость! Я бы всех, кто в двадцать пять лет хочет что-то там рефинансировать, отправила на расстрел. Говори о любви, о музыке, о поэзии. О вещах, которые в молодости считаются важными, а потом забываются. Проматывай каждый день, вот тебе мой совет.

Он дурашливо смеется и оглядывается на друзей.

– Похоже, у меня неплохо получается.

– Ты голубой, дружочек?

– А, – улыбается он. – Ну да.

Один из его друзей, плечистый итальяноподобный мужчина чуть за тридцать, просит юного Артура Лишь намазать ему спину, что очень забавляет загорелую даму. Цвет спины говорит о том, что кремом ей уже не поможешь, но Лишь прилежно выполняет работу и получает нежный шлепок по заду. Делает глоток теплого шампанского. Волны становятся все мощнее; люди плещутся в них, хохочут, радостно визжат. Артуру Лишь двадцать один: мальчишеская худоба, ни намека на мускулы, светлые от природы волосы выжжены пергидролем, ногти на ногах выкрашены красным, и вот он сидит на пляже Сан-Франциско в этот прекрасный день, в этот ужасный год, и ему жутко, жутко, жутко. Сейчас восемьдесят седьмой, и СПИД не остановить.

Незнакомка все еще курит и смотрит на него.

– Это твой кавалер? – спрашивает она.

Лишь бросает взгляд на итальянца и кивает.

– А кто тот симпатяга по другую руку от него?

– Мой друг Карлос.

Голый, мускулистый, побуревший на солнце, блестящий, как лакированная столешница из капа[29], юный Карлос поднимает голову с полотенца при звуке своего имени.

– Вы, мальчики, такие красивые. Повезло твоему мужчине. Надеюсь, он долбит тебя до умопомрачения. – Она хохочет. – Мой меня раньше долбил.

– Вот уж не знаю, – вполголоса говорит Лишь, чтобы итальянец его не услышал.

– В твоем возрасте нужна любовная драма.

Он заливается смехом и пробегает рукой по своим выжженным волосам.

– Вот уж не знаю!

– Тебе когда-нибудь разбивали сердце?

– Нет! – выкрикивает он сквозь смех, подтягивая колени к груди.

Спутник незнакомки, прежде почти скрытый из виду, поднимается на ноги. Ладная фигура бегуна, солнечные очки, подбородок Рока Хадсона[30]. Нудист. Сначала смотрит сверху вниз на нее, потом на юного Артура Лишь, потом во всеуслышание объявляет, что идет купаться.

– Ненормальный! – говорит она, приподнимаясь на локтях. – Да там ураган.

Он отвечает, что уже плавал во время ураганов. У него легкий британский акцент, а может, он просто из Новой Англии.

Незнакомка поворачивается к Лишь и смотрит на него поверх очков. Ее глаза подведены таусинным карандашом.

– Молодой человек, меня зовут Мэриан. Сходи, пожалуйста, с моим безрассудным мужем. Поэт он, конечно, великий, но плавает неважно, и, если он утонет, я этого не переживу.

Юный Артур Лишь послушно встает с полотенца и улыбается той улыбкой, которую приберегает для взрослых. Мужчина приветственно кивает.

Мэриан Браунберн надевает черную соломенную шляпу с широкими полями и машет им вслед.

– Идите, мальчики. Позаботься о моем Роберте!

Небо отливает синевой ее теней, а когда они с ее мужем заходят в воду, волны ожесточаются, точно огонь, которому скормили охапку хвороста. Вдвоем они стоят под солнцем и смотрят на эти ужасные волны осенью этого ужасного года.

К весне они будут жить вместе в хижине на Вулкан-степс.

– Нам пришлось наскоро поменять программу. Как видите, у нее новое название.

Но Лишь, подкованный только в немецком, не в силах разобрать, что написано на листочке. Все бегают туда-сюда, предлагают ему воду, вешают на лацкан микрофон. Но Артур Лишь все еще стоит под калифорнийским солнцем, в проливе Золотые Ворота, в восемьдесят седьмом. «Позаботься о моем Роберте». Теперь она старушка, сломавшая бедро.

«Передает наилучшие пожелания». Ни капли злобы. Абсолютно никаких чувств.

Организатор по-товарищески подмигивает ему и шепчет на ухо:

– Кстати. Хотел сказать. Таблетки сработали на ура!

Лишь окидывает его взглядом. Это из-за них он такой пунцовый и гротескный? Что еще здесь продают престарелым мужчинам? Может, у них найдется таблетка для тех, кому мерещится увитое плющом окно? Она сможет стереть этот образ из головы? Стереть голос, который говорит: «Поцелуй меня на прощание»? Стереть смокинг или хотя бы лицо сверху? Стереть все девять лет? Роберт сказал бы: «Работа тебя исцелит». Работа, распорядок, слова тебя исцелят. Это единственное средство, и Лишь знает, что гению оно поможет. Но что, если ты не гений? Что даст тебе эта работа?

– Какое название? – спрашивает Лишь. Организатор дает программку Артуро. Лишь утешает себя мыслью, что завтра летит в Италию. Испанский ему осточертел. Устойчивый вкус мескаля во рту ему осточертел. Трагикомедия жизни ему осточертела.

Артуро читает программку и печально поднимает глаза:

– «Уна ноче кон Артур Лишь».

Лишь в Италии

В числе прочего в farmacia аэропорта Мехико Артур Лишь приобретает новую разновидность снотворного. Фредди как-то ее хвалил: «Это не наркотик, а гипнотик. Тебе подают ужин, ты спишь семь часов, тебе подают завтрак, и вот ты на месте». Таким образом, на борт самолета «Люфтганзы» (впереди лихорадочная пересадка во Франкфурте) Лишь ступает во всеоружии и, притулившись у окна, заказывает цыпленка по-тоскански (как на сайте знакомств, под красивым именем скрывается простая курица с пюре), затем принимает одну белую капсулу и запивает ее игрушечной бутылочкой вина. Усталость борется в нем с еще не улегшимся беспокойством после «Уна ноче кон Артур Лишь»; снова и снова в ушах у него звучит многократно усиленный голос организатора: «Мы с вами как раз говорили о посредственности»; он надеется, что лекарство подействует. Так и происходит: он не помнит ни как доедал баварский крем из рюмки для яиц, ни как унесли поднос, ни как переставлял часы на центральноевропейское время, ни как сонно болтал с попутчицей – девушкой из Халиско[31]. Когда он просыпается, все вокруг спят, укрывшись синими тюремными одеялами. Он бросает мечтательный взгляд на часы и приходит в ужас: прошло всего два часа! Осталось еще девять. На экранах бесшумно проигрывается последняя американская криминальная комедия. Сюжет понятен без звука, как в немом кино. Дилетантская афера. Он пытается снова уснуть, сделав из пиджака подушку; перед его мысленным взором проигрывается фильм о его нынешней жизни. Дилетантская афера. Лишь со вздохом запускает руку в сумку. Достает еще одну таблетку и кладет в рот. Бесконечный процесс глотания всухую, знакомый еще с детства, по витаминам. Но вот дело сделано; он снова надевает тонкую атласную маску и погружается во мрак…

– Сэр, завтрак. Вам кофе или чай?

– Что? А… Кофе.

Все вокруг открывают шторки, впуская в салон ослепительное солнце, поднявшееся над облаками. Складывают одеяла. Разве уже утро? Когда он успел уснуть? Он бросает взгляд на часы – какой псих выставлял время? И по какому часовому поясу: Сингапура? Завтрак; скоро они приземлятся во Франкфурте. А он принял гипнотик. Перед ним ставят поднос: разогретый круассан и замороженное масло с джемом. Чашка кофе. Что ж, придется поднапрячься. Может, кофе нейтрализует снотворное? Стимулятор против седативного. «Именно так, – думает Лишь, пытаясь намазать круассан прилагающимся к нему куском льда, – и рассуждают наркоманы».

Он летит в Турин на церемонию награждения, которая состоится после череды интервью, обедов, ужинов и каких-то «выборов со старшеклассниками». Как здорово будет ненадолго вырваться на улицы нового города! В самом конце приглашения сообщалось, что главный приз уже присудили знаменитому британскому автору Фостерсу Лансетту, сыну знаменитого британского автора Реджинальда Лансетта. Лишь гадает, явится ли бедолага за лаврами. Опасаясь, что плохо перенесет смену часовых поясов, Лишь попросился приехать на день раньше, и организаторы были не против. Сказали, что в Турине его будет ждать машина. Если он, конечно, туда доберется.

В сладкой дреме парит он по франкфуртскому аэропорту, мысленно повторяя: «Паспорт, кошелек, телефон, паспорт, кошелек, телефон». На большом синем табло написано, что у его рейса изменился терминал. Почему, недоумевает он, в аэропортах нет часов? Миля за милей мимо него проплывают кожаные сумочки, и флакончики с духами, и бутылки виски, и прекрасные девы, рекламирующие турецкие бренды, и в своих грезах он беседует с ними о парфюме, а они хихикают и спрыскивают его одеколонами с мускусными и кожаными нотками; в своих грезах он щупает бумажники из страусиной кожи, будто ища послание на азбуке Брайля, и болтает с администраторшей VIP-зала с волосами, как иголки у морского ежа, рассказывая ей о своем детстве в Делавэре, пуская в ход все чары, лишь бы проникнуть туда, где бизнесмены всех национальностей одеты в один и тот же костюм; в своих грезах он сидит в кремовом кожаном кресле и запивает устрицы шампанским, и на этом сон обрывается…

Он просыпается в автобусе, который куда-то его везет. Но куда? Почему у него в руках столько пакетиков? Почему во рту привкус шампанского? Он прислушивается к речи других пассажиров, нет ли среди них итальянцев; он должен найти свой терминал. Но кругом одни американские бизнесмены, разговаривающие о футболе. В их речи много знакомых слов и незнакомых имен. Он чувствует себя каким-то неамериканистым. Он чувствует себя геем. По меньшей мере пятеро в этом автобусе выше, чем он, и это настоящий рекорд. Его сознание (ленивец, неспешно карабкающийся по дереву необходимости) приходит к заключению, что он все еще в Германии. Через неделю он снова сюда вернется – вести пятинедельный курс в Берлинском автономном университете. Там он и будет, когда состоится свадьба. Когда Фредди выйдет за Томаса где-то в Сономе. Автобус пересекает перрон и выгружает их у терминала, идентичного предыдущему. И снова: паспортный контроль. Да, паспорт все еще в левом кармане пиджака. «Geschäftlich[32]», – отвечает он мускулистому пограничнику (рыжие волосы так коротко острижены, что кажется, будто у него покрашена голова). «Хотя работой это назвать трудно, – добавляет он про себя. – Да и развлечением тоже». Снова досмотр. Снова обувь, ремень – долой. В чем тут логика? Паспорт, таможня, досмотр, снова? Почему нынешняя молодежь непременно должна расписываться? Разве ради этого мы кидались камнями в полицию: ради свадебных церемоний? Покорившись наконец насущной потребности, Лишь заходит в туалет, а там, в зеркале, среди белого кафеля – старый лысеющий Onkel[33] в помятой бесформенной одежде. Но, оказывается, это все же не зеркало, а бизнесмен по ту сторону раковины. Сценка в духе братьев Маркс[34]. Лишь моет лицо – свое, а не бизнесмена, – находит выход на посадку и загружается в самолет. «Паспорт, кошелек, телефон». Со вздохом плюхается в кресло у окна и, лишая себя второго завтрака, мгновенно проваливается в сон.

Артур Лишь просыпается с чувством спокойного торжества. «Stiamo iniziando la discesa verso Torino. Мы начинаем посадку в Турине». Его попутчик отсел на соседний ряд. Лишь снимает маску для сна и улыбается Альпам, с высоты похожим скорее на кратеры, чем на горы, а через минуту его взгляду предстает и сам Турин. Они чинно приземляются, одна женщина с галерки аплодирует – и он вспоминает посадку в Мехико. Однажды в юности он даже курил в самолете. Он проверяет подлокотник и обнаруживает в нем пепельницу. Бояться или умиляться? Звоночек, и пассажиры встают. «Паспорт, кошелек, телефон». Он мужественно пережил кризис; мысли его прояснились, ватное оцепенение прошло. Его чемодан первым показывается на багажной карусели: пес, нетерпеливо дожидающийся хозяина. Никакого паспортного контроля. Просто выход, а дальше, о чудо, юноша со старческими усами и табличкой с надписью «С. ПИШЬ». Лишь вскидывает руку, и юноша берет его чемодан. Уже внутри гладкого черного авто выясняется, что шофер не говорит по-английски. «Fantastico», – думает Лишь, снова закрывая глаза.

Он уже бывал в Италии? Да, дважды. В первый раз с родителями, когда ему было двенадцать: они отправились в Рим, а оттуда, подобно шарикам в автомате пачинко[35], выстрелили в Лондон и потом рикошетили туда-сюда по Европе, пока снова не угодили в лунку Италии. Все, чем ему (утомленному школьнику) запомнился Рим, – это каменные здания в разводах, словно со дна океана, безумие на дорогах, как отец тащит старомодные чемоданы (включая загадочный сундучок с маминой косметикой) по булыжной мостовой и ночное клац-клац-клац желтых жалюзи, флиртующих с римским ветром. В последние свои годы мать часто пыталась вытянуть из Лишь (сидящего у кровати) и другие воспоминания: «А помнишь хозяйку квартиры, у которой вечно спадал парик? А помнишь того симпатичного официанта, который предлагал отвезти нас к своей матери на лазанью? А помнишь, как в Ватикане тебе хотели продать взрослый билет, потому что ты был такой высокий?» Лежит в постели, на голове платок с белыми ракушками. «Да», – неизменно отвечал он, как отвечал каждый раз своему агенту, делая вид, что читал книги, о которых даже не слышал. Парик! Лазанья! Ватикан!

Во второй раз он ездил с Робертом. Дело было в середине их романа, когда Лишь уже поднабрался житейской мудрости и стал полезным попутчиком, а Роберт еще не преисполнился горечи и не превратился в обузу; когда, как и всякая пара, они нашли равновесие, когда вопли страсти уже поутихли, но благодарности еще вдосталь; когда шли их золотые годы, хотя они этого не сознавали. В Роберте проснулось редкое желание попутешествовать, и он согласился выступить на литературном фестивале в Риме. Один Рим чего стоил, но показать его Лишь – это все равно что представить дорогого друга любимой тетушке. Заранее знаешь, что знакомство будет памятным. Чего они не ожидали – так это того, что мероприятие будет проходить в руинах Римского форума, где тысячи соберутся на летнем ветру послушать, как читает стихи под старинной аркой поэт; он будет стоять на подиуме, в розовых лучах прожекторов, и после каждого стихотворения оркестр будет играть Филипа Гласса. «Никогда больше на такое не подпишусь», – прошептал Роберт, когда они с Лишь стояли за кулисами, а на гигантском экране крутили короткий ролик о жизни поэта – вот Роберт-малыш в ковбойском костюме; вот Роберт – серьезный студент Гарварда со своим приятелем Россом; вот Роберт и Росс в кафе Сан-Франциско; вот они же среди деревьев, – о жизни, в ходе которой он обрастал все новыми творческими союзниками, пока не стал похож на свою фотографию в «Ньюсуик»: всклокоченные седые вихры и хитрая ухмылочка, будто задумал недоброе (хмуриться ради фото он категорически отказывался). Музыка сделалась громче, его объявили. Четыре тысячи зрителей захлопали в ладоши, и Роберт в сером шелковом костюме приготовился выйти на озаренный розовым сиянием подиум у подножия многовековых руин и отпустил руку своего возлюбленного, как человек, падающий с обрыва…

Лишь открывает глаза и видит осенние виноградники, бесконечные ряды распятых ветвей, а в начале каждого ряда – непременно розовый куст. Интересно, почему? Вдали, на холмах, темнеют силуэты маленьких городков с церковными шпилями. Кажется, попасть туда под силу только альпинисту. Судя по солнцу, они в дороге уже не меньше часа, а значит, его везут не в Турин, а куда-то еще. В Швейцарию?

До него наконец доходит: он сел не в ту машину.

«С. ПИШЬ» – он мысленно возвращается к надписи, которую в своем затянувшемся трансе тщеславно принял за обращение «сеньор» и детскую опечатку в фамилии «Лишь». Суриндер Пишь? Стефанос Пишь? «СПИШЬ» – компания – производитель матрасов? Горный воздух ударил ему в голову, и любая гипотеза кажется разумной. Ясно одно: успех перелета так усыпил его бдительность, что он кинулся к первой попавшейся табличке, напоминавшей его имя, и теперь его везут в неизвестном направлении. Комедия дель арте жизни ему хорошо знакома; знает он, и какая ему досталась роль. Артур Лишь вздыхает. На особенно крутом повороте на месте аварии воздвигнут кенотаф. Пластиковая Мадонна на мгновение встречает его взгляд.

Все чаще попадаются указатели с названием одного конкретного города и одного конкретного отеля: «Мондольче Голф Резорт». Лишь обмирает от страха. Его писательский ум реконструирует события: он сел в машину некоего д-ра Людвига Пишь, австрийского врача, решившего вместе с супругой провести отпуск на гольф-курорте Пьемонта. Он: коричневая макушка, клочья белых волос над ушами, маленькие очочки в стальной оправе и красные шорты на подтяжках. Фрау Пишь: розовые пряди в коротких золотых локонах, туники из грубого льна и лосины с принтом из перцев чили. В багаже – палки для променадов до ближайшей деревни. Она записалась на курсы итальянской кухни, он спит и видит девять лунок и девять «Моретти»[36]. А теперь они стоят в вестибюле туринского отеля и перекрикиваются с хозяином, пока коридорный придерживает лифт. И зачем только Лишь приехал на день раньше? Из комитета еще никто не прибыл, некому улаживать недоразумения; голоса бедной австрийской четы так и будут глухо возноситься к хрустальной люстре под потолком. «Benvenuto, – гласит указатель у ворот, – a Mondolce Golf Resort». Стеклянная коробочка на пригорке, бассейн, а вокруг – сплошное поле для гольфа. «Ecco»[37], – объявляет шофер, останавливая машину у крыльца; в бассейне поблескивают последние капельки солнца. Из зеркального вестибюля навстречу ему выходят две прекрасные барышни, руки сложены замочком. Лишь готовится к грандиозному позору.

Но на эшафоте судьба вдруг объявляет ему помилование.

– Добро пожаловать в Италию и в наш отель, – говорит та, что повыше, в платье с морскими коньками. – Мистер Лишь, мы вас приветствовать от комитета премии…

Остальные финалисты прибудут только на следующий вечер; почти на целые сутки Лишь предоставлен сам себе. Как любопытный ребенок, он идет сначала в бассейн, потом в сауну, потом в купель, потом в парилку, потом снова в купель, и так до горячечной красноты. Не в силах расшифровать меню в ресторане (блестящей теплице, где он трижды трапезничает в одиночестве), каждый раз он заказывает одно и то же блюдо из какого-то романа: татарский бифштекс из местной фассоны[38]. Каждый раз он заказывает одно и то же вино: «Неббиоло» из хозяйского погреба. И пьет его в залитом солнцем стеклянном зале, как последний человек на Земле с пожизненным запасом спиртного.

На его личной веранде стоит амфора с чем-то вроде петуний, которую день и ночь атакуют пчелы. Подойдя поближе, он смотрит, как они тычутся длинными хоботками в фиолетовые цветы. Не пчелы, нет: бабочки-бражники, похожие на колибри. Это открытие приводит его в неописуемый восторг. Ничто не мешает ему наслаждаться жизнью, за исключением разве что горстки подростков, собравшейся на следующий день у бассейна поглазеть, как он наматывает круги. Он ретируется в свой скандинавский номер с отделкой из светлого дерева и стальным настенным камином. «В поленнице есть дрова, – говорит барышня с морскими коньками. – Вы умеете делать огонь, да?» Лишь кивает; в детстве он ходил с отцом в походы. Складывает из поленьев маленький бойскаутский вигвам, набивает его скомканными листами «Коррьере делла сера» и поджигает. Пора доставать эспандеры.

Уже который год Лишь путешествует с комплектом ленточных эспандеров, или, как он их про себя называет, «портативным тренажерным залом». Ленты цветные, со съемными насадками, и, укладывая их рулетиками в чемодан, он каждый раз представляет, каким подтянутым и натренированным вернется домой. Амбициозный режим начинается с первого же вечера, десятки различных техник из пособия (давно утерянного в Лос-Анджелесе, но частично осевшего в памяти) пускаются в ход, и, намотав ленты на ножки кроватей, колонны или стропила, Лишь исполняет кульбиты, которые в пособии именовались «Герой», «Трофей» или «Дровосек». К концу тренировки, мокрый от пота, он чувствует, что отвоевал у старости еще один денек. Никогда прежде шестой десяток не был так далеко. На следующий день он дает мышцам отдохнуть. На третий вспоминает про эспандеры и нехотя принимается за работу, но что-то вечно идет не так: то ему мешает соседский телевизор, то мертвенный свет в ванной вгоняет его в тоску, то отвлекает мысль о неоконченной статье. Он обещает себе, что через два дня исправится. Наградой ему: кукольная бутылочка виски из мини-бара. После этого эспандеры заброшены, покинуты на туалетном столике: поверженный дракон.

Спорт не его конек. Его единственный спортивный триумф случился, когда ему было двенадцать. В маленьких городках Делавэра весну никак нельзя назвать порой первых цветов и первой любви; скорее это неприглядный развод с зимой ради аппетитной красотки-лета. Августовская парилка традиционно начинается в мае, от малейшего дуновения ветра вишни и сливы, как на параде, осыпают прохожих серпантином лепестков, в воздухе кружит пыльца. Учительницы слышат, как мальчишки посмеиваются над влажным блеском их декольте; юные роллеры вязнут в расплавившемся асфальте. Той весной вернулись цикады; когда они погребли себя под землей[39], Артура Лишь еще не было на свете. И вот они вырвались наружу; облепив все окрестные машины и телефонные столбы своими старыми – хрупкими, янтарными, почти египетскими – покровами, десятки тысяч мирных монстров пьяно реяли в воздухе, врезаясь людям в головы. Девчонки носили их панцири вместо сережек. Мальчишки (потомки Тома Сойера) сажали их в бумажные пакеты и выпускали посреди урока. Ночами под окнами собирались целые оркестры цикад, и их жужжание пронизывало всю округу. Жара, цикады, а занятия закончатся только в июне. Если он когда-нибудь наступит.

А теперь представьте себе юного Лишь: ему двенадцать, он первый год носит очки в золотой оправе – которые вернутся к нему тридцать лет спустя, когда такую же пару ему протянет парижский лавочник, и по всему его телу разольются стыд и грусть узнавания – представьте, как этот низенький очкарик в черно-желтой бейсболке, с волосами цвета потертой слоновой кости бродит по зарослям клевера в дальнем углу бейсбольного поля и витает в облаках. В этом закутке ничего не происходило весь сезон, поэтому его туда и поставили: это местная Канада. Его отцу (хотя Лишь узнает об этом только спустя лет десять) пришлось защищать право сына на участие в команде перед советом общественной спортивной лиги, хотя мальчик явно не был бейсболистом от бога и на поле считал ворон. Отцу даже пришлось напомнить тренеру (зачинщику всей этой истории), что общественная спортивная лига, как общественная библиотека, должна быть открыта для всех. Включая неуклюжих ротозеев. А его матери, в свое время звезде софтбола, пришлось делать вид, что для нее все это нисколечко не важно, и возить Лишь на игры с напутствиями о командном духе, которые скорее развенчивали ее собственные убеждения, чем приносили облегчение ее сыну. Так вот, представьте, как он обливается потом на весеннем пекле, левую руку оттягивает кожаная перчатка, а он поглощен своими детскими грезами, которые позже уступят место грезам отроческим, – как вдруг в небе появляется какой-то предмет. В первобытном порыве он мчится вперед, выставив руку в перчатке перед собой. Солнце бьет ему в глаза. И тут – шмяк! Публика ревет. Он смотрит на свою руку и видит – позеленевший в бою, прошитый красными стежками, единственный в его жизни пойманный мяч.

С трибун доносится экстатический вопль его матери.

В память о детском подвиге разматываются знаменитые ленты-эспандеры.

С порога доносится вопль барышни с морскими коньками, и она бежит распахивать окна, чтобы проветрить коттедж после провальной попытки Лишь развести огонь.

Однажды Артура Лишь уже номинировали на премию: она называлась «Литературные лавры Уайльда и Стайн[40]». О нежданной чести ему сообщил Питер Хант, его агент. Лишь, услышав что-то вроде «Уилденстайн», ответил, что он не еврей. Питер кашлянул и сказал: «Как я понимаю, это что-то для геев». Лишь был искренне удивлен; он полжизни прожил с писателем, чью сексуальную ориентацию никто никогда не обсуждал, как и его семейную жизнь. Назови кто-нибудь Роберта писателем-геем, он бы очень возмутился; по его мнению, это было все равно что подчеркивать важность его детства в Уэстчестере, штат Коннектикут. «Я не пишу о Уэстчестере, – говорил он. – Я не думаю о Уэстчестере. Я не уэстчестерский поэт», – хотя в Уэстчестере, судя по всему, считали иначе и даже повесили в Робертовой школе памятную табличку. Гей, еврей, чернокожий; Роберт и его друзья не проводили различий. Поэтому Лишь и удивился, что такие награды существуют в природе. «Но как они узнали, что я гей?» – поинтересовался он, стоя на крыльце своего дома в кимоно. Однако Питер уговорил его пойти. К этому времени они с Робертом уже расстались, и, не желая ударить в грязь лицом перед этим таинственным литературным гей-сообществом, он запаниковал и пригласил Фредди Пелу.

Кто бы мог подумать, что Фредди, которому тогда было всего двадцать шесть, окажется таким сокровищем? Мероприятие проходило в университетском лектории (повсюду плакаты: «Надежды – лестницы к мечтам!»), где на сцене, как в зале суда, стояло шесть деревянных стульев. Лишь и Фредди заняли свои места. («Уайльд и Стайн, – сказал Фредди. – Звучит как водевильный дуэт».) Все вокруг шумно приветствовали друг друга, обнимались и увлеченно беседовали. Лишь не видел ни одного знакомого лица. До чего же странно; тут его современники, его собратья по перу, а он никого не знает. А вот начитанный Фредди, наоборот, среди литературной элиты расцвел: «Смотри, Артур, это Мередит Касл; ты наверняка о ней слышал, она поэт-лингвист[41], а вон Гарольд Фрикс» – и так далее. Щурился на этих чудиков сквозь красные очки и с гордостью орнитолога называл каждый вид. В зале приглушили свет, и на сцену вышли шестеро членов комитета, некоторые настолько ветхие, что походили на автоматонов. Пятеро уселись на стулья, а шестой, лысый коротышка в темных очках, подошел к микрофону. «Финли Дуайер», – шепнул Фредди. Кто бы это ни был.

Коротышка поприветствовал собравшихся, и лицо его просветлело: «Скажу честно, я буду разочарован, если сегодня мы наградим ассимиляторов – тех, кто пишет как натуралы, кто делает из гетеросексуалов героев войны, кто заставляет гомосексуальных персонажей страдать, кто дрейфует вместе со своими героями по ностальгическому прошлому, игнорируя настоящее, в котором нас угнетают; я бы изгнал их из наших рядов, этих ассимиляторов, которые не хотят, чтобы мы о себе заявляли, которые в глубине души стыдятся себя, стыдятся нас и стыдятся вас!» Публика разразилась овациями. Герои войны, страдающие персонажи, ностальгическое прошлое – Лишь узнал эти элементы с ужасом матери, узнавшей фоторобот серийного убийцы. Это же «Калипсо»! Финли Дуайер говорил о нем. Маленький безобидный Артур Лишь: враг! Зал не унимался, и едва слышным дрожащим голоском Лишь пробормотал: «Фредди, надо убираться отсюда». Фредди удивленно на него посмотрел. «Артур, надежды – лестницы к мечтам». Но Лишь было не до смеха. Когда пришел черед номинации «Книга года», он уже лежал у себя в постели, а Фредди его успокаивал. Секс не задался; ему все время казалось, что с книжных полок на него взирают мертвые писатели, и это было все равно что заниматься любовью на глазах у собаки. Возможно, Лишь и впрямь стыдился того, что он гей. За окном хихикала птица. К слову, премию он не получил.

Согласно брошюре (которую ему вручили прекрасные барышни, прежде чем скрыться в стеклянной коробочке), короткий список составлял престарелый комитет премии, а победителя выберет жюри из двенадцати старшеклассников. Вечером второго дня они появляются в вестибюле в элегантных платьях с цветочными узорами (девочки) и чересчур длинных отцовских блейзерах (мальчики). Как же он сразу не догадался, что жюри – это те самые подростки, которые глазели на него у бассейна? Как на экскурсии, они гуськом заходят в теплицу, которая прежде была приватной трапезной Артура Лишь, а теперь кишит официантами и незнакомыми людьми. Прекрасные барышни материализуются снова и знакомят его с другими финалистами. Его уверенность в себе тает на глазах. Самый молодой среди них – долговязый небритый итальянец по имени Риккардо в солнечных очках, джинсах и футболке, обнажающей татуировки в виде японских карпов на руках. Трое других намного старше: гламурная дама с белоснежной шевелюрой, в белой хлопковой тунике и золотых браслетах для отпугивания злых критиков – это Луиза; мультяшного злодея с налетом седины у висков, усами-карандашом, очками в черной оправе и неодобрительным взглядом зовут Алессандро; а финский гном, румяный и златокудрый, просит называть его Харри, хотя на обложках его книг написано что-то другое. Их произведения – это исторический роман о Сицилии, переложение «Рапунцель» в реалиях современной России, восьмисотстраничный роман о последней минуте умирающего в Париже и выдуманная история жизни святой Марджори. Лишь никак не сопоставит авторов с их творениями; что написал молодой итальянец: роман об умирающем или «Рапунцель»? Определить невозможно. Все его соперники – страшные интеллектуалы. Лишь сразу понимает: у него ни единого шанса.

– Я читала вашу книгу, – говорит Луиза. Левым глазом она пытается сморгнуть чешуйку туши для ресниц, а правым заглядывает ему в самое сердце. – Она перенесла меня в неизведанные края. Я представила Джойса в открытом космосе.

Финн едва сдерживает смех.

Мультяшный злодей замечает:

– Он бы там долго не протянул.

– «Портрет художника в космосе»! – говорит наконец финн и, прикрыв рот рукой, трясется в приступе беззвучного хохота.

– Я ее не читал, но… – говорит татуированный итальянец, сунув руки в карманы и переступая с ноги на ногу. Остальные ждут продолжения. Но на этом все. За спиной у них в зал заходит Фостерс Лансетт, низенький, большеголовый, пропитанный горем, будто пудинг – ромом. И, возможно, также пропитанный ромом.

– У меня ни единого шанса, – вот все, что в силах вымолвить Лишь. Победитель получит весьма щедрую сумму в евро и костюм, сшитый на заказ в туринском ателье.

– Кто знает? – говорит Луиза, всплеснув руками. – Выбор за этими школьниками! Кто знает, что им по душе? Любовные истории? Убийства? Если убийства, то Алессандро всех нас заткнет за пояс.

Злодей поднимает одну бровь, затем другую.

– В юности я читал все самое претенциозное. Камю, и Турнье, и Кальвино. Я терпеть не мог книги с сюжетом.

– И ты ничуть не изменился, – шутливо упрекает его Луиза, на что он пожимает плечами. Когда-то давно, чувствует Лишь, у этих двоих был роман. Они переключаются на итальянский, и начинается то, что звучит как перепалка, а на деле может оказаться чем угодно.

– Здесь кто-нибудь говорит по-английски? Сигареты не найдется? – подает голос Лансетт, глядя на их компанию из-под нахмуренных бровей. Молодой итальянец тут же вынимает из кармана джинсов пачку и достает слегка приплюснутую сигарету. Лансетт с опаской оглядывает ее и принимает.

– Это вы финалисты? – спрашивает он.

– Угадали, – говорит Лишь, и, услышав американскую речь, Лансетт поворачивается к нему.

– Эти сборища – полное говно, – говорит он, в отвращении закрывая глаза.

– Вы, наверное, часто на них бываете, – слышит собственный голос Лишь.

– Нет. И ни разу не побеждал. Они устраивают эти жалкие петушиные бои, потому что у самих таланта ни на грош.

– Ну как же ни разу? На этой премии вам достался главный приз.

Фостерс Лансетт вперяется в Лишь взглядом, закатывает глаза, резко разворачивается и уходит курить.

Следующие два дня обитатели гольф-курорта передвигаются стаями – подростки, финалисты, престарелый комитет премии. Они улыбаются друг другу с разных концов аудиторий или ресторанов и мирно обходят друг друга на фуршетах, но никогда не сидят вместе, никогда не общаются, один только Фостерс Лансетт свободно перемещается между группами, как пронырливый волк-одиночка. Лишь чертовски неловко от того, что подростки видели его в исподнем, и теперь, если они рядом, он в бассейн ни ногой; его престарелое тело внушает ужас, он уверен в этом и не вынесет осуждения (хотя на самом деле он всегда так трясся над своей фигурой, что почти не растерял студенческой стройности). Спа-центр он тоже обходит стороной. А потому извлекаются старые добрые эспандеры, и каждое утро со всей лишьнианской прытью он исполняет «героев» и «дровосеков» из давно утраченного пособия (между прочим, посредственного перевода с итальянского), каждый день занимаясь все меньше и меньше, асимптотически стремясь к нулю.

Их дни расписаны по часам. Для них устраивают ланч al fresco[42] на залитой солнцем городской площади, где не один и не два, а добрый десяток итальянцев советуют ему намазать солнцезащитным кремом розовеющее лицо (ну разумеется, он намазал лицо кремом, к тому же что они вообще знают со своей роскошной бронзовой кожей?). Дальше по программе лекция Фостерса Лансетта об Эзре Паунде[43], посреди которой озлобленный старикан закуривает электронную сигарету с зеленым огоньком; в Пьемонте такие в новинку, и журналисты гадают, уж не курит ли он местную марихуану. Затем следуют бесконечные интервью со старомодными матронами, укутанными в лиловый лен («Извините, мне нужен interprete[44], я не понимаю ваш американский акцент»), которые задают ему высокоинтеллектуальные вопросы о Гомере, Джойсе и квантовой физике. Лишь, никогда не попадавший на радар американской прессы, а потому совершенно не привыкший к серьезным вопросам, строит из себя балаганную фигуру и отказывается философствовать на темы, которые выбрал предметом своих книг именно потому, что их не понимает. Матроны уходят в приподнятом настроении, но с пустыми руками. На другом конце вестибюля журналисты хохочут над остротами Алессандро: он явно умеет себя подать. В довершение всего их два часа везут на автобусе в какой-то старинный монастырь в горах. Когда Лишь спрашивает о розовых кустах на виноградниках, Луиза объясняет, что розы предостерегают о надвигающихся болезнях.

– Роза гибнет первой, – говорит она, подняв палец. – Как птица… Как там у вас говорят?

– Канарейка в шахте.

– Sì. Esatto[45].

– Или как поэт в латиноамериканской стране, – проводит параллель Лишь. – Новый режим всегда убивает их первыми.

Триптих эмоций на ее лице: сначала удивление, потом коварная ухмылка сообщницы и, наконец, чувство стыда – то ли за мертвых поэтов, то ли за них самих, то ли за все вместе.

Впереди церемония награждения.

* * *

Когда в девяносто втором раздался тот судьбоносный звонок, Лишь был дома. «Срань господня!» – донеслось из спальни, и Лишь кинулся на подмогу, решив, что Роберт ушибся или поранился (он крутил с физическим миром опасный роман, притягивая столы, стулья, ботинки, точно электромагнит). Роберт сидел на кровати в старой футболке и со сдвинутыми на лоб очками в черепаховой оправе, вперив грустный взгляд бассета в вудхаузовское полотно с обнаженным Лишь. На коленях у него лежал телефон, под боком – газета, над которой опасно зависла рука с сигаретой.

– Звонили из Пулитцеровского комитета, – произнес он ровным голосом. – Представляешь, я все эти годы неправильно его называл.

– Тебе дали премию?

– Он не Пули́тцеровский, а Пу́литцеровский. – Роберт обвел комнату взглядом. – Срань господня, Артур, мне дали премию.

Само собой, это нужно было отметить, и тем же вечером вся старая компания – Леонард Росс, Отто Хэндлер, Франклин Вудхауз, Стелла Барри – ввалилась в хижину на Вулкан-степс и принялась похлопывать Роберта по плечу; Лишь еще никогда не видел его таким застенчивым в кругу друзей и одновременно – таким гордым и счастливым. Роберт уткнулся лицом в плечо высокого, линкольноподобного Росса, а тот потер ему голову, словно бы на удачу, а скорее всего – потому что так они делали в молодости. Они смеялись и болтали об этом без умолку – о том, какими они были в молодости, – а Лишь слушал и дивился, ведь ему они уже тогда казались старыми. Они пили кофе из потертого металлического термопота, потому что к тому времени почти все, включая Роберта, завязали с алкоголем; кто-то на пару с кем-то раскуривал косяк. Лишь вернулся к своей прежней роли восхищенного наблюдателя. В какой-то момент его заприметила Стелла и двинула к нему своей журавлиной походкой; она была костлявой и угловатой; эта высоченная, некрасивая женщина так грациозно и самоуверенно воспевала свои недостатки, что в глазах Лишь они превратились в достоинства. «Я слышала, ты теперь тоже пишешь, – проскрипела она. Затем глотнула вина из его бокала и с озорным огоньком в глазах добавила: – Вот тебе мой единственный совет: не получай никаких премий». Сама она, разумеется, получила уже не одну, а когда попала в «Уортоновскую антологию поэзии», обессмертила себя навеки. И вот она, подобно Афине, сходит с небес, чтобы помочь юному Телемаху. «Получишь премию – и тебе конец. Будешь до конца жизни читать лекции. Больше ни строчки не напишешь. – Она постучала ногтем по его груди. – Не получай никаких премий». Потом клюнула его в щечку и ушла.

Это была последняя встреча школы Русской реки.

Церемония проходит не в монастыре, где продается мед местных пчел-затворниц, а в актовом зале, который власти Пьемонта за неимением у священной обители собственного подземелья выстроили в скале прямо под монастырем. Заняв отведенные им места в зале (где сквозь открытую заднюю дверь виднеются сгущающиеся тучи), подростки взирают на происходящее с монашеской покорностью и печатью молчания на устах. Престарелый комитет рассаживается вокруг поистине королевского стола, тоже в молчании. Говорить будет симпатичный итальянец (выясняется, что это мэр); когда он поднимается на сцену, раздается раскат грома; выключается микрофон; выключается свет. По залу прокатывается «А-а-а!». Сосед Лишь, молодой писатель, до сих пор не проронивший ни слова, наклоняется к нему и говорит: «Сейчас кого-то убьют. Интересно, кого?» «Фостерса Лансетта», – шепчет Лишь и только потом понимает, что знаменитый британец сидит позади них.

Загорается свет: никого не убили. Из потолка шумно выдвигается экран для проектора, и его, как полоумного родственника, блуждающего по дому, отправляют обратно. Церемония продолжается, мэр обращается к публике по-итальянски, и под эти медовые, переливчатые, бессмысленные звуки клавикорда мысли Артура Лишь, подобно космонавту в открытом космосе, дрейфуют к астероидному поясу его собственных треволнений. Ибо ему здесь не место. Получив приглашение, он сразу подумал, что это полный абсурд, но из Сан-Франциско все мероприятие казалось таким абстрактным, таким удаленным во времени и пространстве, что он не раздумывая включил его в план побега. Однако теперь, когда пот крапинками темнеет на его белой рубашке и поблескивает в редеющих волосах, он понимает, что все это неправильно. Не он ошибся с машиной; машина ошиблась с ним. Теперь он понимает: это не какой-нибудь там абсурдный итальянский конкурс, над которым можно посмеяться в компании друзей; тут все по-настоящему. Престарелые судьи в жемчугах; подростки на скамье присяжных; раздраженные и дрожащие от нетерпения финалисты; даже Фостерс Лансетт, проделавший долгий путь, написавший длинную речь и заправивший электронную сигарету, а заодно и прохудившийся бак любезностей, – все они настроены совершенно серьезно. Это не игра. Вовсе нет. Это чудовищная ошибка.

