Андрей Иванов

Театр ужасов

I.

Нептун

Стояли последние ясные деньки бабьего лета, и я старался чаще выбираться из моего подземелья. Жмурясь, сидел на скамейке, улыбался…

Подолгу сидеть не получалось, меня то и дело отвлекали посыльные от Кустаря, взмыленные и непоседливые. Вздохнув, я поднимался и, бренча ключами, спускался по длинной лестнице в Инструментальную, выдавал инструменты:

– Крестик в графу «Художественная мастерская». – Они робко ставили крестик. – Имя в графу «Ответственный». – Они колебались: чье имя?.. мое?.. Ах, нелепые!.. Я помогал наводящими вопросами: – Ну, кто у нас ответственный?.. Кустарь, наверное?.. – Они гулко выдыхали «да», писали его имя. – И свою подпись – здесь, вот так. Вернуть не забудьте до конца недели, а то пеню включу, – шутил я, некоторые понимали мой юмор, но чаще не реагировали. – У меня все как в библиотеке, – говорил я и, покачав головой, спрашивал: – Ну, что там Кустарь опять мастерит?

Никто ничего толком сказать не мог, повторяли одно: взрыв мозга, реальный взрыв мозга.

Вскоре они совсем перестали говорить, без слов давали мне список необходимых инструментов, я требовал возврата уже выданных, они смотрели стеклянными глазами, как бывает с людьми под каким-нибудь воздействием, после контузии, долгой бомбежки – «взгляд на тысячу миль» – или в сильном ошеломлении, – я склонялся в пользу ошеломления.

Наконец, не выдержал, решил сам посмотреть (под предлогом вернуть инструменты и сделать всем выговор), выбрал день посветлей и отправился в парк аттракционов.

Возле гостиницы была суета; визг дрели, работа шлифовального станка и удары молотков. К заляпанным пальцами стеклянным дверям парадного входа приставили позолоченные столбики с бордовыми кистями (кое-где торчат ошметки коричневой оберточной бумаги, в которой они прибыли). Над козырьком появились первые три буквы названия – T A L…

Переваливаясь и покачиваясь, потихоньку вползала наверх светодиодными трубками прошитая, блестящей краской раскрашенная, новенькая буква L. Два неуклюжих мужичка в синих комбинезонах подталкивали ее снизу, несмело поднимаясь по лесенкам. Наверху третий, приговаривая «Осторожней… Осторожней…», тянул на себя. Вот буква качнулась сильней – веревка вздрогнула…

– Осторожней, дебилы! – сипло рявкнула Xозяйка из окна своего офиса. – Куда? Держать! – надрывалась безумная кукушка. – Не роняй! Смотри у меня! Каждая буква сто двадцать пять евро стоит! Уроните – взыщу с каждого!

Спрятав улыбку в носовой платок, я ухожу, пока меня не заметили.

К бару Holy Gorby подвел туристов Валентин по прозвищу Косой. В форме советского офицера с плащ-палаткой на плечах, с длинным нескладным зонтиком, он вышагивал с очень важным видом, как если бы не принадлежал поселку и не получал деньги там же, где и все.

– Meine Damen und Herren, dorth sollen wir gehen! Tuefelsrad![1] – Валентин зонтиком указал в направлении Чертова колеса, которое блестело в лучах яркого солнца (мимо плыли фигурные облака). Кто-то из гостей сказал, что в их планы не входили аттракционы. – Мы не будем кататься, – заверил их Косой. – К тому же оно нерабочее. Но идти нам туда! Там – самое главное.

Косой прав, там – самое главное, туда я и иду. Сейчас постою, посмотрю на туристов – редко к нам приезжают такие пригожие – и пойду.

– Дамы и господа, – продолжал Валентин бодрым голосом, – сейчас мы зайдем в обменник, где вы сможете приобрести советские рубли, которые здесь в обиходе. Сюрприз! В баре Holy Gorby вы можете пообедать настоящей советской едой, выпить советского кофе или пива «Жигулевское», «Ячменный колос»… и расплатиться советской валютой… Вы сможете приобрести сувениры…

Веселые туристы, не дослушав его рекламной реплики, побежали приобретать советские рублики. Все еще механически выбалтывая заученные фразы, Валентин поправлял гимнастерку, как настоящий военный, и наконец, заметив меня, умолк. Пожилой чистенький немец в резиновых зеленых сапогах и легком оранжевом дождевике сделал пару вспышек на восковую статую генсека и с вкрадчивым шелестом вошел в бар.

– Опять ‘I like Chopin’ крутят, – сказал Косой, угощая меня сигаретой. – Не знаешь, что Кустарь химичит?

Я сказал, что не знаю, иду смотреть; закурили.

– Если покажет, – сказал он скептически.

– Ну, не покажет, так не покажет. Когда-нибудь все равно увидим.

– Все инструменты у меня перетаскали. Те, что у тебя не нашлись, у меня отыскали. И чего он придумал? Краски, целлофан, провода… желатин… Зачем ему желатин?

– Не знаю, не знаю… – сказал я, подавляя зуд любопытства. – Гадать не берусь.

– Какая-нибудь очередная каверза…

Совершенно непонятно, что он хотел назвать «каверзой». Кустарь по-доброму изобретателен, никогда никому подлости не делал.

Валентин припомнил фейерверк, которого я не видел, – он случился до того, как я начал сюда ездить. Во двор Валентина залетела шутиха, разорвалась посреди хлама, который он насобирал и выставил на продажу. Сгорела куча тряпья, подумаешь! В стельку пьяный Косой валялся в своем подвале, надрался самогона и спал, но винит в «поджоге имущества» Кустаря…

– Я чуть не угорел тогда, – злопыхает он и щурится, и это прищур стариковский, зубы у него желтые, редкие, он сильно усох за последние годы, хоть здешняя жизнь – беззаконие да беспорядок – ему только на пользу, он, можно сказать, расцвел тут, почувствовал себя хозяином, на нем многое держится, хмыри его уважают, однако время берет свое, Косой окукливается потихоньку.

Хотел с упреком сказать, что инструменты возвращать надо, но Косому такие вещи говорить не имело смысла: он патологически ничего не возвращал. Ну, скажу я ему… что толку? Он обидится, недели две волком смотреть будет. В нашей шараге такие люди подобрались – их уже ничто не переделает. Им всем, кроме меня, за пятьдесят. Разборы ни к чему, кроме ссор, не приведут, а ссориться у нас умеют…

– Ну, давай, – киваю, ухожу. С ним можно посидеть, выпить; он, бывает, загнет, я слушал и готов слушать его истории, но, в принципе, с ним все кончено.

А вот Кустарь – это совсем другой характер, еще неразгаданный, другая натура, другая судьба, которую он еще не развернул перед нами, потому как больше молчит, больше вздыхает или говорит о своих изобретениях, о сопротивлении материала, много рисует, занимается сигнализацией и камерами видеонаблюдения, чинит все, что ломается, дает бытовые советы, умеет и знает, кажется, все и любит всех поразить.

Вынашивая какой-нибудь план, он надолго запирается в мастерской. Все спрашивают: где Кустарь?.. не видели Кустаря?.. Узбеки за картами и нардами заскучали без него. Тобар, наливая пиво, скажет: куда-то пропал наш мастер… Давненько его не видали, откликнется Губа за столиком. Я отправлялся на поиски. Находил его в мастерской – с трубкой в зубах лежа на полу, весь в опилках и стружке, он вертел какую-нибудь мелочь, катал по полу гайку или запускал волчком часовое колесико, возил пальцем в опилках, рисовал на клочках бумаги завитушки, линии, контуры; когда его не было в мастерской, я уходил не сразу, завороженный покоем инструментов, я пытался уловить момент, когда их оставили, гадал, почему бросили или положили таким образом. Проверял ведерки – была ли в них краска, остается еще или давно засохла; не забыл ли он кисти или сигарету; что появилось нового, не загибается ли на глаголи скелет новой статуи. Однажды меня поразило красивое чернильное пятно на свежей доске, я не удержался, понюхал и даже зажмурился от удовольствия. Если в мастерской его не было, я шел в сад, там, в глубине, за кустами смородины, у него было тихое солнечное место на плитняке. Там он пил вино, задумчиво глядя вдаль; или покачивался в гамаке с кошкой на руках. Я приветствовал его. Поведя бровью, он лениво кивал в сторону столика. Во все сезоны, под дождем и снегом, на трех ногах под старой яблоней стоит облезлый деревянный столик. На нем бутыль с красным вином из черноплодки или смородины, пепельница, полная окурков, рюмки, кружки, кофейник, стаканы и так далее. «Налей себе сам, присоединяйся», – говорил Кустарь. Толку от его предложения никакого – потому что присоединиться к нему в такие дни невозможно: он будет гладить кошку, думать о чем-то своем, а ты будешь пить в одиночку. Я пил его вино, курил его трубку, что-нибудь спрашивал, он добросовестно отвечал, но по-прежнему отсутствовал, и я понимал: ага, новый замысел… Я думал: вот бы найти лазейку, заглянуть в него, узнать, что он задумал… Побыв в таком отсутствующем состоянии несколько дней, он начинал потихоньку двигаться, заводился, хмуро бродил по лесу и поселку, бурча себе под нос, ездил куда-нибудь, что-то искал, собирал материал, притаскивал в свою мастерскую. В такие дни он не участвовал в жизни коммуны, он на всех чихать хотел: он не станет надевать маску и идти в поле, даже если приехали клиенты и готовы платить хорошие деньги, а в роте не хватает людей; плевать на деньги, скажет он, ему плевать на ваши заморочки, он занят, Кустарь в поиске, он работает, у него дела поважней, говорил он и шел в Инструментальную, перебирал инструменты в странной задумчивости. Он мог накричать на меня, если я задавал ему под руку вопрос, даже если я хотел помочь… Помочь?! Кто – я? Ха, как я мог ему помочь! Я, бесполезный кусок фанеры, как мог помочь ему, мастеру?! Я не обижался. Кустарь был прав – как мы могли ему помочь? Мы же не знаем, что в его голове происходит. Мы можем только наблюдать и ждать. Кустарь хватал что-нибудь и со словами – «Вот это мне и нужно, точно!..» – уходил, щелкая зубами, словно кусачками. Некоторое время спустя мы слышали визг пилы или ворчанье дрели, удары молотка – сперва неуверенные, молоток будто подбирался к чему-то, ломал лед, сбивал с грубой материи куски, нащупывая нежную жилку замысла, в которую можно было бы вонзить сверло и буравить. День-другой стояло молчание всех инструментов, только играла музыка, и мы догадывались: настроение у Кустаря улучшилось – он близок к чему-то… После музыки слышались четкие, нацеленные, длинные серии ударов, напористое сверление, и я понимал: ага, он сколол с материи шлак, подобрался к форме…

Кустарь живет и творит в своей мастерской рядом с казематами, в которых квартирует отряд зомби Эркки Кенёсина.

От автобусной остановки до казематов больше километра – тут и странные улицы с советскими названиями, и заброшенные дома, кинотеатр с выцветшей афишей из советского времени («ХЛЕБ, ЗОЛОТО, НАГАН…»), где при желании вам могут включить старый фильм, показывать его будут, конечно, с диска, но качество будет таким, что вы поверите, будто над вашей головой в своем гнезде сидит киномеханик и следит за работой кинопроектора, вам даже устроят обрыв пленки; и дым папиросы тоже будет идти из окошечка операторской. Задолго до поворота к аттракционам слышится режущая ухо индустриальная музыка, в которую вплетены вопли и вой из хорроров. Уже в леске видны первые колышки старого забора, на ветках покачивается рваная одежда, из окровавленных сапог торчат набитые тряпками штаны, точно это чьи-то ноги, костями и черепами таращатся знаки, стращают рукотворные надписи: «ОСТОРОЖНО!», «СМЕ…ЛЬНО ОПАСНО!». Плохо покрашенный забор прихвачен старой ржавой колючей проволокой. На кольях забора противогазы и маски с приклеенными волосами (для правдоподобия), в таких же масках тут люди изображают мертвяков.

С тех пор как я ушел в Инструментальную, стало скучно, каждый час свободного времени я использовал на то, чтобы встретиться с Эркки. Он водил меня в лес, показал конопляную полянку, мы снимали ее на видео, сделали несколько прекрасных эпизодов для его фильма, который он никак не закончит (он еще на что-то надеется). Когда конопля подросла, мы ее немного пощипали, совсем чуть-чуть. Мы курили в заброшенном парнике посреди одичавших растений, подле свыкшегося с нашим климатом эвкалипта он поставил пластмассовый столик и пляжные стулья, мы сели и наслаждались видом: сквозь пробитые стекла перед нами раскрывалась большая поляна с огромной лужей, в которой плавали утки.

Шуршали травы, падал тяжелый лист, сумерки проникали в парник, мы зажигали свечу, снова закуривали. В том парнике он рассказал очень много жутких историй, от которых хотелось елозить ногами. О барнаульском меломане-извращенце, который растлевал подростков, заманивая к себе на музычку и портвейн, о службе в железнодорожных войсках: пьяные деды, бессонные наряды на путевых машинах – деды оттягивались, он фигачил сутки напролет. Иркутские беспредельщики, самоволка, гауптвахта, особенности и обычаи казарменной жизни, и прочее, и тому подобное. Чтобы разбавить это невольное путешествие по кошмарам его прошлого, я рассказал ему о моем веселеньком детстве в пестром районе Каламая, где любил отыскивать заброшенные дворы, я залезал в похожие парники, сидел, курил один, брал с собой мою «Электронику-324» и слушал кассеты тихонько, и никогда мне не доставалось по шапке, я умел быть скользким и незаметным, а если встречались ребятки, то пристраивались со своими кассетами… Он жалел, что не знал такой жизни в детстве…

Мы молчали, свеча светила все ярче. Мы гасили ее. Я провожал его к мрачному зданию, похожему на военкомат. Это бывшая текстильная фабрика. По вечерам над ее парадным входом загорается большая вывеска: HORROR THEATRE. Выглядывает огромное, обросшее вьюном Чертово колесо. Сегодня светит солнце. Колесо не выглядит мрачным. Оно кажется небольшим, даже хрупким. Ветер качает большой клен, что стоит на отшибе, довольно далеко отсюда, но, когда смотришь против солнца, кажется, будто он прорастает сквозь колесо, образуя с ним исполинскую букву Ф. В стороне скрипят карусели, в люльках сидят дети сквоттеров. Пацан, имени которого не знает никто, все его зовут просто «пацан», выпрыгнул из люльки и подбежал ко мне стрельнуть сигарету. Я дал; пацан улыбнулся.

– Ну, что улыбаешься?

– Я сейчас на колесо лазил…

– Какое колесо?..

– На Чертовое…

– Ты?

– Да.

– Врешь.

Лестница на Колесе обломана, забраться на него невозможно.

– Не веришь? – взорвался он. – Блин, жаль папец у меня телефон отобрал, я б сделал селфи. Ну ничо, достану новый, селфач сделаю, влеплю тебе на стену в Фейсбуке!..

– Да ну, не надо, верю…

Он не слышал – разъяренная спина, гневные локти.

– Да ну тебя! – крикнул он и прыгнул на перекладину, ловко подтянувшись, перебросил ноги, влез в люльку, через пару мгновений чиркнула зажигалка и появился дымок.

В мастерской было тихо. Я подергал калитку – заперто. Жалюзи на окнах. Возле входа молчали обоеполые чудовища, чем-то отдаленно напоминавшие статуи древних египетских богов; Кустарь их выдолбил из стволов поваленных бурей деревьев. На стенах свежие, из каучука отлитые маски, рельефные гипсовые маскароны. И найденные ржавые чеканки… Под навесом вьюном захваченной террасы стоял манекен; и до него вьюн добрался, он оплел его шею и протянутую руку, на ладони которой лежало механическое, на будильник похожее сердце. Зеленый ковер мягко стелился вокруг дома, на поросших мхом и травкой плитняковых плитах, как экспонаты, были выставлены куклы, вазы, кувшины, изрядно поношенный протез ноги, всевозможные предметы, детали и инструменты. Кустаря нигде не было. В просторном вольере горбатый сторож кормил собаку.

– Ну, здорово, как она?

– Ага, добрый день. Кустаря что, нету?

– Нет. Всей честной компанией ушли на стрельбище – новое изобретение будут испытывать. А вон, хлопки, слышь? Уже началось…

Я поторопился на стрельбище.

Первым заметил Шпалу. Он стоял на придорожном ледниковом валуне и целился из большого пневматического ружья. Я посмотрел в поле, но ничего не увидел, меня ослепило солнце.

– Ближе! – кричал он, беря кого-то на мушку. – Еще! – Он говорил по hands free (портативная рация пищала и щелкала на поясе). На нем был костюм хаки и кепи – ни дать ни взять охотник сафари! – Еще шагов пять… Так держать! Еще парочку шажков… Стой! Да стой, я попробую… Блин, ни черта не слышат… – Он снял с пояса рацию, встряхнул ее и повторил, чтоб остановились. Повесил рацию. Снял с плеча ружье и, недолго целясь, выстрелил, еще… и еще раз.

Я глянул в поле, прикрыв глаза от солнца. Теперь я увидел несколько силуэтов… Эркки – его было легко узнать по кругло выпирающему животу и зеленой каске – стоял в отдалении от мишени, снимая происходящее на камеру. Кустарь косолапо переваливался, вышагивая возле странной фигуры, которая и была мишенью. Но что это за чучело? Что за чертовщина там бродит?

Ко мне подошел Лутя, брат Шпалы.

– О, привет. Видал, испытываем новый прибамбас. Кустарь придумал.

– Я не понял, что это там такое?

– А это Коротышка.

– Что?

– Факт! Что, не узнать? Вот эта штука на нем и есть изобретение Кустаря.

– Чудовищно.

– Вещь! Погоди, сейчас самое интересное начинается…

Шпала опять выстрелил.

– Ну, что? – спросил он в рацию. Я отметил красивое ружье, с оптическим прицелом.

– Новое ружье?

– Ага, – с завистью ответил Лутя.

Шпала делал вид, будто сильно занят: хватал бинокль, вглядывался, ругался, манил на себя рукой, кричал в рацию, чтоб подходили смелей поближе, с важным видом поднимал пневматическое ружье и, многозначительно прищурившись, всматривался в прицел. Что-то там было не так.

– Да что он качается, как пьяный? Ровней иди! Скажите ему – пусть не петляет, а идет прямо на меня!

Шпала держал ружье на сгибе руки с небрежностью бывалого охотника. Он его даже не замечал. Снова включил рацию, спрыгнул с валуна, дуло почти коснулось земли.

– Алё, блин, Эркки!.. Да убери ты камеру свою, отвечай! Вы можете подвести Коротышку еще ближе? Что?.. Не понял… Еще пару шагов, Эркки… Чего нет? Что значит не хочет? Чего он менжит? Да скажи ему, чтоб не ссал! Задолбал… мудак… На него навьючили скафандр, он боится. Он ни фига не почувствует! Скажи, чтоб не ныл. Обычное ружье… Придурок…

И снова выстрелил, и еще два раза.