Пока мэр щебечет по-итальянски, в голову Лишь закрадывается подозрение: а вдруг все дело в трудностях, а точнее – как бы это сказать – в легкостях перевода? Вдруг переводчица его романа (Джулиана Монти ее звать) – непризнанный гений, чье поэтическое дарование превратило его корявый английский в головокружительный итальянский? В Америке его книга прошла незамеченной, всего пара рецензий и ни одного запроса на интервью (по словам издателя: «Осенью всегда затишье»), но здесь, в Италии, его воспринимают всерьез. А на дворе, между прочим, осень. Не далее как сегодня утром ему показали статьи о премии в итальянских газетах, включая «Репубблику», «Коррьере делла сера», всякие местные вестники и даже католическую прессу, со страниц которых – в синем костюме – он взирал на читателей с безыскусной сапфировой тревогой, с которой смотрел на Роберта в тот день на пляже. Но вместо него на снимках должна быть Джулиана Монти. Эту книгу написала она. Переписала, перекроила, переплюнула самого автора. Он знает, что такое гений. Гений будил его по ночам, когда мерил шагами комнату; он готовил гению кофе, и завтрак, и сэндвичи с ветчиной, и чай; он видел гения голым, а гений видел голым его; он успокаивал гения, когда гений впадал в панику; он забирал штаны гения из швейной мастерской и гладил перед публичными чтениями его рубашки. Ему знаком каждый дюйм тела гения, он знает его запах и какой он на ощупь. Фостерс Лансетт, разместившийся сзади по диагонали, точно шахматный конь, и способный битый час рассуждать об Эзре Паунде, – вот он гений. Алессандро с усами диснеевского злодея, элегантная Луиза, псих из Финляндии, татуированный Риккардо: возможно, они тоже гении. И как только до этого дошло? Какой бог не пожалел времени, чтобы подготовить это персональное унижение: выписать из-за океана мелкого романиста, чтобы тот каким-то седьмым чувством ощутил свою ничтожность? Жюри из старшеклассников! У него над стулом случайно не повесили ведро с кровью, которое в нужный момент опрокинется на его ярко-синий костюм?[46] Здесь точно актовый зал, а не подземелье для пыток? Это либо ошибка, либо ловушка, либо и то, и другое. Но деваться некуда.

Артур Лишь покинул зал, не покидая его пределов. Теперь он стоит перед зеркалом у себя в спальне и завязывает галстук-бабочку. Сегодня он пойдет на вручение премии «Уайльда и Стайн». На мгновение он задумывается, представляя, что скажет, когда возьмет главный приз, и его лицо озаряет блаженная улыбка. Троекратный стук в дверь и скрежет ключа в замочной скважине. «Артур!» Лишь одергивает пиджак и себя самого. «Артур!» Из-за угла выходит Фредди в своем парижском костюме (таком новеньком, что еще карманы не распороты) и достает из-за пазухи маленькую коробочку. В ней подарок: галстук-бабочка в горошек. Теперь нужно развязывать старый и завязывать новый. Фредди смотрит на его отражение в зеркале. «Что скажешь, когда возьмешь главный приз?»

И еще: «Думаешь, это любовь, Артур? Нет, это не любовь». Гневная тирада Роберта в номере нью-йоркского отеля перед Пулитцеровской премией. Высокий и поджарый, как в день их знакомства, стоит у окна в ярком дневном свете; поседел, конечно, лицо состарилось («Я что твоя потасканная книжка»), но, как и прежде, воплощение изящества и интеллектуальной ярости. «Награды – это не любовь. Потому что люди, которые с тобой не знакомы, не могут тебя любить. Победители расписаны вплоть до Судного дня. Им нужны определенные типажи, и если ты подходишь, что же, значит, тебе повезло! Это все равно что мерить костюм с чужого плеча. Это не любовь, а везение. Впрочем, везение – не такая уж плохая штука. Волей судеб мы с тобой сегодня в центре всей красоты[47]. Лучше смотреть на это так. И я не говорю, что мне не хочется лавров, – хочется, как бы жалко это ни прозвучало. Мы, нарциссы, жалкие создания. Какой ты красавчик в этом костюме. И зачем тебе сдался мужчина за пятьдесят? А, знаю, ты любишь готовый продукт. Ты не хочешь собирать ожерелье по бусинам. Давай-ка выпьем на дорожку шампанского. Я знаю, что еще только полдень. Завяжи мне бабочку. Я вечно забываю, как это делается, потому что знаю, что ты никогда не забудешь. Награды – это не любовь. Любовь – это то, что у нас с тобой. Как писал Фрэнк: “Стоит летний день, и больше всего на свете мне нужно быть нужным”»[48].

Новый раскат грома выдергивает Лишь из раздумий. Но это не гром; это аплодисменты, это молодой писатель дергает его за рукав. Потому что Артур Лишь победил.

Лишь в Германии

Телефонный звонок в переводе с немецкого на английский:

– Добрый день! Издательский дом «Пегасус», меня зовут Петра.

– Доброе утро. Вот мистер Артур Лишь. Вы ушиблись.

– Что, мистер Лишь?

– Вы ушиблись. Вы должны корректировать, пожалуйста.

– Мистер Артур Лишь, писатель? Автор «Калипсо»? Как здорово, что вы позвонили. Чем я могу вам помочь?

(Щелканье клавиатуры.)

– Да, здравствуйте. Я тоже здоров. В моей книге ушибка. Нет, не ушибка. – (Щелканье продолжается.) – Ошибка.

– Ошибка в вашей книге?

– Да! Я звоню из-за ошибки в моей книге.

– Простите, а что это за ошибка?

– Мой год рождения написан: раз-девять-шесть-четыре.

– Простите?

– Мой год рождения шесть-пять.

– Вы хотите сказать, что родились в шестьдесят пятом году?

– Точно. Журналисты пишут, что во мне пятьдесят лет. Но во мне сорок девять!

– Ах вот оно что! Мы неправильно указали год вашего рождения на суперобложке, и теперь журналисты пишут, что вам пятьдесят. А вам только сорок девять. Я вам очень сочувствую. Должно быть, это страшно раздражает!

(Длинная пауза.)

– Точно-точно-точно. – (Смех.) – Я не старец!

– Разумеется. Я сделаю себе пометку для следующего тиража. И, позвольте сказать, по фотографии вам не дашь и сорока. Все девочки в редакции от вас без ума.

(Длинная пауза.)

– Я не понимаю.

– Я говорю, все девочки в редакции от вас без ума.

(Смех.)

– Спасибо, спасибо, это очень, очень мило. – (Снова пауза.) – Я люблю ум.

– Да… В общем, звоните по любым вопросам.

– Спасибо и до свидания!

– Хорошего дня, мистер Лишь.

Какое счастье – наконец оказаться в стране, где он знает язык! После столь благоприятного поворота фортуны, принесшего в его руки увесистую золотую статуэтку (чреватую, правда, перевесом багажа), – которую он принял, как в тумане, под оперные вопли итальянских журналистов, – на крыльях успеха он прилетает в Германию. Прибавьте к этому: его непревзойденные познания в немецком и почетную должность профессора – и уже забыты заботы Gestern![49] Вот он болтает со стюардами, вот свободно изъясняется с пограничниками, словно бы почти позабыл, что до свадьбы Фредди всего несколько недель. Наблюдать за ним – истинное наслаждение, однако слушать его – сущая пытка.

Лишь начал учить немецкий язык в девять лет. Его первой учительницей была фрау Фернхофф, педагог по фортепиано в отставке, которая заставляла весь класс (то есть его, умную дылдочку из Джорджии Энн Гаррет и странно пахнущего, но милейшего мальчика Джанкарло Тэйлора) вставать с места и орать: «Guten Morgen, Frau Fernhoff!» в начале каждого урока, хотя немецкий стоял после обеда. Они проходили имена фруктов и овощей (дивные Birne и Kirsche, faux-ami Ananas и куда более звучная, чем «луковица», Zwiebel) и описывали свои препубертатные тела, от Augenbrauen до großer Zehen[50]. В старших классах они уже вели более утонченные беседы (Mein Auto wurde gestohlen![51]). Их новая учительница, неутомимая пышнотелая фройляйн Черч, носившая платья с запа́хом и цветастые шарфики, выросла в немецком квартале Нью-Йорка и часто рассказывала о своей мечте прогуляться по фонтрапповским местам в Австрии[52]. «Чтобы говорить на новом языке, – твердила она, – главное быть смелым, а не умелым». Но юному Лишь было невдомек, что очаровательная фройляйн никогда не бывала в Германии, а с немцами разговаривала разве что в Йорквилле. Ее подчеркнутая немецкость была сродни подчеркнутой гомосексуальности семнадцатилетнего Лишь. Оба лелеяли фантазию; ни один не воплотил ее в жизнь.

Смелый, но неумелый язык Лишь изрешечен ошибками. В лишьнианских устах мужчины превращаются в барышень, когда он по-дружески называет их Freundin вместо Freund; а поскольку ему свойственно путать unterm Strich и auf den Strich[53], у заинтригованных слушателей порой создается впечатление, будто он подался в проститутки. Сам он при этом совершенно слеп к своим ошибкам. Возможно, во всем виноват немецкий юноша по имени Людвиг, который жил в семье Лишь по программе обмена, распевал народные песни, воплотил в жизнь лелеемую фантазию и никогда не исправлял его немецкий – ибо кто исправляет то, что говорится в постели? А может, вина лежит на осевших во Франции восточных берлинцах, которых Лишь с Робертом повстречали в Париже, – dankbaren[54] старых поэтах, никак не ожидавших услышать родную речь из уст стройного молодого американца. А может, он насмотрелся «Героев Хогана»[55]. Так или иначе, по дороге из аэропорта в район Вильмерсдорф, где ему предоставили жилье, Лишь поклялся: в Берлине – ни слова по-английски. Разумеется, истинная трудность – это хоть слово сказать по-немецки.

Снова перевод:

– Шесть приветствий, класс. Я Артур Лишь.

Так началась его первая лекция в Берлинском автономном университете, где он будет преподавать следующие пять недель, а после выступит на публичных чтениях. Узнав, что он свободно владеет немецким языком, ему с радостью позволили самому выбирать тему курса. «К приглашенным преподавателям, – писал добродушный доктор Бальк, – зачастую ходит не больше трех человек. Уютно и душевно». Лишь раскопал лекции, которые читал когда-то в иезуитском колледже Калифорнии, прогнал их через программу-переводчик, и на этом его приготовления закончились. Веря, что писатели читают чужие творения, дабы заимствовать оттуда лучшие куски, свой курс он назвал «Читай как вампир, пиши как Франкенштейн». Название вышло, особенно в переводе на немецкий, весьма необычным. Наутро, когда приставленный к нему в ассистенты Ганс приводит его в класс, Лишь с удивлением обнаруживает, что не три и не пятнадцать, а целых сто тридцать студентов собрались послушать его экстраординарный курс.

– Я ваш мистер профессор.

На деле это не так. Не подозревая об огромной разнице между немецкими званиями «профессор» и «доцент», где первое – это десятилетия академической каторги, а второе – что-то вроде условно-досрочного освобождения, Лишь ненароком сам себя повысил.

– А теперь, прошу прощения, я должен многих из вас удавить.

После этого шокирующего заявления он начинает отсеивать студентов с других факультетов. К его облегчению, остается только тридцать. И он начинает урок.

– Берем предложение из Пруста: «Долгое время я ложился спать рано»[56].

Но Артур Лишь вовсе не ложился спать рано; чудо, что он вообще добрался до аудитории. Проблема: нежданное приглашение, схватка с немецкими технологиями и, конечно же, Фредди Пелу.

Вернемся к его прибытию в аэропорт Тегель днем ранее.

Посреди головокружительного скопления стеклянных залов с автоматическими дверьми, как у шлюзов космических кораблей, Артура Лишь встречает высокий серьезный немец: его ассистент Ганс. Хотя Ганс готовится сдавать экзамен по Дерриде и, следовательно, имеет над Лишь неоспоримое интеллектуальное превосходство, кудрявый докторант не только таскает за Лишь весь его багаж, но и подвозит его на стареньком «твинго» до университетской квартиры, которая станет его гнездышком на ближайшие пять недель. Гнездышко это расположено почти под крышей, в доме восьмидесятых годов с галереей и лестницами, открытыми промозглому берлинскому ветру; своей стеклянно-золотой строгостью здание напоминает аэропорт. Попутно выясняется, что квартира открывается не ключом, а круглым брелоком с кнопкой. Ганс показывает, как это делается; дверь испускает брачный птичий вопль, затем отворяется. Все просто. «Поднимаетесь на галерею, нажимаете на кнопку и открываете дверь. Запомнили?» Лишь кивает. Ганс говорит, что в девятнадцать часов они поедут ужинать, а завтра в тринадцать отправятся в университет. Мотнув на прощание кудрявой головой, он спускается по лестнице. Лишь ловит себя на мысли, что молодой человек так ни разу и не взглянул ему в глаза. И что надо бы выучить военное время.

Но он даже не представляет, что завтра утром, перед занятиями, будет свисать с карниза этого самого здания в сорока футах над землей, медленно продвигаясь к единственному открытому окну.

Ганс прибыл ровно в девятнадцать часов («Семь вечера, семь вечера, семь вечера», – бормотал себе под нос Лишь). Перед выходом Лишь решил погладить рубашки, но, не обнаружив в квартире утюга, развесил их в ванной и включил горячий душ, чтобы складки разгладились паром. Сработала пожарная сигнализация, и из недр дома явился крепенький весельчак, ни слова не понимающий по-английски. Посмеявшись над Лишь («Sie wollen das Gebäude mit Wasser niederbrennen!»[57]), он куда-то ушел и вернулся с добротным немецким утюгом. Открыли окна, и Лишь уже доглаживал рубашки, когда раздалась баховская фуга дверного звонка.

Ганс отрывисто кивает. Толстовку с капюшоном он сменил на джинсовый блейзер. Они садятся в «твинго» (в салоне явно курили, хотя сигарет нигде не видно), едут в новый загадочный квартал, оставляют машину под эстакадой, где унылый турок торгует хот-догами с карри, и идут в ресторан «Австрия», уставленный сувенирными кружками и увешанный оленьими рогами. Как и всюду: все это на полном серьезе.

За одним из столиков, на кожаном диване, их поджидают друзья Ганса: двое молодых людей и девушка. И хотя докторант явно позвал их попировать за казенный счет, какое облегчение пообщаться с кем-то кроме дерридоведа! Ему представляют композитора по имени Ульрих с тревожными карими глазами и лохматой бородой шнауцера, девушку Ульриха Катарину с померанцевым облаком волос и студента-экономиста Бастьяна, смуглого красавца с шапкой мелких черных кудрей, которого Лишь принимает за африканца; оказывается, он баварец. На вид им лет по тридцать. Бастьян весь вечер спорит с Ульрихом о спорте. Лишь трудно следить за разговором: не из-за обилия специальных слов (Verteidiger, Stürmer, Schienbeinschützer [58]) и незнакомых фамилий, а просто потому, что ему неинтересно. Бастьян, похоже, доказывает, что спорт идет рука об руку с опасностью: волнительная близость смерти! Der Nervenkitzel des Todes! Лишь опускает взгляд в тарелку со шницелем (хрустящая карта Австрии). Он уже не в шницель-хаусе Берлина. Он в больнице Сономы: палата без окон, желтые стены; за шторками, как стриптизерши перед выходом на сцену, прячутся койки. В одной из них: Роберт. Капельница, кислородная трубка, кудлатые космы безумца. «Это не сигареты, – говорит Роберт. Его глаза обрамляют всё те же старые очки с толстыми стеклами. – Это все поэзия. Она убивает. Зато потом, – он поднимает палец, – бессмертие!» Хриплый смешок. Лишь держит его за руку. И это – всего год назад. А вот Лишь в Делавэре, на похоронах матери, и чья-то рука приобнимает и поддерживает его, не давая ему упасть. Как он благодарен за эту поддержку! А вот он в Сан-Франциско, на пляже, осенью того ужасного года.

– Вы, юноши, ничего не знаете о смерти, – говорит кто-то.

Оказывается, это он сам. Впервые в жизни его немецкий безупречен. За столом воцаряется тишина. Ульрих и Ганс отводят глаза, а Бастьян смотрит на Лишь с приоткрытым ртом.

– Извините, – говорит Лишь, ставя кружку на стол. – Извините, я не знаю, почему я это сказал.

Бастьян молчит. Его кудри поблескивают в свете лампы.

Приносят счет, и Ганс расплачивается факультетской кредиткой, и Лишь оставляет чаевые, хотя его уверяют, что это излишне, и они выходят на улицу, где в лучах фонарей глянцево блестят черные деревья. Никогда в жизни он так не мерз. Ульрих сунул руки в карманы и медленно покачивается под тайную симфонию, к нему жмется Катарина. Разглядывая крыши, Ганс говорит, что отвезет Лишь домой. Но Бастьян говорит, нет, американец первый день в городе, его надо отвести в бар. Беседа протекает, будто речь вовсе не о нем. Будто его тут нет. В конце концов решено: Бастьян сводит его в свой любимый бар – тут, за углом. «Мистер Лишь, вы сумеете потом добраться до дома?» – спрашивает Ганс. Бастьян говорит, что всегда можно вызвать такси. События развиваются очень стремительно. Их спутники уезжают на «твинго», и Лишь с Бастьяном остаются одни. Бастьян окидывает его непроницаемым взглядом из-под насупленных бровей и говорит: «Пойдем». Но вместо бара юноша ведет его в свою квартиру в Нойкёльне, и там – к своему удивлению – Лишь проводит ночь.

Проблемы начинаются поутру, когда Артур Лишь, лишенный сна, обливаясь потом от выпитого за последние двенадцать часов, в заляпанных жиром джинсах и мятой черной рубашке поднимается на открытую галерею, куда выходит его квартира, но не может отпереть дверь. Снова и снова нажимает он на кнопку брелока, снова и снова напряженно прислушивается. Но дверь остается безмолвна. Не слышно брачного пения замка. Лихорадочно озираясь, он замечает стайку птиц на балконе этажом выше. Вот он, счет за вчерашний вечер. Вот она, бесславная изнанка жизни. И с чего он взял, что сможет всего этого избежать? Лишь представляет, как Ганс заходит за ним перед занятиями и застает его спящим под дверью. Он представляет, как ведет свою первую пару в облаке перегара и табачного дыма. И тут его взгляд падает на открытое окно.

В десять лет мы лазаем по деревьям с безрассудством, которое ужаснуло бы наших родителей. В двадцать забираемся через окно в общежитие к спящему возлюбленному. В тридцать ныряем в изумрудный, как русалочий хвост, океан. В сорок с улыбкой наблюдаем со стороны. А что же в сорок девять?

Перекинув ногу через перила, он ставит потертую кожаную туфлю на бетонный карниз. Всего пять футов до узкого окна. Только и нужно, что выставить руку и дотянуться до открытой створки. До соседнего выступа – один малюсенький прыжок. И вот он стоит на карнизе, вжавшись в стену, и желтая краска крошится ему на рубашку, и одобрительно щебечет птичий хор. Над крышами восходит берлинское солнце, принося с собой запах хлеба и выхлопных газов. «Сегодня утром в Берлине покончил с собой Артур Лишь, мелкий американский романист, известный в основном благодаря связи с писателями и художниками школы Русской реки, в особенности с поэтом Робертом Браунберном, – напишут в пресс-релизе «Пегасуса». – Ему было пятьдесят лет».

Кто увидит, как наш мистер профессор повис на карнизе четвертого этажа? Как он переставляет ноги, перебирает руками, подвигаясь к кухонному окну? Как титаническим усилием подтягивается на решетке, доходящей до середины окна, перелезает через нее и в облаке пыли проваливается во мрак комнаты? Разве что молодая мать из квартиры напротив, которая гуляет по детской за руку с малышом. Сцена из комедийного фильма. Она знает, что это не вор; это просто какой-то американец.

Сказать, что Лишь – педагог, – это все равно что назвать Мелвилла таможенником. Но Мелвилл и правда одно время служил на таможне. А Лишь одно время занимал должность именного профессора[59] у Роберта в университете. Не имея педагогического образования – если не считать пьяных, овеянных сигаретным дымом посиделок с Робертом и компанией, где все что-то горланили, кого-то высмеивали и вечно играли со словами, – за кафедрой он чувствует себя неуютно и вместо того, чтобы читать лекции, воссоздает со студентами те утраченные деньки. Памятуя, как почтенные мужи пили виски и кромсали «Нортоновскую антологию поэзии», он разрезает пассаж из «Лолиты» на части и предоставляет молодым докторантам собрать его по-своему. В их коллажах дьявольски-хитрый Гумберт Гумберт превращается в старика с помутившимся рассудком, который мирно смешивает коктейли и, уклоняясь от конфронтации с Шарлоттой Гейз, вновь отправляется за льдом. Лишь дает им отрывок из Джойса и бутылочку замазки – и Молли Блум просто говорит «Да». Он просит их придумать убедительное первое предложение для книги, которую они не читали (что сложно уже потому, что эти усердные студенты читали все), и они пишут леденящий кровь зачин для «Волн» Вирджинии Вулф: «Я заплыла так далеко, что не слышала криков спасателей: “Акула! Акула!”»

Хотя в программе курса нет ни вампиров, ни монстров Франкенштейна, студенты его обожают. Они с детского сада не держали в руках ножницы и клей. Их никогда не просили переводить по кругу фразу из Карсон Маккаллерс («В городе было двое немых, они всегда ходили вместе»[60]) на немецкий (In der Stadt gab es zwei Stumme, und sie waren immer zusammen), а потом обратно на английский, и так до тех пор, пока не получится полная белиберда: «В баре были вместе две картофелины, и от них жди беды». Для юных тружеников это настоящие каникулы. Учатся ли они чему-нибудь на уроках Артура Лишь? Едва ли. Зато он заново пробуждает в них любовь к языку, которая с годами, подобно супружескому сексу, изрядно поблекла. И попутно сам завоевывает их любовь.

В Берлине Лишь отпускает бороду. Все вопросы – к одному молодому человеку с надвигающейся свадьбой. Ну, или к новой пассии нашего героя: Бастьяну.

Кто бы мог подумать, что они сойдутся? Уж точно не Лишь. Ведь они совсем друг другу не подходят. Бастьян молод, тщеславен и заносчив, к литературе и искусству относится не только без интереса, но даже с некоторым презрением; зато он заядлый спортивный фанат, и поражения Германии вгоняют его в такую депрессию, какой не видели со времен Веймарской республики. При том, разумеется, что Бастьян не немец; он баварец. Лишь не в силах этого понять. Для него Германия – это и есть баварские ледерхозен[61] и пивные фестивали Мюнхена, а вовсе не граффити Берлина. Но Бастьян страшно гордится своими корнями. Об этом возвещают картинки и надписи на его футболках, которые – в сочетании со светлыми джинсами и легкой курткой – и составляют его обычный гардероб. Со словами он обращается безыскусно, бесстрастно, бесцеремонно. Что, как вскоре убедится Лишь, не мешает ему быть на удивление чувствительным.

Бастьян заводит привычку наведываться к Лишь по несколько раз в неделю. Поджидает его у дома в своей легкой курточке, джинсах и неоновой футболке. Зачем ему сдался наш мистер профессор? Он не говорит. Он просто прижимает Лишь к стенке, едва переступив порог квартиры, и шепчет вольную интерпретацию таблички на КПП «Чарли»: «Въезжаю в американский сектор…»[62] Иногда они до утра не выходят из дома, и Лишь приходится готовить ужин из того, что есть: яиц, бекона и грецких орехов. Однажды вечером, на исходе второй недели Wintersitzung, когда они вместе смотрят любимое шоу Бастьяна Schwiegertochter gesucht[63], где сельские кумушки ищут пару для своих сыновей, молодой человек засыпает в обнимку с Лишь, уткнувшись носом ему в ухо.

В полночь его бросает в жар.

Как странно ухаживать за чужим человеком. В болезни самоуверенный Бастьян превращается в беспомощное дитя; то его знобит, и его надо закутать, то его лихорадит, и его надо раскрыть (в квартире имеется градусник, но, увы, европейский, с непонятной шкалой Цельсия); потом ему нужны продукты, о которых Лишь в жизни не слышал, и старинные (вероятно, выдуманные в бреду) баварские примочки и снадобья вроде горячего Rosenkohl-Saft (сока брюссельской капусты). Хотя Лишь всегда слыл неважной сиделкой (по выражению Роберта, бросал слабых на произвол судьбы), при взгляде на бедного мальчика у него разрывается сердце. Ни Mami, ни Papi. Лишь гонит воспоминание о другом больном в другой европейской постели. Как давно это было? Он садится на велосипед и объезжает Вильмерсдорф в поисках какого-нибудь спасительного средства. А возвращается, как это всегда бывает в Европе, с пакетиком порошка, который нужно развести в воде. Микстура пахнет скверно, и Бастьян отказывается ее пить. Тогда Лишь включает Schwiegertochter gesucht и велит ему делать глоток каждый раз, когда голубки снимают очки, чтобы поцеловаться. Бастьян пьет, глядя на Лишь охристыми, как желуди, глазами. К утру жар спадает.

– Знаешь, как тебя зовут мои друзья? – спрашивает Бастьян из комка простыней с узором из плюща. Комнату заливает бледный свет. Бастьян снова стал собой: румяные щеки, бодрая улыбка. Только растрепанные волосы словно бы еще не проснулись, как кошка, свернувшаяся на подушке.

– Мистер профессор, – говорит Лишь, вытираясь после душа.

– Нет, это я тебя так называю. Они зовут тебя Питером Пэном.

Лишь, по своему обыкновению, смеется задом наперед: «АХ-ах-ах».

Бастьян берет кофе с прикроватной тумбочки. Окна открыты, ветер играет дешевыми белыми занавесками; над липами растянулось серое с темными кляксами небо.

– «Как поживает Питер Пэн?» – спрашивают они у меня.

Лишь хмурится и подходит к гардеробу. В зеркале мелькает его отражение: раскрасневшееся лицо, белое туловище. Статуя с чужой головой.

– Расскажи мне, зачем меня этим зовут.

– Знаешь, твой немецкий никуда не годится, – говорит Бастьян.

– Неправда. Он не идеальный, возможно, – говорит Лишь, – зато он взволнованный.

Молодой человек садится в постели и беззастенчиво смеется. Бронзовая кожа, слегка обгоревшие после солярия плечи и щеки.

– Видишь, я понятия не имею, о чем ты. Что значит «взволнованный»?

– Ну, взволнованный, – объясняет Лишь, надевая трусы. – Вдохновенный.

– То есть как у ребенка. Ты выглядишь и ведешь себя очень молодо. – Бастьян хватает Лишь за руку и притягивает к себе. – Может быть, ты так и не вырос?

Что ж, может быть. Лишь познал и радости юности – восторги, волнения, темноту клубов, где можно затеряться с таблеткой, с бутылкой, с незнакомцем, – и (за компанию с Робертом и его друзьями) прелести старости – комфорт и покой, красоту и хороший вкус, старых приятелей и старые истории, вино и виски и закаты над водой. Всю жизнь он перемежал первое и второе. Молодость, какая была у него самого, когда каждый день со стыдом полощешь единственную хорошую рубашку и надеваешь единственную хорошую улыбку, отправляясь навстречу всему новому: новым наслаждениям, новым знакомствам, новым граням себя самого. И старость, как у Роберта, когда так же придирчиво выбираешь пороки, как галстуки в парижском бутике, когда спишь на солнце после обеда, а позже, вставая с кресла, слышишь поступь смерти. Город юности, страна старости. Где-то на границе между ними и обретается Лишь. Но, похоже, он и там не освоился.

– По-моему, тебе стоит отпустить бороду, – воркует молодой баварец. – По-моему, тебе очень пойдет.

И Лишь отпускает бороду.

Теперь необходимо упомянуть один факт: в постели Артур Лишь далеко не на высоте.

При виде Бастьяна, который стоит вечерами под лишьнианскими окнами и ждет, когда его пустят наверх, логично предположить, что его приводит туда секс. Но это не совсем так. Рассказчик готов подтвердить, что Артур Лишь – чисто технически – неумелый любовник.

Начнем с того, что природа не была с ним щедра: по всем параметрам он весьма зауряден. Обыкновенный американец, улыбается и хлопает белобрысыми ресницами. Милое личико, но на этом все. Кроме того, с юных лет в момент близости его порой охватывает такая паника, что он либо слишком быстро финиширует, либо никак не может завести мотор. Чисто технически: плох в постели. И все же, подобно нелетающим птицам, Лишь выработал другие механизмы выживания. Подобно нелетающим птицам, он об этом не догадывается.

Он целуется… как бы вам объяснить? Как влюбленный. Как тот, кому нечего терять. Как человек, который совсем недолго учит чужой язык и знает только настоящее время второго лица. Только ты, только сейчас. Некоторых мужчин никогда в жизни так не целовали. Некоторые мужчины – после Артура Лишь – понимают, что их никогда больше так не поцелуют.

Еще одна загадка: его прикосновения околдовывают. По-другому это не назовешь. Возможно, все дело в том, что он «ходит без кожи» и потому одним касанием передает свои нервные импульсы другим. Роберт сразу обратил на это внимание; он сказал: «Ты кудесник, Артур Лишь». Менее чуткие натуры, зациклившиеся на своих специфических нуждах («Выше; нет, выше; нет, ВЫШЕ!»), ничего не заметили. Но Фредди тоже это почувствовал. Легкий шок, нехватка кислорода, минутное беспамятство, потом открываешь глаза – а над тобой невинное блестящее от пота лицо Артура Лишь. Он излучает, источает какую-то бесхитростную невинность – может, в этом его секрет? Не устоял перед его чарами и Бастьян. Как-то вечером после подростковых шалостей в прихожей они начинают раздевать друг друга, но, не в силах одолеть иноземные застежки, вынуждены раздеться сами. Когда Артур заходит в спальню, Бастьян уже лежит на кровати, голый и загорелый. Артур садится рядом и кладет руку ему на грудь. Бастьян шумно вздыхает. Выгибает спину; его дыхание учащается, и он шепчет: «Was tust du mir an?» («Что ты со мной делаешь?») Лишь не имеет ни малейшего понятия.

На четвертой неделе своего пребывания в Германии Лишь замечает что-то неладное: его помощник Ганс, и без того юноша серьезный, сидит на паре мрачнее тучи, подпирая голову руками, будто она отлита из чугуна. Размолвка с любимой, догадывается Лишь. Одна из тех красивых, остроумных, пыхтящих как паровоз немецких бисексуалок, блондинок с выпрямленными волосами, одевающихся в стиле «американское ретро»; или иностранка, прекрасная итальяночка в медных браслетах, улетевшая домой, в Рим, жить с родителями и работать администратором в галерее современного искусства. Бедный, безутешный Ганс. Но когда он теряет сознание прямо за партой, пока Лишь чертит на доске диаграмму по Форду Мэдоксу Форду[64], становится ясно, что дело в другом. Мертвенная бледность, прерывистое дыхание: эти симптомы Артуру Лишь уже знакомы.

Он поручает студентам отвести бедного мальчика в Gesundheitszentrum[65], а сам идет в изящный современный кабинет доктора Балька просить на своем ломаном немецком нового ассистента. Смысл сказанного доходит только с третьей попытки, и доктор Бальк издает тихое «Аха».

На следующий день Лишь узнает, что доктор Бальк слег с какой-то неведомой хворью. Посреди пары, синхронно взмахнув хвостиками, точно перепуганные лани, тихо падают в обморок две девушки. Лишь начинает видеть закономерность.

– По-моему, я немного распространяю, – сообщает он Бастьяну за ужином в местном ресторанчике. В меню столько диковинных позиций (под заголовками «Холодные друзья», «Горячие друзья» и «Друзья с хлебом»), что Лишь каждый вечер заказывает одно и то же: шницель с кисловатым картофельным салатом и большой бокал искрящегося пива.

– Артур, ты вообще о чем? – спрашивает Бастьян, отрезая себе кусочек его шницеля.

– По-моему, я немного распространяю заразу.

Бастьян качает головой.

– Это вряд ли, – говорит он с набитым ртом. – Ты же не заболел.

– Но все остальные больны!

Официантка ставит перед ними хлеб и Schmalz[66].

– Знаешь, это очень странная болезнь, – говорит Бастьян. – Я чувствовал себя совершенно нормально. А потом, когда ты заговорил со мной, у меня закружилась голова и подскочила температура. Просто кошмар. Но всего на одну ночь. Думаю, это сок брюссельской капусты помог.

– Я не принес сок брюссельской капусты, – говорит Лишь, намазывая смальцем ломоть черного хлеба.

– А мне снилось, что принес. И это помогло.

Наш автор в замешательстве. Он меняет тему:

– На следующей неделе у меня событие.

– Знаю, ты говорил, – отвечает Бастьян, угощаясь его пивом; свое он уже прикончил. – Литературные чтения. Скорее всего, я не приду. На таких мероприятиях обычно скука смертная.

– Нет-нет-нет, я никогда не убиваю скукой. А еще на следующей неделе выходит замуж моя подруга.

Взгляд баварца блуждает по залу и останавливается на телеэкране, где показывают футбол.

– Да? – рассеянно говорит он. – Близкая подруга? Она расстроилась, что ты не придешь?

– Я хотел сказать «друг». Да, близкий. Я не знаю, как сказать по-немецки. Больше, чем друг, но в прошлом.

Холодный друг?

Бастьян с удивлением переводит на него взгляд. Затем берет его за руку и лукаво улыбается.

– Артур, ты хочешь, чтобы я ревновал?

– Нет-нет. Это античное прошлое. – Лишь треплет его по руке. – Что ты думаешь о моей бороде? – спрашивает он, подставляя лицо свету.

– Дай ей еще немного времени, – подумав, отвечает Бастьян. Он отрезает еще кусочек лишьнианского шницеля и, бросив на Лишь пристальный взгляд, очень серьезно добавляет: – Знаешь, Артур, ты прав. С тобой не заскучаешь.

И снова поворачивается к телевизору.

Телефонный звонок в переводе с немецкого на английский:

– Добрый день! Издательский дом «Пегасус», меня зовут Петра.

– Доброе утро. Вот мистер Артур Лишь. У меня беспокойство насчет этого вечера.

– А, здравствуйте, мистер Лишь! Да-да, мы с вами уже говорили. Уверяю вас, все в полном порядке.

– Я хочу… перестраховаться и уточнить время…

– Как я уже говорила, начало в двадцать три часа.

– Хорошо. Двадцать три часа. Это одиннадцать вечера, корректно?

– Да, все правильно. Мероприятие ночное. Будет весело!

– Но это же психическое заболевание! Никто не пойдет на меня в одиннадцать часов вечера.

– Еще как пойдут. Это не Штаты, мистер Лишь. Это Берлин.

Литературные чтения, организованные издательством «Пегасус» при участии Берлинского автономного университета, Американского литературного института и посольства США в Берлине, проходят не в библиотеке, как ожидал Лишь, и не в театре, как он втайне надеялся, а в ночном клубе. По мнению Лишь, это тоже «психическое заболевание». Клуб находится в Кройцберге, под эстакадой, по которой ходит берлинское метро. Миновав вышибалу («Вот я, автор», – говорит он, не сомневаясь, что все это – одно большое недоразумение), Лишь попадает в прокуренный зал, смахивающий на шахту или туннель для беженцев из Восточной Германии. Стены и сводчатые потолки выложены белой плиткой, слабо мерцающей в приглушенном свете. В одном конце зала виднеется бар, где на зеркальных полках поблескивают бутылки; за стойкой трудятся два бармена, у одного на плече висит кобура с пушкой. В другом конце: диджей в мохнатой шапке. На танцполе в белых и розовых лучах света трясется под минимал-техно народ. В галстуках, тренчкотах, фетровых шляпах. У одного мужчины к запястью пристегнут наручниками портфель. Берлин, что с него взять, думает Лишь. К нему подходит улыбчивая барышня в китайском платье. Точеное личико напудрено, рыжие волосы заколоты палочками, на щеке – мушка, на губах – красная матовая помада:

– А вы, наверное, Артур Лишь! – говорит она по-английски. – Добро пожаловать в Шпионский клуб! Меня зовут Фрида.

Лишь целует ее в обе щеки, но она тянется за третьим поцелуем. Два раза в Италии. Четыре – на севере Франции. Три в Германии? Ему никогда этого не запомнить.

– Я удивлен и, возможно, восторжен! – говорит он.

Недоуменный взгляд и смех.

– Вы говорите по-немецки? Какая прелесть!

– Друг считает, я как ребенок.

Снова смех.

– Да вы проходите! Вы же знаете про Шпионский клуб? Мы каждый месяц устраиваем вечеринку в каком-нибудь тайном месте. Гости приходят в костюмах. ЦРУ или КГБ. Мы ставим тематическую музыку и готовим тематические мероприятия, как сегодня с вами.

Лишь снова окидывает взглядом бар и танцпол. Меховые шапки и значки с серпом и молотом; фетровые шляпы и тренчкоты; припрятанные пистолеты.

– Да, ясно, – говорит он. – А вы кем одеты?

– О, я двойной агент. – Она отступает назад, чтобы Лишь по достоинству оценил ее образ (мадам Чан Кайши?[67] Бирманская куртизанка? Жена полка у нацистов?). – Я вам кое-что принесла, – продолжает она с обезоруживающей улыбкой. – Вы же у нас американец. Кстати, с бабочкой в горошек не прогадали. – Она достает из сумочки значок и закрепляет на лацкане его пиджака. – Пойдемте. Я закажу вам выпить и представлю вашего советского визави.

Лишь отворачивает лацкан, чтобы прочитать надпись на значке:

ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В АМЕРИКАНСКИЙ СЕКТОР

В полночь, сообщают ему, когда музыка стихнет, он и его «советский визави» (русский е́migrе́ с бородой и ochkami, нацепивший футболку со Сталиным под тесноватый пиджак) взойдут на подмостки и в лучах софитов представят свои творения публике. Читать они будут по очереди, по пятнадцать минут. Лишь не верится, что кто-то в этом клубе захочет сидеть в тишине и слушать двух писателей. Ему не верится, что кто-то захочет слушать их целый час. Ему не верится, что он здесь, в Берлине, в эту самую минуту, ждет своего выхода, пока по его рубашке, как у раненого, темным пятном расползается пот. Его снова ждет унижение. Он снова угодил в силки позора, заботливо расставленные вселенной, которая, похоже, любит полакомиться мелкими романистами вроде него. Еще один «Вечер с Артуром Лишь».

Ведь именно сегодня на другом конце света пойдет под венец его старый Freund. Именно сегодня где-то к северу от Сан-Франциско Фредди Пелу выйдет замуж за Тома Денниса. Лишь не знает, где соберутся гости; в приглашении значилось только «11402 Шорлайн-хайвей», а это может быть как вилла на утесе, так и придорожная забегаловка. Но он помнит, что церемония начинается в половине третьего, то есть с учетом разницы во времени… ну, примерно сейчас.