– Во! Во так! Хорошо! Эркки, алё, ставьте первый флажок. Есть. Медленно придвигайтесь… Что вы там? Что тормозите?

В поле произошла заминка. Фигура Коротышки – в костюме, изобретенном Кустарем, он выглядел великаном, на голову выше Эркки и Кустаря – покачнулась и грохнулась. Шпала выматерился. Эркки бросился к упавшему. Кустарь подавал сигналы, чтоб не стреляли: он поднимал руки и махал ими, скрещивая и разводя, немного подпрыгивая, как американский футболист на разминке.

– Что за цирк, мать вашу, – прорычал Шпала, ему не терпелось пострелять. Он поднимал ружье и смотрел сквозь прицел на Кустаря. – Поставьте придурка на ноги! Эркки, что там с ним? Отвечай! Какой обморок? Пусть встает!..

Эркки говорил, что Коротышка задыхается, срывает с себя шлем…

– Я не понял! Вы что? Мы только начали пристреливаться, – ругался Шпала, наконец он потерял терпение. – Короче! Я ушел. Приведите его в норму и вызывайте меня, когда он железно – железно! – будет на ногах. С этой фишкой надо решать сегодня. Либо делаем, либо не делаем. Клиенты ждут, мать вашу, ясно? Надо рекламу запускать. Все, я пошел. Дел по горло.

– Слышь, давай я достреляю. – Лутя потянулся к ружью, но Шпала отвел от него ствол.

– Из своей пукалки стреляй.

Шпала пошел по дороге широким шагом: кривые ноги добермана, плечи гуляют, ружье, рация, важность… Лутик потрусил за ним.

Трава была сырой, высокой. Репей цеплялся за рукава, я срывал травинки и жмурился. Брюки и даже рукава намокли от росы…

С Коротышки снимали маску… Он нетерпеливо сучил руками…

– Да не мешай ты, – сердился Кустарь.

Маска была странная – крупная, из грубой толстой кожи, со шнуровкой сзади, с дополнительным двойным лбом и медной пластиной на нем; красивые медные заклепки бежали вдоль шеи и нагрудника, на плечах эполеты в духе стимпанковской эстетики, – это уже была не просто маска, а настоящий кожаный шлем, который составлял с костюмом единое целое.

Когда шлем расшнуровали и отстегнули от Коротышки верхнюю часть, он охал и тяжело дышал, фырча, как лошадь, шея и грудь его взмокли. Теперь с него сдирали костюм, будто высвобождая из тела монстра…

– Осторожно, осторожно, – приговаривал Кустарь. Он ползал и расстегивал крепкие боковые заклепки. Эркки, придерживая за подмышки, тянул Коротышку, тот дрыгал ногами от нетерпения. – Не так резко, ты!.. Не попорти мне вещь! – Ноги застряли, запутавшись в проводках и шнуровке, Коротышка шипел, чуть не плача:

– Ну же, ну, не могу… снимите с меня это… сами лезьте в этот скафандр…

Я присел, чтобы разглядеть новый костюм получше. В теменной области шлема, хорошо впаянное в резину, сидело съемное механическое устройство, проводами и трубочками оно соединялась с баллоном литра на три, который находился на спине вместе с раструбом. Под ним таился хитрый пружинный механизм. По плечам и спине бежали ряды мелких галогенных лампочек. Сама теменная часть пристегивалась заклепками к кожуху с мордой. Морда больше походила на рыло кабана. Наверное, таким должен быть Минотавр, подумал я и потрогал ее. Отверстия для глаз с двойным крепким стеклом и металлическими оправами, дыхательные пути надежно защищены прочным забралом, похожим на звериный оскал; нос вздернутый, как и на маске Кустаря (он всем сделал одинаковые резиновые дуры, а себе отлил особенную, с вздернутым раздвоенным носом, как у вурдалака в советском фильме «Вий»).

– Ну, – сказал я с восхищением, – наворотил!

Кустарь, немного разочарованный, увидев меня, оживился:

– Да клевая штука! Как в кино, знаешь, каскадерский реквизит. Не знаю, что на него нашло. Тут все в норме – безобидно… Короче, надеваешь, идешь, когда в тебя попадают, у тебя башка разлетается… Ну, все как в кино! Натурально. В смысле, не твоя башка, а вот эта насадка с желатином… Я и смесь сделал, точно как мозг! И еще для работы ночью, чтоб все видно было, подсветку приделал на спину, сам себя освещаешь, представь! Это нечто новое, да? Для съемки будет отпад. Не надо будет заботиться об освещении в потемках, фигура будет идти в собственном свете! А?

– Да, это класс, – говорил я, – ну, ты даешь… вот это здорово…

– Да, я тоже считаю. Надо испытывать… а он чего-то не хочет…

– Да идите вы, – шипел Коротышка, спешно разоблачаясь, он был весь красный.

– И сколько за один такой трюк заплатят? Как думаешь?

– Как за три… Потому что… Съемка на видео эффектная, плюс ты не сможешь быстро переодеться и перезарядиться, как остальные… ну и требуется навык… это не очень просто…

– В нем дышать нечем, – сказал Коротышка, он был взмылен и возмущен. – За один трюк сто евро! Он стреляет хардболом…

– Да ладно, – удивился я и посмотрел на Эркки, тот поморщился отрицательно, продолжая рассупонивать горе-испытателя.

– Это кожаный костюм, и на парусине, – говорил ему Кустарь. – Прочный, как кольчуга, никакие пули не страшны. Ты ничего не мог почувствовать.

– Да я те говорю, мне в плечо, вон смотри, синячок!

– Да это тебя пчела укусила!

– Йих! – вскричал раздраженный Коротышка. – Какая пчела! Не верит. Смотри, вон кровь свежая спекается. Это точно от пули.

– Да нет, это был страйк. Я знаю – у Шпалы апгрейда нет, да и нету у него хардбола, – заверил Эркки, и Коротышка успокоился, бригадиру он поверил, только промямлил, что все равно было больно, он, дескать, не врет, зачем сочинять, вот смотри – рана есть, пусть платит…

– Да, да, точно, – подтвердил я, – новое ружье, видали?.. Для страйка – красивое…

– Ага, я ему сам с Амазона заказывал, – сказал Эркки.

– А зачем страйк? – поинтересовался я. – Почему не маркер?

– А в том-то вся и штука, – запальчиво объяснял изобретатель, – вот сюда надо попасть. – Он показал на медную пластину на шлеме. – Трюк в том, чтобы попасть в цель, вот она – медная штука во лбу, сюда попал – сработает пружинка, маленькая мембрана, от нее механизм придет в действие и – мозг во все стороны! Ах, будет жесть! Не терпится увидеть.

Мы с Эркки переглянулись. Кустарь был не в себе от ожидания.

– А если в глаз?

– Стекло двойное… пластиковый шарик не возьмет…

– Да какой шарик… хардбол!

– Иди ты в баню!.. – наконец не выдержал и вспылил Кустарь. – Уймешься ты или нет?! Уже достал! Никакого хардбола у нас нет и не будет. Перечитай Устав! И потом, на фига пуля-то? Шарика хватит, чтоб привести пружину в действие. Зачем, как ты думаешь, я три месяца думал-делал? А? Чтоб ты убился? Мне это надо – подвергать риску моих друзей? Мне надо, чтоб ты без глаз остался? Я что, идиот, по-твоему? Тупой или садист? Я все взвесил. Тут все четко продумано. Я пробовал из пистолета – работает с десяти шагов, а вот ружье… – Он перевел дух, задумался. – Ну, по моим расчетам, со ста метров можно работать, но вряд ли кто из клиентов способен, потому надо пробовать… Это любопытно, очень любопытно… Можно стрелять и стрелять… Ружье-то пристрелять нужно. По идее, чем больше дистанция, тем вкуснее. Ха-ха! Для энтертейнмента большой потенциал! Клиент может неслабо зависнуть… Только представь: ночь – идет этакий монстр в собственном освещении – идет и воет… Я тут и сирену придумал, вот она тут, потом включим… Представь, идет такая штука на тебя в поле, и ты по нему палишь, бах, бах… пять… десять выстрелов… Оно ближе, ближе. Чем ближе, тем ужасней! А? Это ж монстр! И он ближе… бах… а потом попал – бабах! Мозг во все стороны! Фонтан крови! Ой! Зрелище! Как думаешь, – обратился он к Эркки, – с пятидесяти шагов, наверное, палить можно?.. – Эркки пожал плечами, покачал головой, сказал, что посчитаем, успеется, учесть видимость, ночь, то да се. – Да, да… Ой, как интересно…

– Да, Кустарь, – согласился Эркки устало. Его заметно раздражала вся эта возня с костюмом, и крики Шпалы в рации, он хотел улизнуть и отоспаться после ночной беготни. – Чертовски интересно…

– Ты только вообрази, сколько клиентов на эту фишку подсадить можно! Я б сам полез, но костюмчик на более субтильного человечка…

– На меня пойдет? – спросил я.

Кустарь прикинул, оглядел меня.

– Да… пойдет.

– Да уж, да уж, – продолжал возмущаться Коротышка, – полезай, полезай и сдохнешь. Как пить дать! Там и дышать в этой маске нечем. На голову штука давит. Затянули так, что весь взмок. Идти невозможно, ничего не видать под ногами, да еще палят по тебе страйком… – Он встал, наконец-то свободный от шнурков и крючков, отфыркиваясь, как лошадь. – И вообще… – стряхивал он с себя пыль и мелкую стружку, сплюнул и психанул, как маленький: – Вообще неизвестно, что еще будет, когда эта пачка на голове рванет! А вдруг башку снесет, а?

– Троим не снесло, а ему снесет… Во какой!..

Мне вспомнились глаза посыльных от Кустаря – их странный стеклянный взгляд.

– Давай я попробую.

Кустарь замер в восхищении, он смотрел на меня, как пес, снизу вверх, открыв рот, будто сомневаясь, что правильно понял, в глазах его был блеск испытателя.

– Хо-хочешь… попробовать? – спросил он, от волнения у него перехватило дыхание. Он перебирал шнурки и проводки, проверяя их на ощупь – целы проводки или нет?.. пальцы думали о проводках, а глаза смотрели на меня: – Точно?..

– Да, да… – Да, черт возьми, я хотел!

– Соскучился по экшену. – Кустарь улыбнулся. – Засиделся ты в своей Инструментальной, – посмотрел на Эркки. – Он соскучился по выстрелам, бригадир! Он хочет в дело. Это же кайф!

– Кайф, да уж… Молодец, – ехидно говорил Коротышка, хмыкая, – давай, заживо изжаришься в этом бочонке. Инфаркт заработаешь, как минимум. Полезай, полезай…

Все на него посмотрели с осуждением. Коротышка сделал вид, что нас нет, он смотрел вдаль, на дорогу, на валун, он был раздражен. Коротышка старше меня, ему пятьдесят один год, хотя по нему не скажешь: человек без возраста. Уникальная весовая категория. Он с детства легко получал призы, почти не учился, все время разъезжал по всему Союзу, занимался греко-римской, дзюдо и вольной одновременно, выступал в самом легком весе, соперников у него было раз-два и обчелся, потому медали получал всегда: «Всем проиграл, но без приза не остался. Что-нибудь обязательно дадут, костюмчик, вымпелы – дрянь, ну, и девочки любили, привез безделушки из Дрездена или тряпки из Чехословакии, она и твоя», – хвастался он.

Чем больше Коротышка кудахтал и насмешничал, тем сильней мне хотелось влезть в этот ужасный мундир, похожий на водолазный костюм, напялить маску и испробовать «взрыв мозга». Прямо на глазах у Коротышки. Мне хотелось, чтоб он увидел, как я спокойно и методично прохожу все стадии саморазрушения, у него на глазах, без жалоб и стонов, с улыбочкой… Пусть взорвется мозг, пусть голову снесет к чертям собачьим. Пусть он увидит!

– Ну, ну, тогда пошли в мастерскую, – заторопился Кустарь.

– Зачем в мастерскую? Наденем тут.

– Нет, эксперимент требует пройти все стадии. Сможешь ты дойти от мастерской до поля?

– Не знаю.

– Сейчас узнаем.

– Да, да, сейчас узнаешь, – приговаривал под руку Коротышка.

– Сейчас посмотрим, годишься ты или нет.

Я знал причуды Кустаря, спорить не стал. Да и не все ли мне равно? Мы отправились в мастерскую. Я помогал нести скафандр – тяжелая была штука. Коротышка шел впереди всех и даже не оглядывался на нас. Он напрочь отказался нам помогать. Когда мы пришли, он сплюнул и пошел в Holy Gorby.

– Ну, удачи, – сказал он легко напоследок.

На меня надевают мундир, затягивают шнуровку корсета, укрепляют крепкую пластину на груди, смачно щелкают железные кнопки, сверху надевают шлем, нахлобучивают его, стараются, давят…

– Эй, полегче вы!

– Терпи, казак…

Эркки и Кустарь, наряжая меня, чуть-чуть суетятся, как старухи, собирающие внука в школу; дергая и подтягивая ремни, они словно поправляют на ребенке ранец, концы шнуровки они заправляют, как шарф в пальто, проверяют ремешок, длину каждой штанины, рукава, баллон, карманчики и проч.

– Ну как?

– Нормально.

– Дышать можешь?

– Могу…

– Громче говори!

– Могу!!!

Смеются, по-хозяйски переговариваются.

– Обязательно усовершенствую модель, – говорит Кустарь, – но пока что вот так…

– Сложно, Кустарёк, но ничего, для начала и так пойдет…

– Посмотрим, посмотрим… Но сквайр нужен…

– Нужен, конечно. С такой амуницией в одиночку не совладать!

– Посмотрим, как он в деле. Ох, волнуюсь!

– Не волнуйся. Чему быть, того не миновать.

– Если все пройдет как надо, займусь новой моделью, более легкой и ноской: надел и пошел.

– В принципе, мембрана на маске не нужна, – сказал Эркки после паузы.

– Это еще почему? – ревностно возник Кустарь.

– А самому можно взрывать. Щелк, получил краской в харю, и сам на кнопку нажал, черепок и на куски. Ты контролируешь процесс. Клиент полагает, что попал, а ты располагаешь. Удобней выйти из игры.

– Нет, бригадир, знаешь, тут нужна синхронность. Кайф ты получаешь когда? Когда понимаешь: ты выстрелил, и оно рвануло – от твоего выстрела.

– Да, ты прав…

– Одно запоздание – и этого кайфа, этого чувства, что ты на куски взорвал монстра, не будет. Одного подозрения, что тут что-то подстроили, будет достаточно… Нельзя дурачить клиента… Легко обломать, начнут трепать языком… и загублена реприза!

– Да, верно…

– Нет кайфа, нет и трюка.

– Точно.

– Итого, – посмотрел Кустарь на часы, – тринадцать минут, сорок три секунды… Ого!

– Ничего, для второго раза неплохо…

– Теперь надо засечь время, за сколько мы доползем до места…

– Ну что, брат? Как мы себя чувствуем, у?

– О’кей, – сказал я и показал большой палец.

– Ты громче говори.

– О’кей!

– Ха-ха! Вот так.

– Ну, теперь вставай.

Меня поставили на ноги. Штука была тяжелой. Шея сразу затекла. На плечи давило, и все плечевые мышцы начали разом ныть. Привыкну? Разойдется? И душно. В общем, я сразу понял Коротышку. Было от чего взвыть. Он не остался с нами, ушел в бар, сучок. А жаль, он многое упустил.

– Ну, что? Идти можешь? Тогда вызывай Шпалу, бригадир, и айда на стрельбище.

Хорошо, что не пришлось идти по лестнице. Не знаю, осилил бы я длинную лестницу каземата. Там старые ступени. Остатки крепости древней. Огромные глыбы, ногу надо высоко задирать, длинная крепкая лестница из плитняка. Нет, тяжело бы было… А смог бы я спуститься в Лабиринт? Интересно, в Лабиринте можно такой номер устроить?..

Я им об этом сообщал, надрывая глотку.

– Можно, конечно, можно, – считал Кустарь.

Быстро запыхался и устал. Они просили меня молчать, но я испытывал острую потребность выговаривать все, что приходило в голову.

– А разошлось немного, разошлось… уже не так сильно давят ремни… и плечи уже не так ноют…

– Ну, ну… вот видишь, вот… молодец…

Не отошли мы и ста метров от мастерской, как я, к их крайнему удивлению, попросил передышку. Ну, вот, расстроился Кустарь, переживавший больше за свое изобретение, нежели за мое здоровье. Он боялся, что и я, вслед за Коротышкой, пойду на попятный. Не могу идти, говорил я. Мои ноги налились, будто я не шел, а бежал километр, с весом. Ныла спина, но от этого само приключение меня еще больше воодушевляло. Я ни за что не хотел прекращать испытания, о чем спрашивал озабоченно заглядывавший в мои глазницы бригадир. Кустарь нервно посматривал на секундомер, ворча под нос:

– Ну, ползем еле-еле… Коротышка-то был пожильней, легче шел…

– Да, бывший борец, – соглашался Эркки. – Что, лишний вес сказывается?..

Еле дыша, развел руками.

– Ну, ну. До конца-то выдержишь, а? Как думаешь?

– Выдержу.

– Ну, смотри.

Тронулись. Шаг, шаг – переставлял я неуверенные ноги. Меня здорово качало. Каждый порыв несильного ветра смещал центр тяжести, приходилось ногами ловить землю, так сказать. Ничего, выдержу, говорил я себе. Тяжело-то, ух! Тем интересней. Посмотрим, как это работает, подстегивал я себя. Несколько раз останавливались, чтобы я перевел дыхание. Я почти ничего не видел из-за того, что толстые стекла запотели. Я считал шаги и с каждым разом (пишу не без гордости) я одолевал расстояние длинней и длинней. Сердце колотилось. Наконец-то поле, по высокой траве идти было еще тяжелей. Шпала давно нас ждал на гранитном валуне. Я этого не видел, мне о том сообщили. Солнце палило сильней и сильней. Эркки включил камеру:

– Три часа дня. Сентябрь. 2017 год. Новый костюм. Испытание второе. Кустарь, как костюм назвал?

– Нептун.

– Как?

– Нептун!

– Костюм «Нептун», модель первая, бета-версия, испытание второе. Во время первого испытания участник прервал процесс, отказался от продолжения опыта, мотивируя дискомфортом… Короче, до флажков…

Я сказал, что не вижу флажков. Кустарь меня подвел. Сквозь толстые стекла ничего не видно, говорил я. А если ночью?.. Каково будет ночью?.. Я сообщил об этом Кустарю… Он говорил: да, да, понял, принял ко вниманию…

Я много говорил. Это от волнения, думал я. Как перед погружением: когда меня облачали в водолазный костюм, я всегда много болтал, от нервов. Теперь погружения не было.

Наверное, меня подвели к тому месту, где вышел из игры Коротышка. Я почувствовал, что остался один. Они отступили от меня. Наверное, то же чувствует человек, приговоренный к смертной казни. Тебе надевают на голову мешок. Тебя подводят к определенному месту. А потом от тебя отходит конвой. Дальше будет действовать палач. Я почувствовал щелчок в области грудины. Шарик. Пуф, ерунда, и мне полегчало. Я слышал слабые голоса. Эркки снимал и комментировал, наверное. А вот и команды:

– Шагай вперед! Три шага! Три!

– Только осторожно! Выше ноги!

Высоко поднимая ноги, будто шагая в глубоком сугробе, я сделал три несмелых шага и снова почувствовал щелчок.

– Отлично! Ставим флажок… Давай еще! Еще два шага!

Я прошел еще два шага… И все-таки, что случится, когда он попадет мне в мембрану? Снесет мне башку или нет? Щелк! Плечо – немного чувствительно. Нет, Коротышка, ты врал, что в тебя угодила пуля. Это точно пчела была, точно пчела… Щелк!

– Давай еще пару шагов!

Так, вслепую, я шагал навстречу моему убийце, а он палил по мне из ружья. И вдруг я получил удар прямо над головой, и секунду спустя раздался оглушительный хлопок, меня встряхнуло. Упал на колени. Возможно, я даже потерял сознание. Или оно сколько-нибудь помутилось. Я перестал слышать свои мысли и чувствовать себя. В ушах звенело, точно у меня над головой разорвался фейерверк. Хлопок, встряска, удар, звезды в глазах – все было одновременно. В спине что-то рвануло, по позвоночнику пробежала вибрация: это был механизм, выталкивающий из баллончика «кровь». Эта вибрация по спине пробежала чуть позже. Я стоял на коленях и задыхался. Мне хотелось наружу. Я слышал вопли. Слышал радостные крики. Дружеские руки на моей спине, на плечах. Меня подняли. Меня обняли. Я был чумной, хотелось, чтоб они как можно скорей меня рассупонили.

В третий раз мы смотрели видео, на котором я шагаю неверными ногами по высокой траве. Солнце-то блестит, сколько лучей… а у меня там мрак, я-то в полном мраке шагаю! Ах, какие деньки. Красота! Красивые кадры. Эркки снимал аж с семи шагов, но не особо помогло: он был весь в краске, и Кустарь тоже – оба были в краске и желатине, но довольные. Мы сидели в мастерской Кустаря, в третий раз я смотрел, как моя голова разлетается на куски, из нее летит отвратительная жирная масса бело-красноватого цвета, куски, похожие на червей, сгустки, волокна, пряди вылетают и повисают на моих руках и плечах, на травах, я падаю на колени, и с небольшим запозданием из-за моей спины вырывается фонтан красной краски, и я слышу жуткий рев…

– А что это за вой? – спросил Шпала.

– Сирена, – довольный собою, сказал Кустарь.

– Ну, ни хуясе ты наворотил. – Глаза Шпалы светились от удовольствия.

Лутя танцевал от восторга:

– Да это ваще жесть, мужики! Это же бомба! Кустарь, ты – гений! Мы столько народу соберем! Я глазам не поверил. Ничего себе рвануло! Это круче Голливуда!

– Ну, все. Лутя, – прервал он брата, – мы тебя услышали. Жесть. Круче Голливуда. Все это в твоем слогане и должно быть. Понял? Давай! Дуй отсюда! Заводи рекламу, начинай обзвон клиентов. Первым с десятипроцентной скидкой. Все бабки парням за первую ночь – она ваша, ребята.

Кустарь аж крякнул. Эркки хлопнул себя по коленям.

– Ну а как еще нам с тобой расплачиваться? – сказал Шпала, глядя на Кустаря. – Как такой труд оплатить? Откуда бабки брать? Молодец, Кустарь! Гений! – И снова Луте, вполоборота: – Ты еще здесь?..

– Отлично! Ха-ха-ха! – Лутя похлопал нас всех по головам и плечам, махнул шаловливо в сторону брата кулаком и побежал.

– Уже датый, – язвительно пробурчал Шпала, даже не глядя ему вслед, – всю жизнь один сплошной запой. Так, короче, все ясно. Фишка у нас есть. Начинаем работать. Теперь технический вопрос, Кустарь.

– Да, да, слушаю…

– Теоретически, сколько заходов за ночь можно сделать? Человек не в счет, я говорю о технике. Сколько голов взорвать мы можем за одну ночь?

– Ну, это как посмотреть… да сколько угодно!..

– Блин, я тебя спрашиваю, у тебя сегодня сколько голов наделано?

– Сегодня еще раза три можем повторить, материал есть…

– Так, а какие паузы между заходами?..

– Полчаса минимум.

– Это хорошо, в это мы укладываемся…

– Но думаю, что он не выдержит. – Кустарь посмотрел на меня, все на меня посмотрели.

– Не выдержишь? – спросил Шпала. – Тебе сколько?

– Что сколько?

– Лет сколько?

– Сорок шесть.

– А почему он не выдержит? – Шпала уставился на Кустаря. – Сорок шесть, какие наши годы! – Перевел взгляд на Эркки. – Чего не выдержать-то? —

Они подняли брови, вздохнули, развели руками.

– Ну, кто знает… может, и выдержит… Коротышка вон как сбрендил…

– Коротышке когда мы юбилей играли?.. в прошлом году полтинник обмыли… Этот покрепче будет, а?

– Если высплюсь…

– Так иди спи тогда. Получи бесплатный талон в Holy Gorby, поешь, и сон до конца дня. Никакого алкоголя. Завтра нажрешься. За сегодня днем ты уже заработал, но вечером чтоб как огурчик, понял? Клиенты приедут. Уже спрашивают, как там и что. Уже понеслась, понятно? Пошла шумиха в сетях. Лутя волны поднимает. Я накрутку сделал немного. Будь готов ходки делать!

– С оплатой я правильно понял?

– Тройная. Шестьдесят за выход.

– Ого, шестьдесят? – удивился Кустарь.

– А что, много? Надо скостить?

– Э! – возмутился я. – Самое то! В этом колпаке ходить не так просто…

– Сказал шестьдесят, будут тебе шестьдесят, а то и сто двадцать, если в азарт клиент войдет. Иди спать, я сказал, что сидишь? Не подведи, смотри у меня!

Я пошел к выходу…

– Все будет тип-топ, – обещал Кустарь.

– А ты, бригадир, проследи, чтоб он спал… а не шастал… никакого алкоголя… никто… все чтоб трезвые были… Чтоб вечером костюмчик сидел!

– Будет сделано…

В ту ночь я выходил пять раз. Они навострились менять шлем за двадцать минут. Мы побивали свои рекорды, работали легче и слаженней, невзирая на усталость и бешеный ритм. Кустарь ловко разбирал шлем, заряжал его, ставил насадку, прикручивал и замазывал темя и лобную часть «черепа», по «вискам» большими пальцами с клеем проводил, а потом, плюнув на указательный, давал щелчка: на удачу!

Я быстро привык к «взрыву мозга», встряске, вибрации и сирене. Я даже не падал больше на колени. Я просто жмурился. Кустарь и Эркки устали меня одевать. Два последних захода я не снимал мундир, оставался в шлеме, насадку меняли на мне. Было очень тяжело. Взмок адски. К пятому заходу желатин кончился, в мою голову зарядили какой-то странный раствор, похожий на медузу, – Кустарь распотрошил детские слаймы, они сильно чавкали. Краска тоже была вычерпана до последней капли крови, и он залил два литра вишневой браги, которой у него стояло пять огромных бочек. Он переживал, что механизм, не прочищенный после четырех выстрелов, может заклинить. Эркки беспокоился, что его камера сдохнет, подзарядка садилась, не успевала зарядиться, как снова надо было бежать в поле.

Меня вели, Кустарь полз в траве рядом со мной. Он ползал каждый раз, и весь, с головы до пят, был в жиже, краске и росе. Некоторые лампочки к пятому заходу перестали работать. Эркки фиксировал каждый случай, чтобы монтировать клиентам индивидуальные фильмы с их стрельбой. Стрелок с ружьем отправляется к камню. Он стоит один. Друзья должны молчать и наблюдать со стороны. Они тоже снимают. Было утро. Уже немного светало, но все-таки стояла темень. Может, они меня не видели. Потому что лампочки включались, когда меня подводили к первому флажку. Там прятался Кустарь, укладывался в траву. По его команде я нажимал на кнопку, лампочки зажигались. В мой последний выход я не увидел приятного ореола. Даже этого не было. Я остался в отвратительной темени абсолютно слепой. Хотя лампы мне ничуть не помогали, они не освещали мне путь, но все же успокаивали, сообщали легкое приятное чувство заземленности. Теперь же я шел во мраке, как отстегнутый от корабля астронавт в открытом космосе. Кустарь, позвал я. Он меня прутиком по ноге шлепнул, направляя. Ага, значит, правее. Я пошел правее. Но увидит ли меня стрелок? Если лампы не сработают, Эркки не сможет все это снять. Да и вряд ли стрелок попадет в мембрану с пятидесяти шагов в такой тьме… по движущейся мишени… Я ужасно устал. Мое сердце колотилось двойными скачками (как в приступе тахикардии, что со мной теперь часто бывало во время переутомления). Я считал каждый свой шаг, смутно представляя, где нахожусь. Кустарь пару раз веточкой бил то по левой, то по правой ноге, ну, и подгонял. Еще, значит, ближе? Ну, еще… еще… Послышались щелчки. По ноге. По руке. Живот. Грудь, грудь… мимо, болван. Хотя его было трудно винить: в темноте стрелять… Вдруг включился свет – прямо в глаза. Ага, значит, кто-то подогнал фары. Это была машина. Кустарь зашипел, что он отползает.

– Иди вперед, иди на свет, иди…

Я шел на свет. Высоко поднимая ноги. Уже не считая шагов. Я рычал. Я горланил. Я взмахивал руками. Думаю, я выглядел очень нелепо, но Эркки сказал, что с дороги эта нелепость казалась жуткой. «Это надо видеть со стороны зрителей, – говорил он, – это ужасно. Женщины натурально испугались. Они шептали: какой ужас, какой ужас… Да, чувак, ты был ужасен! Как вырвавшееся из Ада наполовину механическое существо».

Парнишка, который решился ночью пострелять, был последним в списке желающих, и он, увидев меня, порядочно струхнул, отчего бил мимо цели, в меня совсем не попадал… Наверное, он вообще не хотел этим заниматься. Он мазал, мазал, к нему подошли, кто-то взял из его рук ружье и тоже стал стрелять. Это оказался его отец. Так предположил Эркки, который стоял рядом с ними, он всегда немного болтал с клиентами, поскольку делал видео для них, как на свадьбе, они позировали перед ним с оружием, как это часто бывает, чтобы не казалось, будто вечер прошел напрасно за идиотским занятием. Рядом с парнишкой встала девушка. С ними были и матери, они стояли в сторонке и о чем-то говорили. Заурядный семейный пикник они превратили в ночную вылазку на полигон. Решили парню сделать такой оригинальный подарок. Он был геймер заядлый, нёрд, ботан, и отец сказал, что ему необходимо боевое крещение, раз уж в армию он не попал по состоянию здоровья, пора ему не в компьютерной игре палить, а по движущейся настоящей мишени, вот, пожалуйста, есть Зомбипаркен, поехали! И они приехали, стояли и палили по мне, долго не могли попасть.

Они попали, когда я подошел уже слишком близко. Так близко я не должен был подходить. Я стал практически перед камнем. Это было ошибкой. Но я же не знал. И сказать было некому. Черт возьми, я совсем ни черта не видел. И давно перестал считать шаги. Я не представлял, где находился. Я шел и шел, пока не уткнулся в сетку. Я даже не понял, что это была сетка. Я запнулся о нее. Я хотел сделать шаг вперед. Переступить через преграду. Потому что подумал, что это был пучок травы, кустик, коряга. Я и представить себе не мог, что стою прямо перед ними. И тут он попал. Прямо в тот момент, когда я сделал шаг, чтобы переступить через воображаемую корягу, он попал в мембрану. Меня встряхнуло. Я споткнулся о сетку и полетел вниз. Они заорали от счастья, думая, что подбили меня. Да, я упал на карачки, повис на сетке, беспомощный, как большая рыба, им было от чего порадоваться, и они радовались, пока вся та гадость, которой Кустарь зарядил устройство, рвотой не рванула прямо на них.

Я много раз смотрел эти кадры. Эркки тоже пострадал. Куски слизи летели и в него тоже. Но он не дрогнул. Снял все очень хорошо. Застывшие вдруг фигуры. Перекошенные от омерзения лица. Вопли изумления. Гнев. Отвращение. Мат. И слышен голос отца: «Я только вчера машину помыл…»

Естественно, если механизм не чистить, он засоряется и заедает. Вслед за слизью, что вылетела из моей над-черепной насадки, с небольшим запозданием (три-четыре секунды) из баллона, что висел у меня на спине, вырвался фонтан кроваво-красной вишневой браги. Он хлестал по ним, как из брандспойта. И выла отвратительная сирена. Я дергался, изображая конвульсии, а сам хохотал.

II.

Психоделический клуб

Медленное свинцовое небо. Глянцевый асфальт. Шелест мокрой автострады за спиной. Ворона посмотрела на меня, разинула пасть, но передумала каркать. Старый клен трясет желто-красными ладонями, как помешанный. Тяжесть. Тяжесть неба на плечах. Фонарь возле клуба горит, дрожит. В аллее темно. Приду, сразу кофе жахну. Мое тело тянет меня вниз. Будто я все еще в костюме. Нептун-пердун. Двойной кофе. Покрепче. Залпом. Все эти дни проходят словно на дне глубокого колодца. Там я один, совсем один, смотрю вверх, надо мной вода, бетонные кольца, что-то плещется наверху, вспыхивает и гаснет. Я так устал, будто несколько лет ходил в пустыне… на скамьях забытых станций читал старые книги, поджидая моего человека, а он все не ехал, поезда приходили, а человека все не было… Я надеялся: вот сегодня он точно прибудет, – надежда тлела… в битком набитом коридоре с похожими на меня охотниками за головами я пил духоту, мы старались громко не говорить, они вздыхали: безжизненно как-то стало… и чего от нас хотят?.. отдаешь последнее… Все повторяли одно и то же, столетние сплетни… Если б все они разом заткнулись… Мне хочется остаться в клубе на ночь, где никто не дергает, здесь я могу быть кем угодно и каждым из них – во множественности моего одинокого «я», не беспокоясь, не сойду ли с ума? Что мне, кроме духа, терять? К. Kravtsov сомневается. А может, нет духа? Кое-что я знаю наверняка. Дух есть! С этого и начинаются беды человеческие… Страхи, пороки, слабости, друзья и прочие глупости – застежки, затяжки, замочки, крючочки, которыми дух присобачен к материи (разорвать скорлупу воли не хватает); если человек разгадает тайну бытия (прорвет бергсоновскую вуаль), он к жизни потеряет интерес, жизнь возможна только в глупости (театр без маски не театр); надуманные правила, ритуалы и законы выстраивают регламент темницы, – в томлении и есть жизнь.

Крыльцо. Дверь подается не сразу, со второго рывка, отворяется с рыком. Вхожу, здороваюсь с консьержкой.

– Постойте, вы к кому? Ах, это вы! Ну, да, конечно, идите…

Она неохотно меня отпускает. Я иду по желтому линолеуму. Оранжевые стены, персиковые, желто-лимонные… Поднимаюсь на второй этаж. Шагаю под арку с разноцветными буквами:

PsyCheDeLic

L

u

b

Ноздри щекочут запахи – благовоний, табака, марихуаны. Задерживаюсь на пару секунд перед тяжелой железной дверью, облепленной мохнатым слоем бумажек, клейких разноцветных записок, приколотых канцелярскими кнопками объявлений. Табличка на двери – «K. Kravtsov» – таинственно поблескивает. Что-то во мне пробуждает этот приглушенный латунный перелив, что-то далекое, из детства… Так же застенчиво светились вещи, что остались после старой жилицы, в квартиру которой мы въехали в семьдесят четвертом году на улице Сальме. У нас на двери тоже была похожая табличка, я ее какое-то время хранил, имя старой жилицы теперь не вспомню, я потерял ту табличку до того, как научился читать. Бумажки на двери легонько шевелятся. Прислушиваюсь – шуршат… Подставляю ладонь к скважине – тянет холодком… Вхожу.

Костя кивает мне и сразу погружается в работу. Он изучает в соцсетях аккаунты новых клиентов. Закинув ноги на пуф, крутится в ортопедическом кресле Ergohuman, задумчив, как детектив перед допросом. Рассматривая фотографии, он покусывает карандаш, взвешивает: что это за тип? чего от него ждать? способен этот человек стать членом нового общества или нет? Старых клиентов он тоже контролирует: отправляет им тесты, просит читать книги, которые отбирает для них, переписывается с ними, слушает записи собеседований, разглядывает их психографические портреты. Всего их в зале помещается тридцать штук, от этого наш клуб напоминает художественное ателье. Мазня, в некоторых скандинавских дурках я такие видел, но их рисовали пациенты, а не врачи. Кравцов утверждает, что он их не рисует: это не искусство, говорит Константин, тут все намного сложнее. Было бы странно, если б было иначе. У него все тщательно зашифровано, при всем желании разобраться невозможно, он так путано ведет свои дела, так странно… вот за странность я его и полюбил. И не только за странность; иногда он выдавал очень изящные сравнения: одного своего пациента, находившегося на грани срыва, он назвал «неуклюжей шахматной фигурой». Я сказал, что никогда не слышал такого выражения – «неуклюжая фигура».

– Ты, наверное, хотел сказать «слабая фигура», «незакрепленная», – поправил я Костю.

– Нет, нет, – настаивал он, – именно неуклюжая фигура. Уверен, что так не говорят шахматисты, но я иначе сказать не могу.

– И что это за фигура? Какая из них неуклюжая? Слон, конь, ладья…

– Нет, нет, любая может стать неуклюжей. Все зависит от положения на доске. Если у фигуры не так много вариантов, чтобы уйти или получить подкрепление, она становится, так сказать, неуклюжей.

Картинки на стенах меня угнетали, я долго к ним привыкал, но предложить их снять не решился. Он утверждает, что эта мазня ему сообщает о его клиентах куда больше, чем фотографии. Картинки довольно жуткие, понимать это начинаешь, когда остаешься один на один с ними ночью (иногда я здесь ночую). Я видел, как он, сидя перед посетителем, слушает и возит рукой по бумаге. Спонтанно возникшие геометрические формы он называет чертами и характеристиками психологического профиля посетителя. Бесформенные разводы, напоминающие водоросли в воде; трещины и россыпи осколков; фрактальные узоры, гибкие или резкие.

«Все зависит от пациента, – говорит Костя, – некоторые, жестко фиксированные на чем-нибудь, невольно бросают меня в такое странное состояние, когда рука сама начинает кружить на одном месте, вьется, как муха, и тогда получаются концентрические узоры, как на этой картине, «Пациент № 82», можете вообразить себе, какие мрачные вещи мне приходилось выслушивать от этого пациента № 82. Некоторые потерянные души бродят внутри самих себя, рассказывают бессвязные истории, вот как в данном случае. – Он подвел нас к картине «Пациент № 12», что-то вроде лабиринта. – Запертые в свои комплексы, люди перебирают свое прошлое с жадностью Плюшкина, не хотят избавиться от старого хлама, выбросить и двинуться дальше. Нет, они листают и листают одни и те же альбомы с фотокарточками, вспоминают давно ушедших из жизни людей, они все копаются и копаются в подвалах прошлого, не хотят выйти из своего лабиринта…»

(Уж не обо мне ли речь? Может быть, я и есть Пациент № 12?)