Сейчас, в эту берлинскую ночь, самую холодную с начала зимы, пока по улицам гуляет польский ветер, пока в киосках продают меховые шапки, и перчатки на меху, и шерстяные стельки, пока дети катаются допоздна с горки на Потсдамской площади, пока взрослые пьют у костра Glühwein[68], в эту темную морозную ночь, примерно сейчас, Фредди идет к алтарю. Пока на крыше Шарлоттенбурга[69] поблескивает снег, Фредди и Том Деннис стоят под калифорнийским солнцем, ведь это, конечно же, одна из тех «пляжных» свадеб, где женихи одеты в белый лен, свадебная арка украшена белыми розами, в небе парят пеликаны, а чья-то понимающая бывшая девушка из колледжа поет Джони Митчелл[70] под гитару. С легкой улыбкой Фредди слушает Тома, глядя ему в глаза, пока продрогшие турки бродят по автобусной остановке, как фигурки в часах на городской площади, оживающие в полночь. А ведь и правда уже почти полночь. Пока бывшая девушка поет песню и знаменитый друг читает знаменитые стихи, тротуары заносит снегом. Пока Фредди держит Тома за руку и зачитывает свои клятвы, на карнизах намерзают сосульки. Пока произносит речь священник, пока улыбаются гости в первом ряду, пока Фредди поворачивается к жениху, чтобы скрепить обряд поцелуем, над Берлином ледяным полукружьем светит луна.

Музыка прекращается. Вспыхивает прожектор; Лишь зажмуривается (перед глазами порхают разноцветные бабочки). В зале кто-то кашляет.

– Калипсо, – начинает Лишь. – Его историю поведать я не вправе…

И толпа слушает. Зал погружен в темноту, и почти целый час темнота эта исполнена молчанием. То тут, то там мигают огоньки сигарет: клубные светлячки в поисках любви. Не слышно ни звука. Лишь читает фрагмент из своего романа, русский – из своего. Что-то про поездку в Афганистан, но Лишь не поспевает за развитием сюжета. Уж слишком сбивает с толку этот инопланетный мир, где писатели чего-то стоят. Слишком отвлекают мысли о Фредди у алтаря. Он уже читает второй фрагмент, как вдруг в толпе раздается шумный вздох и начинается возня. Он останавливается: кто-то потерял сознание.

И не один человек, а сразу двое.

После третьего обморока в зале прибавляют свету. Толпа – доктора Стрейнджлавы[71] и девушки Бонда в антураже холодной войны – замирает, будто в клуб нагрянула Штази[72], а потом начинает нервно переговариваться. Прибегают люди с фонариками. Зал с его белыми стенами становится каким-то голым, как общественная баня или вестибюль метро (который здесь когда-то и располагался). «Что будем делать?» – обращается к нему его советский визави с сильным русским акцентом, сдвигая пышные брови, как половинки модульного дивана. Стуча каблучками, к ним семенит Фрида.

– Не беспокойтесь, – говорит она, глядя на русского и кладя руку Лишь на плечо. – Обезвоживание; у нас это не редкость – правда, обычно уже под утро. Но вы начали читать, и тут… – Фрида продолжает говорить, но Лишь уже не слушает. «Вы» относилось к нему. Разбившись на политически невозможные группки, толпа перекочевала к барной стойке. Верхний свет создает неловкое впечатление, что вечеринка закончилась, хотя едва перевалило за полночь. «Но вы начали читать, и тут…» Лишь посещает озарение.

С ним все практически умирают со скуки.

Сначала Бастьян, потом Ганс, доктор Бальк, слушатели его курса и наконец сегодняшняя публика. Он скучный лектор, скучный писатель, скучный собеседник. С чудовищным немецким. Вечно путает dann и denn, für и vor, wollen и werden[73]. Как мило с их стороны, пока он коверкает их родной язык, улыбаться и кивать с широко раскрытыми глазами, будто он детектив и сейчас объявит имя убийцы. До чего они добры и терпеливы! А ведь убийца – он сам. Каждая его ошибка – blau sein вместо traurig sein, das Gift вместо das Geschenk[74] – это маленькое убийство. Каждое слово, каждая банальность, каждый смешок задом наперед. Он пьян, и ему грустно. Его подарок им – это яд. Подобно Клавдию, отравившему отца Гамлета, он вливает яд в уши берлинцев.

Когда звук эхом отскакивает от плиточного потолка, когда к нему поворачиваются лица – только тогда он осознает, что громко вздохнул в микрофон. И отступает назад.

А с другого конца клуба со своей фирменной улыбкой за ним наблюдает: неужели Фредди? Неужели сбежал из-под венца?

Нет-нет-нет. Всего лишь Бастьян.

Когда снова включают минимал-техно, напоминающий Лишь о старых квартирах Нью-Йорка, где колотят по трубам соседи и оглушительно бьются юные сердца (или когда организаторы угощают его вторым «Лонг-Айлендом»?), к нему подходит Бастьян, протягивает таблетку и говорит: «Глотай». Калейдоскоп тел. Вот он танцует с русским писателем и Фридой (две картофелины, и от них жди беды), вот размахивают пластмассовыми пистолетами бармены, вот ему вручают конверт с чеком, точно портфель с секретными документами на Глиникском мосту[75], но в следующую минуту он уже в такси, а после – словно бы на корабле, который выбросило на берег, где все танцуют или беседуют в облаках сигаретного дыма, а снаружи народ сидит на причале, свесив ноги над грязной Шпрее. Повсюду их окружает ночной город; на востоке высится Fernsehturm[76], как новогодний шар на Таймс-сквер, на западе тускло мерцают огни Шарлоттенбурга, а вокруг раскинулась дивная свалка Берлина: заброшенные склады и шикарные лофты и лодки, увитые гирляндами огоньков; жилые дома в сталинском стиле, имитирующие старинные постройки девятнадцатого века; темные парки, в чьих недрах таятся монументы советским солдатам; свечи на порогах домов, где устраивали облавы на евреев, свечи, которые кто-то зажигает каждую ночь. Старые танцевальные клубы, где пенсионеры – привыкшие носить «коммунистический» бежевый и разговаривать шепотом, потому что телефоны прослушивают, – танцуют польку под живую музыку в комнатах, украшенных занавесками из серебристого дождика. Подвальчики, возле которых американские трансвеститы продают британским экспатам билеты на французских диджеев, выступающих в залах, где по стенам струится вода, а под потолком висят люстры из канистр для бензина. Киоски с Currywurst – жареными сосисками, которые продавцы-турки щедро поливают кетчупом и посыпают чихательным порошком, подвальные кулинарии, где те же сосиски запекают в круассаны, тирольские ларьки, где на булке с ветчиной в обрамлении маринованных огурчиков подают раклет. Ярмарки на городских площадях, где можно купить дешевые носки, пластиковые лампы и краденые велосипеды, где еще затемно готовятся к новому дню. Секс-вечеринки со светофорами, сигнализирующими, какую снимать одежду; целые подземелья супергероев в черных латексных костюмах с именными нашивками, кулуары и темные переулки, где все возможно и все дозволено. И повсюду клубы, где все только начинается, где подростки подмешивают друг другу в коктейли колеса, а пожилые парочки выкладывают на черном кафеле уборных кетаминовые дорожки. В одном таком клубе, как он позже вспомнит, какая-то женщина забирается на сцену и начинает отрываться под песню Мадонны, отрываться по полной, толпа рукоплещет, визжит, женщина совсем теряет голову, а ее друзья скандируют: «Питер Пэн! Питер Пэн!» Вообще-то это не женщина; это Артур Лишь. Да, даже старые американские писатели умеют отплясывать так, будто на дворе восьмидесятые в Сан-Франциско, будто сексуальную революцию выиграли, будто война только что закончилась и Берлин освободили, будто освободили их самих; будто то, что шепчет баварец, сжимающий их в объятиях, правда, и все, все мы любимы – даже Артур Лишь.

Почти шестьдесят лет назад в нескольких футах от реки, у которой они танцевали, возникло чудо современной инженерии: за ночь выросла Берлинская стена. Проснувшись утром 16 августа 1961 года, берлинцы увидели ее своими глазами, хотя поначалу это была лишь преграда из бетонных столбов и колючей проволоки. Они знали: беды не миновать, – но внезапных перемен никто не ожидал. А жизнь так часто наступает внезапно. И никогда не угадаешь, по какую сторону стены окажешься ты.

Примерно то же происходит с Артуром Лишь. В день отъезда он просыпается с чувством, что между пятью неделями, которые он провел в Берлине, и реальностью выросла стена.

– Ты сегодня уезжаешь, – говорит юноша, не поднимая головы с подушки и не открывая глаз. Легкий румянец, следы губной помады на щеке, но в остальном, как это бывает только в юности, долгая прощальная ночь не оставила печати на его лице. Грудь, коричневая, будто кожица киви, медленно вздымается и опускается. – Пора прощаться.

– Да, – говорит Лишь, садясь в постели. Комната плывет у него перед глазами. – Через два часа. Я принужден положить одежду в чемодан.

– Твой немецкий все хуже и хуже, – бормочет Бастьян, поворачиваясь к нему спиной. Постель купается в ярких лучах восходящего солнца. С улицы доносится музыка: непрерывный пульс Берлина.

– Ты еще спать.

Глухой стон. Лишь тянется поцеловать его в плечо, но юноша уже спит.

Пошатываясь, он вылезает из постели, чтобы приступить к сборам. Нужно только упаковать рубашки, расстелив их, точно пласты теста, и закатав туда всю остальную одежду, как его учили в Париже. Нужно только собрать все, что валяется на кухне и в ванной, разгрести свою тумбочку престарелого холостяка. Нужно только отыскать потерянное, захватить паспорт, и кошелек, и телефон. Что-нибудь да забудется; но пусть уж лучше это будут иголка с ниткой, чем билеты на самолет. Нужно только собрать чемодан.

Почему он не сказал «да»? Голос Фредди из прошлого: «Хочешь, чтобы я навсегда тут с тобой остался?» Почему он не сказал «да»?

Бастьян дрыхнет на животе, раскинув руки, точно Ampelmännchen[77] с восточноберлинского светофора, приказывающий пешеходам остановиться. Изгиб его спины, блеск темной кожи с россыпью прыщиков на плечах. Последние часы в большой кровати с черным железным каркасом. Лишь идет на кухню и ставит чайник.

Потому что ничего бы не вышло.

Он складывает в стопку работы студентов и аккуратно опускает в специальное отделение черного рюкзака, чтобы проверить в самолете. Он собирает пиджаки, рубашки; связывает их в подобие узелка, какой более древний путешественник носил бы на палочке через плечо. В другое специальное отделение отправляются таблетки (организатор был прав, они и в самом деле работают). Паспорт, кошелек, телефон. Тряпичный ком стягивается ремнями. Обвязывается галстуками. Туфли набиваются носками. Знаменитые лишьнианские эспандеры. До сих пор не использованы: солнцезащитный лосьон, щипчики для ногтей, иголка с ниткой. До сих пор не надеваны: коричневые хлопковые штаны, синяя футболка, пестрые носки. Все это – в кроваво-красный чемодан. Все это бесцельно облетит земной шар, подобно столь многим путешественникам.

Вернувшись на кухню, он высыпает остатки кофе (слишком много) во френч-пресс и заливает кипятком. Помешивает китайской палочкой и накрывает крышкой. Ждет, пока заварится; подносит руку к лицу и с удивлением нащупывает бороду, как человек, забывший, что на нем маска.

Потому что он струсил.

А теперь все кончено. Фредди Пелу замужем.

Лишь надавливает на поршень, словно это детонатор, и волна кофе захлестывает весь Берлин.

* * *

Телефонный звонок в переводе с немецкого на английский:

– Алло?

– Доброе утро, мистер Лишь. Это Петра из «Пегасуса»!

– Доброе утро, Петра.

– Я хотела проверить, как у вас дела.

– Я на аэропорту.

– Отлично! Позвольте вас поздравить, вчера вечером вы произвели настоящий фурор. А ваши студенты вам безумно благодарны.

– Каждый из них очень болен.

– Все уже поправились, и ваш ассистент тоже. Он сказал, что вы совершенно бесподобны.

– Каждый из них очень добр.

– А если обнаружится, что вы что-то оставили, просто позвоните, и мы все вам пришлем!

– Нет, я ни о чем не жалею. Ни о чем.

– Что, простите?

(Звучит объявление о рейсе.)

– Я ничего не оставил позади.

– Тогда до свидания, мистер Лишь! До вашего следующего замечательного романа!

– Этого мы не знаем. До свидания. Теперь я улетаю в Марокко.

Но в Марокко он не попадет.

Лишь во Франции

Настал черед поездки, которой он боится. К этой поездке, где ему стукнет пятьдесят, вели его маршем слепых все поездки его жизни. Вылазка с Робертом в Италию. Французские каникулы с Фредди. Гонка через всю страну в Сан-Франциско после колледжа, в гости к какому-то Льюису. Детские походы с отцом, в основном по полям сражений Гражданской войны. Артур часто вспоминает, как искал в траве патроны, а нашел – о, чудо из чудес! – наконечник стрелы (вероятно, подброшенный отцовской рукой). Вспоминает игры в ножички, когда ему, маленькому и неуклюжему, давали складной нож, и он трусливо бросал его, точно ядовитую змею, а один раз даже умудрился вонзить в настоящую змею (раздавленного ужа). Вспоминает картошку в фольге. Страшилки про золотую руку[78] у костра. В отблесках пламени – отцовское ликование. До чего дороги эти воспоминания! (Годы спустя он обнаружит в отцовской библиотеке книгу «Растим натурала», где синей ручкой будут выделены советы отцам по воспитанию сыновей-хлюпиков: походы по полям сражений, ножички, страшилки у костра – но даже это открытие не разрушит герметичного счастья его детства.) Ему всегда казалось, что его странствия стихийны, как движение звезд по небу; и только теперь он разглядел протянувшийся над его жизнью пояс созвездий. И вот вступает в свои права Скорпион.

Лишь уверен, что из Берлина полетит в Марокко с короткой пересадкой в Париже. Он ни о чем не жалеет. Он ничего не оставил позади. Последние песчинки в часах, отмеряющих первые пятьдесят лет его жизни, будут песчинками Сахары.

Но в Марокко он не попадет.

В Париже: проблема. Всю жизнь Артур Лишь ведет борьбу с системой такс-фри. Как гражданин США, он вправе требовать возмещения налогов на сделанные в Европе покупки. Когда ты стоишь в магазине и в руках у тебя конверт с заполненными формами, тебе кажется, что все очень просто. Поставить штамп на таможне, найти офис возврата, забрать деньги. Но Лишь уже выучил все их трюки. Закрытое окошко на таможне, ремонт в офисе возврата, упрямцы, требующие, чтобы вы предъявили товары, которые уже сдали в багаж; да проще получить визу в Мьянму. Однажды в аэропорту Шарль-де-Голль ему вообще не смогли ответить, где у них офис возврата. В другой раз, получив штамп, он бросил конверт в мусорку, коварно притворившуюся почтовым ящиком. Снова и снова он терпел поражение. Но только не в этот раз. Он вернет чертов налог, чего бы это ни стоило. Спустив уйму денег после победы в Турине (голубая блуза из шамбре с широкой полосой снизу, как на полароидном снимке), он специально приехал в миланский аэропорт на час раньше и понес обновку на таможню, но там ему с прискорбием сообщили, что он сможет оформить возврат, только когда покинет Евросоюз, то есть в аэропорту Парижа перед отбытием в Африку. Но это его не сломило. В Берлине он применил ту же тактику и получил тот же ответ (от рыжей всклокоченной дамочки на гневном берлинском). Это тоже его не сломило. Однако в Париже его ждет сюрприз: рыжая всклокоченная дамочка вернулась, только теперь на ней очки в форме песочных часов, – либо это ее сестра-близнец. «Мы не принимаем Ирландию», – говорит она на ледяном английском. По роковой случайности ему дали ирландский конверт; но чеки в нем итальянские. «Это Италия! – спорит он, но дамочка качает головой. – Италия! Италия!» Правда на его стороне, но, повысив голос, он проиграл; внутри у него плещется знакомое чувство тревоги. Наверняка она это учуяла. «Теперь вы должны отправить конверт по почте», – говорит она. Взяв себя в руки, он спрашивает, где же тут почта. Мельком взглянув на него сквозь толстые стекла очков, без тени улыбки она произносит эти волшебные слова: «В аэропорту почты нет».

Разбитый наголову, Артур Лишь в панике ковыляет к выходу на посадку; с какой завистью поглядывает он на курильщиков, беззаботно смеющихся в стеклянном зоопарке. Задыхаясь от несправедливости, он перебирает в памяти бесполезные четки старых обид: как сестра получила игрушечный телефон, а он остался без подарка, как на экзамене по химии из-за почерка ему снизили балл, как его место в Йеле досталось какому-то богатому идиоту, как мужчины снова и снова предпочитали ему, невинному Артуру Лишь, кретинов и подонков – и наконец, как издатель вежливо отрекся от его последнего романа и как его не включили ни в один список лучших писателей моложе тридцати, моложе сорока, моложе пятидесяти (дальше списков уже не бывает). Сожаления о Роберте. Страдания из-за Фредди. Его мозг снова встает за кассу и предъявляет счет за былые конфузы, будто он еще не расплатился сполна. Он бы рад обо всем забыть, да не может. Дело не в деньгах, говорит он себе, а в принципе. Он все сделал правильно, а его снова обвели вокруг пальца. Дело не в деньгах. Но, проходя мимо «Прада», «Луи Виттон» и совместных коллекций модных домов с алкогольными и табачными брендами, он вынужден признать: дело в деньгах. Ну конечно же, в деньгах. Внезапно его подсознание решает, что он все-таки еще не готов разменять шестой десяток. Когда потный, нервный, уставший от жизни Артур Лишь наконец добирается до выхода на посадку, до него долетает голос сотрудницы авиакомпании: «Уважаемые пассажиры, на рейсе Париж – Марракеш не хватает мест. Мы ищем добровольцев, которые согласятся полететь вечерним рейсом за компенсацию в размере…»

– Я согласен!

Колесо фортуны повернулось в одночасье. Еще совсем недавно Лишь плутал по аэропорту в полном отчаянии и на грани банкротства, но посмотрите на него теперь! Фланирует по рю де Розье с полными карманами денег! Багаж остался в аэропорту, а у него впереди – целый день в Париже. И он уже позвонил старому другу.

– Артур! Юный Артур Лишь!

На том конце линии: Александр Лейтон из школы Русской реки. Поэт, драматург, филолог, чернокожий гей, променявший неприкрытый расизм Америки на деликатный расизм Франции. Когда-то Алекс был бунтарем, носил роскошное афро и декламировал стихи за обеденным столом; в последний раз, когда они виделись, его голова была гладкой и блестящей, как драже в шоколаде.

– Слышал я про твое путешествие! Только почему не позвонил заранее?

– Меня вообще тут быть не должно, – сбивчиво объясняет Лишь, все еще радуясь временному помилованию. Он вышел из метро где-то в Марэ и никак не сориентируется на местности. – Я преподавал в Германии, а до этого был в Италии; мне предложили полететь вечерним рейсом, и я согласился.

– Как же мне повезло.

– Я подумал, может, сходим куда-нибудь? Перекусим или выпьем.

– Карлос тебя отыскал?

– Кто? Карлос? Что?

Похоже, в этой беседе он тоже никак не сориентируется.

– Еще отыщет. Он хотел купить мои старые письма и черновики. Не знаю, что он там задумал.

– Карлос?

– Но мои бумаги уже купила Сорбонна. Скоро он придет и по твою душу.

Лишь представляет свои собственные «бумаги» в Сорбонне: «Полное собрание писем Артура Лишь». Столь же значимое событие в мире литературы, что и «Вечер с…».

Александр продолжает что-то рассказывать:

– …упоминал, что ты поедешь в Индию!

Лишь не думал, что сплетни так быстро облетят мир.

– Да, – говорит он. – Да, это была его идея. Послушай…

– Кстати, с днем рождения.

– Нет-нет, мой день рождения только…

– Слушай, мне надо бежать, но сегодня вечером я иду на званый ужин. Аристократы; они обожают американцев, они обожают людей искусства. Им будет очень приятно, если ты придешь. Мне будет очень приятно, если ты придешь. Ну что, ты придешь?

– Званый ужин? Не знаю, смогу ли я…

Это одна из тех арифметических задачек, которые всегда давались ему с трудом: «Если мелкий романист хочет пойти на званый ужин в восемь вечера, но в полночь у него самолет…»

– Это бобо[79], они обожают сюрпризы. Заодно поболтаем о свадьбе. Очень мило. А какой скандальчик!

– Ах это, ха-ха… – блеет Лишь, лишенный дара речи.

– Так значит, ты слышал. Будет о чем поговорить. Что ж, до вечера!

Назвав престранный адрес на рю дю Бак и несколько дверных кодов, он с Лишь прощается без лишних слов. Лишь бредет, как в тумане, по улочке с мощеными тротуарами, а мимо проходят школьницы, что всё делают парами[80].

Теперь он точно пойдет на этот ужин, не удержится. Очень милая свадьба. Интрига – точно у вас под носом покрутили игральной картой, а миг спустя она исчезла; но рано или поздно она все равно обнаружится у вас за ухом. Итак, решено: Лишь отправит чеки, сходит на званый ужин и, выслушав все самое страшное, умотает в Марокко. А в промежутках будет бродить по городу.

Вокруг расправляет свои голубиные крылья Париж. Лишь гуляет по площади Вогезов, где под кронами аккуратно подстриженных деревьев можно укрыться не только от накрапывающего дождя, но и от ансамбля «Юношество Юты» в желтых футболках, исполняющего софт-рок восьмидесятых. На скамейке в плащах, покрытых бисеринками дождя, в порыве страсти, вызванном, вероятно, хитами их молодости, безудержно целуется парочка; под звуки «All Out of Love»[81] рука мужчины заползает под блузку его возлюбленной. Возле дома-музея Виктора Гюго из-под колоннады за дождем наблюдает стайка подростков в одноразовых дождевиках; судя по сверткам с сувенирами, они побывали и в гостях у Квазимодо. В патиссерии даже Лишь с его невразумительным французским обречен на успех: вскоре в руках у него миндальный круассан, с которого так и сыплется сладкое конфетти. В музее Карнавале́ он любуется интерьерами давно разрушенных дворцов, возрожденных комната за комнатой в миниатюре, разглядывает весьма странную композицию en biscuit[82], где Бенджамин Франклин подписывает договор с Францией, дивится высоченным, почти в человеческий рост, спинкам старинных кроватей, восхищенно замирает перед черно-золотым убранством прустовской спальни (несмотря на обшивку пробковым деревом, она скорее похожа на будуар, чем на палату душевнобольного) и умиляется портрету Пруста-старшего над комодом. В час дня, когда он стоит под аркой бутика Фуке[83], по всему музею прокатывается звон: в отличие от одного нью-йоркского отеля, здесь не забывают заводить старинные часы. Но, посчитав удары, он обнаруживает, что они отстают на час.

Встреча с Александром на рю дю Бак еще не скоро. Он направляется на рю дез Архив, а оттуда, проулками, – в еврейский квартал. Молодежь стоит в очереди за фалафелями, туристы постарше сидят за столиками уличных кафе с необъятными меню и страдальческими минами. Элегантные парижанки в темных пальто потягивают такие кислотные американские коктейли, каких в Америке не пьют даже на студенческих вечеринках. Он вспоминает другую поездку во Францию, когда Фредди приехал в его парижский отель и они устроили себе недельные каникулы: музеи, и ослепительные рестораны, и ночные прогулки по Марэ рука об руку, навеселе, и дни, проведенные в номере за лечением и развлечением, когда один из них подхватил какую-то местную хворь. Льюис рассказал ему об элитном мужском ателье как раз за углом. Фредди перед зеркалом, в черном пиджаке, не книжный червь – кинозвезда: «Я что, правда так выгляжу?» Надежда в его глазах; Лишь просто обязан был купить ему этот пиджак, хотя он стоил как вся поездка. Исповедовавшись Льюису в своем безрассудстве, в ответ он услышал: «Ты же не хочешь, чтобы на твоей могиле написали: “Он был в Париже и не позволил себе ни одной прихоти”?» Позже он все думал, о какой же прихоти шла речь: о пиджаке или о Фредди?

Разыскав безликий темный фасад, он нажимает на позолоченный сосок дверного звонка. Дверь отворяется.

Два часа спустя: Артур Лишь стоит перед зеркалом. Слева от него на белом кожаном диване: чашка из-под кофе и пустой бокал. Справа от него: Энрико, низенький бородатый волшебник, который проводил его в примерочную, предложил присесть, а сам отправился за «специальным наборчиком». Небо и земля, если сравнивать с портным из Пьемонта (моржовые усы), который не проронил ни слова, пока снимал мерки для второй половины его итальянского приза – костюма индивидуального пошива, а на восторги Артура, обнаружившего среди образцов ткани свой любимый оттенок синего, возразил: «Слишком молодо. Слишком ярко. Вы носить серый». Когда же Артур заупирался, пьемонтец пожал плечами: мол, посмотрим. Лишь оставил адрес отеля в Киото, где он будет обретаться через четыре месяца, и, чувствуя себя обделенным, отправился в Берлин.

Но здесь, в Париже: пещера сокровищ. А в зеркале: новый Лишь.

Энрико:

– У меня… нет слов…

Вопреки расхожему мнению, покупать одежду за границей – не лучшая идея. Белоснежные льняные туники, столь элегантные в Греции, за ее пределами превращаются в тряпки хиппи; дивные полосатые рубашки из Рима навсегда отправляются в шкаф; а расписные шелка с Бали – это сначала круизная униформа, потом – шторы, потом – признак прогрессирующего психического расстройства. И конечно, не будем забывать про шопинг в Париже.

На Артуре Лишь: броги из натуральной кожи с зелеными полосками на мысках, черные льняные брюки, подогнанные по фигуре, серая футболка швами наружу и кожаная куртка с капюшоном, потертая, как старый ластик. Он смахивает на коварного рэпера с Файр-Айленда[84]. Скоро пятьдесят, скоро пятьдесят. Но в этой стране, в этом городе, в этом квартале, в этой комнате – со скандальным изобилием кожи и меха, потаенными пуговичками и швами, таинственным полумраком, как из классики нуара, омытым дождем окошком над головой, полами из натурального дерева под ногами, горсткой лампочек, свисающих со стропил, точно ангелы-висельники, и Энрико, которому этот очаровательный американец, похоже, немного вскружил голову, – здесь и сейчас Лишь совсем другой человек. Красивый, уверенный в себе. Каким-то образом красота его юности, годами пылившаяся в чулане, вернулась к нему в зрелые годы. «Я что, правда так выгляжу?»

* * *

Званый ужин проходит в бывших «комнатах для прислуги» на верхнем этаже старинного здания с низкими потолками и узкими лабиринтами коридоров – идеальные декорации для загадочного убийства, – поэтому, когда его знакомят с гостями, переводя взгляд с одного улыбающегося аристократического лица на другое, он невольно видит в них персонажей из бульварного романа: «Вот юная богемная художница, – бормочет он себе под нос, пожимая руку неряшливой блондиночке в зеленом комбинезоне с горящими от кокаина глазами. – А это, – шепчет он, когда в его сторону кивает престарелая женщина в шелковом хитоне, – ее мамаша, проигравшая все свои жемчуга в казино». Никчемный кузен из Амстердама в хлопковом костюме в полоску. Сын-гей в темно-синем блейзере и брюках цвета хаки à l’Amе́ricain[85]; никак не очухается после уикенда под экстази. Старый скучный итальянец в малиновом пиджаке с бокалом виски в руках: бывший тайный collaborateur[86]. Хорошенький испанец в белоснежной рубашке в углу: шантажирует всю компанию. Хозяйка с укладкой в стиле рококо и кубистским подбородком: на последние деньги заказала мусс к десерту. Но кто же станет жертвой убийства? Ну конечно же, Артур Лишь! Никому не известный гость, приглашенный в последнюю минуту, – просто идеальная мишень! Лишь заглядывает в свой бокал с отравленным шампанским (по меньшей мере второй за вечер) и с улыбкой окидывает комнату взором. Александра нигде не видно: либо он опаздывает, либо где-то притаился. И тут, возле книжного шкафа, Лишь замечает тощего коротышку в темных очках. Его внутренности сворачиваются угрем. Он ищет глазами выход, но в жизни выходов не бывает. Поэтому, пригубив шампанского, он подходит поближе и здоровается.

– Артур, – улыбается Финли Дуайер. – Снова в Париже!

И почему нельзя забыть нам дружбу прежних дней?[87]

* * *

Спустя какое-то время после «Литературных лавров Уайльда и Стайн» пути Артура Лишь и Финли Дуайера снова пересеклись. Судьба свела их во Франции, на литературном турне американских писателей, устроенном французским Министерством культуры. По задумке, они должны были целый месяц разъезжать по провинциальным библиотекам и нести искусство в массы. Приглашенные американцы никак не могли взять в толк, зачем французам импортировать писателей из-за рубежа и зачем кому-то понадобилось Министерство культуры. По прибытии в Париж, совершенно разбитый после долгого перелета (тогда он еще не знал фокуса со снотворным от Фредди), Лишь бросил окосевший взгляд на список авторов и обреченно вздохнул. Снова это имя.

– Здравствуйте, я Финли Дуайер, – сказал Финли Дуайер. – Мы с вами не знакомы, но я читал ваши книги. Добро пожаловать в мой город; я ведь, знаете ли, тут живу. – Лишь сказал, что ждет не дождется, когда они все вместе отправятся в турне, но Финли возразил, что он все не так понял. Они будут путешествовать парами. «Как мормоны», – с улыбкой добавил этот субъект. Лишь не спешил радоваться, пока не узнал наверняка, что нет, Финли Дуайер не его пара. Он вообще остался без пары; из-за слабого здоровья одна пожилая писательница так и не приехала. Лишь ничего не лишился; напротив, это было маленькое чудо: один во Франции на целый месяц! У него будет время и писать, и размышлять, и знакомиться со страной. Стоя во главе стола, дама в золотых одеждах объявляла пункты их назначения; Марсель, Корсика, Париж, Ницца. Артур Лишь… она сверилась с записями… Мюлуз. «Что?» Мюлуз.

Мюлуз, как выяснилось, расположен на границе с Германией, неподалеку от Страсбурга. Каждый год там устраивают дивный праздник урожая, на который он опоздал, и чудесную рождественскую ярмарку, до которой еще далеко. Ноябрь – межсезонье: неприметная средняя сестра. Приехал он поздно вечером, и его сразу отвели в гостиницу, удачно расположенную прямо на территории вокзала, и город показался ему мрачным, а дома – сгорбленными. В его номере, похоже, ничего не меняли с семидесятых. Лишь долго штурмовал желтый пластиковый комод, но в конце концов вынужден был отступить. В ванной слепой сантехник перепутал краны с горячей и холодной водой. Окна номера выходили на круглую площадь, вымощенную кирпичом, точь-в-точь пицца «Пеперони», которую свистящий ветер бесконечно приправлял сухой листвой. В конце турне, утешал он себя, к нему хотя бы приедет Фредди, и они на недельку задержатся в Париже.

Его сопровождающая, стройная красавица алжирских кровей по имени Амели, не могла и двух слов связать по-английски; оставалось только догадываться, почему ее взяли на эту должность. И все же по утрам – в дивных вязаных свитерах, с улыбкой – она встречала его в вестибюле гостиницы и доставляла в местную библиотеку; днем, когда его возили на мероприятия, ездила на заднем сидении, а по вечерам доставляла его домой. Где жила она сама, было загадкой. Как и то, зачем ее к нему прикомандировали. Неужели, чтобы он с ней спал? Коли так, его книги плохо перевели. Библиотекарь вполне сносно говорил по-английски, но нес на себе печать неведомой скорби; под осенним дождем его бледная лысая голова словно размывалась и обесцвечивалась. Библиотекарь отвечал за его график; в первой половине дня Лишь выступал в какой-нибудь школе, во второй – в какой-нибудь библиотеке, а в промежутке его иногда возили в какой-нибудь монастырь. До этого он никогда не задумывался, что подают во французских школьных столовых; так стоило ли удивляться при виде заливного с маринованными огурцами? Красивые дети задавали чудесные вопросы на чудовищном английском, на манер кокни проглатывая «эйч»; Лишь любезно отвечал, и девочки хихикали. У него просили автограф, как у настоящей звезды. Ужинал он в библиотеках, зачастую в единственном месте со столами и стульями – детском зале. Вообразите: высокий Артур Лишь втиснулся за детский столик и ждет, пока ему развернут бутерброд с паштетом. В одной библиотеке для него испекли «американские сладости», на поверку оказавшиеся маффинами с отрубями. Чуть позже: он читал вслух для шахтеров, а те задумчиво слушали. О чем все только думали? Кто догадался послать писателя-гея среднего полета к французским шахтерам? Финли Дуайер наверняка каждый вечер срывал овации перед бархатным занавесом где-нибудь на Ривьере. Здесь же: мрачные небеса и мрачные судьбы. Вот и Артур Лишь помрачнел. Дни становились всё пасмурнее, шахтеры – всё угрюмее, хандра его – всё чернее. Он не воспрянул духом, даже обнаружив в Мюлузе гей-бар; жалкая темная комнатушка, горстка «любителей абсента»[88] и вывеска «Фортуна», иронию которой он не оценил. Когда Лишь исполнил свой служебный долг, духовно обогатив каждого шахтера Франции, и вернулся поездом в Париж, Фредди уже прилетел из Нью-Йорка и спал в номере прямо в одежде поверх простыней. Лишь бросился к нему в объятия и глупейшим образом разрыдался. «Ой, привет, – сонно протянул молодой человек. – Что случилось?»

На Финли фиолетовый костюм и черная бабочка.

– Как давно это было, Артур? Наше с вами путешествие?

– Ну, если помните, нам так и не довелось попутешествовать вместе.

– Года два назад, не меньше! И с вами, кажется, был… прехорошенький молодой человек.

– Ну, я…

Подходит официант с подносом, и оба они берут по бокалу. Едва не расплескав шампанское, Финли улыбается официанту; похоже, он пьян.

– Мы и разглядеть-то его толком не успели. Дайте-ка вспомнить… – И тут Финли драматично восклицает, точно в старом кино: – Красные очки! Темные кудри! Он тут, с вами?

– Нет. Он и тогда, в общем-то, был не со мной. Он просто всегда мечтал увидеть Париж.

Финли ухмыляется. А потом, заметив обновки нашего героя, озадаченно сдвигает брови.

– Где вы…

– Куда вас отправили? – интересуется Лишь. – Я что-то не припомню. Не в Марсель случайно?

– Нет, на Корсику! Как же там было тепло и солнечно! И люди такие радушные. И конечно, помогло, что я знаю язык. Я питался одними морепродуктами. А вас куда послали?

– Я держал оборону на линии Мажино[89].

– А что теперь привело вас во Францию? – спрашивает Финли, потягивая шампанское.

Почему всем вдруг стал интересен бедный маленький Артур Лишь? Раньше до него никому не было дела. Такие, как Финли, ни в грош его не ставили, для них он был как вторая «а» в слове «кваалюд».

– Я путешествую вокруг света.

– Le tour du monde en quatre-vingts jours[90], – мурлычет Финли, щурясь в потолок. – А где же ваш Паспарту?

Лишь отвечает:

– Я один. Я путешествую один. – Он опускает взгляд и видит, что его бокал пуст. Похоже, он тоже пьян.

Что до Финли Дуайера, так тот едва стоит на ногах. Он хватается за книжную полку и, глядя Лишь прямо в глаза, говорит:

– Я читал вашу последнюю книгу.

– Как это мило.

Он наклоняет голову, глядя на Лишь поверх очков.

– Как удачно мы встретились, Артур. Я хочу кое-что вам сказать. Могу я кое-что вам сказать?

Лишь готовится принять удар, будто сейчас его захлестнет гигантская волна.

– Вы не спрашивали себя, почему вам никогда не присуждают награды?

– Время и случай?[91]

– Почему гей-пресса не освещает ваши романы?

– Не освещает?

– Не освещает, Артур, не притворяйтесь, что не заметили. Вы не принадлежите к традиции.

Лишь собирается ответить, что, по ощущениям, очень даже подлежит экстрадиции, представляя, как его, мелкого романиста почти пятидесяти лет, берут под стражу и выдают американским властям, – а потом до него доходит, что Финли сказал «традиция». Он не принадлежит к традиции.

– К какой традиции? – булькает он.

– К традиции гей-литературы. Той, которую преподают в университетах. – Финли явно теряет терпение. – Уайльд и Стайн… Ну, и… я сам.

– И как там, в традиции? – спрашивает Лишь, продолжая думать об экстрадиции. Затем, предвосхищая следующий удар, говорит: – Видно, я плохой писатель.

Финли отмахивается от этой мысли, а возможно, от крокетов с лососем, которые предлагает им официант.

– Нет, Артур. Вы превосходный писатель. Ваш «Калипсо» просто шедевр. Очень красивый роман. Я был в восторге.

Лишь в недоумении. Он перебирает свои слабости. Слишком велеречиво? Слишком пронзительно?

– Может, я слишком стар? – предполагает он наконец.

– Артур, нам всем за пятьдесят. Дело не в том, что вы…

– Постойте, я еще…

– …плохой писатель. – Финли делает эффектную паузу. – А в том, что вы плохой гей.

Лишь нечего на это ответить; атака пришлась на незащищенный фланг.

– Наш долг – показывать людям красоту нашего мира. Мира однополой любви. Но в ваших книгах герои страдают без воздаяния. Не будь я уверен в обратном, я бы подумал, что вы республиканец. «Калипсо» – красивый роман. Красивый и грустный. Но сколько же в нем ненависти к себе! Герой попадает на остров и много лет живет там с другим мужчиной. А потом берет и уплывает обратно к жене! Это никуда не годится. Подумайте о нас. Вы должны вдохновлять нас, Артур. От вас ждут большего. Вы уж простите, но кто-то должен был это сказать.

– Плохой гей? – повторяет Лишь, обретя наконец дар речи.

Облокотившись на книжную полку, Финли поглаживает фолиант.

– Не я один так считаю. Вы уже стали притчей во языцех.

– Но… Но… Но это же странствия Одиссея, – говорит Лишь. – В конце он возвращается к Пенелопе. Такой сюжет.

– Не забывайте, откуда вы, Артур.

– Камден, штат Делавэр.

Финли касается его руки, и Лишь вздрагивает, будто его ударило током.

– Вы пишете о том, что у вас на душе. Как и все мы.

– Мне что, устроили гей-бойкот?

– Увидев вас сегодня, я решил, что не буду молчать. Никто другой не удосужился вот так по-дружески… – Он улыбается и повторяет: – Вот так по-дружески с вами поговорить.

Лишь чувствует, как его губы складываются в слово, которое он не хочет, но по коварной шахматной логике беседы вынужден произнести:

– Спасибо.

Финли берет фолиант с полки, открывает на первой странице и ныряет в толпу. Возможно, книга посвящена ему. Фарфоровая люстра, расписанная синими херувимчиками, свисает с потолка, отбрасывая больше тени, чем света. Лишь стоит под ней, чувствуя, как уменьшается, точно Алиса в Стране чудес; скоро он сможет пройти в любую дверь, вот только в какой сад? В Сад плохих геев, о котором он даже не подозревал. Все это время он считал себя просто плохим писателем. Плохим любовником, плохим другом, плохим сыном. Оказывается, все куда хуже; у него плохо получается быть самим собой. Глядя, как в другом конце зала Финли Дуайер развлекает хозяйку, он думает: «Я хотя бы высокий».