Вот Пациент № 132 – огромная сопля, растекшаяся на штриховке вдоль и поперек. Пациент № 71 – барочные завитки, виньетки, червячки, крючки, волоски и много просыпанной шелухи в уголках. Пациент № 49 состоит из тяжелых бетонных и металлических конструкций (наверняка какая-нибудь мегаломания или одержимость теорией заговора). Все свои рисунки Костя поместил в аккуратные рамочки, что навело меня на мысль: а вдруг он взаправду мнит себя художником и только нам говорит, будто все это – пациенты?! что, если он рисует не пациентов, а на самом деле художничает? может, некоторые из них – воображаемые пациенты?

Лучше бы все эти пациенты были воображаемыми, тогда вся эта мазня была бы его собственным путешествием в безумие, в которое никто, кроме нас с Эркки, не был бы вовлечен. Но я сам видел, как приходили пациенты, он давал им бумагу, карандаши, объяснял, что надо не рисовать, а выпустить свое подсознание на свободу, водить рукой и ни о чем не думать – позвольте руке лететь по листу как придется… И они следовали его инструкциям… Так появлялись «психографические портреты».

Константин берет лупу, садится за свой большой стол и рассматривает рисунки, как криминалист; подводит лупу, отодвигает лист на расстояние вытянутой руки, сверяет со своим рисунком, откладывает их, отворачивается от стола, задумчиво смотрит в окно, похрустывая пальцами, говорит: «…если мы действительно хотим прогресса, развития общества и человека, то мы должны строить прежде всего юрты для медитации, хилинг-центры, sweat lodges, хоганы[2], спа! Необходимо устраивать митоты и ритуалы, сессии и церемонии, мы должны заниматься людьми индивидуально, в каждом районе должно быть не меньше десяти психологов, потому что людей много, с каждым надо поговорить, нужно общаться с людьми, не час-два в неделю, а по семь-восемь часов, нужно вместе с ними отправляться в трип, нужно читать всем вместе Бардо Тхёдол, спасать человека от суеты, так должен работать подлинный аналитик, ибо в современном обществе аналитик обязан выполнять роль шамана».

Наше психоделическое сообщество растет с каждым днем, нам на почту приходят заявки и письма. Кого попало мы не берем. Я не успеваю их фильтровать, раз в неделю мы вызываем несколько кандидатов на собеседование, утверждаем пять-шесть новых членов, намечаем собеседование с новыми. От Кости летят списки, инструкции и вопросы, – все решает он, я не утруждаю себя отвечать на каждое послание. Всех, кто переступает порог нашего клуба, председатель планомерно запутывает в своей паутине. Паук расслабится только тогда, когда будет уверен в том, что им от него не уйти. Что их ждет? Как – что? Новое будущее! Всех пациентов Константина Кравцова ждет тщательно подготовленная трансформация. «Людям нужна высокая цель, – говорит он, – и мы им дадим ее». Он верит, что наш клуб – это финальная и решающая фаза перед началом мощного штурма обветшавшего психического кокона, в котором спит дряхлеющее сознание нашей общественности. Наша личная трансформация уже идет полным ходом (собственно, о том и речь в моей повести), мы все участвуем в его эксперименте, еженедельно отчитываемся перед ним, получаем задания, придумываем для других членов испытания, внедряемся, докладываем, прорастаем там, где уж ничто не растет, обретаем мимикрию, приспосабливаемся, и так каждый день. No rest for the wicked![3] – Костя нам расслабиться не даст, он и покойнику придумал бы занятие, я в этом уверен.

Старый паук – так за глаза мы зовем Константина – оплел своей паутиной всю Каменоломню. Он выступает на телевидении и радио, дает объявления, распускает веерные рекламы. Он не производит впечатления очень энергичного человека. Я бы даже сказал, что он куда медленней меня; однако я ничего не успеваю, а он, сутулясь и шаркая, успевает сто дел на дню переделать. Всегда задумчивый, всегда чем-то озабоченный. Он похож на человека с обострением колита. Частенько валяется с книгой. Много курит кальян! Я столько не курю. Он даже отлынивает – отменяет встречи, уезжает куда-нибудь (это случается раз в три месяца, и мы сперва думали, что он отрывается на сбереженные деньги, улетает в какую-нибудь европейскую столицу, где четыре-пять дней живет «по-человечески», то есть ходит в театры, рестораны, отдыхает в шикарном гостиничном номере, попивая дорогое вино, лежит в ванной, может быть, заказывает проститутку, – так я думал раньше, но выяснилось, что все гораздо прозаичней: он посещает конференции и конгрессы психологов). И все-таки клиенты откуда-то берутся, сами приходят, и он для них находит время, и для нас, и для клуба… Он так много успевает сделать!

В свободные от приема часы он читает, и это совсем другой человек. Когда меня направила биржа на миссионерскую работу в библиотеку, я наблюдал за людьми в читальном зале (сначала я сам читал, но мне моя начальница сказала, что меня сюда не читать направили, а работать; так как делать было нечего, я просто стоял, как истукан, и на читателей пялился); меня раздражали те, кто читает и нервно дрыгает ногой или шевелит пальцами, крутит ручку или ковыряет что-нибудь, мне думалось, что они это делают назло, чтобы меня раздражать. Я выдержал месяц и попросился на какую-нибудь другую работу, тоже миссионерскую, тогда меня направили на склад оптовой продажи, чтобы я смотрел, как привозят и раскладывают товары, возят их на тележках, поднимают на карах и специальных машинах и лифтах на стеллажи, – я ходил по складам и смотрел, на меня поглядывали недружелюбно, потому что я гоголем шлялся, и даже если хотел бы кому-нибудь помочь, то не имел права – консультант на бирже любила повторять, что в мою задачу входило не работать, а изучать работу. Она требовала от меня подробного отчета, а я ленился писать, к ее неудовольствию, я шлялся по складам, иной раз помогая рабочим, наплевав на правила, и ничего не записывал. Она попросила, чтобы я нарисовал тех, кто там работал (потому что в регистрационном бланке я написал, что я не только писатель, но и художник, и она хотела, чтобы я проявил свое умение: просила меня описать работу и зарисовать работников), но я отказался, и она отправила меня в столовую в торговом центре «Кристийне», где я наблюдал за тем, как работают кассирша и официантки, которые накладывали еду на тарелки, я должен был приносить подробные отчеты о работе уборщиц и персонала (желательно, подчеркнула она, нарисовать их), а также вести счет посетителям. Я приносил ей мои отчеты (и два эскиза), но она была мною очень недовольна, и, когда я однажды пришел и сказал, что меня взяли в клуб, она страшно обрадовалась и сказала, что теперь отчитываться будет председатель клуба.

Я сижу и смотрю, как Костя читает книгу. В наши дни очень многие отвлекаются на свои мобильники. В прежние времена читатели были слабые – редко доводилось мне увидеть человека, который читал до самозабвения, таких и тогда было мало, а теперь – днем с огнем! Люди все больше привязаны к внешнему, они забывают, откуда этот внешний мир взялся – изнутри таких же людей, как они сами. Константин с книгой выглядит человеком странствующим, он словно смотрит в окно поезда или самолета. Я думаю, что в такие минуты он настоящий: в шерстяной жилетке, в тапках на шерстяной носок – таким его клиенты не видят. С ними он всегда другой – аккуратный, собранный, напряженный, – он помнит о том, кем должен казаться, он держит образ. Если бы мой биржевой консультант попросила меня написать отчет о работе в клубе, я бы ей многое мог написать. Например, я рассмотрел в нашем председателе старость. Это очень тонкое наблюдение, которым я сильно озадачил Эркки. Он удивился, несколько дней наблюдал за Костей и согласился со мной. Константин накопил свою старость – в морщинах у глаз, в сутулых плечах и осторожной походке. Его старость еще не явная, она словно ранняя плесень в сыром помещении, ты ее не видишь, но чуешь: где-то она есть. В подтянутых людях старость легко разглядеть – она просвечивает сквозь их собранность и аккуратность. В Косте она проступает сквозь цвет его бледной, слегка шелушащейся кожи, лежит перхотью на жиденьких волосах, собирается в его вдавленной грудной клетке. Она в складках его брюк. Металлические пуговицы не блестят, но светятся, как бабушкины спицы. У меня было много пуговиц, я их собирал. Я бы мог подарить ему две, чтобы с ними на глазах он отправился в свое загробное путешествие. Он пройдет сквозь зеркала ночи, посидит на берегу Леты и вернется обратно с вестью о своем бессмертии. Мы будем ждать, читая вслух Бардо Тхёдол. Только вернется он тогда, когда в Каменоломне останутся одни тараканы. Он придет и сядет на свою скалу, раскинет паутинку, погадает на пуговичках, помочится на наши скелеты и от тоски нездешней сдохнет безвозвратно. Зачем тебе бессмертие, когда плюнуть в глаза некому?

Он что-то судорожно записывает, бросает карандаш, вскакивает, с очень довольным видом прохаживается по залу. В такие минуты его лучше не беспокоить. Пусть себе ходит там, потирает руки…

Эркки сидит за своим рабочим местом. Перед ним на трех столах расставлены стационарные компьютеры и лаптопы. Он занимается микшированием фильмов для наших клиентов. Наливаю кофе, сажусь рядом.

– Ну как?

– Помаленьку, – отвечает он, глядя в монитор, – помаленьку…

Он начал на прошлой неделе и до сих пор не очень продвинулся, он сам себе усложняет задачу:

– Я не могу гнать фуфло! Я все делаю в соответствии с основными стандартами.

– Что ж, тогда не жалуйся, – говорю я.

– Я и не жалуюсь. Кто сказал, что я жалуюсь… обстановка не совсем…

– Тебя из дома жена выгнала, – напоминает ему Константин, – теперь ты – квартиросъемщик. Так что не надо насчет обстановки…

Работа идет медленно – как-то выбило пробки. Костя потерял самообладание: «Черт бы побрал твою насыщенную графику, Эркки!» Впотьмах консьержка испугалась, мы ее успокаивали, давали лекарство и отговаривали вызывать «скорую». Позвонили Казимиру, он приехал ночью, возился со щитами. «Все это плохо действует на драгоценную Мисс Маус», – скрипел Константин.

Мы пьем кофе и разглядываем фотографии клиентов, программы работают, компьютеры хрюкают, вентиляторы надрывно жужжат; мы курим и придумываем фильмам названия…

– Ах, вот крутой парень Таави, – говорит Эркки, я бросаю взгляд: парень в ковбойской шляпе, с платком на шее, в стильных велосипедных солнцезащитных очках. Эркки изучает его анкету. – Знатный стрелок! Таави убил сорок зомбаков и одного монстра. Три раза! Слышь, он три раза тебя завалил…

– Ох, какой кровожадный!

– Он прошел Лабиринт, получил выигрышный билет в Театр…

– Предлагаю назвать эпизод в Лабиринте – Taavi’s Adventures in the Netherworld.

Эркки смеется, ему нравится.

– Хорошо, хорошо… – Он записывает, повторяя название, словно смакуя его: Taavi’s Adventures in the Netherworld… Хорошо, хорошо… Я думал The Monster Slayer, но так даже лучше… Ох, ты смотри! Он и в Пороховой погреб ходил! Вот он прикрепил копию билета. Черт! Да он просто маньяк…

– Дай-ка я взгляну на него получше. Нет, другое фото… Ага, вот… Блин, да это же он!

– Кто?

– Да парень в клетчатых штанцах с бабочкой, я его помню… первым прискакал, зачем-то мою руку пожал…

– И это тоже он, – Эркки показывает фотографии Таави в офисе, – главный консультант крупной кредитной компании.

– Вот это преображение! Костя, он твой потенциальный клиент, у него наверняка биполярка.

– Покажите! Может, я его знаю. – Костя присматривается, щурясь. – Нет, не видал. Тем лучше, пусть зайдет к нам.

– Ставим крестик и букву «К» в скобках. Настоящий фанат, – говорит Эркки, я с ним соглашаюсь, добавляю, что мы обязаны отблагодарить Таави за его время, увлеченность и преданность такому жуткому спорту. – Да, не говори. Сколько бабок парнишка угрохал в это дело!

– Видать, хорошо живет.

– Хорошо, да не то. Пресная офисная жизнь до добра не доведет.

Эркки делает для Таави полный метр из трех частей: рыцарская повесть о героических действиях нашего Таави в Поле Смерти, новелла о поверженном Нептуне – три фрагмента, приключения в подземном мире, где я его завел в уголок с хохотуном, – наш Таави обоссался, но мы не вставим это в фильм, нет, мы вырежем, чтоб он не опозорился перед друзьями, но сами посмотрим – отлично видно, как Таави обмочился…

– Черт, он действительно струхнул, – говорю я, глядя на то, как парень, уронив ружье, с жалкой рожей хватается за свои штаны. – Он конкретно обделался!

– А что ты хотел! Это ведь страшно, – защищает его Эркки.

– Да, я просто забываю, что это стремно немного.

– Ха, немного. Ха, ха, – Эркки подтрунивает надо мной, – подземка – самое страшное…

Эркки собрал для Таави особый бонус-пакет фотографий и эпизодов; три Blu-ray диска залиты до краев.

– Всего за триста евро.

– Таави будет доволен.

– Конечно.

– А может, скидку ему сделать?

– Да, пятьдесят евро скинуть можно.

– Такому клиенту, преданному и фанатичному. За сколько мы продавали реинкарнаскопы скандинавам у Окстьерна, помнишь? Сто пятьдесят евро?

– Да, сто девяносто девять евро, но со скидкой сто пятьдесят…

– То было фуфло, а это – аутентичный стафф.

– Высшего качества. High Definition!

Да, никакого обмана, что на витрине, то и в магазине. Таави будет доволен, он выставит фотки в Фейсбуке, покажет своим друзьям клипы, расскажет, как он недурно провел время в Пыргумаа, и врать не надо, все на экране, чистоган! Пригласит друзей на дачу, замутит barbeque party, на большом экране гости посмотрят фильм, девушки будут в шоке, парни обзавидуются, глядя на то, как Таави палит по чувакам в масках и по мне в костюме «Нептун».

Таави такой не один. Сделав ему диски, мы приступаем к другим. У нас заказчиков много. Материала тоже хватает, богатый ассортимент: «Охота в Лабиринте», «Битва в Поле Смерти», «Убить монстра!». Мы могли бы клепать такие фильмы кому угодно даже без посещения всех этих увеселений, человек может прислать нам свои фотки и кадры, Эркки сделает кино, смикширует так, что все поверят. В этот раз желающих набралось тринадцать человек, компьютеры стонут, Эркки кряхтит – клиенты будут довольны, и русские, и эстонцы, есть иностранцы, для которых все надо сделать особенно изощренно. Эркки колдует, как настоящий профи, четыре компьютера постоянно конвертируют видеофайлы, на других Эркки режет готовые, сливает, синхронизирует с музыкой, которую выбирают заказчики, – он часто жалуется на плохой вкус клиентов, но сегодня он доволен.

– Прикинь, тут один чувак, не поверишь, у него все в порядке с музыкой. Настоящий сюрприз! Он заказал Black Sabbath и Motorhead – под такое приятно работается!

– Да? Покажи мне список песен!

– Во, вступление под War Pigs… Классика! Тут я делаю короткий обзор, – глаза Эркки горят, – Пыргумаа с птичьего полета, наша стандартная съемка из аэроплана Бурлеску. Кстати, парнишка летал…

– Тобар развел…

– Всю команду! Ха! Лохи! Так, затем кадры с Колесом обозрения, покажу казематы. Дальше смотри, показываю орду наших зомбаков, а вот он и его дружки с ружьями. Ты глянь, какие головорезы! А вот самое интересное: движуха!

– Ты увлечен как никогда.

– Не то слово. Я в кайфе! Музыка – лучший на свете стимулятор! Самый трэшняк пойдет под Overkill. Зацени нарезку!

Ребята с ружьями носятся по полю. Вспыхивают огни и фары. Лемми надрывается, барабаны гремят, гитары рычат и рокочут. Машины кружат. Плащи, морды, маски, выстрелы, шлепки краски, крики, кулаки, бешеные глаза…

– О боже, Эркки, я ничего не понимаю…

– Мясо! Хит сезона! Пять минут голимого забоя. Никогда ничего подобного не клеил.

– А где он сам, клиент-то?.. покажи мне его!.. – Я хочу увидеть физиономию заказчика. Ничего не понять. Люди в балаклавах размахивают факелами, зомби разлетаются, камера мельтешит, запрещенные приемы, кулаки, ноги, локти… – Слушай, бойня какая-то… А есть где поспокойней? – Он нажимает на кнопку: под вкрадчивую перкуссию Planet Caravan усталые ковбои, угробившие кучу зомбаков, пьют пиво у костра, почесываются, рассматривают сбитые костяшки, похлопывают по плечу какого-то сопляка, тот улыбается, застенчивый, счастливый…

– Это он и есть, бро.

Так вот он какой: прыщавый щуплый малый, головастик офисного планктона… этакий нёрд… в окружении мускулистых мужланов, готовых дрючить всех подряд…

– Да, я его помню.

– Должен помнить. Он тебе башку снес. Ха-ха-ха!.. Хочешь покажу, как я забабахал это под «Металлику»?

– Не надо.

– Unforgiven…

– К чертям собачьим!

Эркки смеется. Я желаю ему удачи, подхожу к аквариуму с грибками. Мне хочется привести в движение внутренние течения, взорвать вулканы, извергнуть из души накопившийся пепел досады и отчаяния, грязь, пыль, дым; мне хочется, чтобы побежали сернистые реки, заструилась лава, хлынули горячие фонтаны моих застоявшихся чувств.

Константин подает мне знак и уводит в кабинет. На стене три большие фотографии трамплинов – в Хольменкноллене, Калгари и Лахти. Уютная мягкая кушетка. Матерчатые стены поглощают звуки – здесь тишина немного давит, как в звуковой студии. В кабинет можно попасть только в роли пациента. Мне нравится улечься на кушетку Старого Паука. Изредка позволяю ему записывать беседу на диктофон.

Аккуратно ставлю мои EССO под кушетку, укладываюсь. Он достает мою карту из большой старой картотеки, какие до сих пор стоят в регистратурах таллинских поликлиник. Я закрываю глаза и представляю нашу оранжерею, я представляю, что я открываю дверь, вхожу, прохаживаюсь среди растений, они тянут ко мне свои зеленые лапки, щекочут мои рукава, плечи, лицо… Моя карта в ячейке с литерой «I». Ячейка открывается и закрывается с тугим скрипом, аж сводит скулы. Хлоп! И он, шурша бумагами, усаживается рядом в соломенное кресло (хруст соломы меня разбирает, как легкое вино в жаркий день). На кушетке я совершенно не я. Константин в роли психолога тоже чужой – в нем все другое: голос, манера говорить, жесты (то есть их полное отсутствие), лексика – и обращается он ко мне на вы.

Аналитик и пациент

аналитик: я слышал, что у вас там появилась новая забава – какой-то странный костюм…

пациент: да, нептун, это такая интересная штука… (я подробно рассказываю про костюм).

аналитик: мне Эркки рассказал об испытаниях… его рассказ меня несколько встревожил.

пациент: да?

аналитик: вам не кажется, что вы сильно рисковали своим здоровьем?

пациент: нет, не думаю…

аналитик: не кажется ли вам, что ваше добровольное участие в этом трюке можно расценивать как акт аутоагресии?

пациент: нет.

аналитик: вы же помните, что можете прекратить туда ездить.

пациент: естественно.

аналитик: вы задумывались над этим?

пациент: над чем?

аналитик: над тем, чтоб перестать туда ездить.

пациент: нет, зачем? это же мой Руссийон, мое «Каширское шоссе»…

Он требует разъяснения – я старательно объясняю, думая о своем…

Психолог верит, будто я не только выдаю ему ключи от тайных ящичков, но и сами ящички выдвигаю, вынимаю из них бумажки, позволяю вытянуть лоскуты, жемчужины из кишок и пыльные, пожелтевшие фотокарточки; он полагает, будто прикасается к моей жизни, выгребает из моих шкафов костный прах, выгребает золу из печи, гуляет по моему саду. Он верит, что допущен в святая святых! Многие верят, будто я рассказываю им что-то о себе. Чушь, никогда никому о себе ничего не рассказываю – я говорю с собой. Они всего лишь манекены, которые создают подходящий для самокопания интерьер. Отгородившись от каменоломенного психолога своей цветистой чепухой, бросив ему на съедение улитку или мертвого сверчка, я занимаюсь собою. Что я могу ему рассказать о себе? Я не знаю себя. Я себя не понимаю. Я общаюсь с собой как с приезжим, который на все отвлекается и задает слишком много вопросов. Но если уж я улегся на кушетку, я точно знаю, что ровно час меня с нее никто не поднимет. Константин никому не позволит прервать сеанс. Вот и получается, что часы, проведенные у психолога на кушетке, одни из самых спокойных часов в моей настоящей жизни.

Он хочет знать, чем я занимался вчера… Его сеансы построены от балды – он может начать разговор с чего угодно, в принципе, он прав – не имеет значения, с чего начинать: человек разматывается с каждой нитки. Итак, что я делал вчера… Вчера я помогал маме убирать в Гуманитарном институте (расчет простой: она работает за двоих, и я ей иногда помогаю). Так как я не оформлен официально, мама вовлекла меня в конспиративную игру. Впустила в здание с черного хода, заставила говорить шепотом, перебегать коридоры там, где еще были открыты кабинеты – было поздно, но люди громко о чем-то спорили в лабораториях. Удивляюсь: откуда в Гуманитарном институте химические лаборатории? Естественно, маму я не стал спрашивать, у нее сразу возникли бы самые фантастические версии.

Мы поднялись на шестой этаж, мое колено трещало. Мама выдала мне идиотский халат, я таскал за нею пылесос, она забывала ключи, попыталась накормить меня дешевым салатом, поила ягодным чаем Lipton, показала комнату (seminariruum[4]) и призналась, что ночует здесь, принимает душ (там была душевая). Странная комната… Увиденная мною впопыхах и в том нервном состоянии, вызванном конспирацией, комната показалась мне чрезвычайно необычной. Назвать ее конференц-залом нельзя, потому что в ней было мало места. Маленький кабинет? Нет, тоже не годится. Это была миниатюрная двухкомнатная квартира! Первая комната, со столиком на семь персон, была гостиной, а вторая, с небольшим диванчиком и кухней, была спальней. Свернувшись, как маленькая мышка, моя мама тут ночевала.

«А что, и домой ехать не надо! – говорила она запросто. – Ой, дома у меня так холодно, что вспоминать не хочется. – Она бы дом забыла совсем и жила с удовольствием без дома: А что, как улитка без домика! – Здесь зимой тихо и тепло, и все под рукой, всегда порядок. Сама навела. И ехать на работу не надо! Ха-ха-ха! Смотри, какой укромный кухонный закуток. – Мама проверила холодильник. – Видишь, у них всегда вино есть, и белое, и красное… А одна бедная девушка хранит инсулин…»

Ночью мама слушает, как замирает здание: «Есть такой час ночью, когда весь институт, наконец, замирает – и во время дождя здесь капли стучат по подоконнику…».

О тех, кто занимал кабинеты, она говорила с благоговением, как о полубогах. Женщин она называла «тетеньками», а мужчин – «профессорами». Моя мама – семидесятилетний ребенок, она никогда не повзрослеет и не состарится. На всех, кто ездит на работу в машине и занимает какую-нибудь мало-мальскую должность или хотя бы имеет свой стол в небольшом офисе, мама смотрит как на людей много старше ее. Я ей не говорю, что теперь тоже иногда сижу за столом в кабинете, у меня ведь есть небольшой стол в клубе, я – секретарь, но я не хочу ей об этом сообщать.

Я пылесосил кабинеты. В одном обрушилась полка, и я с ней долго возился. В другом с потолка нападала штукатурка. В просторном цветнике мы ничего не делали, открыли окна, постояли, посмотрели…

«Тут ничего делать не надо, – сказала мама. – Это кабинет тетеньки, у которой всегда чисто. Вот – фантик! Я думаю, она его специально оставила, чтобы проверить: уберут его или нет. Вот, фантик я убрала, проветрили. Пошли дальше!»

Она обсуждала людей, которые работали в институте, хотя вряд ли когда-нибудь их видела. Ох, эта давняя привычка выдумывать людей, собирать их из оставленных в кабинетах вещичек, записок, из почерка и огрызков, конфетных оберток и прочего хлама! Ее воображение создает их плотными, со своими семьями, которых видела на фотокарточках, и привычками – менять туфли, носить тапочки и кофточки, есть конфеты, пить определенный сорт кофе, использовать массажеры, подкладывать подушечки и тому подобное. Может быть, в ее воображении они более настоящие. Ведь когда ты встречаешь человека в его кабинете за большим письменным столом, то конфузишься, потому что видишь перед собой официальное лицо, которое встречает тебя во всеоружии – дорогим костюмом, продуманными гримасами, жестами, фразами; но когда убираешь за этим человеком мусор, гуляешь по его кабинету, перебираешь бумажки на столе и вертишь в руках небольшое пресс-папье в форме веселой коровы, то невольно прикасаешься к его спящей стороне, где он прячет остатки своего детства. По едва приметным изменениям в кабинетах – по сумбуру на столах или тому, как сдвинуты стулья, – она судит об отношениях между работниками, в ее сознании возникают настоящие сериалы, которые год от года разрастаются, каждый рабочий день ее воображение привносит новый эпизод. Она этим занимается всю жизнь, но я не могу к этому привыкнуть. Слушая ее лепет, я расстраивался. Задев трубой пылесоса туфлю, я сконфузился, словно прикоснулся к человеку, и сам на себя разозлился из-за этого, и на маму – из-за ее спекуляций (это она меня довела, что я вздрагиваю). Она всегда фантазировала по поводу других людей, и меня всегда это раздражало; она живет жизнями людей, которых не знает и не может знать. Наверняка, глядя на туфли под рабочим столом, мама подумала: а, видимо, жмут, она их сбросила…

«А у этой всегда немного беспорядка, можно почти ничего не делать… А тут надо пройтись под столом обязательно, что-нибудь упадет со стола, посмотри сначала…»

Она мне показала кабинет одного «профессора», на полке у которого стояла моя книга. Она подвела меня к полке и показала: «Вот она – твоя книга!» Мы стояли и смотрели на корешок моей книги снизу вверх, как пигмеи, которые смотрят на божка. Я взял книгу с полки – она страшным шепотом: «Что ты!..». «Это моя книга», – сказал я внушительно, давая понять, что уж свою-то книгу я могу взять с полки. Полистал: много карандашных помет… Ого! Между страницами были вложены согнутые вдвое листки – человек написал о моей книге целую научную статью! С чувством благодарности я убрал у него особенно тщательно.

С довольным видом психолог что-то записал в свой блокнот.

– Это интересно, – говорит он и просит продолжать, но у меня пропало настроение.

– Я бы хотел отправиться в трип вместо этого.

Константин зажигает свечи, плотно зашторивает окно, с полки берет «Книгу мертвых»…

⁂

Тем декабрьским вечером, когда Эркки привел меня в клуб, здесь все было примерно так же, как и теперь. Хотя трудно сказать, я был немного сконфужен и навеселе. Мы встретились с Эркки в неожиданном месте – в буфете Академической библиотеки. Я туда забрел совершенно случайно, раздумывая: добавить или не надо… Кто-то в спину подталкивал и спрашивал:

– Ну, будете брать что-нибудь?..

Я не реагировал. Вдруг в самое ухо рявкнули:

– Да ты оглох, что ли?

Я обернулся…

– Эркки! – воскликнул я, глядя на него, – стоит, сияет от счастья. – Ха! Вот это да! А я-то думаю, кто меня подталкивает: покупать что-нибудь будете?

– Сколько лет, сколько зим, – говорил он, немного смущаясь, – мы все-таки давно не виделись.

Он слегка стеснялся, мы все-таки давно не видались, и он не знал, схватить меня своими ручищами или нет…

– Ах, корифей ты мой, корешок! Ха-ха! – заводился он, похлопывая по плечу. – Давненько мы не кутили. А знаешь, по тебе не соскучишься…

– А что так?

– Вчера в газете, а сегодня в пухвете[5], ха!

– Перестань! Опять ты начинаешь…

– Куда ни сунусь, везде ты! Как будто видишь тебя каждый день… И облают тебя, и дерьмом обольют, а тебе все как с гуся вода!.. Ха! Молодец, ну, молодец…

– Ну, ну, давай, насмехайся…

Я отвык от его шуточек, от его энергии, огромных рук и ярких глаз, дыхания, всклокоченных волос и щетины. Он шлепал меня по плечам, глухо рокоча: «Ну… ну… вот и ты…».

– А ты умеешь на мозги капать, – он шутливо упрекал, изображая, будто злится на меня, – знаешь, ты уже достал! Моя печенка тебя каждый день вспоминает, ноет и ноет… Ай, думаю, что за хрень? Чего печень ноет? А тебя увидел и понял: вот чего она ныла – моя печенка тебя вспоминала! Давно мы не выпивали, а! Ну, иди сюда, дай я тебя обниму, старый засранец!

И он наконец сгреб меня и прижал к себе, даже от земли оторвал. Посмотрел на меня и расчувствовался, глаза его заблестели.

– Ну, такое дело надо обмыть. – И с воодушевлением повернулся к озадаченной буфетчице.

Взяли бутылку «Резервы», сели за столик. Эркки нетерпеливо откупоривал бутылку, работал штопором, который нам выдала растерянная буфетчица, он кряхтел и поглядывал на меня с прищуром. Его распирали восторги, его грудная клетка вздымалась, едва справляясь с дыханием, он даже крякал. Я понимал: Эркки хочет что-то сказать необычное, хочет что-то предложить, чем-то удивить, что-нибудь соврать, присочинить. Я видел, что в нем бродят самые противоречивые силы, и меня охватило знакомое волнение.

Вот он, думал я, глядя на Эркки, человек карнавала! Многоликий, насмешливый, игривый. Волосы пучками, бородка рыжеватая щеткой вперед, нос картофелиной, из ноздрей волоски рыжие выглядывают. Зато глаза – пронзительно-небесные, и в них, как чайка на волне, печаль затаилась балтийская.

Теперь он поседел, но волос не поредел, все такой же плотный, как у бобра. На лице стало больше морщин, но все они складываются в знакомую улыбку, от которой у меня легко на душе, и я чувствую себя моложе.

– Ну, давай до дна! – сказал он, мы выпили, и он сразу наполнил бокалы. – Чего сидеть, давай еще по одному! – Я подумал, что сейчас напьемся и начнем дурить, как тогда, на улице Нафта, мы разнесли к черту квартиру, которую я снимал. Наверное, он тоже припомнил все те чудачества, глядя на меня. Он странно улыбался, сам себе говорил «Да, да… ну и ну». Наконец, покачал головой и спросил: – Ну, как дела-то?

– Не так уж и плохо, – сказал я, – в сравнении с делами одного моего знакомого, с которым я только что выпил в сквере Таммсааре, у меня все просто отлично! Вот у него все плохо, он бизнес потерял в России, все ухнуло…

– Ай, ай, говоришь, старого знакомого встретил? – заговорил Эркки своим привычным напевом, с которым никто больше не говорит у нас. – Выпили на скамейке в сквере Таммсааре? Ну-ну, тогда, действительно, не все так плохо, не все так плохо… Мы с мамой в том сквере часто встречались… Она мне снилась недавно… царство ей небесное! А что твоя? Как она? Все еще мучается, по земле этой проклятой бегает? Туда-сюда с авоськами небось, а? Бедная… Эх, бедные женщины! Все-то им достается – то муж-мучитель, то сын-дурак, да? Ха-ха-ха! Что это у тебя? Мать тебе кешарок собрала, что ли? Чай, не на лыжах?..

– Нет, нет, это пустой пакет…

– Ой-ой-ой! Стой-постой, пакет пустой! – послышался посторонний писклявый голосок.

Это было так неожиданно, что я оглянулся. Рядом с нами никого не было. Может, за соседним столиком?.. Я скользнул по нему взглядом – все столики вокруг были заняты добропорядочными людьми, какие обычно ходят в библиотеку, никто на нас даже не смотрел. Между тем, пока я озирался, из-под мышки Эркки показалась маленькая полицейская фуражка и глазастая тряпичная мордочка. Это был кукольный полицейский Пауль, и он говорил что-то о штрафе за употребление алкоголя в общественных местах… Я все понял: опять Эркки меня разыграл! Я уже не раз попадался, но за пять лет успел позабыть, что с некоторых пор он стал вентрологом. Как-то, лет десять тому назад, ему подарили куклу полицейского, в шутку он назвал ее Паулем, повеселил гостей и на том не остановился. «В детстве увлекался, – рассказал он. – Дай, думаю, попробую, авось что выйдет». Придумал с десяток диалогов и шатался повсюду, – в основном его приглашали к детям и пенсионерам. «Копейка рубль бережет, а для меня потеха». Репертуар у него был обширный, хотя и грубоватый, в духе ярмарочного шутовства. Он импровизировал, не любил наперед продумывать выступления, редко что-то записывал в тетрадки, потому что по рассеянности терял их. Кроме Пауля были другие: кукла финского заблудшего туриста, каких пруд пруди на улицах Таллина в летние жаркие дни; русская проститутка с бензоколонки, пероксидная, с хриплым матерком; позже к ним добавилась кукла психоаналитика Константина, на мой взгляд, самая сочная персона, обладающая богатым потенциалом, но, к сожалению, наименее проработанная. Эркки неоднократно ко мне обращался за помощью, я написал несколько диалогов, но, по его словам, в них не хватает фишечки.

– Эх! – вздохнул Пауль. – Вот она, доля писательская: пустой пакет, книги, распитие алкоголя на улице… Какой плотный график! Какой занятой человек!

– Да, – сказал я кукле, подыгрывая, – сам удивляюсь: безработный, а дел невпроворот. Я тут в отель пытался устроиться, так мне сказали, что я слишком старый, представляешь! Слишком старый… Мне и пятидесяти нет!

Эркки вздохнул.

– Чувак, пойми, так и есть! В этой стране мы с тобой уже старики…

Выпили.

– Ну, а ты как? Что делаешь в библиотеке?

– То же, что и ты, – сказал он, пряча куклу. – Ем-пью. Смотри, какие цены! Как в нормальном мире. Одно слово – библиотека. Рассольник за евро сорок, видал? Два евро за бокал вина! Ты подумай! Кофе – евро! Где еще в центре так дешево поешь-выпьешь? Я теперь в центре живу, готовить не люблю, зашел сюда, поел-выпил на десять евро, пошел дальше, все дела! Удобно!

Последний раз, когда я его встретил, он открывал свой магазинчик и сотрудничал с польскими производителями видеоигр.

– Ну а делаешь что?

– Да так, всякая всячина, – сказал он уклончиво, – кое-какие компьютерные дела…

– Опять видеоигры? Поляки?

– Нет, не поляки, – он скорчил мину, – бестолочь всякая: прошивки, пиратские версии Windows… Вот так я опустился… Пытался салон держать. Дети приходили, играли… но черти мелкие ломают все: контроллеры, компьютеры, приставки, штекеры, даже провода умудряются выдернуть и не туда вставить!.. Я плюнул и закрыл салон, а потом женился. Да. Да! Не веришь?..

– Почему не верю? Поздравляю! – И трусливо подумал: слава богу, мы точно не станем куролесить, но ошибся.

– Да не с чем, наверное. От страха перед старостью.

– Если б кто знал, он раньше б женился, – сказал Пауль, показываясь из-под стола.

– Одному страшно, – сказал Эркки. Я улыбнулся, понимая, что он разыгрывает спектакль, молчу, слушаю. – К тому ж дисциплина – она одергивает вовремя. Только меня в сторону повело, она – дерг! И я на месте.

– Подкаблучник! – пискнула кукла и захихикала мерзким голоском. Эркки оставался невозмутимым, разве что чуть поморщился. Догадаться, что это он хихикал и говорил за игрушку, было невозможно, их автономность была безупречной, но я держался невозмутимо: хочет чудить – пусть чудит. – Пить вот, например, запретила, – продолжала кукла. – Совсем не дает!

– Чо плохо? – обращаясь к кукле, сказал Эркки. – Сюда хожу, бокальчик-другой – и домой…

– Эстонка? – спросил я.

– Нет, русская, – ответил Пауль, – грудастая, жопастая, стерва! Скоро в постель пускать перестанет, рога понаставит…

– Ну, все, мой дорогой, ты исчерпал мое терпение, – Эркки убрал куклу, щелкнул замком саквояжа. – Нет, видишь ли, моя жена, – он вздохнул и заговорил с нежностью, почти шепотом, – она у меня очень правильная. Помладше на двенадцать лет. С ребенком маленьким, семи лет… Я так и отцом как будто бы стал… – Вдруг сбился, стал прочищать горло: – Кхе-кхе, кхе… Да я б не женился… Кхе-кхе… Полтинник свалился незаметно – я и перекреститься не успел! Живу тихо, как мышь церковная, что-то куплю, перепродам, в основном старое железо или бабкам компы чищу, за гроши ковыряюсь, слушаю треп, знаешь: болото! Жизнь – трясина. Топь – по ней надо осторожно. Тут дело даже не в тебе. Или не только в тебе. Ты можешь быть двужильным и хребтистым, ан все равно однажды не выдюжишь, кто-то из друзей попал в беду, ты тянул да не вытянул, расстройство, родители умерли или еще что, так и сякнет родник. Послушаешь бабулек – ох, мать его жизнь! Ну, на фиг! Чтобы форму не терять, кое-куда езжу, вынюхиваю…

– Даже не начинай, ничего не хочу слышать о твоих комбинациях.