После Мюлуза все складывалось далеко не идеально. Трудно заранее знать, какой из человека выйдет попутчик, и поначалу Фредди и Лишь расходились во всем. Хотя в нашей истории Лишь показал себя эдакой перелетной птицей, на самом деле вдали от дома он всегда был раком-отшельником в заемной раковине: любил хорошенько изучить какую-нибудь одну улицу, одно кафе, один ресторан, любил, когда официанты, и хозяева, и гардеробщицы знали его в лицо, а потом, вернувшись на родину, нежно вспоминал о своем временном пристанище как о втором доме. Фредди был его противоположностью. Он хотел увидеть все. Наутро после их ночного воссоединения – когда мюлузские муки одного и акклиматизация другого привели к сонному, но в целом неплохому сексу – Фредди предложил объехать весь Париж на туристическом автобусе! Лишь содрогнулся от ужаса. Фредди сидел в толстовке на краешке постели; вид у него был безнадежно американский. «Да нет же, будет здорово, мы посмотрим и Нотр-Дам, и Эйфелеву башню, и Лувр, и Помпиду, и ту арку на Шанз-Эли… Эли…» Лишь не хотел даже слушать об этом; какой-то иррациональный страх подсказывал ему, что, окажись он в толпе туристов, идущей за огромным золотым флагом, его обязательно увидит кто-то из знакомых. «Ну и что?» – сказал Фредди. Но Лишь был непреклонен. По его настоянию они всюду ездили на метро или ходили пешком; обедали в закусочных, а не в ресторанах; мать сказала бы, что он унаследовал это от отца. Вечером они приходили домой раздраженные и обессилевшие, с полными карманами billets; и, только сбросив с себя роли генерала и рядового, могли допустить хотя бы мысль о близости. Но Фредди повезло: Лишь подхватил грипп.

Ухаживая за Бастьяном тогда, в Берлине, он вспоминал себя самого.

Все было как в тумане. Долгие дни в стиле Пруста, на полу – золотая лента света, сбежавшая пленница задернутых портьер. Долгие ночи в стиле Гюго, гулкий смех в колокольне его головы. Все смешалось в его сознании: озабоченное лицо Фредди, рука Фредди у него на лбу, на щеке; врачи, изъясняющиеся по-французски, смятение Фредди, потому что единственный переводчик стонет на смертном одре; Фредди с чаем и тостами – для него; Фредди в блейзере и шарфике – вылитый парижанин – грустно машет с порога; Фредди в постели, в отключке, от него пахнет вином. Он сам: смотрит в потолок и гадает, что же вращается, вентилятор или комната, совсем как средневековые мыслители, задававшиеся тем же вопросом в отношении неба и земли. И обои с попугаями, воровато выглядывающими из-за ветвей акации. Той самой гигантской шелковой акации из его детства в Делавэре! Он сидит на этой акации и смотрит на задний двор дома, на мамин оранжевый платок. Сидит в объятиях ветвей и ароматных розовых сьюзовских цветов[92]. Он забрался очень высоко для малыша трех или четырех лет, и мама зовет его по имени. Ей и в голову не придет искать его на дереве, он тут совсем один, и страшно собой доволен, и немного побаивается. Сверху падают продолговатые листья. Они ложатся на его бледные ручки, а мама зовет его по имени, по имени, по имени. Артур Лишь подвигается вдоль ветки, чувствуя ладонями гладкую кору…

– Артур! Проснулся? Выглядишь получше! – Над ним склонился Фредди в банном халате. – Ну как ты?

Лишь раскаивался. В том, что сначала был генералом, а потом – раненым бойцом. Узнав, что прошло всего три дня, он страшно обрадовался. У них еще уйма времени.

– А я всюду уже побывал.

– Правда?

– Но могу сходить с тобой в Лувр, если хочешь.

– Нет-нет, так даже лучше. Льюис рассказал мне об одном ателье. Думаю, ты заслужил подарок.

На рю дю Бак дела идут из рук вон плохо. Выслушав все о своих литературных преступлениях, Лишь отправился на поиски Александра, но тот так и не объявился; вдобавок либо с муссом что-то не так, либо у него слабый желудок. Ясно одно: пора идти; свадебных сплетен он не переварит. Тем более что через пять часов у него самолет. Высматривая в море черных платьев хозяйку, он замечает возле себя мужчину с тарелкой лосося с кускусом. Густой загар, улыбка на лице. Испанец-шантажист.

– Вы друг Александра? Меня зовут Хавьер.

Золотисто-зеленые глаза. Прямые черные волосы с пробором посередине, заправленные за уши.

Лишь не отвечает; ему вдруг стало жарко, он чувствует, что краснеет. Возможно, все дело в шампанском.

– И вы американец! – добавляет мужчина.

Лишь только гуще заливается краской.

– Как… как вы узнали? – ошеломленно бормочет он.

Испанец окидывает его взглядом с головы до ног.

– Вы одеты как американец.

Лишь смотрит на свои льняные брюки, на живописно состаренную куртку. Он понимает, что подпал под обаяние портного, как столь многие его соотечественники; что спустил целое состояние, чтобы выглядеть как парижанин, хотя настоящие парижане так не одеваются. Надо было надеть синий костюм.

– Я Артур. Артур Лишь. Друг Александра; он меня пригласил. Но сам, видно, уже не придет.

Испанец подходит поближе и поднимает голову; ростом он уступает Артуру Лишь.

– Он всегда приглашает, Артур. Но никогда не приходит.

– Вообще-то я собирался уходить. Я тут никого не знаю.

– Нет, не уходите! – Хавьер, кажется, понял, что сказал это слишком громко.

– Скоро у меня самолет.

– Артур, останьтесь на минуту. Я тоже никого здесь не знаю. Видите вон ту парочку? – Он кивает в сторону женщины в черном платье с открытой спиной и мужчины во всем сером с большой хамфрибогартовской головой. Они стоят бок о бок и разглядывают картину. Ее светлые волосы, собранные в пучок на затылке, переливаются при свете лампы. Хавьер заговорщически улыбается; непослушная прядка спадает ему на лоб. – Я сейчас с ними беседовал. Мы все только что познакомились, но я очень быстро… почувствовал… что я третий лишний. Поэтому я пришел сюда. – Хавьер заправляет прядку за ухо. – Эту ночь они проведут вместе.

Лишь смеется и спрашивает, уж не сами ли они ему об этом доложили.

– Нет, но… Посмотрите на их движения. Их руки соприкасаются. Он что-то шепчет ей. Но здесь не шумно. Ему незачем к ней льнуть. Я им только мешал.

В этот момент Хамфри Богарт кладет руку женщине на плечо и показывает на картину, что-то объясняя. Его губы почти касаются ее уха, выпроставшиеся прядки колышутся от его дыхания. Теперь сомнений быть не может: эту ночь они проведут вместе.

Лишь переводит взгляд на Хавьера, а тот пожимает плечами, мол, ничего не попишешь.

– И поэтому вы пришли сюда.

– Не только поэтому, – говорит Хавьер, глядя ему в глаза.

Лишь купается в теплых лучах комплимента. Хавьер продолжает на него смотреть. С минуту они молчат; время растягивается, словно бы зевая. Следующий ход – за ним. Он помнит, как в детстве они с другом трогали на спор горячие предметы. Тишина разбивается вместе с бокалом, который Финли Дуайер уронил на плиточный пол.

– Куда летите? В Америку? – спрашивает Хавьер.

– Нет. В Марокко.

– А-а! Оттуда родом моя мать. Дайте угадаю: Марракеш, Сахара, Фес? Это стандартный маршрут. – Неужели Хавьер ему подмигнул?

– Что ж, похоже, я стандартный турист. Но разве честно, что вы видите меня насквозь, а сами остаетесь загадкой?

Снова подмигивание.

– Вовсе нет. Вовсе нет.

– Я знаю только, что ваша мать из Марокко.

Эротичное и весьма продолжительное подмигивание.

– Прошу прощения, – говорит Хавьер, нахмурившись.

– Я люблю загадки, – как можно чувственнее произносит Лишь.

– Прошу прощения, мне что-то в глаз попало.

Хавьер хлопает ресницами, как птица крыльями. Из краешка его глаза струятся слезы.

– У вас все в порядке?

Стиснув зубы, Хавьер жмурится и трет глаз.

– Мне так неловко. Это новые линзы. Они французские и вызывают раздражение.

Лишь не отпускает очевидную шутку. Он встревоженно наблюдает за Хавьером. В одном романе он прочел, как извлечь соринку из глаза кончиком языка. Но слишком уж это интимно, даже интимнее поцелуя. А может, и вовсе придумка автора.

– Вынул! – восклицает Хавьер, потрепыхав напоследок ресницами. – Я свободен.

– Ко всему французскому рано или поздно притираешься.

У Хавьера пунцовое лицо, слипшиеся ресницы, правая щека блестит от слез. Он мужественно улыбается. Переводит дыхание. У него такой вид, будто он долго сюда бежал.

– Вот я уже и не такой загадочный! – говорит Хавьер с натужным смешком, опираясь ладонью на стол.

Лишь хочет его поцеловать; обнять покрепче и никому не давать в обиду. Вместо этого, сам того не ожидая, он накрывает руку Хавьера своей. Она до сих пор влажная от слез.

Хавьер поднимает на него золотисто-зеленые глаза. Он совсем близко, Лишь вдыхает апельсиновый запах его бриолина. На мгновение они застывают, словно композиция en biscuit. Глаза в глаза, рука поверх руки. Этот момент будет жить вечно. Затем оба отступают. Артур Лишь весь красный, как бутоньерка выпускницы. Со вздохом Хавьер отводит взгляд.

– А вам случайно не доводилось, – спрашивает Лишь, прерывая мучительное молчание, – иметь дело с такс-фри?

Стены комнаты – до которой им нет дела – обиты тканью в зеленую полоску и увешаны эскизами, или, как их еще называют, кроки́, для большой картины: тут – рука, там – рука с пером, там – вздернутое женское личико. Над каминной полкой – законченная работа: женщина, в задумчивости занесшая перо над бумагой. От пола до потолка тянутся книжные полки, и при желании по соседству с романом Х. Х. Х. Мандерна о роботе Пибоди Лишь нашел бы сборник американских рассказов, куда – какой поворот! – попал и он сам. Хозяйка эту книгу не читала; она сохранила ее в память об интрижке с одним из авторов. Два тома Робертовых стихов двумя полками выше она прочла, однако не подозревает, что кто-то из гостей с ним знаком. И вот на книжной полке влюбленные встретились снова. Тем временем солнце уже зашло, а Лишь придумал, как перехитрить европейскую систему налогообложения.

Его очаровательный смех задом наперед: «АХ-ах-ах-ах!»

– По пути сюда, – рассказывает Лишь, отдавшись во власть винных паров, – я зашел в музей Орсе.

– Дивный музей, – отзывается Хавьер.

– Меня очень тронули деревянные скульптуры Гогена. Но вдруг ни с того ни с сего – Ван Гог. Три автопортрета. Я подошел к одному из них; он был защищен стеклом. Я увидел свое отражение. И подумал: господи. – Лишь качает головой, его зрачки расширяются, когда он заново переживает этот миг. – Господи, я вылитый Ван Гог.

Хавьер смеется, рука взметнулась ко рту.

– Не считая ушей.

– Я подумал, что сошел с ума, – продолжает Лишь. – Но… я уже пережил его больше чем на десяток лет!

Хавьер склонил голову набок, кокер-испаниель.

– Артур, сколько тебе лет?

Вздох.

– Сорок девять.

Хавьер придвигается поближе, чтобы лучше его рассмотреть; от него пахнет сигаретами и ванилью, как от бабушки Лишь.

– Забавно. Мне тоже сорок девять.

– Быть не может, – изумляется Лишь. На лице Хавьера ни единой морщинки. – Я думал, тебе и сорока нет.

– Это ложь. Но красивая ложь. Ты тоже не выглядишь на свой возраст.

– Через неделю мне пятьдесят, – улыбается Лишь.

– Правда, странно стоять на пороге пятидесятилетия? Мне кажется, я только понял, как быть молодым.

– Вот-вот! Это как последний день в чужой стране. Ты наконец-то разобрался, где заказывать кофе, куда пойти выпить, где подают хороший стейк. А назавтра тебе уезжать. И ты уже никогда не вернешься.

– Как метко ты все описал.

– Я писатель. Я умею описывать. Но про меня говорят, что я лютик.

– Лютик?

– Мягкосердый глупец.

Хавьер приходит в восторг.

– Какое замечательное слово, мягкосердый. Мягкосердый. – Он делает глубокий вдох, будто набираясь смелости, и говорит: – Я тоже такой.

Говорит он это с грустью, уткнувшись в бокал. Ночь опускает над городом последнюю, самую темную свою вуаль, в небе сияет Венера. Взгляд Артура Лишь бродит по седым прядкам на поникшей голове Хавьера, по его носу с розоватой горбинкой, по белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, по темной, точно кожица финика, груди. Больше половины волосков на ней седые. Он воображает Хавьера голым. Вот Хавьер смотрит на него золотисто-зелеными глазами с белоснежной постели. Вот он проводит рукой по теплой смуглой коже. Этот вечер полон неожиданностей. Этот мужчина полон неожиданностей. Лишь вспоминает, как однажды купил бумажник в комиссионке, а внутри оказалось сто долларов.

– Я хочу курить, – говорит Хавьер тоном провинившегося ребенка.

– Я составлю тебе компанию, – говорит Лишь.

Через стеклянные двери они выходят на узкий каменный балкон, где курящие европейцы оглядываются на американца как на агента тайной полиции. Балкон огибает дом по периметру, и, когда они сворачивают за угол, перед ними открывается вид на железные скаты крыш и дымоходы. Они здесь одни. Хавьер протягивает Лишь пачку сигарет с двумя торчащими бивнями. Лишь мотает головой.

– Вообще-то я не курю.

Они смеются.

– Кажется, я немного пьян, – говорит Хавьер.

– Кажется, я тоже.

Здесь, наедине с Хавьером, он улыбается своей самой широкой улыбкой. Неужели это из-за шампанского с его губ срывается вздох?

Они стоят бок о бок, облокотившись на перила. Дымоходы смахивают на цветочные горшки.

– Есть в нашем возрасте кое-что странное, – говорит Хавьер, любуясь видом.

– Да, и что же?

– Это такой возраст, когда все твои новые знакомые либо лысые, либо седые. И ты даже не знаешь, какого цвета у них были волосы.

– Никогда об этом не задумывался.

Хавьер бросает на него долгий взгляд; наверняка он из тех, кто вертит головой за рулем.

– Один мой приятель, мы знакомы пять лет, ему уже под шестьдесят. Однажды я спросил его. И что ты думаешь? Оказалось, он был рыжим!

Лишь кивает.

– Недавно я шел по улице в Нью-Йорке. И ко мне подошел какой-то старик и обнял меня. Я понятия не имел, кто это такой. А это оказался мой бывший.

– Dios mío[93], – говорит Хавьер, потягивая шампанское. Они касаются друг друга локтями, и по коже Лишь пробегают мурашки. Ему отчаянно хочется дотронуться до этого мужчины. – А я, – продолжает Хавьер, – я был на ужине в гостях, и рядом со мной сидел один старик. Ужасный зануда! Разговаривал о недвижимости. И я подумал, не дай бог мне в старости стать таким. Позже я узнал, что он на год младше меня.

Лишь ставит бокал на перила и вновь храбро берет Хавьера за руку. Хавьер поворачивается к нему лицом.

– И единственный свободный мужчина твоего возраста, – многозначительно говорит Лишь.

Хавьер только печально улыбается.

Лишь убирает руку и отступает на полшага назад. В зазоре между ними вырастает чудесная модель из металлического конструктора «Эректор» – Эйфелева башня.

– У тебя уже кто-то есть, да? – спрашивает он.

Хавьер медленно кивает, выпуская клубы сигаретного дыма.

– Мы вместе уже восемнадцать лет. Он в Мадриде, я тут.

– И вы замужем.

После долгой паузы Хавьер отвечает:

– Да.

– Видишь, все-таки я был прав.

– Насчет единственного свободного мужчины?

– Насчет того, что я глупец. – Лишь закрывает глаза.

Из зала доносится фортепианная музыка: сына-гея усадили за инструмент, и, как бы его ни мучало похмелье, играет он безупречно, и сквозь открытые двери струятся пестрые гирлянды нот. Курильщики подходят поближе, посмотреть и послушать. Небо – сплошная ночь.

– Нет-нет, ты вовсе не глупец. – Хавьер касается рукава несуразной лишьнианской куртки. – Хотел бы я снова стать холостяком…

Сослагательное наклонение вызывает у Лишь горькую усмешку, но руку Хавьера он не отталкивает.

– Брось. Хотел бы – стал бы.

– Все не так просто, Артур.

Помолчав немного, Лишь отвечает:

– И это печально.

Хавьер проводит ладонью по его руке.

– Не то слово. Скоро тебе уходить?

Лишь бросает взгляд на часы.

– Через час.

– О… – В золотисто-зеленых глазах боль. – И мы больше никогда не увидимся?

Должно быть, в молодости он был стройным, с иссиня-черными волосами, как в старых комиксах. Должно быть, он купался в море в оранжевых плавках и однажды влюбился в юношу, который улыбался ему с берега. Должно быть, он жил от одной неудачной интрижки до другой, пока не встретил надежного мужчину в музее искусств, всего на пять лет старше, лысеющего, с намечающимся животиком, зато добродушного, а потому – сулившего избавление от любовных страданий; его избранник жил в Мадриде, этом городе-дворце, переливающемся полуденным зноем. Расписались они лет через десять, не раньше. Много ли было поздних ужинов с ветчиной и маринованными анчоусами? Много ли ссор из-за ящика с носками – темно-синим не место с черными, – прежде чем они решились на отдельные ящики? Отдельные одеяла, как в Германии? Отдельные банки кофе и коробочки чая? Отдельные отпуска: у мужа (облысевшего, но не обрюзгшего) – в Греции, у него – в Мексике? Снова один на пляже, снова в оранжевых плавках, только уже не стройный. К берегу прибивает мусор с круизных кораблей, вдали пляшут огни Кубы. Должно быть, ему давно уже одиноко, раз он стоит перед Артуром Лишь и задает такие вопросы. На крыше Парижа, в черном костюме и белоснежной рубашке. Любой рассказчик заревнует при мысли о том, чем может окончиться эта ночь.

Лишь стоит у балюстрады на фоне ночного города. Грустное лицо в три четверти, кожаная куртка, полосатый шарф, голубые глаза, медная бородка – он совсем на себя не похож. Он похож на Ван Гога.

За спиной у него взмывает стайка скворцов и летит к церкви.

– Мы уже слишком старые, чтобы надеяться на новую встречу, – говорит Лишь.

Хавьер кладет руку ему на талию. Сигареты и ваниль.

– Уважаемые пассажиры…

Артур Лишь сидит в типичной лишьнианской позе – скрестив ноги и болтая той, что сверху, – и, как обычно, о его длинные конечности спотыкается каждый прохожий, причем у всех такие гигантские чемоданы, что Лишь даже не представляет, что они могут везти в Марокко. Мимо ходят такие толпы, что в конце концов ему приходится сесть ровно и поставить обе ноги на пол. Одежда на нем все та же: брюки за день растянулись, в куртке удушающе жарко. Он страшно устал и еще не протрезвел, лицо его пылает от вина, и сомнений, и возбуждения. Зато он придумал, как вернуть налог, и на губах его (ведь он только что повстречал свою врагиню, Даму из Таможни) играет самодовольная ухмылка жулика, провернувшего напоследок еще одно дельце. Конверт покоится в кармане изящного черного пиджака, у упругой иберийской груди; утром Хавьер его отправит. Получается, все было не зря. Так ведь?

Он закрывает глаза. В годы своей «далекой молодости» он частенько унимал тревогу, вызывая в памяти обложки книг, портреты писателей, газетные вырезки. Он снова обращается к этим образам; но нет в них утешения. Вместо этого штатный фотограф его головы предъявляет ему десятки снимков, где Хавьер целует его, прижав к каменной стене.

– На рейсе Париж – Марракеш не хватает мест. Мы ищем добровольцев…

Снова не хватает мест. Но Артур Лишь ничего не слышит, либо же новая отсрочка казни для него невыносима, как и новый день соблазнов. Все это уже слишком. А может быть, в самый раз, и больше не надо.

Музыка стихла, гости захлопали. По крышам прокатились аплодисменты невольных слушателей – или отзвуки их собственных. Треугольники янтарного света отражаются в глазах Хавьера, сообщая им стеклянный блеск. В голове Лишь крутится всего одна мысль: «Попроси меня». Испанец с улыбкой гладит его рыжую бороду – «Попроси меня», – с полчаса они целуются, и вот еще один мужчина поддался чарам его поцелуя, прижимает его к стенке, расстегивает на нем куртку, водит руками по его телу и шепчет красивые слова, которые ничего не изменят, – а ведь еще не поздно все изменить, – пока наконец Лишь не говорит, что ему пора. Хавьер кивает, следует за ним в комнату с полосатыми обоями, стоит рядом, пока он прощается на своем чудовищном французском с хозяйкой и другими подозреваемыми, – «Попроси меня» – провожает его вниз, выходит с ним на улицу, – синяя акварель, размытая туманом дождя, с резным камнем портиков и влажным атласом мостовых, – «Попроси меня» – предлагает ему свой зонтик (нет, спасибо), печально улыбается – «Как жалко с тобой прощаться» – и машет ему вслед.

«Попроси меня, и я останусь».

У Лишь звонит телефон, но ему не до этого: он уже ступил на борт самолета и кивает блондину с крючковатым носом, который приветствует его, как это заведено, на языке не пассажира, и не стюардов, и не аэропорта, а на языке самолета («Buonasera», ибо авиалиния итальянская), вот он спотычливо пробирается между кресел, помогает крошечной женщине убрать гигантскую сумку на верхнюю полку, занимает свое излюбленное место: справа у окна, в последнем ряду. Никаких брыкающихся детей сзади. Тюремная подушка, тюремное одеяло. Он стаскивает тугие французские туфли и задвигает под сиденье. За окном: ночной Шарль де Голль, блуждающие огни[94] и люди со светящимися жезлами. Он закрывает шторку, а после – глаза. Его сосед плюхается в кресло и говорит с кем-то по-итальянски, и он почти его понимает. Мимолетное воспоминание о бассейне на гольф-курорте. О фальшивом докторе Пишь. О настоящих крышах Парижа и ванили.

– …Пожаловать на рейс Париж – Марракеш…

Дымоходы смахивали на цветочные горшки.

Снова звонят, на этот раз с неизвестного номера, но мы уже не узнаем зачем, потому что звонящий не оставил сообщения, а тот, кому он звонил, уже парит в тягучей дреме высоко над Европой, всего в семи днях от своего пятидесятилетия: и на этот раз он в Марокко попадет.

Лишь в Марокко

Что любит верблюдица? Я бы сказал, ничего на свете. Ни песок, который скребет ее бока, ни солнце, которое припекает ее сверху, ни воду, которую она пьет, как истая трезвенница. Ни сидеть, хлопая ресницами, как старлетка. Ни вставать, со стонами гнева и возмущения разгибая ноги-веточки. Ни своих собратьев, на которых она взирает с презрением богатой наследницы, вынужденной лететь эконом-классом. Ни людей, которые ее поработили. Ни океаническое однообразие дюн. Ни безвкусную траву, которую она жует, жует, жует в угрюмой борьбе за выживание. Ни адский день. Ни райскую ночь. Ни закат. Ни рассвет. Ни солнце, ни месяц, ни звезды. Ни тем более увесистого американца, несмотря на пару лишних фунтов сохранившего недурную для своих лет фигуру, высокого, качающегося из стороны в сторону, пока она бесцельно везет его, этого человека, этого Артура Лишь, через Сахару.

Впереди: проводник по имени Мохаммед в длинной белой джеллабе[95] и синем тюрбане; Мохаммед ведет ее под уздцы. Сзади: остальные восемь верблюдов из их каравана. На тур с ночевкой в пустыне подписались девять человек, однако из девяти верблюдов заняты только четыре; после отъезда из Марракеша они потеряли уже пятерых туристов. Скоро потеряют еще одного.

Сверху: Артур Лишь, также в синем тюрбане; он любуется дюнами, на чьих гребнях кружат маленькие песчаные вихри, наслаждается бирюзово-золотой палитрой заката и радуется, что в день рождения хотя бы не будет один.

За пару дней до этого: продрав глаза, Артур Лишь обнаруживает, что приземлился в Африке. Все еще потрескивая от шампанского, прикосновений Хавьера и весьма неудобного места у окна, он плетется под небом цвета индиго на паспортный контроль, где его ждет очередь, выходящая за грани разумного. Французы, столь степенные у себя на родине, ступив на землю бывшей колонии, разом посходили с ума; так мы теряем рассудок при виде бывшего возлюбленного, с которым плохо обошлись; игнорируя очередь, они снимают ленты между аккуратно расставленными стойками и воинственной толпой идут на Марракеш. Марокканские таможенники в зеленой с красным униформе коктейльных оливок невозмутимо проверяют и штампуют паспорта; похоже, они такое видят каждый день. Когда мимо Лишь грубо проталкивается француженка, с его губ невольно срывается: «Мадам! Мадам!» Она с гримасой пожимает плечами (мол, c’est la vie![96]), продолжая двигаться вперед. Может, началось какое-то вторжение? Или это последний рейс из Франции? Если так: где же Ингрид Бергман?[97]

Пока он топчется в толпе прибывших (хотя там одни европейцы, он среди них самый высокий), его все больше охватывает паника.

Он мог бы остаться в Париже или хотя бы задержаться там еще на денек (получив еще шестьсот евро); он мог бы променять это глупое приключение на другое, и того глупее. «Артур Лишь должен был отправиться в Марокко, но повстречал в Париже испанца, и с тех пор его никто больше не видел!» – передадут Фредди. Но если об Артуре Лишь что-то и можно сказать с определенностью, так это то, что он всегда следует плану. Поэтому он здесь. И он хотя бы не будет один.

– Артур! Решил отпустить бороду? – Зал прибытия. Его старый друг, неунывающий Льюис Делакруа. Длинные волосы цвета потускневшего серебра, на подбородке – жесткая белая щетина; одет с иголочки в лен и хлопок серых тонов; на полном лице – плодородная дельта капилляров; Льюису без малого шестьдесят, и Артуру Лишь до него еще далеко.

Лишь нервно улыбается и проводит по бороде рукой.

– Мне захотелось… чего-то новенького.

Не размыкая объятий, Льюис отходит на шаг, чтобы получше его разглядеть.

– Очень сексуально. Пойдем, тебе нужно под кондиционер. Тут стоит аномальная жара, даже ночью сплошное мучение. Обидно, что задержали рейс, да еще на целый день! Ну как, успел влюбиться за четырнадцать часов в Париже?

Удивленно покосившись на Льюиса, Лишь говорит, что созвонился с Александром. Что Алекс пригласил его на званый ужин, а сам так и не пришел. О Хавьере – ни слова.

– Хочешь, можем поговорить о Фредди, – предлагает Льюис. – А можем и не говорить.

– Давай лучше не будем.

Его друг кивает. Это тот самый Льюис, с которым он познакомился во время турне по Америке после колледжа, тот самый Льюис, который приютил его в своей дешевой квартирке над коммунистической книжной лавкой на Валенсия-стрит, тот самый Льюис, который познакомил его с электронной музыкой и кислотой. Красавчик Льюис Делакруа, такой взрослый, такой уверенный в себе; тогда ему было тридцать. Их с Лишь разделяло целое поколение; теперь же они, по сути, ровесники. И все-таки Льюис всегда был более зрелым; они с мужем уже двадцать лет вместе: воплощение счастливой любви. При этом Льюис – персона гламурная: взять хотя бы эту роскошную экспедицию в Сахару. Поездка затевалась в честь дня рождения – но не Артура Лишь, а некой Зоры, которой, по словам Льюиса, тоже стукнет пятьдесят.

– Я бы посоветовал тебе выспаться, – говорит Льюис, когда они садятся в такси, – но в отеле никто не спит. Пьют с самого обеда. И еще бог весть что творят. Я виню во всем Зору; ну, ты с ней познакомишься.

Первой пала актриса. Возможно, все дело в бледном марокканском вине, которое бокал за бокалом наливали за ужином (на крыше съемной виллы, риада, с видом на минарет мечети аль-Кутубия, подобный вздернутой руке ученика); а может, в джин-тониках, которые она заказывала после ужина, когда, сбросив одежду, окунулась в бассейн (персонал риада в лице двух марокканцев по имени Мустафа молчал), где черепахи глазели на ее бледную плоть, мечтая вновь стать динозаврами, пока она плавала на спине, рассекая водную гладь, а другие постояльцы продолжали знакомиться (был тут и Лишь, со штопором в руках и бутылкой вина между ног); или в текиле, которую она обнаружила чуть позже, когда кончился джин, и после которой исполняла импровизированный танец с лампой на голове под звуки гитары и визгливой флейты, которые кто-то откопал непонятно где, пока наконец ее не вывели из воды; или в виски, которое ходило по кругу; или в гашише; или в сигаретах; или в трех громких хлопках из соседней резиденции, где живет принцесса, – знак, что пора закругляться. В чем причина, мы уже не узнаем. Известно одно: наутро она не может встать с постели; голая, она просит выпить, а когда ей приносят воды, отталкивает руку со стаканом и кричит: «Несите водку!» – и потому что она не хочет двигаться, и потому что отъезд назначен на полдень, и потому что две ее последние картины в сомнительном вкусе, и потому что никто, кроме именинницы, о ней даже не слышал, группа поручает ее заботам двух марокканцев по имени Мустафа и уезжает без нее.

– Она оклемается? – спрашивает Лишь.

– Ни за что бы не подумал, что ее так развезет, – говорит Льюис, поворачиваясь к нему в гигантских солнечных очках; в них он смахивает на ночного зверька. Они едут в небольшом автобусе; из-за дьявольской жары мир за окном поблескивает, как раскаленный вок. Пассажиры утомленно развалились в креслах. – Я-то всегда считал, что актеры выкованы из стали.

– Прошу все! – говорит в микрофон гид по имени Мохаммед – невысокий марокканец с длинными кудрявыми волосами, в джинсах и красной рубашке-поло. – Сейчас мы отправляемся через Атласские горы. Они, как у нас говорят, подобны змее. Вечером мы приезжаем в [треск микрофона], там у нас ночевка. Завтра – долина с пальмами.

– А я думал, завтра – пустыня, – отзывается мужчина с британским акцентом – компьютерный гений, который в сорок лет отошел от дел и открыл отель в Шанхае.

– О да, я обещал пустыня! – На вид Мохаммеду от сорока до пятидесяти; он часто улыбается и редко следит за грамматикой. – Прошу прощений за неприятный сюрприз с погодой.

С задних рядов доносится женский голос: скрипачка-кореянка.

– Можно включить кондиционер?

Обмен репликами на арабском, и вентиляторы начинают гонять по салону теплый воздух.

– Мой друг говорил, работает на полную, – улыбается Мохаммед. – Но, оказывается, было не на полную.

Средство это не приносит прохлады. Выезжая из города, они обгоняют группы школьников, идущих домой обедать; дети накидывают на головы рубашки и прикрываются учебниками, защищаясь от беспощадного солнца. Целые мили глинобитных стен, а в промежутках – оазисы кофеен, откуда глядят вслед автобусу мужчины. Вот пиццерия. А вот недостроенная заправка: «Африква». Посреди пустоши им попадается осел, привязанный к телефонному столбу. Водитель включает музыку: завораживающие ритмы гнауа[98]. Льюис, похоже, уснул; в этих очках не угадаешь.

Таити.

– Я всегда мечтал побывать на Таити, – сказал Фредди на одной вечеринке на крыше. В основном там была молодежь, но попадались и особи постарше, сверлившие друг друга хищными взглядами; Лишь не знал, как подать им сигнал, что в этом стаде газелей он вегетарианец. Моему последнему бойфренду, готов был сказать он, уже за шестьдесят. А может, их тоже интересовали мужчины в летах. Этого он так и не узнал; они избегали его из какого-то поистине магнетического отвращения. Рано или поздно на таких вечеринках заскучавшего Фредди прибивало к нему, и последние пару часов они проводили вдвоем, за разговорами. На этот раз – вероятно, под влиянием текилы и заката – Фредди заговорил о Таити.

– Звучит неплохо, – сказал Лишь. – Но, по-моему, там одни курорты. Никакого местного колорита. Я бы поехал в Индию.

– Ну да, там местного колорита хоть отбавляй, – пожал плечами Фредди. – Говорят, только он там и есть. Помнишь нашу поездку в Париж? Музей Орсе? А, да, ты же болел. Ладно. В общем, там был зал с деревянными скульптурами Гогена. И на одном панно он вырезал: «Будьте загадочными». А на другом: «Любите и будете счастливы». По-французски, конечно. Это меня очень тронуло – больше, чем его картины. Такие же панно он сделал для своего дома на Таити[99]. Нормальные люди едут туда ради пляжей. А я мечтаю увидеть его дом.

Лишь хотел что-то ответить – но в эту минуту солнце, скрывавшееся за холмами Буэны-Висты[100], озарило окутанный туманом залив, и Фредди поспешил к парапету. После того вечера Лишь больше не вспоминал о Таити. А вот Фредди явно вспоминал.

И сейчас он должен быть именно там. Ведь у них с Томом медовый месяц.

«Любите и будете счастливы».

Таити.

Вскоре от группы отбивается еще несколько человек. С одной остановкой (в придорожной забегаловке с гипнотической мозаикой на стенах) они доезжают до Айт-Бен-Хадду, высаживаются из автобуса и дальше идут пешком. Лишь бредет за пожилой парой – военными репортерами, которые развлекали его вчера байками о Бейруте восьмидесятых, где в одном баре был какаду, научившийся имитировать звуки падающей бомбы. Она – роскошная француженка с белым каре и в ярких хлопковых брючках, он – высокий усатый немец в жилете фотографа; эти двое прилетели из Афганистана, чтобы смеяться, курить и разучивать новый диалект арабского. Весь мир у их ног; им все нипочем. Артура Лишь догоняет именинница, на ней короткое желтое платье с длинными рукавами: «Артур, я страшно рада, что ты прилетел». Невысокая, но пленительная, с длинным носом и большими блестящими глазами византийской Богородицы, Зора обладает особой, экзотической красотой. Каждое ее движение – опирается ли она на спинку кресла, отбрасывает ли с лица прядь волос, улыбается ли кому-то из друзей – исполнено решимостью, ее взгляд – открытый и пытливый. Разговаривает она с причудливым – не то британским, не то мавританским, не то баскским или венгерским – акцентом, и, не скажи ему Льюис, что она родилась в Марокко, а ребенком переехала в Англию, сам бы он ни за что не догадался. Это ее первая поездка на родину за десять лет. Понаблюдав за ней, Лишь заметил, что в кругу друзей она вечно смеется, вечно улыбается, но, когда думает, что никто не смотрит, по ее лицу пробегает тень глубокой печали. Ум, стиль, изобретательность, тонизирующая прямота и привычка сыпать непристойностями – у этой женщины есть все задатки, чтобы возглавить международную шпионскую сеть. Впрочем, кто знает, может, этим она и занимается?

И главное: никто не дал бы ей не то что пятидесяти, даже сорока. По ней ни за что не скажешь, что она пьет и матерится как сапожник, курит одну ментоловую сигарету за другой. Она выглядит гораздо моложе, чем измотанный и потрепанный, старый и нищий и лишенный любви Артур Лишь.

Зора обращает к нему свои блестящие глаза.

– Знаешь, я твоя большая поклонница.

– О… – только и может выдавить он.

Они идут вдоль низкой и очень ветхой кирпичной стены, откуда открывается вид на реку и горстку беленых домов.

– Мне безумно понравился «Калипсо». Я просто не могла оторваться. А под конец, сукин ты сын, рыдала, как малое дитя.

– Что ж, пожалуй, я польщен.

– Это такая грустная книга, Артур. Такая невъебически грустная. Когда следующая? – Зора откидывает волосы назад, и они волнами спадают ей на спину.

Сам того не замечая, Лишь стиснул зубы. Внизу двое мальчиков медленно едут верхом по мелководью.

– Все, пора мне заткнуться, – говорит она, сдвинув брови. – Не надо было спрашивать. Не мое дело.

– Нет-нет, – говорит Артур. – Ничего. Я написал новый роман, но в издательстве он никому не понравился.

– Как это?

– Они его не приняли. Отказались печатать. Помню, когда я подписал контракт на первую книгу, главред пригласил меня к себе в офис и произнес целую речь о том, что пусть платят они немного, зато их издательство – это семья, и теперь я член этой семьи, и что они вкладываются не в одну мою книгу, а во всю карьеру. Это было всего пятнадцать лет назад. И тут бац – меня отфутболили. Вот тебе и семья.

– Очень похоже на мою семью. А о чем этот твой роман? – Заметив выражение его лица, она быстро добавляет: – Артур, надеюсь, ты понимаешь, что можешь меня послать?

У него есть правило: до публикации книгу не обсуждать. Люди бывают чертовски небрежны, а ведь даже скептическая мина может нанести такой же урон, что и фраза: «Только не говори мне, что ты теперь с ним!» – оброненная о новом возлюбленном. Но Зоре он почему-то доверяет.

– Мой роман, он… – начинает он и тут же спотыкается о камень на дороге. – Он о престарелом гее, гуляющем по Сан-Франциско. И, ну, знаешь, его… его горестях… – Во взгляде Зоры читается сомнение, и, запнувшись, он смолкает. Впереди военные репортеры кричат что-то по-арабски.

– А этот престарелый гей случайно не белый американец? – спрашивает она.

– Да.

– То есть престарелый белый американец гуляет по Сан-Франциско со своими престарелыми белыми горестями?

– Господи… Ну, вроде того.

– Артур. Ты уж прости, но такой человек не вызывает сочувствия.

– Даже при том, что он гей?

– Даже при том, что он гей.

– Иди ты. – Он сам от себя такого не ожидал.

Она останавливается и с улыбкой тычет его пальцем в грудь:

– Молодчина!

И тут перед ними открывается вид на крепость с зубчатыми башнями на склоне холма. Крепость из обожженной на солнце глины. Невероятно… Почему он не ожидал этого? Почему он не ожидал увидеть Иерихон?[101]

– Это, – объявляет Мохаммед, – древний укрепленный город племя Хадду. «Айт» означает «народ», «Бен» означает «сыны», и «Хадду» – это название рода. Айт-Бен-Хадду. В стенах города до сих пор живут восемь семей.

Почему он не ожидал увидеть Ниневию, Тир, Сидон?

– Извините, – говорит компьютерный гений в отставке. – Вы сказали, восемь семей? Или восемь сынов?

– Да, восемь.

– Семей или сынов?

– Раньше это была деревня, но теперь осталось лишь восемь семей сынов Хадду.

Вавилон? Ур?

– Давайте еще раз. Восемь семей или сынов?

– Да, сыны. Сыны Хадду.

В это мгновение военная репортерша перегибается через древнюю стену, и содержимое ее желудка выплескивается наружу. Чудо глинобитной архитектуры забыто; супруг спешит к ней на помощь, чтобы придержать ее прекрасные волосы. В лучах заходящего солнца на охристые постройки ложатся синие тени, и Лишь невольно вспоминает цветовую гамму родительского дома в ту пору, когда мать помешалась на юго-западном стиле. С того берега реки, подобно воздушной тревоге, доносится клич: призыв к вечерней молитве. Крепость – или ксар – Айт-Бен-Хадду возвышается перед ними в немом безразличии. Муж-репортер сначала ругается с Мохаммедом по-немецки, затем с водителем по-арабски, после чего переходит на французский и заканчивает нечленораздельной тирадой к одним лишь богам. Продемонстрировать навыки владения английскими ругательствами ему так и не удается. Схватившись за голову, репортерша падает на руки водителя, и группу спешно провожают к автобусу. «Мигрень, – шепчет Льюис. – Выпивка, высота. Вот и еще одна вышла из игры». Лишь бросает последний взгляд на древнюю крепость из глины и соломы, которую почти каждый год подновляют, достраивая и перестраивая стены, пострадавшие от дождей, так что от прежнего ксара давно уже не осталось ничего, кроме очертаний. Так в живом организме спустя какое-то время не остается ни одной изначальной клетки. И Артур Лишь не исключение. И что с этим делать? Перестраивать вечно? Или однажды кто-нибудь скажет: «Да ну его на хрен. Пусть падает». И не станет больше Айт-Бен-Хадду. Лишь чувствует, что подобрался к великой истине насчет жизни и смерти и течения времени, древней, но удивительно простой, и тут раздается мужской голос с британским акцентом:

– Слушайте, не хочу быть занозой, но я так и не понял. Сынов…

«Молитва лучше, чем сон» – возвещает муэдзин[102] с вершины минарета, но путешествие лучше, чем молитва, а потому, когда раздается утренний азан, путники уже упакованы в автобус и ждут Мохаммеда, который отправился за военными репортерами. Темный каменный лабиринт отеля с рассветом превращается во дворец, воздвигнутый посреди долины с пышными пальмами. На крыльце, поймав цыпленка ярко-оранжевого окраса (полученного искусственным или сверхъестественным путем), хихикают двое маленьких арабчат. Гневно, возмущенно, непрерывно пищит цыпленок, а они знай себе потешаются и показывают его навьюченному поклажей Артуру Лишь. В автобусе Лишь садится возле скрипачки-кореянки и ее кавалера – профессиональной модели; мальчик с обложки обращает к нему полные недоумения голубые глаза. Что любит мальчик с обложки? Льюис и Зора сидят вместе и над чем-то хохочут. Возвращается Мохаммед; военные репортеры еще не оправились, докладывает он, и поедут на более позднем верблюде. Заржав, автобус пускается в путь. Приятно знать, что всегда есть более поздний верблюд.