– А покамест нечего. Прикармливаю рыбешку. – Я махнул на него. Он осклабился. – Ладно, ладно, не буду. Вот так как-то все… Ну, а ты-то что? Все по европам с книжками щеголяешь?

– Да ничего не щеголяю, – огрызнулся в сердцах, – кому это надо? Живем, не поверишь, едва-едва, места в квартире нет – всюду книги, девать некуда…

– Да ты что! Известный писятель, и так опуститься… Нельзя, нельзя. – Смеется и переходит на шепот: – Чо мы здесь сидим, а? Тускняк! Достал меня этот lofi trip hop. Поехали отсюда! Есть одно теплое местечко… Можно расслабиться… хороший прог с винила послушать… кальян разогреть… по душам поговорить… Давай, – он наливает остатки в бокалы, – допиваем и едем! Корешок тут один, клевый малый, кое-что замутил… – Он описывает своего кореша, и я понимаю, что он говорит о Косте, у меня на лице появляется кислая гримаса. – Чего такое?

– Да неудобняк может получиться. – Объясняю: – Ходил я к Константину на сеансы, а потом бросил, прервал без всяких объяснений… Соскочил – потому что скучный он, слишком правильный… он мыслит схемами…

– Не, ты что! Мы к нему оттянуться завалимся. Это совсем другое дело. Он в доску свой! Ты его с этой стороны не знаешь. Едем! Давай-давай, нечего бабки тратить, поехали, раскуримся…

– Так он курит?

Эркки выкатил на меня глаза, набрал в грудь воздуха и вдруг лопнул:

– Ха-ха-ха! Курит ли Костя Кравцов? Да он дымит как паровоз!!! Ты так в жизни не курил!

– Все, заметано, едем.

Мы допили вино и пошли.

– Спасибо этому дому, пойдем к другому! Место – ух! Как глянешь, так ахнешь. Он такое задумал… Настоящая психонавтика! Машина за углом…

– Машина?.. У тебя есть машина? – На воздухе меня совсем повело.

– Не веришь?

Да, у него была машина. Старый двухместный «Вольво»-грузовик с открытым кузовом.

– Какого года этот рыдван?

– Восемьдесят четвертого.

– Невероятно!

– Хочешь повести?

– Не дай бог, убьемся!

– Ха-ха! Ну, залезай. Салон – классика! Мы тут как в Швеции! А?

– Да, как в Швеции. Окстьерн на тебя повлиял сильнее, чем я думал.

– Окстьерн тут ни при чем, – Эркки включил зажигание. – Мне предложили практически лом. Тысяча евро, почти даром. Я все сам сделал. Кстати, я видел Окстьерна на пароме…

– И как он?

– В форме. Все такой же. Хохолок красит, а так… и как обычно русская баба.

– Малолетка?

– Не.

– Стареет.

– Стареет, конечно. Тот сердечный приступ не прошел ему даром. Феликса давно не видел? – Я сказал, что давно. – Я тоже давно. Ух, мы тогда дали жару, а! – Я вздохнул, вспомнив те денечки в конторе Окстьерна, мою хату на улице Нафта… – С трудом верится, что это были мы, а!

– Это были не мы, я для себя давно решил: это были не мы. Лучше так думать.

– Хорошо, в тюрягу не загремели. Ну, поехали…

III.

Цветная пряжа паука

Бывают дни, к которым невольно возвращаешься. Вспоминаешь, как в задумчивости гулял по притихшим улицам. Стоял над лужей, а тебе на плечи садился тополиный пух. Ты ждал автобус. Кому-то звонил и не мог дозвониться. И намокшая сигарета гасла… Вдруг из этой духоты выходит человек, которого ты уже ни с кем никогда не перепутаешь.

Константин был одним из последних, про кого в нашей школе говорили «выдающийся ученик». С наступлением семидесятых годов «выдающиеся» иссякли: и ученики становились все хуже, и места на стене, где висели портреты математиков и физиков, окончивших нашу школу с золотой медалью и поступивших в московский вуз, не осталось. В школе Константин меня не замечал, а я почему-то выделил его из остальных старшеклассников и за ним следил, он мне попадался в городе, он был необыкновенно серьезным, собранным и шел нацеленным шагом, прыгающей походкой и будто врываясь вперед, словно пространство перед ним заперто или кто-то его не впускает. Я видел его с гипсом на руке в поликлинике. С ним был отец, высокий, серьезный, он важно прохаживался. У Кости лицо было жалкое. Много позже он мелькнул на концерте Наутилуса Помпилиуса, и я занес его в категорию людей, которых «видел на концертах», они были мне необходимы, чтобы противостоять «нормальным людям», населявшим железобетонный мир, что неотвратимо приближал меня к станции Армия. Избежав армии, я будто с цепи сорвался и многое безжалостно сломал, – девяностые годы стали годами тотального слома, я уничтожал все: отношения с друзьями и родственниками, фотографии, воспоминания, травил чувства, как крыс, стирал одни записи, делал другие, потом все выкинул, сжег все свои бумаги, бросил писать и слушать музыку; я был сам по себе, ни в ком не нуждался – ни друзей, ни идолов, ни святынь.

В 2007 году, когда у нас это произошло, Лена меня отвела к Константину. Я ходил на сеансы только ради нее – и еще из любопытства, я думал, что так развлекаю себя: во что ты превратился, думал я, глядя на Константина, насмехаясь над своими детскими и юношескими воспоминаниями: а ведь он что-то значил для меня, думал я, но не мог вспомнить, что именно он для меня значил.

⁂

Таинственна любовь – она приходит, наполняя тебя чувствами, светом, смыслом бытия; таинственно соитие и зачатие, таинственно рождение, жизнь маленького ребенка тоже таинственна, – но иссушение чувств, не-любовь, старение, бессилие, смерть – таинственны тоже.

Когда мы с Леной познакомились, нам было тридцать три. Крепкая, еще не располневшая (я к тому времени здорово оплыл), в рыжий крашенная бестия с огоньком в карих глазах, она носила кожаный пиджачок, черные джинсы, черные сапожки – кожа блестела, скрипела, возбуждала. Вот она, моя демоница, думал я. Мы шатались по барам, говорили только по-английски (с переходом на русский, как на очень ненадежную валюту, отношения стали портиться). Английский был и остается нашим языком примирения: если мы в ссоре, а переговорить нужно, мы переходим на английский, – так и выстраивались наши разговоры в 2003–2004 годах. Нам нравилось истязать друг друга фразами, как цепями, я умел хлестнуть, а порой мне удавалось закрутить ее в такую сентенцию, из которой она не могла вырваться, но и она мне давала подчас пинка, я изумлялся, она ликовала. Я думал, что так будет всегда, и наши укусы будут взаимны. Мы были еще молоды. Я думал, что сгнил задолго до встречи с ней. Я и понятия не имел, что этот процесс такой затяжной. Некоторые быстро разваливаются, но со мной природа играет, она показывает власть надо мной, пытает меня потихоньку, доказывая: этот процесс может быть медленным и мучительным, эрекция может ослабнуть, может исчезнуть, а потом неожиданно, в самый неподходящий момент, потенция может снова объявиться и так далее. О, природа – искусный инквизитор! Мы пили водку и Martell, мы даже танцевали. Or was it just my imagination? Теперь так и кажется, будто все это я себе воображал. Потому что теперь мы обращаемся друг к другу на вы. Наша семья – это что-то вроде бизнес-проекта, небольшой киоск, в котором я продаю мои книги, а Лена – свой английский. Сравнение с киоском пришло мне в голову после посещения овощного магазинчика, который азербайджанцы виртуозно устроили в квартирке такого же блочного дома, как наш. Я к ним зашел из любопытства – дай, думаю, посмотрю, что и как у них там? Было и весело, и жутковато прикидывать, где в этом магазине моя комната, а где гостиная. Купил инжир и ушел, а потом, сидя у нас на кухне, жевал его и думал: вот здесь у них внутренняя комнатка продавца, в гостиной – товар, весы, покупатели, торг, а в моей комнате склад. Так и есть, моя комната – настоящий склад: в ней лежат пачки моих книг. Осталось прибить к двери вывеску, поставить прилавок и начать торговлю. Я больше не мог там жить. Как только я входил в мою квартиру, я чувствовал себя в магазине.

Как-то сразу в нашей жизни случилась драма, – так я и сказал Кравцову, лежа на его кушетке.

Сначала лечь отказался. Эта поза мне показалась слишком праздной и совсем не соответствовавшей моему статусу – человека, у которого случилось горе. У меня травма, говорили мне. Но я этого не понимал, я не чувствовал боли, не понимал моей травмы. Мое горе казалось мне чем-то вроде костюма, который надо было износить до нитки, и делать это надо было каждый день у всех на виду. Все лето я работал над этим: носился по городу в нервной горячке, затевал ссоры в кабаках, давал людям странные обещания, выдавал себя за иностранца; а осенью, когда я подумал сбавлять обороты, у нее началось: ей плохо, она не может двигаться, даже связно объяснить не может, что с ней происходит, и так далее, – я слушал ее и вызывал «скорую», те тоже слушали и говорили: антидепрессанты, тут нечего думать. Лена пила их, а я нет. На душе было пусто, и лечить это не было смысла. Я продолжал мои заплывы по ночному городу. Денег было много, у Окстьерна я неплохо зарабатывал. Похмелья были жутчайшие. В одно такое похмельное утро я уступил. Лечь на кушетку – чего мне это стоило, знал бы кто… Я извивался как уж, и два сеанса просто сидел, отказываясь снимать ботинки, но в конце концов уступил, подумав: сделаю это ради нее. Константин меня воспринимал очень серьезно, а мне было смешно… Я тогда впервые задумался: а что, если я и правда бессердечный человек, который живет только сочинительством, получает извращенное удовольствие от того, что выворачивает жизнь?.. Но все было не так просто. Я решил уйти. Собрал чемодан и съехал на улицу Нафта, но по-настоящему уйти не смог, предательство меня мучило. Вернулся. Поменял работу. Думал – наладится, но все было как-то не так, я чувствовал себя не на своем месте, в чужой колее. Случались странные вещи, которым не было объяснения. Однажды я заперся на работе в туалете и просидел два часа, за что получил выговор, хотя мог оправдаться, но не захотел говорить, что как дурак проплакал два часа в кабинке. Как-то в парке я заслушался музыкой. Играли очень хорошо. Наверное, репетируют на свежем воздухе, подумал я. Нашел в кармане десять крон и решил отдать музыкантам, только их нигде не было. Кусты и деревья раскачивались, будто танцуя, фонтан шелестел и вибрировал, из его бормотания выплескивались стоны виолончели, гуд фагота, спешила за скрипкой флейта, музыка была интригующе восхитительной. Мне не терпелось увидеть музыкантов – где же они? Я их искал, сворачивая и разворачивая десятикроновую купюру… Я нервно ходил по тропкам, озираясь, пока не понял, что музыка струилась из меня и никто, кроме меня, ее не слышал. Разумеется, я никому об этом не рассказывал.

И о самом главном – о забытье, что приходит с онемением тела. О, это настоящая поэма! Первый раз я сильно испугался, позже привык и даже научился предчувствовать. Это как эпилептический приступ. Ты лежишь, а оно накатывает. Мир кажется картинкой в шарманке, в которую сквозь стеклянный глазок заглядывает прохожий. Кто этот прохожий, я не знаю, но, когда он посмотрел в меня, я отчетливо понял следующее: я такой же, как все; люди одинаковы, но каждый по-своему человек; и я в основе своей мало чем отличаюсь от других. Разумеется, это слабая расшифровка, грубая суть послания, из которого многое можно вытянуть. Впервые я признал, что я – такой, как другие. В тридцать семь лет! Это были революционные мгновения моей жизни, о которых не знал никто. С раннего детства я считал себя существом исключительным – бессмертным демоном. Я был солипсистом, почему и нажил себе столько врагов. Когда я понял свою обыкновенность (и многое другое в довесок), мне открылось, что я могу себя переливать в формы, которые созерцаю. По сути, в индивидуальности нет ничего особенного, неповторимость встречается на каждом шагу, можно сказать, что уникальность заурядна, она устанавливает границы между людьми. Куда как удивительней обнаруживать в себе подобие каждому! Тут открываются шлюзы в безбрежный океан одиноких душ, и ты каждым можешь побыть, каждого можешь понять. Больше не было раздельного понятия «тело – мир». Перегородки были устранены. Тело всего лишь видимость, и мир – видимость, мои слова, мой язык – тогда отданный напрокат астрологическому шарлатану – был фальшивыми куличами и рогаликами, которые в форме слов выкладывались на зубами украшенном прилавке, я торговал ими, балаболя без зазрения совести, а где-то глубоко внутри плескалась на волнах восприятия на ртуть похожая субстанция, которая и была мною; субстанция не знала, ни что такое время, ни что такое пространство, она отражала в себе изменчивые лучи бесконечности, – пока я занимался «телефонным террором» в конторе Окстьерна.

Я делался твердым, и тогда слова отскакивали от меня, словно желуди от дюралевой крыши, а когда я делался рыхлым, они проникали в меня, как вирус, и я болел людьми, до слез переживал за случайных встречных. Два года я жил как бы вполоборота, хотелось показать всем спину и совсем забыть всех – вместе с этой страной чокнутых идиотов. Если бы я не умел хорониться, меня без труда сплавили бы в дурдом, где я продолжал бы погружение в себя, сочиняя криптограммы, без надежды на отклик; но я отменно притворялся, превратил мою жизнь в театр. Я продавал гороскопы и реинкарнаскопы и прочие фукалки (у меня было несколько псевдонимов), иными словами, делал деньги – которые пускал на всевозможные развлечения: аморальное и даже девиантное поведение подчас становится спасительным от помешательства залогом.

Три года я работал в различных компаниях, оказывая поддержку клиентам. Меня заставляли изображать эмпатию. Дрессировали как мартышку! Я должен был излучать сочувствие, носить форму, помнить кодекс корпорации, блестеть глазами, как фанатик (каждая корпорация – это прежде всего секта), стремиться превзойти себя и других, прыгать от радости, когда мне вручали вымпел, смотреть вдаль и видеть будущее, в котором цветет изумительный мир корпоративных идеалов! Мне пришлось уйти, когда я понял, что на самом деле сочувствую моим клиентам (парадокс этой профессии заключается в том, что агент обязан изображать сочувствие, ничего не испытывая по отношению к клиенту, – в противном случае агент быстро выгорает, потому что помочь на самом деле не может); тем самым клиентам, которые кричали на меня, называли самыми гадкими словами, а я в ответ на это должен был изливать эмпатию. Удивительно, где бы я ни работал, я в конце концов оказывался на последнем рубеже, в отделе жалоб. Я задумывался: а почему? неужели во мне что-то такое есть? за что меня отбирали на эту роль? неужели я был тем русским, который не мог сказать nej своему работодателю, но запросто клиентам? Тогда я не понимал, а теперь, когда прошло столько лет, понимаю: отдел жалоб существует не для того, чтобы оказывать помощь или сочувствовать, а для того, чтобы троллить тех, кого не смогли отшить прочие агенты; эмпатия, которую нас обучали изливать на клиентов, была смазкой, позволявшей спихнуть на некоторое время с линии клиента; мои работодатели видели во мне идеального тролля, ни на что другое я, по их мнению, не годился.

Мое последнее дело я не забуду никогда; это было дело одного норвежца, оно было плохо не только тем, что было старым, и большой был долг (грибной нарост на толстом древе!), и борода в документации, и иск! Но плохо оно было еще и тем, что человек был из той части Норвегии, которую я отлично знал, это усиливало нашу связь и мои за него переживания, ибо он был в беде, из-за нас: мы отправили ему наш продукт и должны были оплатить доставку (подробней, увы, сказать не могу, ибо повязан до конца жизни договором о неразглашении), но не оплатили почему-то. Естественно, компания, доставившая ему наш проклятый продукт, потребовала с него деньги за доставку; он, понятное дело, платить отказался. Они слали ему платежи, он звонил нам, наши дубовые агенты просили прислать эти платежи, он делал копии, отправлял, наши агенты отправляли копии в бухгалтерию, но те не могли почему-то оформить оплату, все перекладывали ответственность друг на друга, никто не мог разомкнуть этот порочный круг. Затем он переехал. Фирма доставки отправила его долг коллекторам. Те за него взялись. Он позвонил нам – и тут он попал ко мне. Я все это разморозил и размотал, часы на телефоне, переговоры и всякие консультации (выпало как раз на второй виток моей так называемой депрессии). Я доказывал нашим боссам, что мы должны оплатить его долг, который с пары сотен норвежских крон вырос до размеров нескольких тысяч и продолжал расти; разумеется, наши бюрократы (а находились они в Центральной Европе, а над ними были другие, что сыто спали за океаном) не понимали, почему Мы должны оплачивать сумму, впятеро превышающую обычную стоимость доставки по Норвегии, и требовали с него какие-то дополнительные бумаги, – более того, они предлагали следующее: он оплатит чертов счет, а Мы возместим ему ущерб. Он принципиально отказывался – потому что не должен (пункт!). Молодец! Я был целиком на его стороне, и мое начальство это понимало: все звонки записывали и перепроверяли, на весах был и мой слабый норвежский, нашу переписку изучали, меня три раза вызывали на комиссию, и я все это выдержал, и со мной, черт возьми, согласились: мы не правы – он прав, ура! Я поспешил ему сообщить радостную новость. Мой звонок застал его в коридоре суда, я переговорил с его адвокатом:

– Парня могут отправить за решетку прямо сейчас, вы немножко запоздали!

Адвокат был возмущен и говорил со мной как с преступником. Я и чувствовал себя преступником, позвонившим своей жертве перед казнью: потому что я представлял корпорацию, которая подвела его под монастырь! – Теперь все утряслось, – торопился я их ободрить, – все ясно. Мы готовы все оплатить…

– А что мешало вам сделать это раньше?.. – сказал адвокат. – Я не знаю, чем все сейчас закончится. Я же не могу им сказать, что мне только что позвонили и пообещали все возместить…

Тут я услышал голос нашего клиента:

– Спасибо, мой друг, что так помогали мне все это время. Видите, в какие неприятности можно угодить из-за какой-то ерунды… Ведь это же ерунда… чушь собачья… – говорил он спокойно, без иронии, без вздохов усталости.

Что было с ним дальше, я не знаю, потому что, положив трубку, я сразу уволился. Уволился и больше нигде толком после этого не работал и не работаю, случайно где-нибудь подрабатываю, и еще я посещаю всевозможные курсы, но по-норвежски стараюсь не говорить, меня это моментально вгоняет в стресс.

⁂

Место оказалось у меня под носом – детский сад, в который я водил малыша. Теперь тут все померкло. Один грустный фонарь над крыльцом. Дверь подалась тяжело и со скрипом. Мы застали консьержку врасплох.