Дальше – драмаминовый[103] кошмар: маршрутом горького пропойцы автобус едет в гору, на каждом витке дороги – волшебное сияние сувенирных жеод[104]; завидев их, вскакивает на ноги и несется к дороге мальчишка, держа в вытянутой руке жеоду, выкрашенную в фиолетовый цвет, но, подняв облако пыли, они проезжают мимо. Тут и там – ксары из глины, в каждом – исполинская деревянная дверь (для ослов, поясняет Мохаммед), а в ней – другая дверь, поменьше (для людей), при этом ни ослов, ни людей нигде не видно. Только бесплодные горы с редкими порослями акации. Пассажиры спят или тихо переговариваются, глядя в окно. Его соседи беспрестанно шепчутся, и, чтобы не мешать им, он уходит в конец салона. Зора жестом приглашает его сесть рядом с собой.

– Знаешь, что я решила? – строго спрашивает она, будто призывая к порядку участников собрания. – Насчет полтинника. Две вещи. Первое: на хуй любовь.

– И как это понимать?

– А так, что я ее бросаю. Курить же я бросила, значит, смогу бросить и любовь. – Он красноречиво смотрит на пачку ментоловых сигарет, торчащую из ее сумочки. – Что? Я уже несколько раз бросала! В нашем с тобой возрасте влюбляться опасно.

– Льюис уже разболтал всем мой возраст?

– А как же! С наступающим, дорогой! Вместе отправимся на свалку. – Она в экстазе от того, что их дни рождения следуют один за другим.

– Хорошо, после пятидесяти никакой любви. Вообще-то так даже лучше. Может, я наконец стану больше писать. А что еще ты решила?

– Ну, это все связано.

– Ясно, выкладывай.

– Разжиреть.

– Хм…

– На хуй любовь, и начинаем нагуливать жир. Как Льюис.

– Кто, я? – оборачивается Льюис.

– Ты, ты! – говорит Зора. – Посмотри, как тебя разнесло!

– Зора! – восклицает Лишь.

Но Льюис только смеется, похлопывая обеими руками по своему необъятному пузу.

– Вот умора, правда же? – говорит он. – Каждое утро я смотрю в зеркало и покатываюсь со смеху. И думаю: неужели это я? Заморыш Льюис Делакруа?

– В общем, вот и весь план, – говорит Зора. – Ну что, ты со мной?

– Но я не хочу толстеть, – говорит Лишь. – Как бы глупо и тщеславно это ни звучало.

– Артур, – говорит Льюис, придвигаясь поближе. – Тебе предстоит кое-что для себя решить. Все эти тощие мужчины с усами… Ты только представь, сколько нужно морить себя голодом и ходить по спортзалам, сколько нужно усилий ради того только, чтобы втиснуться в костюм, который ты носил в тридцать лет! И главное, зачем? Все равно ты скукоженный старик. Ну его на хрен! Кларк всегда говорил: можно быть худым, а можно – счастливым. И, Артур, я уже пробовал быть худым.

Кларк – это его муж. Да-да, они Льюис и Кларк[105]. И до сих пор считают, что это уморительно. Уморительно!

Зора кладет руку ему на плечо.

– Давай, Артур. Решайся. Будем толстеть вместе. Все лучшее впереди.

Тут в передней части салона начинается какая-то возня: скрипачка подходит к Мохаммеду, и они о чем-то шушукаются. Мальчик с обложки жалобно стонет со своего места у окна.

– Неужели еще один? – сокрушается Зора.

– А знаете, – говорит Льюис. – Я даже удивлен, что он продержался так долго.

* * *

Итак, из девяти верблюдов, пересекающих Сахару, заняты только четыре. Мальчику с обложки стало так дурно, что его оставили в Мхамиде, городке на границе с пустыней, а скрипачка не пожелала его покидать. «Он поедет на более позднем верблюде», – сказал Мохаммед, когда остальных усадили в седла. В несколько рывков животные поднялись на ноги, выстроились караваном – четверо с ношей, пятеро порожняком – и, отбрасывая длинные тени, двинулись через пустыню. «И, увидев такое, кто-то еще верит в бога?» – дивился Лишь, разглядывая этих нелепых созданий с перчаточными куклами вместо голов, тюками сена вместо туловищ и цыплячьими ногами. До дня рождения Зоры осталось два дня; до его собственного – три.

– Это не день рождения, – кричит Лишь, пока они ритмично удаляются в закат. – А детектив Агаты Кристи!

– И кто же следующая жертва? – спрашивает Льюис. – Спорим, я? Откину копыта прямо сейчас. На этом верблюде.

– Я ставлю на Джоша. – Британский компьютерный гений.

– А теперь не хочешь поговорить о Фредди?

– Не особо. Я слышал, свадьба была очень милой.

– А я слышал, что в ночь перед свадьбой Фредди…

– Заткните свои сраные варежки! – орет Зора откуда-то сзади. – Наслаждайтесь сраным закатом на своих сраных верблюдах! О господи!

А ведь и правда: оказаться здесь – настоящее чудо. Не потому, что их не сломили ни алкоголь, ни гашиш, ни мигрени. Нет-нет, вовсе не поэтому. А потому, что их не сломила жизнь с ее унижениями, и разочарованиями, и расставаниями, и упущенными возможностями, с ее плохими отцами, и плохими работами, и плохим сексом, и плохими наркотиками, с ее ошибками, и промахами, и подводными камнями, потому что они дожили до пятидесяти и до этого мгновения: до сугробов глазури, до гор золота, до маленького столика на гребне дюны с оливками, и питой, и бутылкой вина в ведерке со льдом, до заката, который дожидается их терпеливее любого верблюда. Так что да. Всякий закат, а этот в особенности, требует, чтобы вы заткнули свои сраные варежки.

Они в молчании покоряют дюну. Наконец Льюис замечает, что сегодня у них с Кларком двадцатая годовщина, но сотовой связи тут, разумеется, нет, поэтому со звонком придется подождать до Феса.

– Но в пустыне ведь есть вайфай, – говорит Мохаммед.

– Как, неужели? – удивляется Льюис.

– Конечно, повсюду, – кивает он.

– А, ну тогда хорошо.

Мохаммед поднимает указательный палец.

– Проблема только в пароле.

По рядам бедуинов прокатывается смех.

– Уже второй раз на это клюю, – говорит Льюис, а потом показывает куда-то рукой.

Проследив за его жестом, Лишь замечает двух мальчишек-погонщиков возле стола с угощениями. Обняв друг друга за плечи, они сидят на песке и любуются закатом. Дюны окрашиваются в те же охристо-аквамариновые тона, что и дома Марракеша. Двое мальчишек обнимают друг друга за плечи. Это так непривычно. Лишь становится грустно. В его мире гетеросексуалы так не делают. Как не могут два гея пройтись за руку по улицам Марракеша, так не могут, думает он, два натурала, два лучших друга пройтись за руку по улицам Чикаго. Они не могут сидеть на песке, как эти подростки, и в обнимку смотреть на закат. Эта мальчишеская любовь Тома Сойера к Гекльберри Финну.

Палаточный лагерь – просто сказка. По центру: кострище с сучковатыми ветвями акации, вокруг него разложены подушки, от них восемь ковровых дорожек ведут к восьми парусиновым шатрам, а в каждом шатре – несмотря на внешнее сходство с палаткой для выездных проповедей – кроется страна чудес: кованая кровать с покрывалом, расшитым кусочками зеркал, лампы с чеканкой на прикроватных тумбочках, раковина и стыдливо притулившийся за ширмой унитаз, настенное зеркало и трюмо. Лишь переступает порог и дивится: кто натер эти зеркала? Кто натаскал воды и прибрался в туалете? И если уж на то пошло: кто привез сюда кованые кровати, подушки и ковры для таких баловней, как он? Кто сказал: «Им, наверное, понравится покрывало с кусочками зеркал»? На тумбочке: стопка книг на английском, включая детектив о Пибоди и опусы трех чудовищных американских писателей; подобно наибанальнейшему знакомому, который, повстречавшись нам на закрытой вечеринке, разбивает наше представление не только об изысканности вечеринки, но и о нашей собственной, это трио словно бы говорит ему: «А-а, вас, значит, тоже пригласили?» А по соседству с ними: последнее творение Финли Дуайера. Здесь, посреди Сахары, возле его кованой кровати. Ну спасибо, жизнь!

На севере: злобным рыком верблюд провожает день.

На юге: Льюис вопит, что у него в постели скорпион.

На западе: звон посуды, пока бедуины накрывают на стол.

И снова на юге: Льюис кричит, что все в порядке, это всего-навсего скрепка.

На востоке: подает голос британский компьютерный гений: «Ребята? Что-то мне нехорошо».

Итак, их осталось четверо: Лишь, Льюис, Зора и Мохаммед. После ужина они сидят вокруг костра и в задумчивом молчании допивают белое вино; Мохаммед курит сигарету. Или это что-то другое? Вскоре Зора встает и говорит, что идет спать, чтобы в день рождения быть свежей и красивой, всем спокойной ночи, и вы только посмотрите на эти звезды! Мохаммед растворяется во мраке, и в потрескивающей тишине остаются только Льюис и Лишь.

– Артур, – говорит Льюис, откинувшись на подушки. – Я рад, что ты с нами поехал.

Лишь вдыхает ночной воздух. Над ними в плюмаже дыма раскинулся Млечный Путь.

– С годовщиной, – говорит он, глядя на Льюиса при свете костра.

– Спасибо. Мы с Кларком разводимся.

– Что? – Лишь приподнимается на локтях.

Льюис пожимает плечами.

– Мы уже давно решили, пару месяцев назад. Я все ждал удобного случая, чтобы тебе рассказать.

– Так, погоди-погоди! Что происходит?

– Тише ты, Зору разбудишь. И этого… Ну, как его. – Льюис берет бокал и подползает к Лишь. – Ты, наверное, помнишь, как мы с Кларком познакомились. В художественной галерее в Нью-Йорке. И какое-то время у нас были отношения на расстоянии, а потом я предложил ему переехать ко мне в Сан-Франциско. Мы были в задней комнате «Арт-бара» – помнишь, там еще кокс продавали – на диванчиках, и Кларк сказал: «Хорошо, я перееду к тебе в Сан-Франциско. Но только на десять лет. Через десять лет мы расстанемся».

Лишь беспомощно озирается по сторонам.

– Ты мне этого не рассказывал!

– Да, так и сказал: «Через десять лет мы расстанемся». А я ответил: «Ну, это еще не скоро!» На том и порешили. Его ничуть не беспокоило, что нужно увольняться с работы и выезжать из квартиры, где у него была регулируемая арендная плата[106], ему не жалко было выбрасывать кастрюли. Он просто переехал ко мне и заново построил свою жизнь. Вот так вот запросто.

– А я ничего этого не знал. Я думал, у вас, ребята, любовь до гроба.

– Если честно, я и сам так думал.

– Извини. Просто я в шоке.

– Так вот, прошло десять лет, и он сказал: «Давай съездим в Нью-Йорк». И мы поехали. О том нашем уговоре я и думать забыл. Все было так хорошо, понимаешь? Мы были очень, очень счастливы вместе. У нас был свой отель в Сохо над магазином китайских светильников. И вот в Нью-Йорке он говорит: «Давай сходим в “Арт-бар”». Ну, мы взяли такси и поехали в «Арт-бар». Сели в задней комнате, заказали выпить. И он говорит: «Ну что, Льюис, десять лет прошло».

– Так и сказал? Мол, срок годности истек?

– Это же Кларк, что с него взять. Лучше бы этикетки на продуктах читать научился. Но так все и было. Он сказал, что десять лет прошло. А я ему: «Ты серьезно? Ты что, меня бросаешь?» «Нет, – говорит. – Хочу остаться».

– Ну слава богу.

– «Еще на десять лет».

– Льюис, это просто безумие! Зачем в отношениях таймер? Это тебе не духовка. Надо было залепить ему пощечину. Или он так над тобой подтрунивал? Вы ничего случайно не приняли?

– Да нет же. Ты, наверное, просто не видел его с этой стороны. Он тот еще неряха, вечно оставляет белье на полу в ванной. Но, знаешь, у него есть и другая, очень практичная сторона. Это он установил солнечные батареи.

– Я всегда считал Кларка очень уравновешенным. А это… Это какой-то невроз.

– Думаю, он бы сказал, что поступает практично. Дальновидно. В общем, не важно. И я ему говорю: «Что ж, хорошо. Я тоже тебя люблю, давай выпьем шампанского». И выкинул все это из головы.

– А потом, еще через десять лет…

– Да, несколько месяцев назад. Мы были в Нью-Йорке, и он сказал: «Давай сходим в “Арт-бар”». Там все изменилось, как ты знаешь. Теперь это приличное заведение; то старое панно с «Тайной вечерей» убрали, и даже кокс там уже не продают. И слава богу, правда? В общем, сели мы в задней комнате. Заказали шампанского. И он говорит: «Льюис». Я знал, что будет дальше. И говорю: «Прошло десять лет». А он говорит: «И что ты думаешь?» Мы долго сидели и молча пили шампанское. И наконец я говорю: «Милый, по-моему, пора».

– Льюис. Льюис.

– А он говорит: «По-моему, тоже». И мы обнялись. На диванчике в задней комнате «Арт-бара».

– У вас что, были размолвки? Ты мне не рассказывал.

– Да нет же, все было прекрасно.

– Так почему же вы решили, что пора? Почему опустили руки?

– Помнишь, пару лет назад мне предложили работу в Техасе? В Техасе, Артур! Зато с хорошей зарплатой. И Кларк сказал: «Я вижу, для тебя это важно, и я тебя поддерживаю, давай сгоняем в Техас, я там никогда не был». И мы сели в машину и поехали в Техас. И прекрасно провели четыре дня в дороге. Чтобы не было скучно, каждый из нас придумал по правилу, которое мы оба должны были соблюдать. Я придумал, что мы должны ночевать только в мотелях с неоновой вывеской. А Кларк – что мы должны есть только блюдо дня, а если его не будет, ехать дальше. Боже, Артур, чего я только не ел! Один раз даже запеканку с крабом. И это в Техасе!

– Я помню эту историю. Я думал, поездка вам понравилась.

– Это было лучшее наше автопутешествие; мы прохохотали всю дорогу, пока разыскивали эти неоновые вывески. А когда приехали, он поцеловал меня на прощание и сел в самолет, а я остался в Техасе на четыре месяца. И я подумал: «А что, было здорово».

– Ничего не понимаю. Вам же было так хорошо вместе…

– Да. Но мне и в Техасе было хорошо. Жил себе в уютном домике, спокойно работал. Тогда-то я и подумал: «А что, было здорово. Хороший был брак».

– Но вы же расстались! Значит, что-то не задалось. Что-то пошло не так.

– Нет! Нет, Артур, совсем наоборот. Говорю тебе, это победа. Двадцать лет радости, и дружбы, и поддержки – это победа. Двадцать лет чего угодно с другим человеком – это победа. Если музыкальная группа вместе двадцать лет – это чудо. Если комедийный дуэт вместе двадцать лет – это триумф. Разве этот день плохой из-за того, что через час он закончится? Разве солнце плохое из-за того, что через миллиард лет его не станет? Конечно нет, ведь это же, мать его, солнце! То же самое и с семейной жизнью. Не в нашей природе навсегда связывать себя с одним человеком. Сиамские близнецы – это трагедия. Двадцать лет, а напоследок – веселая поездка. И я подумал: «А что, было здорово. Закончим, пока все идет хорошо».

– Льюис, так нельзя. Вы же Льюис и Кларк, мать вашу, Льюис и Кларк! И как после такого верить, что у геев могут быть долговечные отношения?

– Ох, Артур. Разве двадцать лет – это мало? Разве это не долговечные отношения? И к тому же при чем тут ты?

– Просто, по-моему, вы совершаете ошибку. Пожив самостоятельно, ты скоро убедишься, что лучше Кларка никого нет. То же самое случится и с ним.

– В июне у него свадьба.

– Да чтоб вас всех!

– Кстати, своего жениха он встретил во время той нашей поездки. Милый юноша из Марфы, художник. Мы вместе с ним познакомились. Они с Кларком подружились, а потом у них завязался роман. Он чудесный. Просто замечательный.

– Только не говори, что пойдешь на свадьбу.

– Я буду читать на свадьбе стихи.

– Да ты рехнулся! Конечно, мне очень жаль, что вы расстались. У меня сердце разрывается на части. И я не проецирую это на себя. Я желаю тебе добра. Но ты не в своем уме. Неужели ты правда собрался на свадьбу? Неужели правда думаешь, что все хорошо? Ты просто на стадии отрицания. Ты разводишься с человеком, с которым прожил двадцать лет. И это грустно. И никто не запрещает тебе грустить.

– Я не спорю, что можно жить вместе до самой смерти. Некоторые люди всю жизнь сидят за одним и тем же ветхим столом, потому что он принадлежал их бабушке, хотя его уже десять раз чинили и он давно отжил свой век. Именно так города становятся призраками. Дома забиваются хламом. А люди стареют.

– У тебя уже кто-то есть?

– У меня-то? Знаешь, пожалуй, я останусь холостяком. Пожалуй, мне это больше подходит. И, пожалуй, так было всегда, только в молодости я слишком боялся одиночества, а теперь больше не боюсь. И у меня ведь есть Кларк. Я всегда могу позвонить Кларку и обратиться к нему за советом.

– Даже после всего, что случилось?

– Да, Артур.

Они еще некоторое время беседуют, и вот уже совсем стемнело. «Артур, – говорит Льюис после небольшой паузы, – ты слышал, что в ночь перед свадьбой Фредди закрылся в ванной?» Но Лишь его не слушает; он вспоминает, какие Льюис и Кларк устраивали ужины, какие закатывали вечеринки на Хэллоуин, как стелили ему потом на диване, чтобы он не ехал домой пьяный. «Спокойной ночи, Артур». Отсалютовав старому другу, Льюис исчезает во тьме, и Артур Лишь остается один у тлеющих углей. Краем глаза он замечает пляшущий огонек: сигарета Мохаммеда, который застегивает палатки, будто укладывая маленьких детей. Из дальней палатки раздаются стоны компьютерного гения. Из темноты доносится возмущенный рык верблюда, а затем – успокаивающий голос погонщика. Неужели они спят вповалку с животными? Неужели они спят под этим несравненнейшим пологом, под этой величественной кровлей[107], под этим дивным покрывалом с кусочками зеркал – звездным небом? Эй, смотри-ка: сегодня звезд хватит на всех, но есть среди них и фальшивые монеты – искусственные спутники. Он тщетно тянет руку к падающей звезде. Наконец он идет спать. Но и в постели никак не выкинет из головы слова Льюиса. Не о десяти годах, а о том, чтобы жить в одиночестве. Он вдруг понимает, что даже после Роберта никогда по-настоящему не позволял себе остаться одному. Взять хотя бы его нынешние странствия: сначала Бастьян, потом Хавьер. К чему эта неизбывная потребность в зеркале-мужчине? Чтобы видеть в нем отражение Артура Лишь? Конечно, он в трауре: по Фредди, по своей карьере, по отвергнутой книге, по утраченной молодости, – так почему бы не завесить зеркала, почему бы не затянуть сердце тканью, чтобы оплакать потери? Почему бы хоть раз не побыть одному?

Засыпая, он тихо смеется. Побыть одному: даже представить трудно. Это все равно что жить на необитаемом острове: безумно страшно и совсем не по-лишьниански.

Песчаная буря начинается только к утру.

Лишенный сна, Лишь ворочается в постели, и перед его внутренним взором появляется его роман. «Свифт». Ну и заглавие. Ну и ерунда. Где его редактор, когда она так нужна? Редакторесса, как он ее называл: Леона Флауэрс. Давно перешла куда-то в ходе карточных игр издательских домов. Он никогда не забудет, как ловко прореживала она велеречивую прозу его первых романов, превращая их в настоящие книги. Какая умница, какая искусница, а как уговаривала его на сокращения! «Этот абзац такой красивый, такой особенный, – говорила она, прижимая наманикюренные ручки к груди, – что я ни с кем не хочу им делиться!» И где же Леона теперь? В каком-нибудь небоскребе, оттачивает старые приемчики на каком-нибудь новом протеже: «Думаю, отсутствие этой главы отзовется во всем романе». Что бы она ему сказала? Что Свифт не внушает симпатии. Все об этом твердят; страдания его героя никого не трогают. Но как же сделать, чтобы люди ему симпатизировали? Это все равно что добиваться симпатии самому. Но если ты и в пятьдесят никому не нравишься, сонно думает Лишь, значит, поезд ушел.

* * *

Песчаная буря. Месяцы планирования, дни в пути, разорительные траты, а в итоге: сидеть взаперти, пока ветер, точно погонщик, нахлестывает шатры. Все трое (Зора, Льюис, Лишь) собрались в просторном обеденном шатре, где жарко, как верхом на верблюде, и так же пахнет; из тяжелой входной двери торчат клочья конского волоса: как и трех наших странников, эту дверь не мешало бы помыть. Один только Мохаммед как огурчик, хотя буря застала его на рассвете (ибо он и правда спал под открытым небом), и ему пришлось срочно бежать в укрытие. «Ну что ж, – говорит Льюис за чашкой кофе с медовой лепешкой, – нам выпала возможность открыть для себя что-то новое». В ответ Зора угрожающе заносит нож для масла; завтра у нее день рождения. Но ничего не поделаешь: нужно покориться стихии. Остаток дня они пьют пиво и играют в карты, причем Зора разбивает наголову обоих.

– Я с ней еще поквитаюсь, – грозится Льюис, когда они расходятся по шатрам. Наутро оказывается, что буря, подобно докучливому гостю, никуда не торопится, а Льюису впору быть пророком: болезнь подкосила и его. И вот он лежит под расшитым кусочками зеркала покрывалом, потеет и стонет: «Убейте меня, убейте», – пока его шатер трясется от ветра. Мохаммед – в лиловом одеянии – с прискорбием сообщает: «Буря только в эти дюны. Уезжаем из пустыни, и ее нет». Он предлагает погрузить Льюиса с Джошем в джипы и вернуться в Мхамид, где хотя бы есть гостиница с баром и телевидением; там их ждут военные репортеры, скрипачка и мальчик с обложки. С минуту Зора молча смотрит на него поверх изумрудного платка, закрывающего половину ее лица, а затем срывает платок и объявляет: «Нет, сегодня у меня, блин, день рождения! Остальных везите в Мхамид. А мы с Артуром поедем развлекаться. Мохаммед! Удивите нас!»

Удивитесь ли вы, узнав, что в Марокко есть швейцарский горнолыжный курорт? Именно туда и повез их Мохаммед. Оставив песчаную бурю позади, они проезжают глубокие каньоны, где высечены в скалах отели, а неподалеку, на берегу реки, разбили лагерь немецкие туристы с фургончиками; деревни, где, как в народных сказках, живут одни овцы; водопады и водосливы, медресе́[108] и мечети, касбы и ксары и один маленький городок (остановка на обед), где в двух шагах от их столика женщина в бирюзовых одеждах просит у резчика по дереву опилки, потому что ее кошка пометила крыльцо, а по соседству собирается толпа мальчишек – не на занятия (как может показаться), а (судя по возбужденным крикам) на трансляцию футбольного матча; едут они по известняковым плато и по кольцам дорог, нанизанным, точно ярусы зиккурата, на горы Среднего Атласа, – и вот уже на смену пальмам приходит холодный хвойный лес, и Мохаммед говорит: «Осторожно, звери», и сперва они ничего не видят, а потом Зора с воплем указывает на деревянную площадку, откуда на них невозмутимо, будто компания за чаепитием (или за dе́jeuner sur l’herbe[109]), взирают берберские обезьяны, или, по выражению Зоры: «Макаки!» Их компания осталась в Мхамиде, а сами они уже устроились в кожаных креслах с бокалами местного марка[110] под хрустальной люстрой, перед хрустальной панорамой в ароматном полумраке бара горнолыжного курорта. На ужин они ели пирог с голубиным мясом. Мохаммед сидит за барной стойкой с банкой энергетика. Свои берберские одежды он сменил на джинсы и рубашку-поло. Сегодня день рождения Зоры; через два часа, в полночь, – день рождения Лишь. Довольство и впрямь подоспело на более позднем верблюде.

– И все это, – говорит Зора, откидывая волосы назад, – все эти разъезды только для того, чтобы пропустить свадьбу бывшего?

– Он мне не бывший. И скорее чтобы избежать неловкости, – заливаясь краской, отвечает Лишь. Они здесь единственные посетители. Два бармена в полосатых водевильных жилетах, будто разыгрывая комическую сценку, шепотом спорят, кому идти на перекур. Лишь рассказывал Зоре о своих странствиях, и шампанское развязало ему язык.

На Зоре золотой брючный костюм и бриллиантовые серьги, от нее вкусно пахнет духами; они уже успели заселиться в номера и привести себя в порядок. Собираясь в поездку, эти вещи она брала явно не для него. Но другой компании не предвидится. На нем, разумеется, синий костюм.

– Неплохое пойло, – говорит Зора, разглядывая бокал. – Что-то похожее гнала моя грузинская бабушка.

– Просто я решил, что лучше уехать, – продолжает Лишь. – Заодно верну к жизни роман.

– Меня тоже бросили, – говорит она, потягивая марк и глядя в окно.

Смысл сказанного доходит до него не сразу.

– Что? А, нет, что ты! Он меня не бросал…

– Здесь должна быть Джанет. – Зора закрывает глаза. – Артур, ты здесь, потому что у нас была лишняя путевка, и Льюис обещал позвать друга; поэтому ты здесь. Нет, с тобой, конечно, чудесно. Ты последний остался в строю. Слабаки хреновы! И что это с ними такое? Я рада, что ты здесь, честно. Но не раздумывая променяла бы тебя на нее.

Лишь только теперь понял, что Зора – лесбиянка. Может, он и правда плохой гей?

– Что у вас случилось? – спрашивает он.

– А ты как думаешь? – говорит Зора, продолжая потягивать марк. – Она влюбилась. И потеряла голову.

Лишь бормочет соболезнования, но Зора ушла в себя и ничего не слышит. Высокий бармен, похоже, выиграл и широкими шагами идет на балкон. Его низкий товарищ – лысый, за исключением небольшого оазиса на макушке, – тоскливо смотрит ему вслед. За окном: Гштад или, возможно, Санкт-Мориц[111]. Темные лесистые склоны со спящими обезьянами, каток у подножия башни в романском стиле, холодное черное небо.

– Она заявила, что встретила любовь своей жизни, – говорит Зора, не отрывая взгляда от окна. – Об этом складывают стихи, рассказывают истории, сицилийцы называют это ударом молнии. Но мы-то знаем, что так не бывает. В любви нет ничего пугающего. Любить значит выгуливать ебучую собаку, чтобы выспался твой любимый человек, чистить унитаз без претензий, вместе считать налоги. Любить значит иметь в жизни союзника. Любовь – это не пожар и не молния. Это то, что у Джанет было со мной. Так ведь? Но вдруг она права, Артур? Вдруг сицилийцы правы? Вдруг любовь – это ураган? То чувство, которое я никогда не испытывала. А ты, Артур? Испытывал ли его ты?

У Артура Лишь перехватило дыхание.

– Вдруг однажды ты встретишь кого-нибудь, – продолжает она, поворачиваясь к нему лицом, – и после этой встречи уже не сможешь быть ни с кем другим? Не потому, что другие хуже выглядят, или слишком много бухают, или у них проблемы в постели, или им нужно расставлять книги в алфавитном порядке, или загружать посуду в посудомойку каким-то хитровыебанным способом, с которым ты не можешь смириться. А потому, что тебе нужен один только этот человек. Как у Джанет с той женщиной. Если ты его не встретишь, то всю жизнь будешь думать, что любовь – это вещь приземленная, но если встретишь – господь тебе в помощь! Потому что тогда: ба-бах – и тебе пиздец. Как моей Джанет. Она разрушила нашу жизнь! Но что, если все это по-настоящему? – Зора сжимает подлокотники.

– Зора, я тебе очень сочувствую…

– У вас с Фредди так же было?

– Я… я…

– Мозг вечно все путает, – говорит она, снова глядя на темный пейзаж за окном. – Время, людей, места: путает-путает-путает. Обманщик мозг.

Это безумие, безумие ее возлюбленной, озадачило ее, и ранило, и выбило из колеи. И все же в ее словах – о том, что наш мозг – обманщик, – есть доля истины; он по себе знает. Конечно, его никогда не захлестывало такое всепоглощающее безумие, но в попытке забыть кое-какие вещи, которые внушил ему мозг, он объехал уже полсвета. Нельзя доверять своему сознанию, это факт.

– Что такое любовь, Артур? – спрашивает она. – Что это такое? Тихие радости, которые мы восемь лет дарили друг другу? Или удар молнии? Помутнение рассудка, которое погубило мою девочку?

– Не очень похоже на счастье, – вот все, что он может сказать.

Зора качает головой.

– Артур, счастье – это херня. Послушай человека, которому уже двадцать два часа как пятьдесят. Моя личная жизнь – очередное тому подтверждение. В полночь ты все поймешь. – Похоже, она пьяна. На балконе дрожащий от холода бармен курит так, будто это последняя сигарета в его жизни. Понюхав бокал, Зора говорит: – Моя грузинская бабушка гнала что-то подобное.

«Тихие радости? Тихие радости?» – звучит у него в ушах.

– Да. – Воспоминание вызывает у нее улыбку, и она снова нюхает бокал. – Пахнет, как чача моей бабушки.

Похоже, чача была лишней: к половине двенадцатого именинница едва стоит на ногах. Лишь с Мохаммедом ведут ее, пьяную и довольную, наверх и укладывают в постель, а она улыбается и рассыпается в благодарностях. Она что-то говорит Мохаммеду по-французски, а тот утешает ее сначала на французском, потом на английском. «Артур, как глупо вышло, прости», – говорит она, пока Лишь поправляет ее одеяло. Когда он закрывает за собой дверь, до него вдруг доходит, что пятидесятилетие он встретит один.

А впрочем, не совсем.

– Мохаммед, сколько вы знаете языков?

– Семь! – радостно отвечает Мохаммед, шагая к лифту. – Я начал учить в школе. В городе над моим арабским смеются, он старомодный. Я ходил в берберская школа, поэтому мне приходится догонять. Еще я учусь у туристов! Простите, я пока не силен в английском. А вы сколько знаете?

– Семь? Ну и ну! – Кабина лифта целиком покрыта зеркалами, и, когда двери закрываются, его взгляду предстает странная картина: бесконечные Мохаммеды в красных рубашках-поло, а рядом – бесконечные копии его отца в пятьдесят лет. – Я… Я знаю английский и немецкий.

– Ich auch![112] – Далее в переводе с немецкого: – Я два года прожил в Берлине! Какая у них там скучная музыка!

– Я оттуда прибывал! Он превосходен, ваш немецкий!

– Ваш тоже ничего. Так, после вас, Артур. Готовы встретить день рождения?

– Я испуган возрастом.

– Не бойтесь. Пятьдесят лет – это пустяк. Вы человек красивый, здоровый и богатый.

Лишь хочет сказать, что он вовсе не богатый, но вовремя себя останавливает.

– Как много годов вам?

– Мне пятьдесят три. Видите, сущий пустяк. Давайте закажем вам бокал шампанского.

– Я испуган старостью. Я испуган одиночеством.

– И напрасно. – Мохаммед подзывает барменшу, заступившую на вахту в их отсутствие, и говорит ей что-то на марокканском диалекте арабского. Возможно, он просит налить шампанского американцу, которому только что стукнуло пятьдесят. Барменша – ростом она с Мохаммеда, волосы забраны в хвост – широко улыбается Артуру Лишь и, подняв брови, говорит что-то по-арабски. Мохаммед смеется; Лишь стоит с идиотской улыбочкой.

– С днем рождения, сэр, – говорит она по-английски, наливая ему французского шампанского. – Это за счет заведения.

Лишь предлагает Мохаммеду выпить, но гид не позволяет себе ничего крепче энергетиков. Не из-за ислама, поясняет он; он агностик.

– А потому, что от алкоголя мне сносит крыша. Конкретно сносит! Но я курю гашиш. Не хотите?

– Нет, нет, не сегодня. От него мне сносит крышу. Мохаммед, вы правда туристический гид?

– Я должен зарабатывай для жизнь, – отвечает Мохаммед, соскальзывая вдруг на примитивный английский. – Но на самом деле я писатель. Как вы.

Когда только он научится понимать этот мир? И находить выход из подобных положений. Где тут дверь для ослов?

– Мохаммед, для меня большая честь быть с вами в этот вечер.

– «Калипсо» – великая книга. Конечно, я читал по-французски. Для меня тоже честь быть с вами. С днем рождения, Артур Лишь.

На Таити сейчас полдень, и Том с Фредди, должно быть, уже собирают чемоданы. Солнце колотит по пляжу, как по наковальне, а молодожены складывают свои льняные рубашки, брюки и пиджаки – или, что более вероятно, этим занимается Фредди. Фредди всегда собирал вещи, пока Лишь прохлаждался на диване. «Ты все делаешь наспех и неаккуратно, – сказал Фредди в то последнее утро в Париже. – Я не хочу, чтобы вся одежда помялась. Вот, смотри». Фредди разложил пиджаки с рубашками на постели, как одежду для гигантской бумажной куклы, сверху положил свитера и брюки и свернул все это в большой ком. Подбоченясь, он торжествующе улыбнулся (кстати, все действующие лица в этой сцене абсолютно голые). «И что теперь?» – поинтересовался Лишь. Фредди пожал плечами: «Теперь мы просто кладем это в чемодан». Но чемодан никак не хотел глотать такую большую пилюлю, как бы Фредди его ни уговаривал, и после нескольких неудачных попыток утрамбовать гигантский ком он сделал из него два кома поменьше, которые идеально поместились в чемодан и сумку. Победитель хвастливо поглядел на партнера, чей стройный силуэт мужчины чуть за сорок вырисовывался на фоне окна, куда стучался весенний парижский дождь. На что тот ответил: «Мистер Пелу, вы сложили всю нашу одежду; скажите, в чем же мы будем ходить?» Фредди в ярости набросился на него, и через полчаса они всё еще были голыми.

Да, чемоданы определенно собирает мистер Пелу.

Видно, поэтому он не позвонил Лишь и не поздравил его с днем рождения.

Артур Лишь стоит на балконе швейцарского отеля, а перед ним простирается замерзший город. Кованая балюстрада, как это ни абсурдно, украшена кукушками с острыми оттопыренными клювами. На дне его бокала: шампанского – с монетку. Теперь в Индию. Работать над романом, который нужно не просто подшлифовать, а разбить вдребезги и заново собрать по кусочкам. Работать над скучным, эгоистичным, жалким, смехотворным Свифтом. Тем самым, которому никто не сочувствует. Теперь ему пятьдесят.

Всех нас, бывает, охватывает грусть, когда надо бы ликовать; ложка дегтя найдется в каждой бочке меда. Разве римские полководцы не брали рабов на победные шествия, чтобы те напоминали им, что они тоже когда-нибудь умрут? Даже ваш рассказчик наутро после одного, казалось бы, счастливого события сидел на краешке кровати и дрожал как осиновый лист (близкий человек: «Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас не плакал»). Разве маленькие дети, проснувшись поутру и услышав: «Теперь тебе пять!» – разве они не воют при мысли о том, что Вселенная погружается в хаос? Солнце медленно умирает, спиральные рукава галактик рассеиваются, с каждой секундой молекулы разлетаются все дальше и дальше, приближая неминуемую тепловую смерть[113]… разве не стоит всем нам выть на звезды?

Но некоторые и впрямь принимают всё слишком близко к сердцу. Чего так переживать из-за какого-то дня рождения?

У арабов есть притча о человеке, который узнал, что за ним идет Смерть, и бежал в Самарру[114]. В Самарре он идет на базар, и там к нему подходит Смерть и говорит: «Знаешь, сегодня я хотела устроить себе выходной. Я уж было махнула на тебя рукой, но как же хорошо, что ты меня нашел!» И забирает его. Загогулистым маршрутом Артур Лишь облетел полсвета, менял рейсы и континенты, словно бы расставляя для врагов ловушки и заметая следы, и в конце концов сбежал в Атласские горы – а Время, оказывается, с самого начала поджидало его тут. На заснеженном горнолыжном курорте. Разумеется, швейцарском. С кукушками. Одним глотком он осушает бокал. «Трудно сочувствовать стареющему белому мужчине».

И в самом деле: даже сам он уже не может сочувствовать Свифту. Подобно тому как в ледяной воде у нас немеет все тело и мы уже не способны чувствовать холод, Артур Лишь онемел от грусти и уже не испытывает жалости. Нет, ему жалко Роберта, который лежит в больнице Сономы с кислородной трубкой под носом. Ему жалко Мэриан, которая, возможно, уже не оправится после перелома бедра. Ему жалко Хавьера с его семейной драмой и даже любимые команды Бастьяна с их трагическими поражениями. Ему жалко Зору и Джанет. Ему жалко своего собрата-писателя Мохаммеда. Расправив длинные крылья альбатроса, его сочувствие облетает весь мир. Но Свифта – это воплощенное эго белого мужчины, эту Медузу Горгону, шагающую по страницам его романа и обращающую слова в камень, – ему жалко не больше, чем себя самого.

Дверь отворяется, и на балкон выходит низенький бармен, у которого кончился перерыв. Показывая на балюстраду с кукушками, бармен обращается к нему на вполне понятном французском (если бы он только понимал французский).

Просто комедия.

Артур Лишь застывает на месте, будто хочет прихлопнуть муху. Только бы не упустить. Сколько всего его отвлекает: Роберт, Фредди, пятьдесят лет, Таити, цветы, да еще бармен почему-то показывает на его рукав – но он не поддается. Только бы не упустить. Комедия. Его мысли, как пучок света, собираются в одной точке. Почему это непременно должен быть щемящий, пронзительный роман? Непременно о стареющем мужчине, который блуждает по городу, скорбя о прошлом и страшась будущего? О всех его унижениях и сожалениях? Об эрозии его души? Почему все должно быть так грустно? На мгновение вся книга предстает перед его внутренним взором, подобно мерцающему замку, который видится обессилевшему путнику в пустыне.

А затем исчезает. Дверь захлопывается; клюв кукушки по-прежнему оттягивает рукав синего пиджака (и через несколько секунд его порвет). Но Лишь ничего не замечает; его занимает только одно. «АХ-ах-ах-ах!» – смеется он своим лишьнианским смехом.

Его Свифт не герой. Он шут.

– Ну что, – шепчет он ночному ветру, – с днем рождения, Артур Лишь.

И кстати: счастье не херня.

Лишь в Индии

Для семилетнего мальчика нет ничего скучнее, чем торчать в зале ожидания аэропорта, – разве что лежать в постели, когда идешь на поправку. Этот конкретный мальчик потратил уже одну шеститысячную своей жизни в этом аэропорту. Проверив все отделения маминой сумочки, он не обнаружил там ничего интересного, кроме разве что цепочки для ключей с пластиковыми кристаллами, и теперь поглядывает на мусорную корзину – кто знает, какие сокровища таятся под качающейся крышкой? – но тут его внимание привлекает американец в соседнем зале. Это первый американец, которого он увидел за весь день. Мальчик наблюдает за ним с тем же отстраненным, беспощадным любопытством, с которым следил за скорпионами, ползающими по полу в туалете аэропорта. Долговязый, беззастенчиво белобрысый, в помятом бежевом костюме, американец с улыбкой созерцает табличку с правилами поведения на эскалаторе. Правила эти настолько подробны, что включают даже советы по безопасности питомцев и занимают больше места, чем сам эскалатор. Похоже, американца это забавляет. Похлопав себя по карманам, он удовлетворенно кивает. Затем, взглянув на табло, где высвечиваются мимолетные интрижки между рейсами и выходами на посадку, встает в конец очереди. Хотя у всех пассажиров уже трижды проверяли документы, мужчина за стойкой просит их снова предъявить посадочные талоны и паспорта. Эта дотошность тоже забавляет американца. Но она оправдана; выходы на посадку перепутали по меньшей мере трое. И американец – один из них. Какие приключения ожидали его в Хайдарабаде?[115] Этого мы уже не узнаем, ибо его провожают к другому выходу: для тех, кто летит в Тируванантапурам[116]. Там он стоит, уткнувшись в записную книжку. Вскоре к нему подбегает сотрудник аэропорта и теребит его за плечо, после чего американец подскакивает и припускает по коридору, чтобы успеть на рейс, который он снова рискует пропустить. Сотрудник устремляется вслед за ним. Мальчик, несмотря на юный возраст, не чуждый комедии, прижимается носом к стеклу в ожидании неизбежного. Миг спустя прибегает американец и, подхватив забытый портфель, снова скрывается в коридоре, на этот раз уж, наверное, насовсем. Мальчик наклоняет голову набок, снова накатывает скука. Мама спрашивает, не нужно ли ему пописать, и он говорит да, но только чтобы еще разок взглянуть на скорпионов.

– Это черные муравьи; они ваши соседи. Рядом живет Элизабет, четырехполосная крысиная змея, подруга нашего пастора, но если пожелаете, он будет счастлив ее прибить. Только тогда набегут крысы. Не пугайтесь мангуста. Не прикармливайте бродячих собак – им тут не место. Не открывайте окна, иначе залетят летучие мыши. Да и обезьяны могут залезть. И если пойдете гулять ночью, топайте ногами, чтобы отпугивать остальных животных.

Лишь интересуется, кто же такие эти остальные животные.

– Даст бог, не узнаем, – серьезно отвечает Рупали.

Резиденция для писателей на холме близ Аравийского моря, которую посоветовал Карлос полгода назад. Путь был долгий, но наконец он сюда добрался. День рождения, свадьба – все, чего он так боялся, уже позади; впереди же – работа над рукописью, и теперь, когда он понял, что с ней не так, у него есть шанс ее одолеть. Забыты заботы Европы и Марокко; но еще свежи в памяти треволнения перелетов между аэропортами Дели, Ченнаи и Тируванантапурама. В Тируванантапураме его радушно встретила управляющая по имени Рупали и любезно проводила на раскаленную парковку, где их ждала белая «тата» с шофером. Ее родственником, как потом выяснилось. Когда шофер с гордостью показал ему встроенный в приборную панель телевизор, Лишь стало не по себе. И они покатили. Рупали – стройная, элегантная женщина с опрятной черной косой и благородным профилем, как у Цезаря на старинных монетах, – пыталась развлечь его беседой о политике, искусстве и литературе, но его так занимала сама дорога, что он едва слушал.

Такого он не ожидал: из-за домов и деревьев кокетливо выглядывало солнце; шофер гнал по раскрошенным дорогам, вдоль которых валялись груды мусора, точно их намыло приливом (а то, что Лишь принял за пляж у реки, оказалось скоплением миллиона пластиковых пакетов, образовавшимся подобно коралловому рифу); за окном – бесконечная череда магазинов, безликих, как бетонные заборы, с вывесками, рекламирующими кур и лекарства, гробы и телефоны, аквариумных рыбок и сигареты, горячий чай и «простые, сытные обеды», коммунизм, матрасы, кустарные изделия, китайскую еду, парикмахерские услуги, и золото в унциях, и гантели; приземистые храмы, роскошные, пестрые и несъедобные, как торты на витрине кондитерской, куда Лишь водили в детстве; торговки у дороги с полными корзинами блестящей серебристой рыбы, жутких скатов и кальмаров с мультяшными глазами; торговцы у дверей чайных, аптек, галантерей, провожающие машину взглядами; велосипеды, мотоциклы, грузовики (и всего парочка машин), между которыми они так лихо лавировали, что Лишь невольно вспомнил детский поход в парк развлечений, когда мать потащила их с сестрой на американские горки по мотивам «Ветра в ивах»[117], оказавшиеся сердце-из-груди-выпрыгивательным аттракционом смерти. Такого он совсем, совсем не ожидал.

Рупали ведет его по тропинке из красной грязи. Концы розового сари развеваются у нее за спиной.

– Это, – говорит она, показывая на фиолетовый цветок, – десятичасовик. Он открывается в десять и закрывается в пять.

– Прямо как Британский музей.

– Есть у нас и четырехчасовик, – парирует она. – И дремлющее дерево, которое просыпается на рассвете и засыпает на закате. Растения здесь пунктуальнее, чем люди. Вы сами увидите. А иной раз и оживленнее. – Рупали касается сандалией маленького растения, и его листья тут же сворачиваются в трубочку. Лишь внутренне содрогается. Они идут дальше и через пальмовую рощу выходят на край утеса. – А вот потенциально вдохновляющий вид.

И правда: перед ними – мангровый лес, у кромки которого Аравийское море, как безжалостный инквизитор, нахлестывает берег, устилая кипенью грешный блеклый песок. В рамке из пальмовых ветвей – клочок неба с птицами и насекомыми, которых тут не меньше, чем рыб на коралловом рифе: высоко в небе парами реют орлы, на деревьях собрались на шабаш ворчливые вороны, а желтые с черным стрекозы-бипланы развязали воздушные бои у крыльца какого-то бунгало.

– А вот ваше бунгало.

Как и все здесь, бунгало построено в южноиндийском стиле: кирпичный фасад, черепичная крыша, деревянная решетка для вентиляции. Сам дом имеет форму правильного пятиугольника, но вместо того чтобы оставить единое пространство, архитекторы почему-то решили разбить его на отсеки, где, как в раковине наутилуса, каждый следующий меньше предыдущего, а дойдя до последнего – верх изобретательности, – ты упираешься в письменный стол и деревянную мозаику с изображением тайной вечери. С минуту Лишь с любопытством ее разглядывает.

Документальные свидетельства давно утеряны, и теперь уже не выяснишь, на каком этапе все пошло не так: возможно, виной всему его спешка, а может, это Карлос Пелу тактично опустил одну важную деталь – так или иначе, вместо резиденции для писателей с творческой атмосферой, трехразовым вегетарианским питанием, ковриками для йоги и аюрведическим чаем Артур Лишь оказался на христианской базе отдыха. Сам он против Христа ничего не имеет; и, хотя его воспитывали в традициях унитарианства – церкви, скандально отрицающей Иисуса, с такими необычными гимнами, что он только в юности понял, что «Думать о хорошем»[118] не входит в Книгу общих молитв, – с технической точки зрения он христианин. А как еще назвать человека, который мастерит поделки на Пасху и Рождество? И все же Лишь немного приуныл. Не для того он ехал на край света, чтобы ему предлагали бренд, который легко достать и дома.

– Служба, разумеется, в воскресенье утром, – говорит Рупали, показывая на маленькую серую церквушку, которая на фоне остальных построек выглядит мрачнее, чем дежурный по этажу на перемене. Итак, здесь он перепишет роман. С Божией помощью. – Да, и вам пришло письмо. – На крошечном столе, под изображением Иуды, конверт. Лишь открывает его и достает письмо: «Артур, свяжись со мной, когда приедешь, я буду у себя в отеле, надеюсь, ты жив-здоров». Это написано на фирменном бланке, а внизу стоит подпись: «Твой друг Карлос».

Когда Рупали уходит, Лишь достает знаменитые ленты-эспандеры.

– Вы заметили, что утренние звуки куда сладостнее вечерних? – спрашивает Рупали несколько дней спустя за завтраком в главном корпусе – низком кирпичном здании, подобно крепости возвышающемся над океаном. Она говорит о птичьем пении с его утренней гармонией и вечерним хаосом. Но Лишь сразу думает о канонаде, которую можно услышать только в Индии, когда начинаются музыкальные поединки религий.

Первыми вступают мусульмане, еще до рассвета, когда из мечети на опушке мангрового леса нежно, точно колыбельная, раздается призыв к утренней молитве. Не желая оставаться в долгу, немного погодя местные христиане включают церковные гимны, которые смахивают на поп-хиты и могут длиться от одного до трех часов. Далее следует веселенький, хоть и несколько оглушительный, похожий на звуки казу[119] индуистский рефрен, пробуждающий в нашем герое детские воспоминания о фургончиках с мороженым. Потом звучит новый призыв к молитве. А потом христиане звонят в колокола. И так далее. Проповеди, и песни, и громовые раскаты барабанов. Весь день религии сменяют друг друга, как исполнители на музыкальном фестивале, и выступления их становятся всё громче и громче и на закате сливаются в настоящую какофонию, оканчивающуюся победой зачинщиков всего действа – мусульман, которые читают не только призыв к вечерней молитве, но и саму молитву во всей ее полноте. После этого джунгли погружаются в безмолвие. Так, наверное, вносят свою лепту буддисты. А наутро все начинается снова.

– Просите все, чего вам недостает для работы, – говорит Рупали. – Вы наш первый писатель.

– Мне бы пригодился переносной стол, – рассуждает Лишь, которому совсем не хочется торчать в домике-наутилусе. – Еще мне нужен портной. Я порвал костюм в Марокко и нигде не могу найти свою иголку.

– Мы обо всем позаботимся. Пастор найдет вам хорошего портного.

Пастор.

– И конечно, тишина и покой. Это главное.

– Конечно-конечно-конечно, – вторит Рупали, так энергично качая головой, что ее золотые серьги болтаются из стороны в сторону.

Резиденция для писателей на холме близ Аравийского моря. Здесь он препарирует свой старый роман, вырвет с мясом лучшие куски, пришьет их к новому материалу, оживит все это искрой вдохновения, поднимет с операционного стола и отправит на суд «Корморант-паблишинг». В этом самом бунгало. Все вокруг так вдохновляет: внизу, между пальм и мангровых деревьев, петляет серо-зеленая река. На дальнем берегу стоит под солнцем черный бык с белыми носочками на задних ногах, блестящий и величавый, будто это и не бык вовсе, а заколдованный странник. Над джунглями курится молочный дым. Так вдохновляет. Тут ему вспоминаются (ошибочно) слова Роберта: «Для писателя единственная трагедия – это скука; все остальное – материал». Ничего подобного Роберт не говорил. Без скуки писатель пропадет; только когда ему скучно, он и пишет.

Лишь оглядывается по сторонам в поисках вдохновения, и его взгляд падает на порванный синий костюм. Надо бы поскорее отнести его к портному. Роман никуда не убежит.

Пастор – это миниатюрная загорелая копия Граучо Маркса[120] в сутане, застегивающейся на плече, как униформа кассира из забегаловки; дружелюбный малый, готовый, как и сказала Рупали, прибить ради Лишь свою подругу змею. Еще он обладает изобретательским даром, который бывает у взрослых только в детских книжках: в своем доме он наладил систему сбора дождевой воды с бамбуковыми водостоками и общим резервуаром, придумал, как получать газ из пищевых отходов, и провел его к себе в кухню. А еще у него есть трехлетняя дочь, которая бегает нагишом в ожерелье со стразами (а кто бы не бегал?). По-английски она умеет считать до четырнадцати – методично, как телега, ползущая в гору, – а потом вдруг у телеги отваливаются колеса: «Двадцать один! – вопит она в экзальтации. – Восемнадцать! Сорок три! Одвинадцать! Двенать!»

– Мистер Артур, вы писатель, – говорит пастор. Они стоят в саду у пасторского дома. – Я хочу, чтобы вы спрашивали себя: почему? Если что-то здесь кажется вам странным или глупым, спрашивайте себя: почему? Взять хотя бы мотоциклетные шлемы.

– Мотоциклетные шлемы?

– Как вы заметили, на дороге их носят все; таков закон. Но никто не застегивает. Да?

– Я еще мало где бывал…

– Никто не застегивает, но какой тогда прок? Если шлем не застегнут, он слетит. Глупо, да? Как это по-индийски, скажете вы, как это бессмысленно. Но спросите: почему?

– Почему? – не в силах устоять, спрашивает Лишь.

– На то есть причина. Дело вовсе не в глупости. Дело в том, что в застегнутом шлеме нельзя разговаривать по телефону. А дорога до дома у многих занимает по два-три часа. Вы, наверное, думаете: зачем разговаривать по телефону, если ты за рулем? Почему бы не остановиться у обочины? Глупо, да? Мистер Лишь. Взгляните на дорогу. Взгляните. – Вдоль раскрошенной асфальтированной дороги по камням и сорнякам гуськом пробираются индианки в ярких сари с золотой каймой, придерживая на головах сумки и бидоны. Пастор разводит руками: – Обочины просто не существует.

Когда он заглядывает в мастерскую, которую порекомендовал ему пастор, портной спит за швейной машинкой, а в воздухе стоит запах местного виски. Пока Лишь раздумывает, будить его или нет, прибегает черная с белым бродячая собака и облаивает их обоих. Встрепенувшись, портной машинально бросает в нее камень, и она исчезает. Почему? Заметив нашего протагониста, портной расплывается в улыбке. Свой небритый подбородок он объясняет, указывая на бороду Лишь: «Деньги заведутся, побреемся». Да, возможно, отвечает Лишь и показывает ему костюм. Портной машет рукой, мол, пустячное дело. «Приходите завтра в это же время», – говорит он и вместе со знаменитым костюмом скрывается в недрах мастерской. У Лишь сердце обливается кровью, но он берет себя в руки и идет дальше, вниз по склону холма. Минут пятнадцать он побродит по городу, а затем сразу же сядет за работу.

На обратном пути, два часа спустя, он снова проходит мимо мастерской. Его лицо блестит от пота, а рубашка промокла насквозь. У него короткая стрижка и больше нет бороды. Портной улыбается и потирает подбородок; он тоже сходил побриться. Лишь кивает и кивает и плетется дальше в гору. По дороге его то и дело останавливают местные, испытывая на нем свой английский, зазывая в гости и предлагая чаю или подбросить до церкви. Дома он устало раздевается и – за неимением душа – окатывает себя из красного ведерка холодной водой. Вытирается, одевается и садится за роман.

– Добрый день! – доносится снаружи. – Я пришел снимать мерки!

– Что? – кричит Лишь.

– Снимать с вас мерки для стола.

Когда Артур Лишь в мокром льняном костюме выходит на крыльцо, с лужайки перед домом ему улыбается тучный лысый мужчина с зачаточными усами подростка. В вытянутой руке он держит мерную ленту. Мужчина усаживает его на плетеный стул из ротанга и снимает мерки; потом кланяется и уходит. Почему? Следом появляется подросток с усами взрослого мужчины и объявляет: «Я пришел за стулом. Через полчаса будет новый». Похоже, случилось какое-то недоразумение, повлекшее для мальчика лишние хлопоты. Но какое? Этого он понять не в силах. А потому улыбается и отвечает, берите, конечно. Подойдя к стулу с осторожностью укротителя львов, мальчик хватает его и уносит. Лишь прислоняется к пальме (ибо приступать к работе без переносного стола все равно не имеет смысла) и коротает время за единственным доступным ему развлечением: созерцанием моря. Когда он оборачивается, черная с белым собака готовится наложить кучу у его крыльца. Собака и Лишь встречаются взглядами. Собака накладывает кучу у его крыльца. «Эй!» – кричит Лишь, и она удирает. Ровно через полчаса возвращается мальчик… с идентичным стулом. Который он гордо ставит на крыльцо. Лишь озадаченно благодарит его. «Осторожно, – серьезно говорит мальчик. – Это новый стул. Новый». Лишь кивает, и мальчик уходит. Лишь смотрит на стул. Опасливо садится; стул поскрипывает под его тяжестью. Вроде бы все хорошо. На крыше соседнего бунгало, клохча и клекоча, дерутся три желтые птицы. Они так поглощены своей возней, что всем скопом, как в комической сценке, срываются с крыши в траву. Лишь смеется: «АХ-ах-ах!» Никогда прежде он не видел, как падают птицы. Он встает; стул поднимается вместе с ним. Стул и правда новый, и из-за влажного климата лак еще не обсох.

– …А когда я наконец приступил к работе, в церкви, видно, закончилась служба. Потому что на лужайке перед моим бунгало собралась целая толпа. Расстелили одеяла, достали еду и устроили самый настоящий пикник. – Он разговаривает с Рупали. Поздний вечер, ужин уже закончился; за окном кромешная тьма, комнату освещает одинокая люминесцентная лампочка, воздух напитан ароматами карри и кокоса. Он не стал упоминать, что шум стоял такой, будто у него под окнами закатили вечеринку. Он ни на секунду не мог сосредоточиться на новой версии своего романа. Он так расстроился, так разозлился, что чуть было не съехал в ближайший отель. Но, стоя посреди своего бунгало с «Тайной вечерей» на стенке и видом на океан, он представил, как подходит к Рупали и произносит эти абсурднейшие слова: «Если пикники не прекратятся, я переселюсь в аюрведический отель!»

Выслушав его историю, Рупали кивает:

– Да, такое у нас случается.

Он вспоминает совет пастора.

– Почему?

– Ну, люди приходят сюда полюбоваться видом. Это хорошее место для наших прихожан.

– Но это же база отдыха… – Спохватившись, он снова спрашивает: – Почему?

– Им тут особенно нравится.

– Почему?

– Просто… – Она застенчиво опускает глаза. – Они же христиане. Им больше некуда идти.

Наконец-то он добрался до сути; впрочем, не сказать, чтобы это все прояснило.

– Что ж, надеюсь, они хорошо провели время. До меня долетали такие вкусные запахи! Кстати, спасибо за ужин, все было изумительно. – На базе отдыха нет холодильника, и все продукты попадают на стол с рыночного прилавка или прямиком из огорода Рупали; здесь все самое свежее. Вплоть до кокоса, заботливо наструганного перед ужином бабулей в сари по имени Мария, которая по утрам с улыбкой приносит ему чай. «Если пикники не прекратятся!» Надо же быть таким ослом.

– У меня есть смешная история про индийскую еду! – говорит Рупали. – Когда я преподавала французский в городе, я всегда брала с собой домашний обед. Я ездила на поезде, каждый день, и как же там было жарко! Как-то раз захожу я в вагон, а там нет свободных мест. Что же делать? Я сажусь на ступени у открытых дверей. Как свежо, думаю. Почему я раньше так не ездила? И тут я роняю сумочку! – Она смеется, прикрыв рот рукой. – Какой это был кошмар! Там было все: школьный пропуск, деньги, обед. Катастрофа. Конечно, поезд не мог остановиться, поэтому я вышла на следующей станции, наняла рикшу и отправилась назад. Мы долго лазили по рельсам, но так ничего и не нашли! Потом из будки вышел полицейский. Я ему все рассказала. Он попросил описать содержимое сумочки. «Сэр, – говорю. – Там мой пропуск, кошелек, телефон и чистая блузка, сэр». Он говорит: «И рыбное карри?» И показывает мне сумочку. – Рупали радостно хохочет. – А там все перепачкано карри!

Какой у нее очаровательный смех; он ни за что не признается, что работать в этом месте решительно невозможно. Шум, дикие животные, жара, поденщики, пикники прихожан – в таких условиях книгу не напишешь.

– А вы, Артур, вы хорошо провели день?

– О да.

Он опускает подробности визита в парикмахерскую, где его усадили в каморке без окон за красной занавеской и подослали к нему невысокого индийца в пасторской сутане, который ловко расправился с его бородой (без спроса), а затем выбрил виски и затылок, оставив лишь белокурый вихор на макушке, после чего осведомился: «Массаж?» Массаж оказался чередой шлепков и тумаков – так бьют морду разведчику, чтобы выведать военные секреты, – увенчанной тремя звонкими пощечинами. Почему?

Рупали улыбается и спрашивает, что еще она может для него сделать.

– Я бы чего-нибудь выпил.

– На территории храма пить запрещено, – говорит она, нахмурившись.

– Да я шучу, Рупали. Где бы мы, по-вашему, взяли лед?

Мы так и не узнаем, поняла ли она шутку, ибо в это мгновение повсюду гаснет свет.

Электричество, как бывший возлюбленный, не пропадает бесследно; каждые две-три минуты оно возвращается, но только на миг. Дальнейшее действо смахивает на студенческую постановку, где темную сцену озаряют спорадические вспышки света, показывая героев в различных неожиданных tableaux[121]: вот Рупали стискивает подлокотники кресла, озабоченно поджав губы, точно рыба-хирург; вот Артур Лишь готовится шагнуть в нирвану, перепутав окно с дверью; вот Рупали испускает истошный вопль, приняв упавший ей на голову листок за гигантскую летучую мышь; вот Артур Лишь нашаривает нужный проем и слепо сует ноги в сандалии Рупали; вот Рупали в молитве падает на колени; вот Артур Лишь ступает навстречу ночи, и в лунном свете его взору открывается ужасное зрелище: черная с белым собака, а в пасти у нее – длинный синий лоскуток.

– Мой костюм! – вопит Лишь, скидывая сандалии и пускаясь в погоню. – Мой костюм!

Но едва он начинает спускаться с горы, как свет снова гаснет, и в траве вспыхивает волшебное созвездие светлячков в поисках любви. Ему ничего не остается, как на ощупь пробираться к своему бунгало. Чертыхаясь, шлепая босыми ногами по полу, он заходит внутрь и там находит свою иголку.

Помню, на одной вечеринке на крыше Артур Лишь взялся пересказывать мне свой повторяющийся сон.

– По сути, это притча, – сказал он, прижимая бутылку пива к груди. – Иду я по темному лесу, как Данте, и тут ко мне подходит старуха и говорит: «Счастливец, у тебя уже все позади. Ты покончил с любовью. Только подумай, сколько у тебя теперь будет времени для вещей поважнее!» Сказав это, она уходит, а я иду дальше… Нет, к этому моменту я обычно уже еду верхом; это такой очень средневековый сон. Кстати, если тебе наскучило, сразу скажу: тебя в нем нет.

Я ответил, что у меня свои сны.

– И вот еду я лесом и выезжаю на большое белое поле у подножия высокой горы. На поле меня встречает фермер. Он машет рукой и говорит примерно то же самое: «Тебя ждут вещи поважнее!» Дальше я еду в гору. Ты меня не слушаешь. Потерпи, самое интересное впереди. Так вот, на вершине горы я вижу монаха у пещеры, знаешь, как в мультиках. И я говорю: «Я готов». А он говорит: «Готов к чему?» Я говорю: «Думать о вещах поважнее». Он спрашивает: «Поважнее чего?» – «Поважнее любви». И тут он смотрит на меня как на сумасшедшего и говорит: «Что может быть важнее любви?»

Повисла пауза, солнце скрылось за облаками, и на крыше похолодало. Лишь облокотился на перила и посмотрел вниз, на улицу.

– Вот такой сон.

* * *

Когда Лишь открывает глаза, перед ним предстает кадр из военного фильма: болотно-зеленый пропеллер самолета бойко рассекает воздух. Нет, не пропеллер. Вентилятор на потолке. В углу кто-то шепчется на малаялам[122]. По потолку гуляют темные пятна, как в кукольном театре теней. А теперь перешли на английский. Все предметы в комнате овеяны радужным ореолом его сновидения, но вот ореол этот испаряется, как утренняя роса. Больничная палата.

Он помнит, как завопил в ночи, как на крик прибежал пастор (на нем было дхоти[123], а в руках у него была дочка), как этот добрый человек нашел прихожанина, который согласился отвезти его в больницу Тируванантапурама, как переживала, прощаясь с ним, Рупали, помнит долгие часы боли в приемной, которые скрашивал разве что волшебный торговый автомат, выдававший больше сдачи, чем стоил товар, медсестер, сменявших друг друга, как на кинопробах: от тертых калачей до симпатичных инженю – помнит, как наконец его отправили делать рентген правой ноги (дивного архипелага костей), подтвердивший, увы, что он сломал лодыжку, а в подушечке стопы у него глубоко засела половинка иглы, после чего его повезли на процедуру – к докторше с коллагеновыми губами, которая назвала его травму «херней» («Зачем этот мужчина возил с собой иголку?»), но извлечь предмет так и не сумела, поэтому с ногой в лонгете его поместили в палату, в соседи к старому рабочему, который двадцать лет прожил в Вальехо, в Калифорнии, но английский так и не выучил (зато знал испанский), затем последовала подготовка к операции, включавшая бесконечные перекладывания пострадавшего с каталки на каталку и многочисленные уколы обезболивающего, после чего его бросили в кристально чистую операционную с мобильным рентгеном, с помощью которого хирург (приветливый малый с усами Пуаро) за каких-то пять минут, пользуясь карманным магнитом, устранил пустячок, доставивший ему столько страданий (и, держа пинцетом, поднес к глазам), потом на поврежденную ногу наложили шину в форме сапожка, а нашему герою дали сильное болеутоляющее, мгновенно погрузившее его в сон.

Он окидывает комнату взглядом, размышляя о своем положении. На нем зеленая роба, как у Статуи Свободы, а нога его покоится в пластиковом сапожке. Синий костюм, вероятно, уже устилает берлогу какого-нибудь собачьего семейства. В углу корпит над бумагами тучная медсестра в бифокальных очках, придающих ей сходство с рыбой-четырехглазкой (Anableps anableps), способной одновременно наблюдать за тем, что происходит под водой и на поверхности. Услышав шорох, она бросает на него взгляд и кричит что-то на малаялам. Результат впечатляет: в палату тут же заходит его усатый хирург в развевающемся белом халате и жестом водопроводчика, починившего кухонную раковину, с улыбкой указывает на ногу больного.

– Мистер Лишь, проснулись! Больше металлодетектор на вас не сработает, дзынь-дзынь-дзынь! Нам тут всем любопытно, – говорит он, наклоняясь над Лишь. – Зачем мужчине иголка?

– На случай, если что-нибудь порвется. Или отлетит пуговица.

– Опасности вашей профессии?

– Очевидно, куда больше опасностей в самой иголке. – Он себя не узнает, даже разговаривать стал как-то по-другому. – Доктор, когда я смогу вернуться на базу отдыха?

– О! – Порывшись в карманах, доктор достает конверт. – Они прислали вам это.

На конверте написано: «Соболезнуем». Внутри покоится ярко-синий лоскуток. Утрачен навеки. Без костюма нет и Артура Лишь.

– Скоро за вами заедет друг, – продолжает доктор.

Лишь спрашивает, какой друг. Рупали или, может быть, пастор?

– Не знаю, хоть ты меня обыщи! – отвечает он, неожиданно вворачивая в свой британский английский американизм. – Но возвращаться вам нельзя, в такое-то место! Ступени! Холмы! Нет-нет, вам еще три недели нельзя наступать на больную ногу, не меньше. Ваш друг вас приютит. Никакого этого вашего американского джоггинга!

Нельзя возвращаться? Но… как же его книга? Стук в дверь. Пока Лишь гадает, кто же его приютит, дверь отворяется, и разгадка сама предстает перед ним.

Не исключено, что это один из тех снов-матрешек, когда, проснувшись, потянувшись, выбравшись из двухъярусной кровати своего детства, погладив давно почившую собаку и обняв давно почившую мать, мы вдруг осознаем, что очутились в очередном уровне сна, в очередном деревянном кошмаре и что подвиг пробуждения нужно совершать снова.

Ибо тот, кто стоит в дверях, мог привидеться ему только во сне.

– Привет, Артур. Я о тебе позабочусь.

Либо он умер. И сейчас его заберут из этого тоскливо-зеленого чистилища и отправят на пытку, приготовленную специально для него. Маленькое бунгало на берегу огненного моря: «Резиденция для писателей в аду». С лица гостя не сходит улыбка. Медленно, горестно, не в силах противиться божественной комедии жизни, Артур Лишь называет имя, которое вы и сами уже отгадали.

* * *

Водитель бьет по клаксону, будто за ними снарядили вооруженную погоню. Виновато разбегаются в стороны козы и собаки, бросаются врассыпную пешеходы. У дороги толпятся школьники в красных клетчатых униформах, некоторые раскачиваются на воздушных корнях бенгальских фикусов; должно быть, только что закончились уроки. Дети провожают Артура Лишь глазами. Все это время он вынужден слушать несмолкающее блеянье клаксона, медово сочащуюся из колонок английскую попсу и мягкий голос Карлоса Пелу:

– …надо было позвонить мне в первый же день, повезло, что они нашли мое письмо, и я сказал, конечно, я тебя заберу…

Очарованный роком, Артур Лишь не в силах оторвать взгляда от знакомого лица. Этот римский нос, судовой руль, который в прежние времена, на вечеринках, то и дело поворачивался из стороны в сторону на обрывок фразы, навстречу взгляду из дальнего угла, вслед за гостями, сбежавшими на вечеринку получше, – нос Карлоса Пелу, в юности столь живописный, поистине легендарный, и спустя годы сохранил свои благородные очертания, как резная тиковая фигура на старинном корабле. Тело Карлоса, некогда молодое и крепкое, облачилось в пышное величие средних лет. Он не просто немного прибавил, не просто нагулял жирок с беззаботностью человека, позволившего себе расслабиться, как хотела Зора; счастливый, сексуальный, клал-я-на-вас жирок. Он царственно, могущественно, по-пантагрюэлевски разжирел. Гигант, колосс: Карлос Великий.

«Ты же знаешь, Артур, мой сын тебе не пара».

– Господи, как же я рад тебя видеть! – Карлос треплет его за руку и ухмыляется, как задумавший шалость ребенок. – Я слышал, в Берлине какой-то юноша распевал у тебя под окнами серенады.

– Куда мы едем? – спрашивает Лишь.

– А правда, что у тебя была интрижка с принцем? И что ты бежал из Италии под покровом ночи? Ты, наверное, прослыл Казановой Сахары?

– Ну что ты несешь.

– Постой, а может, серенады были в Турине? И пел их безнадежно влюбленный мальчишка?

– Никто и никогда не был в меня безнадежно влюблен.

– Верно, – говорит Карлос. – Ты всегда давал людям надежду. – На мгновение громоздкая кабина исчезает, и – снова молодые – они стоят на чьей-то лужайке с бокалами белого вина. И мечтают с кем-нибудь потанцевать. – Я скажу тебе, куда мы едем. Мы едем в мой отель. Я же говорил, он тут недалеко.

Из всех злачных мест в мире[124].

– Спасибо, конечно, но, может, мне лучше снять номер в аюрведическом…

– Ну что ты несешь. Мы уже набрали весь персонал, и отель стоит совершенно пустой. Заезд только через месяц. Тебе понравится… Там слон! – Артур было подумал, что Карлос говорит про отель, но, проследив за его взглядом, так и обмер. Вот он: идет впереди, рябой от старости и такой грязный, что его можно принять за телегу с каучуком из сока местных деревьев, но тут поднимаются уши, расправляясь, как огромные крылья или перепонки, и сразу становится ясно, что это и вправду слон – слон, который фланирует по городу с охапкой бамбука в хоботе, похлестывая себя хвостом и поглядывая маленькими непроницаемыми глазками на зевак – Лишь знаком этот взгляд, – как бы говоря: «Вы намного страннее, чем я».

– Господи!

– Он, наверное, из какого-нибудь крупного храма, – говорит Карлос. – Мы его обогнем. – Так они и поступают, непрерывно при этом сигналя. Лишь наблюдает за слоном через заднее стекло: мотая головой, поднимая и опуская свою ношу, наслаждаясь произведенным переполохом, он медленно удаляется. Затем из какого-то здания высыпает толпа мужчин с обвислыми коммунистическими флагами в руках и сигаретами в зубах и загораживает ему обзор.

– Слушай, Артур, у меня возникла одна мысль… А вот мы и приехали, – внезапно возвещает Карлос, и Лишь скорее ощущает, чем видит, что начался крутой спуск к морю. – Прежде чем мы попрощаемся, у меня к тебе два быстрых вопроса. Очень простых. – Они заезжают в ворота; водитель почему-то все еще гудит.

– А мы прощаемся?

– Артур, нельзя же быть таким сентиментальным. В наши-то годы! Через пару недель я вернусь, и мы отпразднуем твое выздоровление. У меня много работы. Я чудом успел тебя повидать. Итак, первое: у тебя сохранились письма от Роберта?

– Письма от Роберта? – Машина тормозит, и гудение прекращается. К задней дверце подходит юноша в зеленой ливрее.

– Ну же, Артур, сохранились или нет? Я спешу на самолет.

– По-моему, да.

– Браво. И второе: Фредди не выходил на связь?

Лишь обдает жаром: это открыли дверцу авто.

Перед ним стоит симпатичный портье с алюминиевыми костылями.

– С чего бы ему выходить со мной на связь?

– Да так, просто. Занимайся своей книгой и жди моего приезда.

– Что-то случилось?

Карлос машет рукой на прощание, и вот уже Лишь стоит на лужайке и смотрит вслед величавому белому «амбассадору», который медленно заползает на склон, а потом скрывается за пальмами, и слышно только нескончаемое гудение.

Сквозь шум моря до него доносится голос портье:

– Мистер Лишь, часть ваших вещей уже тут. Мы отнесли их к вам в номер. – Но Лишь все смотрит на пальмы, раскачивающиеся на ветру.

Странно. Брошено как бы невзначай. Простой вопрос напоследок. Карлос даже не изменился в лице: глядел на раненого, стареющего, беспомощного Артура Лишь со своей обычной выжидающей улыбкой. Только все время вертел перстень с головой льва на пальце. А вдруг вся эта беседа была иллюзией, майей, химерой, а истинная цель Карлоса – в другом? Но в чем? Покачав головой, он берет у портье костыли и окидывает взглядом свою новую белую тюрьму. В манере его старого друга просквозило кое-что необычное – скрытый фрагмент на пластинке, который заметит лишь тот, кто слушал ее годами, – кое-что, в чем Карлоса Пелу никак не заподозришь: страх.

Для пятидесятилетнего мужчины нет ничего скучнее, чем лежать в постели, когда идешь на поправку, – разве что сидеть в церкви. Артур Лишь удобно расположился в номере «Раджа», на кровати с видом на море, подпорченным, правда, толстым москитным пологом наподобие шляпы пчеловода. Здесь хороший сервис, элегантно, прохладно и удушающе скучно. Как же ему не хватает мангуста! Рупали, прихожан с пикниками, музыкальных поединков религий, пастора и портного, и Элизабет, четырехполосной крысиной змеи; ему не хватает даже Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа. Здесь же интерес представляет один только портье, Винсент: застенчивый симпатяга, не догадывающийся о своих чарах, с глазами-топазами и гладко выбритым сужающимся к подбородку лицом, – который ежедневно навещает нашего больного, а тот потом молит Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа погасить его либидо; меньше всего ему сейчас нужен роман на костылях.

Недели тянутся в утомительном однообразии, но, оказывается, именно этого и недоставало, чтобы Лишь наконец начал писать.

Работа идет с поразительной легкостью. Это все равно что переливать воду из прохудившегося ведра в новое и блестящее. Он просто берет все самые мрачные сцены в книге – скажем, хозяин лавки умирает от рака – и выворачивает их наизнанку: из жалости к лавочнику Свифт принимает от него семь пахучих головок сыра и вынужден таскать их с собой до конца главы, пока они не протухнут. В жуткую сцену, где Свифт выкладывает дорожку из кокаина в туалете отеля, он добавляет сушилку для рук, и… вжух! Вихрь возмущения! Всего-то и нужно было, что окатить героя помоями, расставить открытые люки, подкинуть банановую кожуру. «Мы неудачники?» – спрашивает Свифт у партнера после испорченного отпуска, и автор злорадно выводит ответ: «Это еще мягко сказано, малыш». С наслаждением садиста он скальпирует каждое унижение, обнажая его комическую изнанку. Вот потеха! Вот бы так и в жизни!

Каждое утро он просыпается на заре, когда море уже играет светлыми красками, а солнце еще не выбралось из постели, и вновь заносит над своим протагонистом авторский хлыст. И постепенно в книге проступает какая-то сладостная тоска. Она преображается, становится добрее. А Лишь, как покаявшийся грешник, снова проникается любовью к своему ремеслу. Однажды утром он целый час наблюдает за птицами в серой дымке горизонта, подперев подбородок рукой, а после наш всемилостивый бог дарует своему герою краткий миг блаженства.

Как-то раз к нему заходит Винсент: «Извините, как ваша нога?» Лишь сообщает, что уже ходит без костылей. «Хорошо, – говорит Винсент. – Тогда, пожалуйста, собирайтесь. Для вас организовали незабываемое развлечение». Лишь кокетливо интересуется, куда это Винсент его повезет. Может, ему наконец покажут Индию? Но нет; залившись краской, юноша отвечает: «К сожалению, я не повезу». Когда отель откроется, добавляет он, это незабываемое развлечение будут предлагать всем постояльцам. Жужжание за окном; под управлением двух подростков с отрешенными лицами к причалу пристает моторная лодка. Винсент помогает Лишь доковылять до причала и сесть в качающуюся посудину. С тигриным рыком заводится мотор.

Поездка длится полчаса, и за это время Лишь успевает насмотреться, как прыгают в волнах дельфины, как скользят по воде, будто камушки, летучие рыбы, как развеваются гривы медуз. Ему на память приходит детский поход в океанариум, где он любовался морской черепахой, которая плавала брассом, как чья-то эксцентричная тетка, а потом увидел медузу – пульсирующее чудовище без мозга в неглиже из розовой пены – и, глотая слезы, подумал: «Мы не заодно» [125]. Наконец лодка подходит к острову с белым песком, где растут две кокосовые пальмы и мелкие фиолетовые цветы. Величиной он с небольшой квартал. Осторожно сойдя на берег, Лишь укрывается в тени. В темнеющих водах резвятся дельфины. Под луной прочертил полоску самолет. Стоит ему подумать, что он оказался в раю, как лодка отчаливает. Изгнанник. Быть может, это прощальная пакость Карлоса? Заточить его в номере на несколько недель, а потом, когда ему останется дописать всего одну главу, бросить на необитаемом острове? Судьба персонажа из карикатуры «Нью-Йоркера». Лишь взывает к заходящему солнцу: он отказался от Фредди! Отказался добровольно, даже не поехал на свадьбу. Он достаточно настрадался, и все в одиночку; хромой калека, всеми покинутый и без волшебного костюма. Он утратил все, наш гомосексуальный Иов. Он падает на колени в песок.

Сзади – назойливое жужжание. К острову приближается еще одна моторная лодка.

– Артур, у меня возникла одна мысль, – говорит Карлос после ужина. Его помощники развели костер из кокосовых скорлупок и поджарили на нем парочку рыб-арлекинов, которых поймали на рифе. – Когда вернешься домой, я хочу, чтобы ты нашел все письма о школе Русской реки. – Карлос откидывается на расшитые подушки; на нем белый кафтан; в руках у него бокал шампанского. – От всех, кого мы знали. Больше всего меня интересуют самые крупные фигуры: Роберт, Франклин, Росс.

Лишь, провалившийся между двух подушек, с трудом выпрямляется и мысленно прикидывает: почему?

– Я хочу их купить.