– Кто такие?.. Куда?..

– Знакомьтесь, Надежда Сергеевна, это…

Своевременно смекнув, что он собирается представить меня этой слабоумной на вид женщине, я ткнул Эркки в бок, снял шляпу и сказал, что я – новый учитель английского, собираюсь тут арендовать помещение, осмотреться пришел…

– Так это вы учитель английского?.. – сказала она так, как если б меня давно ждали.

– Да, это он, – сказал Эркки, похлопав меня по плечу, – и наш большой друг, особенно мой друг, и Костин клиент, Надежда Сергеевна.

Я смущенно опустил глаза, и нас пропустили.

– Рассеянная женщина, – шептал Эркки, – тоже пациент Кравцова… Актриса… – И прошипел в самое ухо: «Сумасшедшая». – У него много пациентов…

– Весь город, – сказал я.

– Ха!

Линолеум, персиковые стены, ощетинившийся куст алоэ в кадке и навязчивый запах застиранного белья. Как быстро все приходит в негодность! Чуть зазевался, и мир расползается. Тут всегда чувствовались тепло, аромат и нежность. Бегали шустрые ноги, всплескивал смех, катилась тележка с едой, уборщицы сновали. Все было налажено. Даже мячик шлепал как надо, и детские вещи, если их роняли, лежали не просто так, а образуя какой-то узор. Двух лет не минуло, как здание поглотил бессмысленный хаос.

Константин осознанно противостоял этому хаосу. Он сплел свою паутину за большой, похожей на кусок скалы дверью, покрытой мохнатым слоем бумажек. Эркки задержался перед дверью:

– Приложи к замочной скважине ладонь, – сказал он и подмигнул, я поднес ладонь к большой старомодной скважине, вызывающей желание увидеть ключ. – Чуешь? – Ощутимо тянуло холодком. – Так и проникает хаос, – многозначительно сказал Эркки. – Так он забирается и в человека и все внутри меняет.

Я согласился. Эркки постучал.

Константин был немного сонный и растерянный, хотя Эркки его предупредил, что мы едем, он зябко кутался в халат и был как будто застигнут врасплох, он что-то бубнил: слушал музыку… медитировал… немного улетел…

– Давайте я вам тут все покажу!

Он повел нас по комнатам, распахивал двери, бренча ключами. Всюду был беспорядок: коробки, хлам, одежда, старая мебель… Сейчас не лучше, просто я привык. Здесь вряд ли что-нибудь изменится, тут происходит странный круговорот – людей, вещей, идей и прочих смесей (мне нравится находиться в этой атмосфере, я себя воображаю статуэткой, меня поставили среди прочих и забыли, на меня садятся пылинки, я неподвижно жду своего часа – когда рука меня возьмет и переставит; иногда я воображаю себя странной безникотиновой смесью из случайно выбранных ингредиентов, с фруктами, мятой и медом, смесь мнут, пробуют на вкус, раскуривают, затем что-нибудь в нее добавляют, опять мнут, пробуют, раскуривают и обсуждают, откладывают до лучших времен, натыкаются на нее случайно, опять пробуют и обсуждают, добавляют в нее еще какой-нибудь компонент, и опять все повторяется, и так до бесконечности).

Константин постоял перед жутковатыми психографическими картинами, познакомил с Мисс Маус, которая жила в кукольном домике, какие дарят маленьким девочкам. Это был настоящий дворец, с меблированными комнатами, стенами, оклеенными сверкающей бумагой, застекленными окнами, с картинами на стенах, с лесенками, лазалками и прочими ухищрениями. Мы стояли перед ним и слушали историю белой мышки.

– Это не просто мышь, – сказал Костя, немного хмурясь, – она практически член моей семьи! У нее есть имя – Мисс Маус. Очень смышленое создание. Правда, Мисс Маус? – Его голос изменился, в нем появились теплые родительские нотки.

Мышка, заметив нас, резво носилась по своим владениям, сносила на своем пути кукольную мебель, рылась в шкафу, немного покрутила подвешенный шарик, постояла перед зеркалом на задних лапах и успокоилась.

Ее замок стоял на большом старом комоде из красного дерева (под обломленной ножкой лежал толстый том Стерна). Особенность этого дворца была в том, что открытая в разрезе сторона конструкции была тщательно застекленной, поэтому наблюдать за перемещениями мышки можно было на всех этажах и в каждой комнате, ей негде было спрятаться. Чего там только не было! Больше всего меня поразил крохотный изящный старомодный телефон с изогнутой ручкой на проволочных рычажках, он стоял на миниатюрной этажерке, а на ней лежал, наверное, приклеенный, малюсенький журнал мод!

– Ну, как у нас дела? – ворковал Костя. – Мы снова переставляем мебель? Ну, есть чем заняться… Я бы с удовольствием занимался исключительно мышами, честное слово, – сказал он, обернувшись к нам, своим голосом, с холодными ядовитыми нотками. – Милые существа – гармоничные и целеустремленные. Не то что люди. – Он щелкнул суставами пальцев, и все в нем изменилось, на его лице появилась гримаса презрения и усталости, он вышел из кабинета и пошел по коридору, мы послушно плелись за ним, переглядываясь. Костя продолжал кряхтеть и изливать желчь: – Что такое люди? Что такое наши люди? Всем недовольны, и во всех бедах винят кого-нибудь… Но ведь, если трезво посмотреть на вещи, у них все есть, им все дано, жить бы и жить! Нет, им надо нахапать добра побольше и тиранить кого-нибудь… Как бессмысленно они проводят свои вечера! Они не знают элементарных вещей, они умеют только скучать и на других наводят скуку своей болтовней. Обсуждают чужие награды, платья и костюмы приглашенных на прием президента, пытаются понять, кому и почему дали портфель министра… а сколько толков из-за каких-нибудь туфель президентской жены! Господи, идиоты… жалкие недоумки… Нет, как ужасно живут люди в наши дни, в нашем богом проклятом городе… Чего только они не выдумают, чтобы угробить свою жизнь и отравить существование всем вокруг! Диеты, витамины, примеряют болезни, как костюмы. – Передразнивая какую-то женщину, он запищал тоненьким голоском: – Я все забываю!.. Не помню, какое сегодня число! У меня Альцгеймер! Караул!.. – Он тяжело вздохнул. – Нет чтобы пройтись, подышать воздухом, посмотреть на море, ни о чем не думая… Наши люди не умеют дышать, не умеют не думать… Не умеют насладиться красотой – вот в чем беда. А потом они приходят ко мне, хотят преображения, они ждут от меня чуда, им жизнь не в радость, я должен вернуть им детство, видите ли…

Брякнули ключи, щелкнул замок, мы вошли в просторный зал – это, наверное, была игровая комната, тут жило эхо и было полно всего, и все это таращилось на нас. Костя расхаживал по залу, немного сутулясь, и жестикулировал.

– Многие из моих пациентов не могут красиво подбросить мячик…

– Какой мячик?

– Да обычный мячик. – Он достал из кармана маленький тряпичный, песком набитый мяч, бросил его мне, я поймал и бросил ему обратно. – Вот видите, отличная реакция, хороший бросок. И ваше чувство достоинства не было затронуто…

– Ничуть.

– Вот видите! Как хорошо! – Мячик полетел в сторону Эркки, тот его поймал и бросил мне – так мы некоторое время перекидывались мячиком. Костя ходил и произносил свой монолог: – А как они ходят! Они разваливаются на ходу. Придет молодая, вроде бы симпатичная дама, плюхнется в кресло и согнется над своим телефончиком, и уже что-то пишет туда… Вся перекошенная… Несчастные изломанные существа… сами себя делают несчастными, превращаются в гоблинов… У меня нет требований к людям. Вернее, мои требования к ним совсем смешные. Я их не прошу совершать титанических усилий, не прошу ничего серьезного, я всего лишь прошу моих пациентов жонглировать мячиками, танцевать. Они на меня смотрят огромными глазами, как на идиота. Это у вас метод такой, спрашивают и улыбаются. Да, говорю, просто такой метод. Я хочу, чтобы они как-то переключились, но их невозможно переключить! Энергии не хватает… Видите, какой бардак… Простите… Сюда, пожалуйста.

Меня усадили перед кальяном. Эркки открыл бутылку рислинга. Костя поставил свою любимую пластинку Pretty Things, наполнил кальянную чашку табаком; не пачкая рук, тонким ножичком выскреб из пакетиков густую влажную смесь из ванили, мяты и яблока. Эркки разогрел угли, залил кальян ароматной розовой водой, раскурил его длинными потугами, и мы сели курить. Я рассыпался в комплиментах, хвалил вино, кальян, смесь, все вокруг… Константин, скромно опустив глаза, принимал комплименты, сказал, что смеси они готовят сами, кальян был сделан для него по заказу, он сам все продумал, у него их три, но не это главное, – интересно, что же главное?..

– Здесь все пока не налажено, как видите. Шеф, который всем этим владеет, хочет сделать культурный центр или что-то вроде того.

– Пока все неопределенно, – кивал Эркки, принимая у него мундштук.

Тепленькое местечко, смекнул я.

– Пока он не решил, что делать, он нам позволил хозяйничать…

– Вот мы и соображаем, как бы повернуть ситуацию в свою пользу, – вставил Эркки.

– У шефа связи в мэрии. – Костя назвал имена, которые были на слуху. Имя шефа мне тоже показалось знакомым, я подумал, что где-то что-то про него читал или слышал. Кажется, оптимист, из разбогатевших случайно, поверил, будто что-то может изменить в Каменоломне, не без симпатии к русским… – Он любит снег, Гренландию, Хёга, хочет что-то сделать для людей, чтобы что-то осталось после него, чтобы его помнили… Романтик!

Романтик? С трудом верилось!

– Кажется, много угля, – поморщился Костя.

Эркки подскочил и пинцетом вынул один уголек. Костя продолжал курить и говорить:

– Мы в этом деле пионеры… Никто до нас ничем подобным открыто не занимался… Мы пока соображаем, как это дело поставить на рельсы… и не облажаться при этом…

Я слушал и рассматривал его. О, Костя изменился – это был не тот свежий упругий юнец, который врывался в пространство пружинистым шагом. Худой, с тенью на впалых щеках – эти тени так и хочется сбрить или потрогать, чтобы удостовериться, не сажа ли. Открытый лоб, впалые глазные ямы, проницательные глаза, тонкие брови вразлет, вытянутый подбородок, тонкий длинный нос. Всех этих портретных подробностей я прежде не замечал, да и была ли у меня возможность разглядеть его? А можем ли мы сказать про человека, что знаем его, если не изучили его портрет, его волосы, все переливы и оттенки его кожи, его морщины – и то, как все это оживает, как все это движется согласно, когда он говорит, – как хорошо отлаженная машина, как омываемый со всех сторон океаном остров! Я вдруг подумал, что ему пошел бы средневековый костюм придворного шута. Я представил, как на нем смотрелось бы жабо, рапира на боку, – замечательно. Надо добавить облегающие чулки и длинные остроносые ботинки. Есть! Он мог бы играть в театре. А не врет ли он насчет этого романтика, которому не все равно, что будут о нем говорить люди?..

Костя сказал, что «романтик» финансировал сочувствовавшую русским партию, и те не оставались перед ним в долгу. При необходимости он мог потянуть за ниточку и его, казалось бы, невозможные замыслы решались в считаные дни.

– И это здорово, – сказал Константин, встал, прошелся: – Вам может показаться это место странным. – Мне так не казалось, но я ничего не сказал, уловив по тону и взятому ритму начало длинной речи, решил промолчать, дать человеку высказаться. – Я давно понял, что живу в другом темпе. Не хочу поспевать за всеми. Меня не интересует история, меня интересует человек, историческая личность. Кто он? Откуда берется? Где происходит история? Где она зарождается? В человеке? В массах? Нет. Я не согласен с нашими классиками, я давно подозреваю неладное: история – это самостоятельная сила, как радиация. У истории есть много инструментов. Слава, известность. На самом деле, далеко не все к этому инструменту тянутся. Все хотят быть известными, но, подойдя поближе, что они видят? Слава – это громадный трамплин. Хочешь прославиться – прыгай! Начинают влезать. Не все. Некоторые. Единицы доползают до верха. Вы прыгали на лыжах с трамплина? Я тоже не прыгал, но представляю. Смотрю и ужасаюсь. Вот когда человек летит, он уже не такой, как все. Он где-то между человеком и птицей. Он видит мир с высоты своего полета. Чем выше взлетел, тем больше увидел. И пока он так летит, его облучает история. Слава и есть лучевая болезнь истории. Человеку, который отважился прыгнуть с трамплина, носить ее на своих плечах, быть исторической личностью. А другим – смотреть и скрипеть зубами. – Он саркастически посмеялся. – Эстония такая маленькая, такая компактная. Многие жалуются на то, что мы живем в маленькой и никому не известной стране, переживают из-за этого, не понимая великого преимущества в том, что живут в такой удобной для самых различных экспериментов стране. Ох, как легко мы бы могли прославиться на весь мир, сделать так, чтобы о нас во всем мире услышали! Посмотрели бы на нас и сказали: а вот в Эстонии вон как. И всем там хорошо, а почему бы и нам не сделать, как сделали в Эстонии? Что, и весь мир пошел бы за нами… Только вообразите… Мы бы могли создать очень гибкое общество. Мы бы могли не только на бесплатном транспорте в Таллине ездить, у нас мог бы быть Интернет во всем городе бесплатный, и во всей стране мы бы могли использовать «зеленые» автомобили и так далее, и так далее…

Дальше он говорил об истории использования психотропных растений и о происхождении сознания, его несло, а я, совершенно сбитый с толку, почти не слушал его, мне не верилось, что это тот же самый Константин Кравцов, у которого я проходил курс психотерапии; все вокруг мне казалось мистическими декорациями к чему-то большему.

– Все это вам, должно быть, непонятно, – бормотал Костя, зевая, – но это пока что… мы не заявляем открыто… Жить нужно интересно… Очень немногие понимают, что можно изменить мир, а я понимаю. Его можно изменить здесь, в нашей глубинке, в руках у нас психоделический рычаг!..

Но в его руках был всего лишь старомодный диктофон (это было первое появление диктофона, позже он так часто его извлекал, что я перестал на него обращать внимание). Он подумал, подумал, вдруг словно преодолев в себе что-то, включил диктофон и заговорил…

С тех пор как я внезапно прервал терапию (он мне писал, интересовался причинами, он думал, что я был не доволен сеттингом, прислал анкету, – я не удосужился ответить), в его жизни многое изменилось. Несколько лет он работал в Англии врачом-ассистентом в NHS[6] (и не хотел вспоминать об этом – натерпелся: о, бардак, бардак!). После Англии он обосновался в центре, life couching для белых воротничков, тренинг и консультации для амбициозных стартаперов, подушка для суеверных дамочек. Кругом были люди, которым нужна была помощь, они бродили в поисках стены, о которую хотели разбиться. Им нужна была победа, чтобы испытать поражение; они хотели взлететь, чтобы вылететь в трубу.

– Люди так и ищут неприятности. В подсознании они грезят расшибиться, дать маху и прогореть. Они хотят все потерять, чтобы снять с себя всякую ответственность. Вести дело очень непросто. Люди слишком много на себя взваливают, не могут вытянуть, начинают искать, как бы выйти из затруднительного положения, не теряя лица. Их воображение предлагает им модели всевозможных проблемных ситуаций. Подсознание их выплескивает в реальность. Субъект бросается в омут с головой. Занавес. Как это происходит? Очень просто. Вы видите довольно успешных богатых людей, которые однажды принимают необдуманные или нелогичные решения. Потому что стремятся к саморазрушению, не отдавая себе в этом отчета. Выброситься в окно – стыдно и страшно, и это слишком здесь, слишком реально. Человек – существо хитрое. Оно самого себя обманет. Устроит себе инфаркт от передоза виагрой. Самое то.

Своих клиентов он видел насквозь и мог наперед сказать, что их ждало; он стремился предупредить сбои, погасить деструктивные тенденции; он приучал своих клиентов мыслить конструктивно даже во сне. Проходил с ними отмели и скалы, находил в них слепые и болезненные зоны, нажимал на скрытые кнопки. На некоторое время починенные автоматы уходили в плавание, а потом возвращались, потрепанные жизнью, им требовалась починка, и Костя, как терпеливый механик, вправлял им нервы, латал психотравмы. И быстро забыл, что такое настоящий человек, что такое обычные человеческие проблемы. У него был лофт в большом торговом комплексе, и все находилось под рукой – спустился в лифте, и ты в супермаркете, прошелся по светлым коридорам, зашел в парикмахерскую, посидел в кинотеатре, выпил чаю в кафе, посмотрел, как люди гуляют по бутикам, и кажется тебе, будто ты куда-то съездил, где-то побывал. Он отдыхал в тайском салоне, в студии для йоги его ждала симпатичная тренер, – в его распоряжении был целый павильон, даже залы для сквоша и тенниса, фитнес-клуб, библиотека и бассейн. Там его устраивало все, он редко покидал здание. Но однажды его попросили съехать, и все расстроилось.

Два с половиной года он прожил полным анахоретом в небольшой квартирке возле озера Харку. Надеясь, что этот кошмар скоро кончится, он делал вид, будто ничего не случилось; он убеждал себя в том, что через месяц все войдет в колею и кошмар можно будет забыть, поэтому никому ничего не рассказывал. Ограничив общение с клиентами Скайпом, он перестал выходить из дома. Во-первых, ему казалось, что соседи шпионят за ним, а во-вторых, он думал, что чем меньше будет замечать окружающие реалии, тем легче перенесет этот ужасный зигзаг (особенно его пугало озеро и его близость). Тем временем вещей в квартире становилось больше, а места меньше. Он заказывал кальяны и смеси через Интернет, их привозили на маленькой машине нарядные почтальоны. Он радостно распаковывал, промывал и собирал их, садился курить, и два часа проходили незаметно, в облаках дыма, в винных парах, в мечтах… За кальяном он планировал свои путешествия, изучал карту – не в компьютере, а ту самую карту из детства, что всегда висела на его стене; мысленно он подкрадывался к историческим местам (старался ездить в страны, о которых в детстве читал). Из путешествий он возвращался с книгами, пластинками и всякой всячиной. Во время путешествия он как бы отсутствовал, расставался с привычным собой и словно не существовал, он совершал своеобразный побег, или даже череду побегов – каждый город, стоило из него выехать, исчезал. Возвращения ничего, кроме притупленной боли и тоски, как бывает после наркоза, не давали. Костя подолгу фотографировал свои вещи, рассматривал фотографии, слушал музыку и планировал новую поездку. Почему-то он думал, что так скорей найдет работу. Он больше не хотел независимости. Он чувствовал, будто на него что-то давит, незаметно для себя он заговорил на языке слухов: «Времена изменились, частному предпринимателю стало тяжело», – он едва ли себя узнавал, это был чужой голос – из трамвайной беседы, с холодком сквозняка.

– Это было время слабости, – сказал он.

– У всех бывают такие минуты, – задумчиво произнес Эркки.