Поверх мерного рокота стиральной машины прибоя доносятся громкие всплески; должно быть, какая-то рыба. Высоко в небе проглядывает сквозь дымку луна, проливая повсюду призрачное сияние и затмевая звезды.

Смерив Лишь пристальным взглядом, Карлос продолжает:

– Все, что у тебя есть. Как думаешь, много наберется?

– Я… Ну не знаю. Надо посмотреть. Пару десятков. Но это личные письма.

– А мне и нужны личные. Я собираю коллекцию. Они снова в моде, вся эта эпоха. Про них уже столько курсов в университетах. А мы были с ними знакомы, Артур. И тоже вошли в историю.

– Не думаю, что мы вошли в историю.

– Я хочу собрать все бумаги в одну коллекцию, в «Коллекцию Карлоса Пелу». Ими интересуется один университет; они могли бы назвать в мою честь крыло библиотеки. Роберт посвящал тебе стихи?

– «Коллекция Карлоса Пелу»…

– Звучит, да? Но без тебя она неполная. Ее бы так украсила любовная поэма от Роберта.

– Это не в его стиле.

– Или та картина Вудхауза. Я знаю, что у тебя туго с деньгами, – тихо говорит Карлос.

Так вот что задумал Карлос: отнять у него все. Он уже отнял у него гордость, отнял здоровье и душевный покой, отнял Фредди, а теперь отнимет и воспоминания, реликвии былых времен. И тогда от Артура Лишь не останется ничего.

– На жизнь хватает.

На особенно лакомой скорлупке пламя восторженно разгорается, освещая их лица. И лица эти уже не молоды, вовсе нет; в них не осталось ничего юношеского. Почему бы не продать все свои письма, памятные вещицы, картины, книги? Почему бы их не сжечь? Почему бы вообще не попрощаться с жизнью?

– Помнишь тот день на пляже? – спрашивает Карлос. – Ты еще тогда встречался с этим итальянцем…

– Марко.

– Господи, Марко! – смеется Карлос. – Помнишь, как он боялся сидеть на скалистом берегу и заставил нас перебраться к натуралам?

– Конечно, помню. Так я познакомился с Робертом.

– Я часто вспоминаю тот день. Конечно, нам было невдомек, что в Тихом океане бушует ураган, что на пляже опасно. Чистое безумие! Но мы были молодые и глупые.

– В этом я с тобой согласен.

– Я часто вспоминаю собравшуюся в тот день компанию.

В голове Артура Лишь мелькают обрывочные картины; на одной из них Карлос стоит на каменной глыбе, глядя в небо, мускулистый и подтянутый, а в заводи у его ног вытянулся его двойник. Кругом тишина, только шумит море и, посылая искры вверх по геликоиде, потрескивает пламя.

– Артур, я никогда не питал к тебе ненависти, – говорит Карлос. Лишь молча смотрит на огонь. – Только зависть. Надеюсь, ты это понимаешь.

Улучив момент, мимо них к морю семенит стайка крошечных прозрачных крабов.

– Знаешь, Артур, у меня есть теория. Выслушай меня. Она заключается в том, что наша жизнь – это наполовину комедия, а наполовину трагедия. И у некоторых людей выходит так, что вся первая половина их жизни – трагедия, а вся вторая – комедия. Взять хотя бы меня. У меня была хреновая молодость. Парень без гроша за душой приехал в большой город. Может, ты этого не знал, но, господи, как же мне было трудно. Я просто хотел куда-нибудь пробиться. К счастью, я встретил Дональда, но вскоре он заболел и умер – а я остался с сыном на руках. Сколько пришлось вкалывать, чтобы превратить бизнес Дональда в то, что я имею сейчас! Сорок невеселых лет.

Но взгляни на меня теперь – комедия! Толстяк! Богач! Клоун! Посмотри, во что я одет – это же кафтан! Сколько во мне было гнева, сколько желания себя проявить; а теперь только деньги и смех. Не жизнь, а благодать. Давай-ка откупорим еще бутылочку. Но ты – у тебя комедия была в юности. Тогда ты был клоуном, над которым все смеялись. Как слепой, натыкался на стены. Я знаю тебя дольше, чем большинство твоих друзей, и уж точно куда пристальнее за тобой наблюдал. Я лучший в мире эксперт по Артуру Лишь. Помнишь, как мы познакомились? Ты был такой тощий, кожа да кости! И такой невинный. А мы все так далеко ушли от невинности, что даже не пытались притворяться. Ты был не такой, как все. Думаю, каждому хотелось прикоснуться к этой твоей невинности, может, даже ее погубить. Ты шел по жизни, не подозревая об опасностях. Неуклюжий и наивный. Разумеется, я тебе завидовал. Потому что еще в детстве перестал быть таким. Спроси ты у меня год назад, полгода назад, я бы ответил, да, Артур, первая половина твоей жизни была комедией. А сейчас ты с головой погрузился в трагедию.

Карлос наполняет его бокал шампанским.

– В смысле? – говорит Лишь. – О какой трагедии…

– Но недавно я передумал, – не унимается Карлос. – Фредди очень талантливо тебя изображает. Он тебе не показывал? Нет? О, тебе понравится. – Карлос поднимается на ноги – непростой маневр, выполняемый с опорой на пальму. Возможно, он пьян. Но это не мешает ему сохранять то надменное величие пантеры, с которым в юности он расхаживал вдоль бассейна. И вдруг, по щелчку, он превращается в Артура Лишь: неуклюжего, долговязого, с ногами иксом, глазами навыкате, испуганной ухмылочкой и начесом, как у напарника супергероя. Громким, слегка истеричным голосом он говорит:

– Этот костюм я купил во Вьетнаме! Летняя шерсть. Я хотел лен, но швея сказала, нет, лен легко мнется, вам нужна летняя шерсть, и знаешь что? Она была права!

Лишь молча смотрит на него, а потом вдруг прыскает со смеху.

– Ну и ну, – изумленно говорит он. – Летняя шерсть, значит. Что ж, он хотя бы слушал.

Карлос снова становится собой. Он со смехом облокачивается на пальму, и по его лицу снова пробегает тень, как тогда, в машине. Тень страха. Отчаяния. И вовсе не по поводу этих его писем.

– Так что скажешь, Артур? Ты их продашь?

– Нет, Карлос. Нет.

Проклиная сына, Карлос поворачивается к Лишь спиной.

– Фредди тут ни при чем.

– Знаешь, Артур, – говорит Карлос, разглядывая лунную дорожку на воде. – Мой сын не такой, как я. Однажды я спросил его, почему он такой ленивый. Я спросил его, чего он хочет от жизни. Он не смог ответить. И я решил за него.

– Притормози.

Карлос бросает на него взгляд.

– Ты правда не слышал?

Должно быть, все дело в лунном свете. Не может Карлос так ласково на него смотреть.

– Так что ты там говорил про трагическую половину? – спрашивает Лишь.

Карлос улыбается, будто что-то задумал.

– Я ошибался. У тебя удача комедианта. Тебе везет во всем серьезном и не везет во всем несерьезном. По-моему (и, возможно, тут ты со мной не согласишься), вся твоя жизнь – комедия. Не только первая половина. А вся жизнь. Абсурднее человека я не встречал. Ты идешь по жизни, плутая и спотыкаясь, вечно выставляешь себя дураком; ты перепутал и недопонял всех и вся – и все же ты победил. Сам того не сознавая.

– Карлос. – Он не чувствует себя победителем; он чувствует себя побежденным. – Моя жизнь, весь последний год…

– Артур Лишь, – перебивает Карлос, качая головой. – О такой жизни, как у тебя, можно только мечтать.

Эта мысль не укладывается у него в голове.

– Я возвращаюсь в отель, – говорит Карлос, залпом прикончив остатки шампанского. – Рано утром я уезжаю. Не забудь дать Винсенту информацию о рейсе. Ты ведь летишь в Японию? В Киото? Мы хотим, чтобы ты вернулся домой без приключений. Ладно, увидимся утром. – С этими словами Карлос направляется к берегу, где в лунном сиянии покачивается моторная лодка.

Но утром они уже не увидятся. Вторая лодка доставляет Лишь в отель, и там он допоздна смотрит на звезды, тоскуя по бунгало с лужайкой, поблескивающей светлячками, и разглядывая одно созвездие, очень похожее на плюшевую белку по имени Майкл, которую он ребенком забыл во флоридском отеле. Привет, Майкл! Ложится он под утро, а когда просыпается, Карлоса уже нет. Лишь гадает, в чем же заключается его победа.

Для семилетнего мальчика нет ничего скучнее, чем сидеть в церкви, – разве что торчать в зале ожидания аэропорта. Этот конкретный мальчик держит в руках книгу для воскресной школы – библейские предания со стилистическим винегретом иллюстраций – и разглядывает изображение льва из Книги Даниила[126]. Как ему хочется, чтобы это был не лев, а дракон! Как ему хочется, чтобы мама вернула конфискованную ручку! Они сидят в длинном каменном зале с белым деревянным потолком; снаружи, на траве, выстроились две сотни сандалий. Все в парадной одежде; мальчику сказочно жарко. Наверху вертят головами вентиляторы, зрители на теннисном матче Господа и Сатаны. До мальчика доносится голос пастора, но все его мысли заняты пасторской дочкой, которая в свои три годика завладела его сердцем. Она сидит на коленях у матери; она ловит на себе его взгляд и озадаченно моргает. Но интереснее всего смотреть в окно, на дорогу, где стоит в пробке белая «тата», а в ней: тот самый американец!

Просто невероятно, хочет воскликнуть он, но, разумеется, разговаривать запрещено; это сводит его с ума, это и обольстительница пасторская дочка. Американец, тот же, что был в аэропорту, в том же бежевом костюме. Между машинами снуют продавцы, предлагая горячую еду в бумажных свертках, воду и газировку, повсюду музыкально гудят клаксоны. Как на параде. Американец высовывается в окно, предположительно чтобы оценить масштабы трагедии, и на краткий миг они с мальчиком встречаются взглядами. Что таят в себе эти голубые глаза, мальчику не постичь. Это глаза скитальца. На пути в Японию. Тут невидимая причина пробки устраняется, машины приходят в движение, американец скрывается в тени салона, и больше его не видно.

Лишь в конце

По-моему, история Артура Лишь не так уж плоха. Хоть и выглядит довольно печально (впереди новый удар судьбы). Когда мы с ним встретились во второй раз, ему было чуть за сорок. Дело было на вечеринке; я стоял у окна и любовался видом на чужой город, и вдруг меня охватило ощущение, будто в другом конце комнаты открыли окно. Я обернулся. Окон никто не открывал; просто пришел новый гость. Высокий блондин с редеющими волосами и профилем английского лорда. Он грустно улыбнулся всей компании и поднял руку с видом человека, про которого рассказали байку, а он говорит: «Каюсь!» В любой точке планеты в нем сразу признали бы американца. Понял ли я, что передо мной человек, который когда-то в холодной белой комнате учил меня рисовать? Которого я принял за мальчика, а он, предатель, оказался мужчиной? Не сразу. Мои первые мысли были далеко не детскими. Но, приглядевшись, да, я его узнал. Годы состарили его, но не сделали стариком: подбородок потверже, шея потолще, выцвели волосы, румянец поблек. Его уже нельзя было принять за мальчика. И все же это определенно был он: я узнал его по ореолу невинности, который его окружал. Моя невинность к этому времени уже исчезла; он, как ни странно, свою сохранил. Жизнь его так ничему и не научила; он так и не облекся в броню шутливости, которая была на всех гостях, смеявшихся кто над чем; так и ходил без кожи. И даже в гости пришел с видом туриста, заблудившегося на Центральном вокзале Нью-Йорка.

Именно с таким видом почти десять лет спустя Артур Лишь выходит из самолета в Осаке. Обнаружив, что за ним никто не приехал, он испытывает чувство, знакомое каждому путешественнику, будто пол под ногами превратился в трясину: «Ну конечно, за мной никто не приехал; с чего бы им про меня помнить, но что же теперь делать?» У него над головой вокруг лампы по трапециевидной траектории движется муха, и поскольку жизнь – это череда имитаций, Артур Лишь начинает выписывать похожие фигуры по залу прибытия. Он пробегает глазами таблички на стойках туроператоров («Джаспер!», «Аэронет», «Голд-мэн»), но видит лишь бессмысленный набор букв. Нечто подобное с ним уже случалось, когда он засыпал с книжкой и пытался дочитать ее во сне. У последней стойки («Хром») его окликает старик; Артур Лишь, поднаторевший в языке жестов, быстро понимает, что перед ним представитель автобусной компании и что принимающая сторона оплатила ему проезд. Старичок вручает ему билет, на котором значится: «Д-р Пишь». На мгновение Лишь испытывает волшебное вертиго. На улице его поджидает персональный микроавтобус. Выходит водитель; на нем фуражка и белые перчатки киношного шофера; водитель кивает, Лишь кланяется и залезает внутрь; усевшись, он вытирает лицо платком и поворачивается к окну. Это последняя точка маршрута. Осталось пересечь океан. Он столько всего потерял по пути: партнера, достоинство, бороду, костюм, багаж…

Я не упомянул об этом, но его чемодан до Японии не долетел.

Артур Лишь приехал сюда писать о японской кухне кайсэки по заказу одного мужского журнала; на эту работенку он вызвался за покером. О кухне кайсэки он не знает ничего, но, желая за два дня попробовать как можно больше блюд, он забронировал столики в четырех заведениях, включая старинную гостиницу. Два дня, и он свободен. Япония знакома ему лишь по детской поездке в Вашингтон, о которой у него сохранились отрывочные воспоминания: как мать заставила его надеть парадную рубашку и шерстяные брюки, как отвела к большому каменному зданию с колоннами, как они долго стояли в очереди под снегом, пока наконец их не пустили внутрь, в маленький темный зал, полный сокровищ: свитков, и головных уборов, и доспехов (которые он поначалу принял за настоящих стражей). «Эту коллекцию вывезли из Японии в первый и, может быть, последний раз», – прошептала мать, указывая на зеркало, драгоценный камень и меч под охраной двух настоящих и весьма заурядных стражей. Когда гонг возвестил, что время вышло, мать наклонилась к нему и спросила: «Что тебе понравилось больше всего?» Ответ вызвал у нее улыбку. «Сад? Какой сад?» Куда больше, чем древние реликвии, его заинтересовала стеклянная витрина с миниатюрным городом внутри и окуляром, через который, подобно богу, можно было разглядывать то одну сцену, то другую, выполненные в таких ювелирных деталях, что ему показалось, будто он попал в прошлое. В этом городе было много диковинок, но больше всего его поразил сад – со струящимся ручьем, где плавали декоративные карпы, с пышными соснами и кленами, с крошечным бамбуковым фонтанчиком (величиной с булавку!), который качался туда-сюда, будто наполняя водой каменную чашу. Этот сад околдовал маленького Артура Лишь; он неделями бродил по бурым листьям на заднем дворе своего дома в поисках ключика от потайной двери, которая привела бы его туда.

Итак, все для него здесь внове, все его удивляет. Вдоль шоссе распускается промышленный ландшафт. Он ожидал чего-то посимпатичнее. Но даже Кавабата писал, что предместья Осаки меняются, а это было шестьдесят лет назад. Артур Лишь устал; перелет из Индии со всеми его пересадками походил на сон даже больше, чем его коматозные блуждания по франкфуртскому аэропорту. От Карлоса никаких вестей. В голове у него жужжит глупая мысль: «Может, это из-за Фредди?» Но история с Фредди закончилась, как скоро закончится и эта.

Маленькие городки незаметно перетекают в Киото, и, пока Лишь гадает, далеко ли до центра – не это ли главная улица, не там ли река Камо, – оказывается, что они уже приехали и пора выходить. Рёкан[127] стоит в стороне от дороги, за низким деревянным забором. Юный портье в черном костюме с любопытством смотрит на то место, где должен стоять его чемодан. По мощеному дворику ему навстречу идет женщина в кимоно, немолодая, с легким макияжем и прической в стиле начала двадцатого века. Девушка Гибсона. «Мистер Артур», – говорит она с поклоном. Он кланяется в ответ. Из гостиницы доносится шум: какая-то старуха, тоже в кимоно, болтает по мобильному телефону и делает пометки в настенном календаре.

– Это всего лишь моя мать, – со вздохом говорит хозяйка. – Она до сих пор считает себя главной. Мы дали ей фальшивый календарь для записи клиентов. Телефон также фальшивый. Могу я предложить вам чаю? – Он говорит, что с удовольствием выпил бы чаю, и она премило улыбается; затем на ее лице появляется выражение глубокой скорби. – Мне так жаль, мистер Артур, – говорит она, будто сообщая о смерти ближнего. – Вы приехали слишком рано; сакура еще не зацвела.

После чая, взбитого в горькую зеленую пену («Будьте добры, съешьте сначала сахарное печеньице»), хозяйка провожает гостя в любимый номер писателя Кавабата, Ясунари. На устланном татами полу стоит низкий лакированный столик, а за раздвижными створками, оклеенными белой бумагой, в лунном свете сияет сад, влажный после недавнего дождя; Кавабата писал, что этот сад – сердце Киото. «Не какой-нибудь, – настаивает она, – а именно этот». Ее помощница будет регулярно подливать горячую воду в ванну, чтобы он в любой момент мог пойти искупаться. В любой момент. В шкафу он найдет юкату[128]. Он будет ужинать у себя в номере? Она лично все подаст: это будет первая из четырех трапез кайсэки, о которых ему предстоит написать.

Кухня кайсэки, объясняет хозяйка, соединила в себе кулинарные традиции монастырей и императорского двора. Как правило, трапеза состоит из семи блюд (жареных, вареных, сырых) с сезонными ингредиентами. Сегодня это лимская фасоль, полынь и морской лещ. Угощения оформлены так изысканно, а подает она их с такой любезностью, что Лишь даже как-то тушуется. «К моему искреннему сожалению, завтра меня с вами не будет; я должна ехать в Токио». Сказано таким тоном, будто ее лишили высшего наслаждения: еще одного дня в обществе Артура Лишь. В уголках ее губ проскальзывает тень улыбки, которую прячут от мира вдовы. Она кланяется и уходит, а потом возвращается с дегустационным сетом саке. Он пробует все три вида и на вопрос, какой ему нравится больше всего, отвечает «Тонни», хотя все три на один вкус. Он спрашивает: а ей какой нравится? «Тонни», – отвечает она. Ложь из сострадания.

На второй и последний день в Японии у него большие планы; зарезервированы столики в трех местах. В одиннадцать утра во вчерашней одежде Артур Лишь отправляется в первое из них, но на выходе, у нумерованных полочек с обувью, его подстерегает мамаша хозяйки. Крошечная, крапчатая, как скворец зимней порой, древняя, лет под девяносто, она, стоя за стойкой регистрации, начинает что-то ему втолковывать и болтает без умолку, будто неумение говорить по-японски лечится удвоенной дозой японского (логика «клин клином»). И все же каким-то образом после стольких месяцев пантомимы, после его многострадального путешествия в мир эмпатии и телепатии он, кажется, ее понимает. Она рассказывает о своей молодости. О тех временах, когда хозяйкой гостиницы была она. Она достает потрепанную черно-белую фотографию двух людей, сидящих за низким столиком, – мужчина седой, женщина в гламурной шляпке-ток – и он узнает комнату, где вчера пил чай. Старуха объясняет, что девушка, разливающая чай, – это она, а мужчина – знаменитый американец. Дальше следует долгая пауза, во время которой на поверхность его сознания медленно, осторожно, подобно дайверу, поднимающемуся из глубин, всплывает догадка, и наконец он восклицает:

– Чарли Чаплин!

Старуха самозабвенно закрывает глаза.

Тут приходит девушка с косами, включает маленький телевизор на стойке и начинает листать каналы. На экране появляется император Японии, он принимает гостей. Лишь замечает знакомое лицо.

– Это случайно не наша хозяйка? – спрашивает он.

– О да, – отвечает девушка. – Она очень сожалеет, что не успеет с вами попрощаться.

– Она не говорила, что это из-за чаепития с императором!

– Она приносит глубочайшие извинения, мистер Лишь. – На этом извинения не заканчиваются. – Прошу прощения, но вашего багажа до сих пор нет. И утром вам звонили: я все записала. – Она вручает ему конверт. Внутри – листок с надписью из заглавных букв, как в старинной телеграмме:

АРТУР НЕ ВОЛНУЙСЯ НО У РОБЕРТА СЛУЧИЛСЯ ИНСУЛЬТ ПОЗВОНИ КАК ТОЛЬКО БУДЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ

МЭРИАН

– Артур, ну наконец-то!

Голос Мэриан… в последний раз он слышал его почти тридцать лет назад; можно только догадываться, как она проклинала его после развода. Но тут он вспоминает Мексику: «Передает наилучшие пожелания». В Сономе семь вечера, новый день еще не наступил.

– Мэриан, что произошло?

– Артур, не волнуйся, не волнуйся, с ним все в порядке.

– Что. Произошло.

Вздох с другого конца земного шара, и, на миг позабыв о тревоге, он дивится: Мэриан!

– Он был дома, читал, а потом вдруг упал на пол. Повезло, что с ним была Джоан. – Сиделка. – Он немного поранился. Ему трудно разговаривать, трудновато пользоваться правой рукой. Это легкий инсульт, – строго говорит она. – Легкий.

– Что это значит? «Ерунда, ничего страшного» или «Слава богу, что не тяжелый»?

– Слава богу, что не тяжелый. И слава богу, что он, например, не поднимался по лестнице. Слушай, Артур, я не хочу, чтобы ты себя накручивал. Я просто хотела тебя предупредить. Ты у него первый в списке контактов для экстренной связи. Но в больнице не знали, где тебя найти, поэтому позвонили мне. Я вторая. – Смешок. – Им повезло, я месяцами не выходила из дома!

– Ой, Мэриан, ты же бедро сломала!

И снова вздох.

– Оказалось, это не перелом. Но на мне места живого не было. Ну, что поделаешь? Ничто не вечно. Обидно, что с Мексикой не сложилось; хороший был повод для встречи, куда лучше, чем этот.

– Мэриан, я так рад, что ты с ним! Я завтра же к вам приеду, я должен…

– Не надо, Артур, не надо! У тебя же медовый месяц.

– Что?

– Роберт в порядке. Я пробуду здесь еще неделю. Повидаетесь, когда вернешься. Если бы Роберт не настоял, я бы вообще тебя не побеспокоила. Конечно, ему тебя не хватает в тяжелые времена.

– Мэриан, никакой у меня не медовый месяц. Я пишу статью про Японию.

Но спорить с Мэриан Браунберн бесполезно.

– Роберт сказал, что ты вышел замуж. За Фредди кого-то там.

– Нет-нет, нет-нет, – говорит Артур, чувствуя, что его укачивает. – Фредди кто-то там вышел за кое-кого другого. Не важно. Я скоро прилечу.

– Артур, – говорит Мэриан начальственным тоном. – Не вздумай срываться. Ты его только разозлишь.

– Но, Мэриан, не могу же я остаться. Ты сама бы осталась? Мы оба его любим и не стали бы сидеть сложа руки, пока он страдает.

– Ладно. Давай устроим этот ваш видеозвонок.

Они договариваются созвониться через десять минут. За это время Лишь удается найти компьютер, на удивление современный, учитывая, в какой старинной комнате он стоит, и полюбоваться стрелицией, которая, подобно райской птице, примостилась у окна. Легкий инсульт. Иди ты в жопу, жизнь.

Их с Робертом отношения закончились примерно в ту пору, когда Лишь дочитал Пруста. Это была череда ни с чем не сравнимых восторгов и разочарований (это – в смысле чтение Пруста); три тысячи страниц «В поисках утраченного времени» растянулись у него на пять лет. И вот однажды, когда он гостил у друга на Кейп-Коде[129], читая в постели последний том, внезапно, безо всякого предупреждения, на двух третях книги он наткнулся на слово «Конец». В правой руке у него оставалось еще сотни две страниц – но это был уже не Пруст; это была коварная уловка редактора, послесловие и примечания. Ему казалось, что его обманули, надули, лишили удовольствия, к которому он готовился пять долгих лет. Он вернулся на двадцать страниц назад; попытался себя настроить. Но было уже поздно; никакого удовлетворения.

Именно так он почувствовал себя, когда Роберт от него ушел.

Или вы решили, что это он ушел от Роберта?

Как и с Прустом, он знал, что конец близко. Пятнадцать лет, и радость любви давно померкла, и начались измены; не просто мальчишеские эскапады, а тайные романы, тянувшиеся от месяца до года и разрушавшие все вокруг. Может, он просто проверял, насколько эластична любовь? А может, охотно посвятив молодость мужчине постарше, захотел вернуть промотанное состояние, когда сам стал таким? Захотел страсти, риска, безумия? Захотел всего, от чего Роберт его уберег? Что до хорошего: безопасности, поддержки, любви – Лишь разбивал все это вдребезги. Возможно, он сам не понимал, что творит; возможно, у него помутился рассудок. А может, понимал. Может, он намеренно рубил сук, на котором сидит.

Конец наступил, когда Роберт отправился в очередное литературное турне, на этот раз по южным штатам. В первый же вечер он послушно отзвонился домой, но трубку никто не взял; спустя пару дней автоответчик уже был забит историями про испанский мох, который свисает с дубовых ветвей, как гниющие платья, и все тому подобное, потом сообщения стали короче, а вскоре и вовсе прекратились. Лишь в это время готовился к возвращению Роберта, у него был запланирован очень серьезный разговор. Он предчувствовал, что их ждет полгода совместных сеансов у психолога, а после – полное слез расставание; все это займет примерно год. Но начало нужно положить уже сейчас. С замиранием сердца он репетировал реплики, как иностранец перед билетной кассой: «Мне кажется, мы оба знаем, что между нами что-то не так, мне кажется, мы оба знаем, что между нами что-то не так, мне кажется, мы оба знаем, что между нами что-то не так». Когда после пятидневного молчания зазвонил телефон, Лишь чуть удар не хватил. Он поднял трубку:

– Роберт! Наконец-то ты меня застал. Я хотел с тобой поговорить. Мне кажется, мы оба знаем…

Но его слова заглушил Робертов бас:

– Артур, я люблю тебя, но домой уже не вернусь. Заедет Марк, заберет кое-что из моих вещей. Извини, но я не хочу сейчас это обсуждать. Я не сержусь. И люблю тебя. И не сержусь. Но мы оба уже совсем не те, что были. Прощай.

Конец. И остались у него только послесловие и примечания.

– Артур, мальчик мой.

Это Роберт. Связь плохая, но на экране определенно он, Роберт Браунберн, всемирно известный поэт, а рядом (явно из-за низкого уровня сигнала) – его эктоплазматическое эхо. Вот он: живой. С очаровательной лысиной и нимбом младенческого пушка. На нем синий махровый халат. В улыбке еще сквозит прежнее лукавство, правда, теперь она перекошена на правый бок. Инсульт. Матерь божья. Его голос скрипит, как песок, под носом у него, будто накладные усы, закреплена кислородная трубка, а рядом шумно (вероятно, из-за близости микрофона) сопит аппарат. В памяти Лишь всплывает «тайный воздыхатель», который звонил им домой, когда он был ребенком, и завораживающе сопел в трубку, а мать из соседней комнаты кричала: «Если это мой кавалер, скажи ему, сейчас подойду!» Но это Роберт. Обмякший, мямлящий, униженный, но живой.

Лишь:

– Ну, как ты себя чувствуешь?

– Как будто в баре с кем-то подрался. Я разговариваю с тобой с того света.

– Видок у тебя кошмарный. Как ты смеешь так со мной поступать?

– Видел бы ты другого парня. – Слова звучат неразборчиво и непривычно.

– У тебя какой-то шотландский акцент, – говорит Лишь.

– Мы становимся своими отцами. – Вместо «с» он произносит «ф», будто читает реплики по сценарию с опечатками.

Рядом с Робертом на экране появляется врач – пожилая дама в очках с черной оправой. Худая, костлявая, с дряблым подбородком и вся в морщинах, будто ее скомкали и долго носили в кармане. Белоснежное каре и антарктические глаза.

– Артур, это я, Мэриан.

«Нет, ну какие шутники!» – думает Лишь. Они его разыгрывают! У Пруста в конце есть сцена, где после долгих лет вдали от светского общества рассказчик попадает на прием и негодует, почему его никто не предупредил, что это бал-маскарад; на всех белые парики! А потом он понимает. Это не бал-маскарад. Просто все вокруг постарели. И, глядя на свою первую любовь, на его первую жену, Лишь не верит своим глазам. Шутка затянулась. Роберт по-прежнему тяжело дышит. На лице Мэриан ни намека на улыбку. Они не шутят. Всё на полном серьезе.

– Мэриан, чудесно выглядишь.

– Артур, ты уже совсем взрослый, – задумчиво протягивает она.

– Ему уже пятьдесят, – говорит Роберт, морщась от боли. – С днем рождения, мой мальчик. Прости, что я его пропустил. – Профти, фто я его пропуфтил. Фел фокол на гол фтвол. – У меня было рандеву со Смертью[130].

Мэриан говорит:

– Смерть не пришла. Я оставлю вас, мальчики. Но только на минуту! Не переутомляй его, Артур. Мы должны заботиться о нашем Роберте.

Тридцать лет назад, пляж в Сан-Франциско.

Она уходит; Роберт провожает ее глазами, затем снова устремляет взгляд на Лишь. Процессия теней, как в «Одиссее», и перед ним: Тиресий. Прорицатель[131].

– Знаешь, хорошо, что она здесь. Она меня с ума сводит. Не дает мне спуску. Что может быть лучше, чем решать кроссворд с бывшей женой? А тебя где черти носят?

– Я в Киото.

– А?

Придвинувшись поближе к экрану, Лишь кричит:

– Я в Киото! В Японии! Но скоро приеду и навещу тебя.

– В пизду. У меня все нормально. У меня с мелкой моторикой проблемы, а не с башкой. Смотри, что меня тут заставляют делать. – Как в замедленной съемке, он с трудом поднимает руку. В кулаке у него ядовито-зеленый шарик. – Я должен сжимать это с утра до вечера. Говорю тебе, я уже на том свете. Где поэты должны до скончания веков сжимать куски глины. Они все тут, Уолт, и Харт, и Эмили, и Фрэнк[132]. Все американское крыло. Сжимают куски глины. Прозаики… – Он закрывает глаза, переводя дыхание, а потом слабым голосом продолжает: – Прозаики смешивают нам напитки. Ты дописал в Индии свой роман?

– Да. Одна глава осталась. Я хочу с тобой увидеться.

– Дописывай роман, мать твою.

– Роберт…

– Мой инсульт тебе не отмазка. Трус! Ты просто боишься, что я помру к ебене матери.

Лишь ничего не отвечает; это правда. «Да, сейчас мы не вместе, / Но, когда меня не станет, / Я знаю, плакать будешь ты». В повисшей тишине посапывает аппарат. Роберт хмурится и поджимает губы. «Llorar y llorar, llorar y llorar».

– Рано еще, – поспешно говорит Роберт. – Не торопи ты так события. Кстати, мне говорили, ты отпустил бороду.

– Ты правда сказал Мэриан, что я вышел за Фредди?

– Кто знает, что я там наплел? Я, по-твоему, похож на здравомыслящего человека? А что, ты за него не вышел?

– Нет.

– И вот теперь ты в Японии. А я тут. На тебя смотреть больно, мальчик мой.

На него-то? Отдохнувшего, холеного, только что из ванны? Но от Тиресия ничего не скроешь.

– Артур, ты его любил?

Артур молчит. Однажды – в захудалом итальянском ресторанчике в Норт-бич, Сан-Франциско, где остались только два официанта да семья немецких туристов во главе с почтенной дамой, которая позже упала в туалете, ударилась головой и (не сознавая, каких денег стоит лечиться в Америке) настояла, чтобы ее отвезли в больницу, – однажды Роберт Браунберн, которому тогда было всего сорок шесть, взял Артура Лишь за руку и сказал: «Мой брак распадается, распадается уже давно. Мы с Мэриан почти не спим вместе. Я очень поздно ложусь, она очень рано встает. Раньше она злилась на меня за то, что у нас нет детей. Теперь злится еще сильнее, потому что время упущено. Я эгоист и совершенно не умею обращаться с деньгами. Я несчастен, Артур. Глубоко, глубоко несчастен. В общем, я пытаюсь сказать, что влюбился в тебя. Я и так собирался уйти от Мэриан, еще до встречи с тобой. И чтобы взор твой услаждать, все дни я буду танцевать, так, кажется, писал поэт[133]. У меня хватит денег на какую-нибудь хибару. Я умею жить скромно. Знаю, звучит нелепо. Но я хочу быть с тобой. Плевать, что скажут люди. Я хочу быть с тобой, Артур, и…» Но тут Роберт Браунберн запнулся и зажмурился, такое его охватило томление по этому юноше, которого он держал за руку в захудалом итальянском ресторанчике, куда они больше не вернутся. Поэт морщился от боли, страдая, страдая по Артуру Лишь. Кто его еще так полюбит?

Роберт, которому уже семьдесят пять, тяжело дыша, говорит:

– Бедный мой мальчик. Сильно?

Артур по-прежнему молчит. Роберт тоже молчит; он знает, как абсурдно просить человека объяснить любовь или грусть. Их нельзя точно определить. Это будет так же тщетно, так же бессмысленно, как показывать пальцем в небо со словами: «Вон она, эта звезда».

– Роберт, я в свои годы еще кого-нибудь встречу?

Повеселев, Роберт приподнимается на локтях.

– В свои годы? Нет, ты только себя послушай. Я тут на днях смотрел научную передачу. Вот такие у меня теперь милые старческие радости. Я стал совсем безобидный. Речь шла о путешествиях во времени. И ученый, который у них там выступал, сказал, что для того, чтобы это провернуть, одну машину времени надо было бы построить сейчас, а другую – потом, через много лет. Тогда мы могли бы между ними перемещаться. Как по туннелю. Но вот в чем штука. Нельзя попасть в более далекое прошлое, чем день изобретения той первой машины. Чудовищный удар для нашего воображения. Я лично был повержен.

Артур говорит:

– Мы уже никогда не убьем Гитлера.

– Но это и так очевидно. Когда встречаешь новых людей. Мы же не можем представить в более юном возрасте человека, с которым познакомились, ну скажем, когда ему было тридцать. Ты видел мои старые фотографии, Артур, видел меня в двадцать лет.

– Ты был красавчиком.

– Но ты не можешь по-настоящему представить, каким я был до сорока с гаком.

– Могу, конечно.

– Ты можешь что-то там себе навоображать. Но по-настоящему представить не можешь. Не можешь вернуться во времени дальше, чем сорок с лишним. Это против законов физики.

– Что-то ты перевозбудился.

– Артур, я смотрю на тебя и вижу мальчика на пляже с крашеными ногтями на ногах. Не сразу, но мое зрение подстраивается. Я вижу двадцатиоднолетнего парня в Мехико. Вижу юношу в римской гостинице. Вижу молодого писателя с первой книгой в руках. Я смотрю на тебя и вижу тебя молодым. И так будет всегда. Но не для других. Люди, с которыми ты знакомишься теперь, будут не в состоянии представить, каким ты был в молодости. Не смогут вернуться во времени дальше пятидесяти. И это не так уж плохо. Они будут думать, что ты всегда был взрослым. Будут воспринимать тебя всерьез. Они же не знают, как ты однажды весь вечер болтал о Тибете, называя его Непалом.

– Поверить не могу, что ты снова это припомнил.

– Или как назвал Торонто столицей Канады.

– Так, я зову Мэриан.

– При канадском премьер-министре. Артур, я люблю тебя. Что я хочу сказать. – После своей тирады Роберт совсем выбился из сил. Переведя дыхание, он продолжает: – Добро пожаловать, это, мать ее, жизнь. Пятьдесят лет – это пустяк. Я вспоминаю себя в пятьдесят и думаю: какого хера я так волновался? Посмотри на меня сейчас. Я на том свете. Иди и наслаждайся жизнью. – Говорит Тиресий.

На экране снова появляется Мэриан:

– Ладно, мальчики, время вышло. Роберту нужно передохнуть.

Роберт поворачивается к бывшей жене:

– Мэриан, он за него не вышел.

– Не вышел?

– Видно, мне неправильно сказали. Тот паренек вышел за кого-то другого.

– Хреново, – говорит она, бросая на Лишь сочувственный взгляд. Белые волосы заколоты за ушами, в круглых очках с черной оправой отражается солнечный денек из прошлого. – Артур, он устал. Здорово было повидаться. Вы можете созвониться в любой день.

– Завтра я буду дома и к вам приеду. Роберт, я тебя люблю.

Старый плут улыбается Артуру и качает головой, глаза у него ясные и блестящие.

– И я тебя, Артур Лишь.

* * *

– В этой комнате мы раздеваемся перед едой. – Барышня застывает в дверях и зажимает рот ладонью. В глазах ее читается ужас. – Разуваемся! В этой комнате мы разуваемся! – Лишь прибыл в первый ресторан из трех; из-за звонка Роберту он уже отстал от графика, и ему не терпится поскорее начать. Барышня с хвостиком провожает его в огромный зал, где в специальном углублении в полу стоит стол. На входе его с поклоном встречает старичок во всем красном. «Это наш банкетный зал, – говорит старичок. – Он превращается в сцену для танцев майко». С этими словами он нажимает на кнопку, и, как в логове джеймс-бондовского злодея, задняя стена наклоняется, трансформируясь в подиум, а из потолка выдвигаются софиты. Японцы лопаются от гордости. Лишь не знает, что такое «майко». Он садится у окна в приятном предвкушении трапезы. Семь блюд, как и прежде. Жареные, вареные, сырые. Все действо длится почти три часа. И снова – как он этого не ожидал? – лимская фасоль, полынь и морской лещ. Нет, все чудесно, но, как второе свидание сразу вдогонку за первым, немного скучновато.

«Посмотри на меня сейчас. – Голос Роберта преследует его. – Я на том свете». Инсульт. Роберт никогда не щадил свое тело; он носил его, как старую кожаную куртку, поболтавшуюся в море и повалявшуюся по углам, но для Лишь все ее складки и отпечатки были приметами не угасания, а наоборот: того, что Рэймонд Чандлер назвал «красочной жизнью»[134]. В конце концов, тело Роберта – это всего лишь футляр для его дивного интеллекта. Оправа бриллианта. Он заботился о своем интеллекте, как тигрица о тигрятах: бросил наркотики и алкоголь, спать ложился по расписанию. Он был паинькой, вел себя осторожно. И покуситься на это – на такой гений – разбойница Жизнь! Все равно что вырезать Рембрандта из рамы.

Вторая трапеза проходит в куда более современном местечке со скандинавскими интерьерами. Все здесь отделано платиновым дубом; обслуживает его платиновый блондин. Голландец. Лишь садится за столик с видом на одинокое деревце, украшенное зелеными бутонами; это сакура, сообщает официант, но она еще не зацвела. «Да-да, я знаю», – говорит он со всей возможной любезностью. Следующие три часа ему подают жареные, и вареные, и сырые блюда с лимской фасолью, полынью и морским лещом. Каждое новое кушанье он встречает безумной ухмылочкой, вспоминая идею Ницше о вечном возвращении и цикличности бытия. И тихонько приговаривая: «Опять ты».

Когда он возвращается в рёкан, чтобы прийти в себя, старухи нигде не видно, а девушка с косами читает роман на английском. Она встречает его свежим потоком извинений насчет багажа: чемодан так и не привезли. Это последняя капля; он в унынии прислоняется к стойке.

– Зато, мистер Лишь, – говорит она с надеждой в голосе, – вам пришла посылка.

Неглубокая коричневая коробка с итальянским почтовым штемпелем, наверняка какая-нибудь книга с премии. Лишь относит ее к себе в номер и ставит на столик у дверей в сад. В соседней комнате, словно в заколдованной хижине, его ждет горячая ванна, и он отмокает в ней, готовясь к следующему ресторану. Утомленно закрывает глаза. «Артур, ты его любил?» В воздухе разливается запах кедра. «Бедный мой мальчик. Сильно?»

Он вытирается и накидывает серый клетчатый халат, зная, что, кроме мятого льняного костюма, который он носил еще в Индии, надеть ему нечего. Посылка покоится на столе, но он так вымотался, что хочет отложить ее на потом. И все-таки со вздохом открывает; внутри в нескольких слоях упаковочной бумаги с рождественским узором – и как это он позабыл, что оставил им свой японский адрес? – лежит белая льняная рубашка и серый, как туча, костюм.

Последнее испытание – арендовать машину и доехать до ресторана, примостившегося на склоне холма в пригороде Киото. Все проходит куда более гладко, чем он ожидал; в прокате к его международным правам, которые самому ему кажутся дешевой подделкой, относятся со всей серьезностью и делают столько ксерокопий, будто собираются раздавать их как сувениры. Его провожают к авто, маленькому, бледному и без фантазии, как больничный десерт, он открывает дверцу и не обнаруживает там руля, его провожают к другой дверце, и он весело думает: «Ой, у них тут, похоже, левостороннее движение!» Ему это даже в голову не приходило; может, таким, как он, не стоит выдавать международные права? Но он свое уже отстрадал – в Индии. Надо просто делать все наоборот. В зеркальном отражении. Все равно что набирать текст для печатного станка.

Инструкции, как добраться до места, таинственны, словно шпионское послание или записка любовника, – «Встречаемся у Моста лунной переправы», – но вера его крепка; он садится за руль блестящего белого тостера и, следуя превосходным дорожным указателям, покидает Киото ради холмистой провинции. С навигатором ему повезло чуть меньше: отдав парочку суровых команд, он упивается властью и начинает барахлить, а потом и вовсе выходит из строя, перемещая Артура Лишь в воды Японского моря. Также его немного напрягает загадочная коробочка на лобовом стекле, но вскоре ее предназначение становится ясно: у въезда на платную дорогу она возмущенно взвизгивает, почти как его бабушка при виде разбитого фарфора. Лишь прилежно платит служащему в будке и, решив, что коробочка довольна, едет дальше, мимо холмов и реки, возникшей, как по волшебству. Но пасторальная сцена недолговечна: у следующей будки коробочка снова визжит. Видно, бранит его за отсутствие электронного пропуска. Но что, если она узнала и про другие его провинности? Как в начальной школе он выдумывал церемонии для доклада о религиях Исландии? Как воровал в магазинах крем от прыщей в старших классах? Про его чудовищные измены? Про то, что он «плохой гей»? И плохой писатель? Про то, как он позволил Фредди Пелу уйти из его жизни? Визжит-визжит-визжит в поистине греческом гневе. Гарпия, ниспосланная ему в наказание.

«Съезжайте на следующем повороте». Навигатор, этот спившийся капитан, проснулся и снова отдает команды. Как пар от мокрой одежды, развешенной у огня, над темно-зеленым покровом гор клубится туман. Среди тростников петляет свинцовая река. У дороги примостился белый бочонок – должно быть, реклама местной фабрики саке. Какие-то фермеры поставили табличку на английском: «Ресурсосберегающее земледелие». Лишь опускает стекло и вдыхает изумрудный бриз травы, и дождя, и земли. Из-за поворота показываются белые туристические автобусы, припаркованные на берегу, с торчащими, как рога у гусениц, боковыми зеркалами; перед автобусами шеренгой выстроились пенсионеры в прозрачных дождевиках с фотоаппаратами. Штук пятнадцать домишек с поросшими мхом тростниковыми крышами разбросаны у подножия окутанных туманом гор. К ним через реку ведет мост с каменными и деревянными опорами; обгоняя съежившихся под дождем пешеходов, Лишь едет на тот берег. Должно быть, отсюда его на лодке повезут в ресторан. Припарковавшись (и выслушав визгливое напоминание гарпии), он обводит взглядом горстку туристов на причале и среди них – хотя лицо ее закрыто прозрачным зонтиком – узнает свою мать.

«Артур! Привет, малыш. А я вот устроила себе небольшой отпуск, – наверняка скажет она. – Ты тут не голодаешь?»

Мать поднимает зонтик чуть выше; его прозрачная перепонка больше не размывает ее черты, и она оказывается японской женщиной с платком его матери на голове. Оранжевым в белых морских гребешках. Как он попал сюда из могилы? Впрочем, нет, не из могилы; из делавэрского центра Армии спасения, куда они с сестрой отдали мамины вещи. Все делалось в такой спешке. Сначала опухоль росла очень медленно, а потом очень быстро, как чудовище из кошмара, а потом он уже стоял в черном костюме и беседовал с теткой. И краешком глаза видел платок на деревянном крючке для одежды. В руках он держал кесадилью; как всякий неверующий БАСП[135], он понятия не имел, что делать со смертью. Пылающие ладьи викингов, и погребальные обряды кельтов, и бурные поминки ирландцев, и молитвы пуритан, и гимны унитариев – две тысячи лет традиций, а он все равно остался ни с чем. Как-то так вышло, что от этого наследия он отрекся. Поэтому Фредди, который давно оплакал собственных родителей, взял все хлопоты на себя, и, когда Лишь, пьяный от банальностей и чистого ужаса, приковылял из церкви, его ждал готовый мексиканский пир. Фредди даже нанял человека, который принял у него плащ. А сам все время молча стоял у Лишь за спиной – в том самом пиджаке, который Лишь купил для него в Париже, – касаясь ладонью его левой лопатки, будто подпирая картонный манекен на ветру. Один за другим подходили люди и говорили, что его мать обрела покой. Ее подруги: седые, с причудливыми укладками и завивками, экспонаты на цветочном шоу. «Она в лучшем мире». «Как хорошо, что она ушла так спокойно». Когда последняя удалилась, Фредди прошептал ему на ухо: «Твоя мать умерла жуткой смертью». Юноша, которого он встретил на вечеринке много лет назад, не нашел бы таких слов. Лишь обернулся и заметил на коротко остриженных висках Фредди первые проблески седины.

Он так хотел сохранить тот оранжевый платок. Но закрутился в водовороте дел. А платок затесался в кипу на благотворительность и исчез из его жизни навеки.

Но нет, не навеки. Жизнь его все-таки сберегла.

Когда Лишь вылезает из машины, к нему подходит молодой человек в черных одеждах с огромным зонтом наготове, тоже черным; серый костюм нашего героя в бисеринках дождя. Платок его матери скрылся в дверях магазина. Лишь поворачивается к реке, где его уже поджидает темная неглубокая лодка Харона.

Ресторан стоит на скале у реки, древний, весь в разводах, мечта художника и страшный сон строителя; кое-где стены покоробились от влаги, а бумага на них сморщилась, как страницы книг, оставленных под дождем. Не пострадали в этой бывшей гостинице только черепичная крыша, широкие потолочные балки, резные украшения и раздвижные перегородки. У входа его с поклоном приветствует высокая статная дама. Во время осмотра гостиницы они проходят мимо окна с видом на обширный обнесенный стенами сад.

– Этот сад разбили четыреста лет назад, когда здесь росли тополи. – Дама обводит панораму рукой. Лишь одобрительно кивает.

– И куда они утопали? – спрашивает он.

Пару мгновений она вежливо смотрит на него, затем идет дальше. Он следует за колыханием золотисто-зеленого кимоно. У входа в другое крыло она снимает деревянные сандалии, а он расшнуровывает и стаскивает туфли. В них песок: из Сахары или из Кералы? Дама подзывает шмыгающую девочку-подростка в синем кимоно, и та ведет его по увешанному каллиграфией коридору, который, словно в Стране чудес, начинается с гигантского дверного проема, а заканчивается таким крошечным отверстием, что девочке приходится опуститься на колени. Очевидно, от Лишь требуется то же самое. Чтобы он проникся смирением. К этому моменту смирение ему хорошо знакомо; это единственный багаж, который он не потерял. В комнате: маленький столик, бумажные стены и старинное окно, в котором, как мираж, расплывается сад. На стенах тускло поблескивают крупные золотые и серебряные снежинки; дизайн относится к периоду Эдо[136], сообщает девочка, когда в Японии появились микроскопы. До этого никто не знал, как на самом деле выглядит снежинка. Лишь усаживается на подушку возле золотой ширмы. Девочка уходит. Она силится задвинуть за собой дверь, но после многовековых терзаний конструкция едва работает.

Лишь окидывает взглядом золотую ширму, бумажные стены, стилизованные снежинки, одинокий ирис в вазе под картиной с оленем. Единственный звук – шепот увлажнителя воздуха у него над ухом; при всей девственности комнаты и красоте пейзажа никто не удосужился содрать с приборчика наклейку «Качество “Дайничи”». За окном: зыблется сад. Артур Лишь вздрагивает. Это он.

Должно быть, миниатюрный садик из его детства создали по образу и подобию этого четырехсотлетнего сада, потому что они не просто похожи – они идентичны: вот мшистая каменная дорожка бежит между лохматых зарослей бамбука, а потом теряется, словно в волшебной сказке, среди далеких темных сосен на склоне горы, где обитают тайны (это иллюзия, ибо ему прекрасно известно, что там обитает воздухообрабатывающий агрегат). Вот какое-то движение в траве – должно быть, это ручей; вот стертые каменные ступени – должно быть, они ведут к храму. Вот бамбуковый фонтан с коромыслом, по которому вода стекает в каменный резервуар, – всё один в один. Колышутся сосны; колышутся листья бамбука; и на том же ветру, подобно флагам, колышутся воспоминания в голове Артура Лишь. Он помнит, что и правда нашел ключ (стальной, от сарая для газонокосилки), но дверь в таинственный сад так и не отыскал. Абсурдная детская фантазия. Сорок пять лет прошло. И все же: это он.

Сзади доносится шмыганье; девочка никак не отодвинет дверь, будто это валун у входа в гробницу. Обернуться у него не хватает духу. В конце концов дверь поддается, девочка заходит в комнату и ставит перед ним поднос с чаем и блестящую плетеную корзинку. Затем достает потрепанную карточку и читает вслух: по всей видимости, по-английски, хотя больше похоже на бормотание спящего. Но перевод ему и не нужен; это его добрая знакомая лимская фасоль. Девочка улыбается и уходит. Новый поединок с дверью.

Он заносит в блокнотик все, что видит перед собой. Ему кусок в горло не лезет. Оранжевый платок, сад… кто вытащил эти воспоминания на свет божий? Что это: гаражная распродажа его жизни? Он тронулся умом или все есть отражение? Лимская фасоль, полынь, платок, сад; может, это зеркало, не окно? У фонтана сцепились две птички. И вновь, как тогда, в детстве, он может только наблюдать. Он закрывает глаза и плачет.

Снова слышно, как девочка возится с дверью, на этот раз дольше обычного.

Настал черед полыни.

– Мистер Лишь, – окликает его мужской голос. Он оборачивается; дверь закрыта. – Мистер Лишь, мы так сожалеем.

– Да, знаю! – отзывается Лишь, подползая к двери. – Сакура еще не зацвела.

Покашливание.

– Да, но это еще не все… Мы так сожалеем. Этой двери четыреста лет, и ее заклинило. Мы пытались. – Долгая пауза. – Но открыть ее невозможно.

– Невозможно?

– Мы так сожалеем.

– Постойте, давайте-ка подумаем…

– Мы испробовали все.

– Меня что, здесь замуровали?

Перешептывание по-японски, затем снова мужской голос, приглушенный дверью.

– Мистер Лишь, у нас появилась идея.

– Я весь внимание.

Покашливание.

– Вы должны сломать стену.

Лишь окидывает взглядом обтянутый бумагой решетчатый каркас. С таким же успехом могли бы предложить ему выпрыгнуть из космической капсулы.

– Я не могу.

– Ее очень легко починить. Попробуйте, мистер Лишь. Пожалуйста.

Он чувствует себя старым; ему одиноко; куда все утопали? В саду: стайка крохотных птиц, точно косяк рыбок, снует туда-сюда перед его окном, будто это стенка аквариума (в котором находится он сам), а потом вдруг разом, стремительно, уносится на восток, только одна запоздалая птичка (ибо жизнь – комедия) барахтается в воздухе, пытаясь за ними поспеть.

– Мистер Лишь, ну пожалуйста…

Самый храбрый человек из всех, кого я знаю, отвечает:

– Я не могу.

Не так давно около семи утра вашему рассказчику явился образ Артура Лишь.

Меня разбудила комариха, которая, надо отдать ей должное, сумела преодолеть полосу препятствий из курящихся спиралей, работающих вентиляторов и сбрызнутого инсектицидом москитного полога, чтобы угнездиться у меня в ухе. Я благодарю ее по десять раз на дню. Не будь она (а людей кусают только самки) столь искусной лазутчицей, я, думаю, ничего бы так и не понял. Как часто судьба зависит от случайностей! Эта комариха: она отдала за меня жизнь; я мигом прихлопнул ее ладонью. За окном мерно рокотал Тихий океан; ему вторил спящий рядом со мной мужчина.

Светало. Приехали мы затемно, а теперь мрак рассеивался. Домик стоял посреди океана, точно сцена, вынесенная в середину зала, и из каждого окна открывался вид на лагуну. Я долго смотрел, как небо и море примеряют всё новые краски: ирис и миртовый лист, сапфир и нефрит – а потом вдруг повсюду разлился знакомый оттенок синего. И тогда я понял, что больше никогда не увижусь с Артуром Лишь.

Не увижусь, как виделся прежде; все эти вальяжно тянувшиеся годы. Мне будто сообщили о его смерти. Сколько раз покидал я его жилище, притворяя за собой дверь, а теперь – необдуманно – взял и захлопнул ее. Вышел замуж… Вот идиот. Повсюду тот самый лишьнианский синий. Конечно, мы будем пересекаться – на улице, на вечеринках, может, даже заскочим в бар. Но это будут встречи с тенью. Артур Лишь. Только ты. Я падал с большой высоты. Воздух закончился. Мир сомкнулся вокруг пустоты. Сам того не сознавая, я думал, что он будет ждать меня вечно в своей белой постели. Сам того не сознавая, я в этом нуждался. Так мы верим, что памятник, или камень, или кипарис, по которому мы находим дорогу домой, всегда будет на месте. Чтобы мы не заблудились. Но неизбежно наступит момент, когда мы придем, а его уже нет. И мы поймем, что считали, будто мы одни способны меняться, будто мы – единственная в мире переменная; будто все предметы и люди в нашей жизни существуют только для нашего удовольствия, как фигурки в игре, а потому не могут двигаться по собственной воле; будто их пришпилило к месту нашей потребностью в них, нашей любовью. До чего же глупо. Постель Артура Лишь пустует, он путешествует вокруг света – и где его теперь искать? Он для меня потерян. Меня затрясло. Как же давно была та вечеринка, куда он пришел, как заблудившийся турист… Сама невинность. С минуту я наблюдал за ним, а потом отец меня представил: «Артур, помнишь моего сына, Фредди?»

Я долго сидел в постели, дрожа как осиновый лист, хотя на Таити было тепло. Меня трясло, колотило; полагаю, у меня случилась какая-то там атака. Сзади доносились шорохи, а потом – тишина.

Спустя какое-то время Том, мой новоиспеченный муж, который любил меня и все уже понял, сказал:

– Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас не плакал.

И вот он стоит в бумажной комнате, наш смелый протагонист. Стоит не шелохнется, руки сжаты в кулаки. Кто знает, какие мысли роятся в голове этого чудака? От звуков остались одни отголоски: птичий щебет, шелест ветра, журчание воды доносятся будто с другого конца туннеля. Он отрывает взгляд от старинного окна и поворачивается к стене. Вот она – та самая дверь. Только ведет она не в сад, а из него. Бумага да палки. Любой другой проломит одним ударом. Сколько ей лет? Доводилось ли ей видеть снежинки? После стольких абсурдностей поистине верх абсурда – бояться бумажной стены. Он касается грубой поверхности рукой. Выходит солнце, прочерчивая на бумаге тени ветвей. Может, это ветви шелковой акации из его детства? Но туда уже не вернуться. Как и на пляж Сан-Франциско в теплый октябрьский день. Как и в его спальню, к прощальному поцелую. Все в этой комнате есть отражение, но перед ним – пустая белая стена будущего, на которой может быть начертано что угодно. Наверняка туда уже вписали какое-нибудь новое фиаско, свежий конфуз. Очередную ловушку для Артура Лишь. Так зачем же туда идти? И все же кто знает: быть может, за этой стеной его ждут чудеса? Представьте, как он заносит над головой кулаки и – теперь уже с нескрываемым наслаждением, в экзальтации, безумно хохоча – обрушивает их на стену. Раздается оглушительный треск…

…а теперь представьте, как он вылезает из такси на Орд-стрит в Сан-Франциско, у подножия Вулкан-степс. Его самолет вовремя вылетел из Осаки и исправно приземлился в Сан-Франциско; перелет выдался хороший, и наш протагонист даже успел поведать соседу, читавшему последний опус Х. Х. Х. Мандерна, забавную историю («Знаете, однажды в Нью-Йорке я брал у него интервью; у него было пищевое отравление, а я вышел на сцену в шлеме, как у космонавта…»), а потом подействовали таблетки, и он отключился. Артур Лишь завершил путешествие вокруг света; он вернулся; он дома.

Солнце давно окунулось в туман, и город омыт синевой, будто по нему прошлась кистью художница, которая решила, что все это никуда, никуда, никуда не годится. Чемодана при нем нет; по-видимому, странствия его багажа еще не окончились. Прищурившись, он вглядывается в темноту ступеней, ведущих к дому. Представьте себе: редеющие светлые волосы, полугримаса на лице, мятая белая рубашка, забинтованная левая рука, забинтованная правая нога, заляпанный кожаный портфель и чудесный серый костюм. Представьте себе: он почти светится во тьме. Завтра они с Льюисом встретятся за чашечкой кофе, и он спросит у Льюиса, правда ли они с Кларком расстались и такой уж ли это счастливый финал. Завтра он получит записку от Роберта и положит ее к другим бумагам, которые никогда не попадут в «Коллекцию Карлоса Пелу»: «Юноше с крашеными ногтями на ногах. Спасибо за все». Завтра любовь еще плотнее закутается в тайну. Все это завтра. А сегодня, после долгой дороги: покой. Но тут ремень портфеля цепляется за перила, и на мгновение – потому что в бутылке злоключений всегда найдется пару капель на дне – на мгновение кажется, что Лишь ничего не заметит и портфель порвется…

Он тормозит, оглядывается и распутывает ремень. Расстроены козни судьбы. А теперь: долгое восхождение к дому. Он вздыхает с облегчением и ставит ногу на первую ступеньку.

Но почему на крыльце горит свет? И чья это там тень?

Ему будет интересно узнать, что наш брак с Томом Деннисом продлился ровно сутки: двадцать четыре часа. Мы все обсудили, сидя в постели в окружении моря и неба того самого лишьнианского цвета. Когда я наконец перестал плакать, Том сказал, что, раз уж он мой муж, его долг – поддержать меня, помочь мне во всем разобраться. Я кивал и кивал. Он сказал, что мне надо было раньше понять, чего я хочу, а ему надо было догадаться еще накануне свадьбы, когда я закрылся в ванной, ведь ему не один месяц об этом твердили. Я все кивал. Мы обнялись и решили, что все-таки не можем быть вместе. Он ушел и закрыл за собой дверь, а я остался в комнате, сверху донизу, от края до края наполненной синевой – символом моей грандиозной ошибки. Я позвонил Артуру с местного номера, но он не взял трубку. Сообщения я не оставил. А что бы я сказал? Что когда он предупреждал меня давным-давно, чтобы я к нему не привязывался, было уже поздно? Что прощальный поцелуй не сработал? На следующий день, на берегу, я спросил у местных про дом Гогена, но мне сказали, что он закрыт. День за днем я смотрел, как океан создает бесконечные, завораживающие вариации на одну и ту же избитую тему. Пока однажды утром не пришло эсэмэс от отца:

«Рейс 172 из Осаки, Япония, прибытие в четверг в 6:30 вечера».

Артур Лишь. Прищурившись, смотрит на дом. В глаза ему бьет пробужденный его приближением фонарь. Кто это там стоит?

Я никогда не бывал в Японии. Не бывал ни в Индии, ни в Марокко, ни в Германии, ни во многих других местах, которые за последние месяцы объехал Артур Лишь. Никогда не забирался на древнюю пирамиду. Никогда не целовался на крыше парижского дома. Никогда не катался на верблюде. Вот уже почти десять лет я преподаю в старших классах английский и литературу, по вечерам проверяю домашние задания, по утрам планирую уроки, читаю и перечитываю Шекспира и посещаю столько собраний и конференций, что мне позавидуют даже в Чистилище. Я никогда не видел светлячка. Про меня точно не скажешь: «О такой жизни можно только мечтать». К чему я клоню? Я просто пытаюсь вам объяснить (а осталась у меня всего минута), все это время я пытался вам объяснить, что, по-моему, история Артура Лишь не так уж плоха.

Потому что она и моя тоже. Так всегда с историями любви.

Ослепленный лучами софитов, Лишь продолжает свое восхождение и тут же, по старой традиции, попадает в когтистые лапы соседского розового куста; со всей осторожностью он извлекает из блестящего серого пиджака каждый шип. Огибает бугенвиллею, которая, как болтливая гостья на приеме, преградила ему путь. Отводит ее ветви рукой, а она осыпает его засохшими пурпурными прицветниками. Где-то кто-то снова и снова упражняется в игре на фортепиано; никак не освоит партию левой руки. В чьем-то окне отражается подводное сияние телевизора. И тут я вижу, как из-за цветов показываются знакомые белобрысые вихры, нимб Артура Лишь. Посмотрите на него: спотыкается на той же щербатой ступеньке, что и всегда, останавливается, удивленно смотрит под ноги. Посмотрите на него: делает последние шаги навстречу тому, кто его ждет. Задрал голову, смотрит на дом. Посмотрите, посмотрите на него. Как я мог его не полюбить?

Отец однажды спросил меня, почему я такой ленивый, почему мне не нужно, чтобы весь мир был у моих ног. Он спросил, чего я хочу, и пусть тогда я не знал, что ответить, и пошел по проторенной дорожке до самого алтаря, теперь я знаю. Давно пора сказать это: я вижу тебя, старый добрый Артур, моя давняя любовь, вижу, как ты вглядываешься в силуэт на крыльце, – сказать, чего я хочу. Выбрав путь, который указали другие, мужчину, который не хуже прочих, легкий выход из всех затруднений – при виде меня у тебя округляются глаза, – получив все это, а затем отвергнув, чего я хочу от жизни?

Я отвечу:

– Лишь одного.

Об авторе

Эндрю Шон Грир – автор пяти художественных произведений, включая бестселлер «Невероятная история Макса Тиволи», который вошел в списки лучших книг года по версии «Сан-Франциско кроникл» и «Чикаго трибьюн». Грир получил множество наград, в том числе Пулитцеровскую премию, Литературную премию Северной Калифорнии, Калифорнийскую литературную премию, премию Нью-Йоркской публичной библиотеки «Молодые львы» и Премию О. Генри за лучший рассказ, а также гранты американского Национального фонда поддержки искусств и Нью-Йоркской публичной библиотеки. Он живет в Сан-Франциско и Тоскане.

Примечания

1

Американский писатель и сценарист, известный под псевдонимом Лемони Сникет, автор серии детских книг «33 несчастья».

2

Гринич-Виллидж, или просто Виллидж, – некогда богемный квартал в Нижнем Манхэттене. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Выдуманная школа, прототипом для которой послужила, в частности, Нью-Йоркская школа поэтов и художников, возникшая в конце 1950-х гг. и особенно ярко проявившая себя в 1960-х.

4

Дайана Росс (1944 г. р.) – известная американская певица, автор песен, актриса, музыкальный продюсер.

5

Имеется в виду Калифорнийский университет в Дейвисе.

6

Возлюбленный (фр.).

7

Престижную премию (ит.).

8

Зимняя сессия, например в парламенте (нем.).

9

Día de los Muertos – День мертвых (исп.), Festa di San Martino – День святого Мартина (ит.), Nikolaustag – День святителя Николая (нем.), Мавлид ан-Наби – день рождения пророка Мухаммада, Васант-панчами – индийский праздник поклонения богине Сарасвати, Хинамацури – японский День девочек, или Праздник кукол.

10

Делмарва – крупный полуостров на восточном побережье США. Его территория разделена между тремя штатами – Делавэром, Мэрилендом и Вирджинией, а его название – гибрид названий этих штатов.

11

«И еще кое-что я видел под солнцем: не обязательно в беге побеждают быстрые, а в битве – храбрые, не всегда у мудрых есть хлеб, а у разумных – богатство, как не всегда образованные пользуются благосклонностью, потому что все зависит от времени и случая» (Екклесиаст 9:11).

12

Одно из самых либеральных течений христианства, где разрешено свободное толкование Библии, а на собраниях поются гимны и популярные песни.

13

Лидер мексиканской революции 1910–1917 гг. Носил пышные развесистые усы.

14

Другое название – метаквалон. Снотворное средство, популярный клубный наркотик в США в шестидесятых и семидесятых.

15

Из монолога Антония в пьесе У. Шекспира «Юлий Цезарь»: «Друзья, сограждане, внемлите мне. / Не восхвалять я Цезаря пришел, / А хоронить» (пер. М. Зенкевича).

16

Иов 1:15.

17

Американский летчик, в 1927 г. совершивший первый одиночный беспосадочный перелет через Атлантику. В 1932 г. был похищен и убит его полуторагодовалый сын. Эта история легла в основу «Убийства в Восточном экспрессе» А. Кристи. Одно время имел нацистские симпатии.

18

Скотт Джоплин (1868–1917) – темнокожий композитор и пианист, автор 44 регтаймов.

19

Аптеки (исп.)

20

Наркотик-галлюциноген, который получают из некоторых видов кактусов.

21

Из песни «El Rey» (1971) мексиканского исполнителя и автора песен Хосе Альфредо Хименеса.

22

Древняя храмовая постройка, впервые появившаяся у древних ассирийцев и вавилонян. Состоит из нескольких ступенчатых террас, поставленных одна на другую, с широким основанием и заметным сужением к вершине.

23

Мандала – сакральное изображение из геометрических фигур и символов, используемое в буддийских и индуистских практиках.

24

В «Божественной комедии» Данте в первом круге ада пребывают души некрещенных младенцев и добродетельных нехристиан. Они обречены на «безболезненную скорбь».

25

Сорт китайской листовой капусты.

26

Шампиньоны с коричневыми шляпками.

27

«Теотиуакан и пирамиды» (исп.).

28

Центральный университетский городок – главный кампус Национального автономного университета Мексики.

29

Шарообразный нарост на дереве. Относится к порокам древесины, но ценится благодаря необычному рисунку волокон.

30

Рок Хадсон (1925–1985) – звезда золотого века Голливуда, экранный партнер Дорис Дэй. Одна из первых знаменитостей, умерших от СПИДа.

31

Штат Мексики с административным центром в городе Гвадалахара.

32

Работа (нем.).

33

Дядька (нем.).

34

Братья Маркс – популярный в США комедийный квинтет, выступавший в жанре слэпстик.

35

Популярные в Японии игровые машины, нечто среднее между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом.

36

Марка итальянского пива.

37

Здесь (ит.).

38

Порода коров из региона Пьемонт.

39

Речь идет о периодических цикадах – насекомых с 13- и 17-летними жизненными циклами, распространенных на востоке США. Личинки цикад зарываются в землю и живут там долгие годы в почти неподвижном состоянии. Весной 13-го или 17-го года своей жизни они вылезают на поверхность и превращаются во взрослых цикад (весь выводок – в один и тот же год). Взрослые цикады живут всего несколько недель и в этот период активно размножаются. Их личинки закапываются в землю и начинают новый 13- или 17-летний цикл.

40

Гертруда Стайн (1874–1946) – американская писательница и теоретик литературы.

41

Поэты-лингвисты (language poets) – авангардистское течение в американской поэзии 1960-х и 1970-х. Название произошло от журнала L=A=N=G=U=A=G=E, т. е. «язык».

42

На свежем воздухе (ит.).

43

Эзра Паунд (1885–1972) – американский поэт, переводчик, критик, редактор, один из основоположников модернизма.

44

Переводчик (ит.).

45

Да. Точно (ит.).

46

Лишь вспоминает сцену из романа Стивена Кинга «Кэрри»: когда главную героиню объявляют королевой выпускного бала, на нее опрокидывается ведро со свиной кровью.

47

Измененная цитата из стихотворения ключевой фигуры Нью-Йоркской школы Фрэнка О’Хары (1926–1966) «Autobiographia Literaria»: «И вот теперь я центр всей красоты! / Пишу эти стихи! / Вообразите!»

48

Из стихотворения Фрэнка О’Хары «Гомосексуальность».

49

Вчерашнего дня (нем.).

50

Birne – груша, Kirsche – вишня, Ananas – ананас (нем.); faux-ami – ложный друг (фр.); Augenbrauen – брови, großer Zehen – большие пальцы ног (нем.).

51

У меня украли машину! (нем.)

52

Места съемок мюзикла «Звуки музыки» (1965) в Зальцбурге и его окрестностях, а также дом семьи фон Трапп, чья история легла в основу фильма.

53

Freundin – подруга, Freund – друг, unterm Strich – в общем и целом, auf den Strich – на улицу красных фонарей (нем.).

54

Благодарных (нем.).

55

Комедийный сериал о группе американских военнопленных, заключенных в немецкий концлагерь во время Второй мировой войны. Выходил в 1965–1971 гг.

56

Этой фразой открывается роман «В сторону Сванна» (пер. Е. Баевской).

57

Здесь: «Ну кто так устраивает пожар?» (нем.)

58

Защитник, нападающий, щитки для голеней (нем.).

59

Должность, учрежденная на деньги благотворителя и названная по его имени или в честь выбранного им лица.

60

Пер. с англ. Е. Голышевой.

61

Кожаные штаны на подтяжках, национальная одежда баварцев.

62

Контрольно-пропускной пункт на Фридрихштрассе для перехода из Западного в Восточный Берлин во времена Холодной войны. Табличка на КПП гласила: «Вы выезжаете из американского сектора».

63

«Разыскивается невестка» (нем.).

64

Форд Мэдокс Форд (1873–1939) – английский писатель, поэт, критик, редактор литературных журналов. Его роман «Солдат всегда солдат» (1915) славится сложной структурой с большим количеством ретроспекций и нарушением хронологического порядка повествования. Вероятно, группа проходит именно его.

65

Медицинский центр (нем.).

66

Смалец – жир, вытапливаемый из сала, который используют для жарки или в качестве закуски.

67

Сун Мэйлин, мадам Чан Кайши (1897–2003) – политический деятель, жена китайского лидера Чан Кайши, сыгравшая значительную роль в истории Китая XX века.

68

Глинтвейн (нем.).

69

Самый большой из сохранившихся в Берлине императорских дворцов. Строился и достраивался в 1695–1788 гг.

70

Джони Митчелл (1943 г. р.) – популярная исполнительница и автор песен в жанрах фолк, фолк-рок, фолк-джаз, поп.

71

Персонаж из фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу» (1964).

72

Министерство государственной безопасности ГДР, спецслужба с огромной властью и огромной сетью осведомителей.

73

Dann – потом, den – потому что; für – для, vor – до; wollen – хотеть, werden – становиться (нем.).

74

Blau sein – я пьян, traurig sein – мне грустно; Gift – яд, Geschenk – подарок (нем.).

75

Мост через реку Хафель, где проходила граница между Западным Берлином и ГДР. Его прозвали «шпионским мостом», т. к. там несколько раз проводили обмен арестованными шпионами советские и американские спецслужбы.

76

Берлинская телебашня.

77

Человечек в шляпе, чье изображение встречается на светофорах на территории бывшей ГДР. Сегодня это один из символов Восточной Германии и популярный сувенир.

78

Народная сказка, известная в пересказе Марка Твена, о жадном старике, который выкопал труп жены, чтобы забрать себе ее золотую руку.

79

Богемная буржуазия (от фр. bourgeois bohemian).

80

«В Париже на тихой улочке / с мощеными тротуарами / жили-были двенадцать девочек, / и все они делали парами» (пер. М. Бородицкой). С этого четверостишия начинается детская книжка «Мадлен» американского писателя и художника-иллюстратора Людвига Бемельманса (1898–1962).

81

«Без любви» (1980) – хит англо-австралийского дуэта Air Supply.

82

Из бисквитного фарфора (фр.). Бисквит – фарфор, не покрытый глазурью, но обожженный дважды до появления легкого блеска.

83

Бутик Фуке – ювелирный магазин Жоржа Фуке, где продавались украшения в стиле ар-нуво по эскизам легендарного художника Альфонса Мухи. Интерьер и фасад магазина тоже спроектировал Муха. Бутик открылся в 1901 г. на рю Руаяль. В 1923 г. его решено было переделать в новом стиле, а элементы прежнего интерьера были переданы в музей Карнавале.

84

Узкий длинный остров, протянувшийся вдоль побережья Лонг-Айленда, популярный гей-курорт, один из центров нью-йоркской гей-культуры.

85

В американском стиле (фр.).

86

Коллаборационист (фр.).

87

Измененная цитата из стихотворения шотландского поэта Роберта Бернса (1759–1796) «Старая дружба»: «Забыть ли старую любовь / И не грустить о ней? / Забыть ли старую любовь / И дружбу прежних дней?» (пер. С. Маршака).

88

Отсылка к картине Эдуарда Мане «Любитель абсента» (ок. 1859).

89

Французские укрепления и заграждения на границе с Германией, построенные в годы, предшествующие Второй мировой войне.

90

«Вокруг света за восемьдесят дней» (фр.).

91

Снова см. Екклесиаст 9:11: «И еще кое-что я видел под солнцем: не обязательно в беге побеждают быстрые, а в битве – храбрые, не всегда у мудрых есть хлеб, а у разумных – богатство, как не всегда образованные пользуются благосклонностью, потому что все зависит от времени и случая».

92

Доктор Сьюз (1904–1991) – американский детский писатель, иллюстратор и мультипликатор.

93

О боже (исп.).

94

Таинственные огоньки, наблюдаемые ночью на болотах. Предположительно, появляются из-за самовозгорания болотного газа (метана).

95

Традиционная берберская одежда – длинный свободный халат с остроконечным капюшоном.

96

Такова жизнь (фр.).

97

Ингрид Бергман (1915–1982) – шведская и американская актриса, сыгравшая с Хамфри Богартом в фильме «Касабланка», где действие разворачивается в марокканском городе Касабланка во время Второй мировой войны.

98

Музыка народа гнауа – смесь африканских, берберских и арабских религиозных песнопений и ритмов.

99

Если быть точными, эти панно, вариации двух более ранних работ, Гоген сделал для своего дома на острове Хива-Оа (Маркизские острова), куда он перебрался после Таити.

100

Район Сан-Франциско, включающий парк Буэна-Виста и его окрестности.

101

Иерихон и далее: Ниневия, Тир, Сидон, Вавилон, Ур – древние города на Ближнем Востоке.

102

Служитель мечети, читающий азан – призыв к молитве.

103

Драмамин, или дименгидринат, – вещество с противорвотным действием, выпускается в форме таблеток. Возможные побочные эффекты – спутанность сознания и галлюцинации.

104

Жеода – геологическое образование с полостью, покрытой кристаллами. Сувенирные жеоды имеют небольшие размеры и иногда продаются уже расколотыми пополам, чтобы видно было наполнение.

105

Мериуэзер Льюис и Уильям Кларк – руководители первой сухопутной экспедиции по территории нынешних США от атлантического побережья к тихоокеанскому и обратно (1803–1806).

106

В некоторых штатах, включая Нью-Йорк, действуют законы, препятствующие повышению арендной платы.

107

«Гамлет» У. Шекспира, акт II, сцена 2: «…на душе у меня так тяжело, что эта прекрасная храмина, земля, кажется мне пустынным мысом; этот несравненнейший полог, воздух, видите ли, эта великолепно раскинутая твердь, эта величественная кровля, выложенная золотым огнем, – все это кажется мне не чем иным, как мутным и чумным скоплением паров» (пер. М. Лозинского).

108

Мусульманская средняя и высшая школа, готовящая служителей культа, учителей начальных школ и госслужащих.

109

«Завтрак на траве» (фр.). Название картин Эдуарда Мане (1863) и Клода Моне (1866).

110

Крепкий алкогольный напиток, который изготавливается путем перегонки виноградных выжимок.

111

Швейцарские горнолыжные курорты.

112

Я тоже (нем.).

113

Тепловая смерть Вселенной – ошибочный вывод о том, что все виды энергии во Вселенной в конце концов должны перейти в энергию теплового движения, которая равномерно распределится по веществу Вселенной, после чего в ней прекратятся все макроскопические процессы.

114

Город на восточном берегу реки Тигр на территории современного Ирака.

115

Хайдарабад – столица индийских штатов Телингана и Андхра-Прадеш.

116

Тируванантапурам, или Тривандрам, – столица штата Керала.

117

«Ветер в ивах» (1908) – сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма, классика детской литературы.

118

«Ac-Cent-Tchu-Ate the Positive» (1944) – песня с позитивным посылом, написанная Джонни Мерсером и Гарольдом Арленом. Иногда исполняется на службах унитариев.

119

Американский народный духовой инструмент. Представляет собой маленькую металлическую или пластмассовую трубку с мембраной посередине.

120

Один из братьев Маркс. Отличительные черты его образа – очки, черные нарисованные брови и усы.

121

Немая сцена (фр.).

122

Язык народа малаяли, населяющего штат Керала.

123

Традиционная мужская одежда в Индии. Полоса ткани, которой драпируют ноги и бедра, пропуская один конец между ног.

124

В «Касабланке» после встречи с героиней Ингрид Бергман герой Хамфри Богарта Рик говорит: «Из всех злачных мест во всех городах мира она приехала именно в мое».

125

Оммаж американскому писателю Уильяму Киттреджу, автору сборника рассказов «Мы не заодно» (1984). Э. Ш. Грир посещал его курс по писательскому мастерству в университете Монтаны.

126

В Книге пророка Даниила есть предание о том, как по навету злых людей Даниила бросили в ров со львами. Наутро его нашли живым и невредимым.

127

Гостиница в традиционном японском стиле.

128

Легкое кимоно, которое можно носить как банный халат.

129

Полуостров на северо-востоке США, где селились первые британские колонисты.

130

«Рандеву со Смертью» – самое известное стихотворение американского поэта Алана Сигера (1888–1916).

131

По велению волшебницы Цирцеи Одиссей отправляется к берегам киммериян, чтобы у входа в область Аида вызвать души умерших и спросить прорицателя Тиресия о своей судьбе. Тиресий предсказывает, что после многих опасностей Одиссей прибудет домой и расправится с женихами Пенелопы («Одиссея», песнь XI).

132

Американские поэты Уолт Уитмен (1819–1892), Харт Крейн (1899–1932), Фрэнк О’Хара (1926–1966) и поэтесса Эмили Дикинсон (1830–1886).

133

Из стихотворения английского поэта и драматурга елизаветинской эпохи Кристофера Марло «Страстный пастух своей возлюбленной»: «Там, чтобы взор твой услаждать, / Все дни нам будет танцевать / Пастушья резвая семья. / Приди ж скорей и будь моя» (пер. В. Новожилова).

134

Фраза из романа Рэймонда Чандлера «Глубокий сон» (1939) – классики «крутого» детектива.

135

Белые англосаксонские протестанты – популярный в XX в. термин, обозначающий зажиточных белых американцев, в первую очередь потомков британских переселенцев. Привилегированный слой общества, политическая и экономическая элита.

136

Исторический период в Японии (1603–1867), время правления клана Токугава. Характеризуется расцветом экономики и искусства.

Content

Эндрю Шон Грир
Лишь

Лишь в начале

Лишь в Мексике

Лишь в Италии

Лишь в Германии

Лишь во Франции

Лишь в Марокко

Лишь в Индии

Лишь в конце

Об авторе

Примечания