Костя продолжал…

Чтобы не заниматься бухгалтерией, не вести учет и не бегать в налоговый департамент, он решил куда-нибудь устроиться. Ему надоело нести бремя своей самостоятельности, быть самим собой, он впервые понял, что хочет вверить свои мозги многорукому коллективному нечто, стать деталью многоголового организма, чтобы уснуть – хотя бы на несколько лет – крепким корпоративным сном, не просыпаясь по ночам с мыслью, что чего-то не сделал. Ему в снах являлись бухгалтеры с черной книгой, советовали принять пилюлю из подозрительной клейкой массы или выпить снадобье из чернил. Он просыпался и торопился уехать. Вернувшись, обнаруживал, что пропустил несколько важных звонков, не ответил на электронные письма, и тогда он, уступив времени, приобрел iPhone, который поглотил его на несколько месяцев.

Новый гаджет стал его колдовской лампой, из телефона, как джинны, выскакивали личности, которые очень хотели с ним познакомиться, что-то ему предлагали, что-то у него спрашивали, он консультировал их, тут же получая деньги, так как деньги были электронными, о них можно было не отчитываться. Теперь он не боялся бухгалтеров с черной книгой, не боялся озера, потому что мог на него смотреть через гаджет. В телефоне оно было нестрашным, деревья и дорожки, рогоз и камыш не внушали Константину ужаса, не вызывали горькие воспоминания, он все фотографировал и прятал в лампу, внутри которой была маленькая лаборатория, позволявшая ему разделаться с водой и облаками, отраженными в воде, разобраться с путаницей тропок, по которым он гулял с девушкой (горькие воспоминания о ней поглощали фильтры, впервые за много лет он смог отлить для себя несколько ее фотографий, спрятать их в лампу и любоваться ею украдкой, точно в медальоне).

Благодаря новому телефону Костя перестал посещать магазины, он заказывал еду из «Сельвера», ее доставлял робот-курьер. Дом Кости находится в той части новых заасфальтированных дорог, по которым теперь бегают роботы, заказы можно делать через мобильное приложение, минутное дело (мы надеемся, что и у нас тоже скоро поменяют асфальт и еду нам будут привозить роботы, а пока за едой хожу я).

Первый раз он волновался, посматривал из окна в ожидании робота, гадал: каким он будет? Посмеиваясь над собой, он и важничал немного. Ему хотелось, чтобы соседи заметили, как он выйдет роботу навстречу, с повседневной невозмутимостью заберет свои продукты и лениво пойдет к себе, – до смешного детское желание выпендриться. Заметив робота, Костя разочаровался, тот ему показался невзрачным: самодвижущаяся урна какая-то, подумал он. Через неделю он к нему прикипел, на второй месяц Костя с нетерпением поджидал своего курьера, которого прозвал Трэнди, имя само выскочило: – How are you, Trandy? – как-то спросил он железяку, так и пошло. Он разыгрывал с ним диалоги, от этих странных бесед с роботом ему делалось весело, он оставлял чаевые с записками благодарности, фотографировал своего Трэнди, вешал фотографии на стену, рисовал его, придумывал карикатуры, записывал диалоги (делал он это исключительно для себя – в сеть не выкладывал).

Незаметно он стал испытывать к роботу чувства, как к питомцу, поэтому, когда однажды его заказ вовремя не прибыл (в сети сообщали, что робота сбил пьяный водитель), Костя забеспокоился. С опозданием на час появился молодой человек с заказом, извинился, сказал, что робот испорчен (подробностей не знает), завтра начнет работать новый. Костя озадачил молодого человека вопросами: какие травмы были нанесены роботу? будут ли его чинить или Трэнди полностью заменят? Молодой человек не понял, кто такой был Трэнди, он повторил, что детали происшествия ему неизвестны, попросил подпись на экранчик и уехал. На следующий день все было как-то не так: робот появился на пять минут раньше, ехал он не по той дорожке и выглядел совершенно иначе. Наверняка маршрут был продуман лучше, и новый курьер, несомненно, был улучшенной моделью, но Костя хотел Трэнди, потому что улучшенная модель на Трэнди не походила, это был какой-то колобок, а Костя не желал общаться с колобком, ему захотелось пнуть его как следует. Это сильно расстроило Константина – как существо рефлексирующее, он расстроился скорее из-за своего расстройства: и как я могу из-за такой ерунды столь глубоко переживать, подумал он, так можно и психоз заработать, с этим надо что-то делать, решил он, и, как только появился на горизонте чудак с его культурным центром, Кравцов вцепился в него со своими идеями. Хозяин обрадовался Константину. Позже, когда Костя рассказал ему о нашей затее открыть здесь клуб, я увидел эту радость. Это была радость глупого человека (и я немного испугался: глупец мог втянуть нас в беду). Все заботы о клубе переложив на нас, он улетел в Гоа, где ему привольно живется: все понятно, все на русском. Перед отъездом он появился, одетый совсем не так, как одеваются эстонские бизнесмены, он пришел к нам с двумя подругами, принес три бутылки шампанского (тоже как-то не по-эстонски), больше я его не видел. Иногда он выходит на связь по Скайпу: шутит, смеется и зависает, ничего по существу не говоря.

– Нет, вы только поглядите, – воскликнул Костя, вскакивая и прохаживаясь по залу, казалось, что он поймал вдохновение и хочет поговорить, развернуться. – Нет, только поглядите на этот «Культурный центр инициатив»! – Он показал на одну стену, махнул в сторону окна. – Он хочет, чтобы сюда пришли креативщики. Сам креативщик, хипстер, обновленная версия еврофицированной личности, он хочет здесь создать рассадник себе подобных. Мне пока удается сойти за своего, он не догадывается, что я намереваюсь тут сделать… – Костя недобро усмехается, ходит, потирая руки. – Конспирация пока не строгая. Прятаться не от кого. Кроме нас и еще нескольких человек, здесь нет никого, и мы можем спокойно тут жить, курить, пить и выращивать наши грибы, экспериментировать… У меня планы… большие планы, многое можно провернуть… Нет, если б вы знали, какие ко мне приходят бестолковые люди! Жуть! Они хотят, чтобы я поскорей залез в их головы и все там настроил, как в будильнике. Другие сидят на антидепрессантах годами, трясутся, думают, а что будет, если Россия введет войска в Прибалтику… Они меня спрашивают: Константин, как вы думаете, а что будет, если Россия введет войска в Прибалтику? Жалкие существа. То ли дело Мисс Маус… Смотрите, как она резво бегает по своему Дворцу! Грация, какая грация и – свобода.

Я ничего не сказал, потому что в своей речи он отчасти описал и мою жизнь. Это же мой словесный портрет, подумал я. Разве не задумывался я о том, куда побегу, если в Эстонию войдут российские танки? Разве не воображал я пропускной пункт с российскими солдатами на дороге Лаагна? Всем желающим дадут возможность покинуть страну, мечтал я. Убегу в Финляндию, говорил я себе и успокаивался. Вместо того чтоб стыдиться этого жалкого успокоения, я мечтал, чтоб Россия захватила Эстонию – таким образом все мои проблемы были бы в одночасье решены: я стал бы беженцем, который мог бы на законных основаниях подыскивать себе титьку. Позор!

Сидя в старом рваном кресле посреди бардака и коробок, я подумал, что Костя прав. Насколько же скучная у меня жизнь, какое жалкое все-таки я существо! Нет бы резвиться, как Мисс Маус…

Мышь будто чувствовала свое превосходство, она была очень активной. Мы курили и гадали, зачем она столько бегает, зачем запрыгивает на столики, для чего распахивает платяной шкаф, выгребает оттуда бумажные одежды, с какой целью спускается на первый этаж, что ищет в сундуках, для чего вдруг бросается вверх по лестницам, куда несется? Она спешила к столику с телефончиком, она зачем-то трогала его, нюхала, а затем спешила в кухню, где распахивала шкафчики…

Я встал, наполнил мой бокал и принялся в волнении ходить. Действительно, ради чего я бегаю по этому городу, перелетаю из одной страны в другую, выхожу из одного помещения, иду в другое? Зачем я открываю шкафы и сдвигаю предметы? Закончив один роман, тут же начинаю другой – зачем? Ради чего вхожу в отель, открываю чемодан, развешиваю одежду? Почему мои карманы набиты проклятыми бумажками? Какого черта я собираю весь этот ворох в книгу, заставляю людей читать, и сам читаю, собирая вокруг себя слушателей? Зачем?

Костя вежливо перенес мышь в клетку:

– Вам пора спать, Мисс Маус, – нежно приговаривал он, неся мышку на ладони и поглаживая ее спинку, – хватит вам бегать, так вы переутомитесь, в вашем возрасте нужен покой…

Он тихонько затворил клетку, мышь повозилась-повозилась и скоро уснула, уткнувшись носом в опилки…

Мы пили чай, говорили об изменениях в жизни, которые произошли у каждого из нас, вспоминали страны, в которых мы побывали. Рассказы Эркки были яркими, он побывал на самом севере Финляндии, катался на лыжах, ходил по сопкам на снегоступах, гонял на оленьих упряжках, занимался подледной рыбалкой, жил в ледяной гостинице и стеклянной иглу Саарисельскя, наблюдал полярное сияние. Костя говорил об Австрии и Италии, собирался ехать в Португалию, а Эркки мечтал побывать в Африке. Я сказал, что никуда больше ездить не хочу, они стали спрашивать почему, я не смог объяснить…

Вспомнил Прованс, домик у мельницы, шум реки и стрекот цикад, я там впал в глубокий ступор, вода бормотала, распадаясь на голоса. А потом – ветреная дождливая Бретань, литературный эксперимент в Сен-Бриё. Проект был посвящен историческому роману. Нас было двенадцать, в основном скандинавы, три француза, два испанца, один англичанин, но он недолго выдержал. Мы делали доклады раз в неделю и читали фрагменты, все остальное время строчили свое (перьями на бумаге), спорили, гуляли и пьянствовали. По условиям проекта, мы были обязаны жить как в Средние века, доступ к гаджетам получали раз в день на полчаса. И мы быстро привыкли, у нас это здорово получалось. Мы питались средневековой едой, которую для нас готовили в гостинице, еду привозили на деревянной повозке, запряженной мулами (они противно ревели и гадили по пути). Ели мы из деревянной посуды в большом погребе замка среди бочек и оружия, сидя на длинных деревянных скамьях за большим каменным столом. Мы пили вино из кувшинов и ели руками. Дабы реконструкция была максимальной, нам выдали одежду, сшитую вручную, и сотканное из конопли постельное белье. Самым трудным было спать в так называемых «гвеле-клоз» (des lits-clos[7]). Мы ползали по этим закрытым кроватям, как клопы в шкафу! Был бы я ребенком, мне все это, наверное, понравилось бы. Все участники эксперимента были в возрасте, я был чуть ли не самым молодым, и мы находились в одной большой коробке с перегородками. От средневековой кухни и вина, которого было в изобилии, мы страдали от несварения и всяких прочих расстройств. Деревянные постели жутко скрипели, каждое дыхание, каждое почесывание было хорошо слышно. К тому же эти коробки были короткими, все спали с поджатыми ногами, лежа в позе эмбриона. Я так не мог, по ночам я гулял, а днем отсыпался в гамаке.

Я встречал писателей, которые со мною дружили, и встречал таких, которые пытались надо мной посмеяться. Один высокомерный француз, попросив у меня автограф, насмешливо сказал, что подарит мою книгу своему семнадцатилетнему сыну, дабы он не повторил моих ошибок. Сам бы почитал! Но нет, он выше всего этого… Будет он читать книгу какого-то русского эстонца… Одна дама меня спрашивала, правда ли, что я жил в караване и питался просроченными продуктами с помойки?.. Чистая правда, мадам, чистая правда! Был один немец, он никак не мог взять в толк: для чего я жил в лагере беженцев? Он думал, что это был эксперимент: «Но неужели, чтобы написать о беженцах, надо жить в лагере? Ведь можно было обойтись без этого, не так ли, мой друг?» Неужели он никогда не срывался с резьбы, не съезжал с катушек? Я спросил его: а вы не бывали во власти дурных обстоятельств? «Бывал, конечно, – спесиво ответил он, – но не до такой же степени!.. Как можно было позволить обстоятельствам себя настолько размазать?» Нет, подумал я, глядя в его стеклянные глаза, глядя на его дорогие часы, на дорогую шариковую ручку, которой он щелкал, держа в крепком кулаке, ты никогда не бывал под властью дурных обстоятельств, у тебя всегда все было под контролем… что же ты знаешь о море, если не бывал во власти шторма?.. что он мог написать о жизни, если не был ею размазан по самому дну?.. как он поймет человека и напишет о нем, если даже меня понять не может?

– Меня больше не интересуют впечатления, – сказал я, прогуливаясь по залу и поглядывая на что ни попадя – на грибы в больших коробках и аквариумах, пластинки, корешки книг на полках, – меня не интересуют красоты и музеи, не увлекают люди, ничто не интересует… Зачем мне все это? Зачем? Неужели я недостаточно видел? Зачем мне себя развлекать? Отвлекать… Набивать голову себе всякой дуростью? Пялиться на старый зáмок, чтобы не замечать себя? Чтобы забыться? Меня больше не интересуют мир и люди, я никому ничего не хочу доказывать. Ничего не хочу в мире менять. Я думаю, что ничего нельзя поменять. Все решает планета, мы – ее мысли, мы ее водоросли, ее эманации, мы делаем так, как ей хочется. Меня вообще все это беспокоит только потому, что в будущем предстоит жить моему сыну, я думаю не о том, в каком мире жить мне, – я мог бы и в самом худшем из миров вытянуть как-нибудь, я думаю о том, в каком он мире будет жить, не могу об этом не думать, это моя ахиллесова пята…

Не знаю, что из всего этого я произнес вслух, а что просто подумал. Я ходил в волнении, не замечая ни Кости, ни Эркки, я ушел в себя. Под ногами шуршали бумажные листья и аккуратно вырезанные буквы, красные, коричневые, зеленые, желтые, тянулись ниточки, на которых, вероятно, все эти листья были подвешены. Я поднял одну бумажку: на листе были нарисованы жилки… Кто-то старался! Их красили детишки, и мой малыш наверняка тоже. Они подвешивали на ниточки эту цветную бумажную листву и буквы… Меня охватил прилив нежности, и горечи – я с ненавистью подумал о своих бумажках: эти крашеные листья значат куда больше, чем моя писанина! Я ходил и рассеянно подбирал их… Эркки ко мне присоединился…

– А что, давайте соберем из этих букв какое-нибудь слово, – предложил он. Кажется, ему эта мысль показалась забавной. Костя улыбнулся и тоже наклонился, подобрал букву…

– Тут на целый scrabble хватит, – сказал я, они засмеялись, и мне тоже стало весело.

Мы втроем бродили по комнатам и коридорам, с бокалами и буквами в руках, посматривая на стену: куда бы примостить?.. пополняли бокалы… ставили стремянку… вот так… нет, левее… ага, так, да… между делом вспоминали всякие истории, ведь мы такие старые, истории из нас так и сыплются, как буквы со стен… Мы так увлеклись, что начисто забыли о времени. В окна стучался дождь, мышь то просыпалась и скреблась, то снова затихала, мы снова курили кальян, крестословица на стене росла (я чувствовал, как наши жизни начинают переплетаться).

Костя перевернул пластинку.

– Светает, – заметил он.

Да, светало. В окнах домов Каменоломни включался свет. Мисс Маус проснулась и наводила порядок в своем замке. Ехали машины, люди спешили на работу, мы пили кофе, как в вокзальном кафе: ты сидишь, пьешь, а поезда едут и едут, и ни один из них тебе не нужен, потому что ты просто зашел выпить кофе…

Я снял со стены несколько букв; Эркки тоже. Я переставил буквы, он тоже; мы долго спорили и наконец оставили надпись: PSYCHEDELIC CLUB…

– Быть клубу здесь, – засмеялся Эркки (вряд ли он сказал это всерьез).

– А что, неплохая идея, – задумался Костя.

Так возник наш Психоделический клуб. И вот уже полгода, как мы существуем. Хотел бы я верить, что в моей жизни наметились изменения к лучшему, но пока сомневаюсь. Дверь вроде бы приоткрылась, что-то там есть, но что – не вижу. Я по-прежнему без работы, без денег. Утро мое начинается с того, что я здороваюсь с консьержкой, улыбаюсь, показываю мою клубную карточку, она отмахивается: «Идите-идите!..»; иногда я задерживаюсь выслушать ее сны, но не в этот раз. Прохожу мимо куста алоэ, едва заметно киваю, иду мимо надписи на стене – улыбаюсь. Всегда задерживаюсь перед мохнатой железной дверью, подношу руку к скважине, слушаю шелест бумажек (иногда я подбираю с пола отвалившиеся записки и прикрепляю к двери).

В клубе я играю роль секретаря. С нею запросто справится любой, но мне она дается с большим трудом. Вести нашу страничку в ФБ я еще как-то успеваю, а вот отвечать на звонки лень. У меня полно всяких мелких делишек – проветрить комнаты, убрать на кухне, порубить табак и прочие ингредиенты, подготовить кальяны, перевесить картины (Константин считает, что раз в месяц мы должны делать перестановку и перевешивать картины). Я поливаю растения, растут они не по дням, а по часам. Пока заваривается чай и кофе, убираю пыль, мою полы в коридоре. Затем пью чай и проверяю электронную почту, отвечаю на письма. Время растягивается в клубе. Я перекладываю распакованные вещи – вещей вагон и маленькая тележка, можно открывать лавку тысячи мелочей с девизом: 10 вещей за 10 евро!

Трудней всего принимать посетителей: улыбаться и говорить приветственные слова радостным голосом – это выше моих сил (я бы встроил в механизм двери играющее похоронный марш устройство, чтобы он включался всякий раз, когда кто-нибудь входит). Мрачный по натуре сатурнианский человек, я с большим трудом нахожу в себе силы растянуться в улыбке; посетителям я мысленно желаю провалиться сквозь землю (зачем вам все это нужно? зачем пожаловали? я знаю, для чего это мне, – я так живу, такова моя жизнь, – а вам-то, вам что?.. убирайтесь отсюда!). Но я должен улыбаться, предложить присесть и подождать, уведомить о расписании психолога или клуба; предложить нашу брошюру, задать пару наводящих вопросов, рассказать о нас, казаться веселым и быть приветливым, предложить чай, кофе, поставить пластинку, поддержать беседу и так далее, и тому подобное, не люблю служить! но в клуб все равно иду с радостью – никогда не знаешь, что тебе там сообщат, всегда какой-нибудь сюрприз (не всегда приятный, но это бередит сердце). Итак, когда начинают собираться люди, наши комнаты оживают, в коридоре то и дело слышится смех, шаги, голоса, суета. Я настороже. Смотрю, чтобы не сновали наркоманы, которых могла случайно впустить консьержка (пару раз были прецеденты). Все сдают мне мобильные телефоны, я запираю их в шкафчик, ключ у меня в кармане. Константин произносит речь (так как у нас всегда интернациональная публика, говорит он на английском, всегда блестяще, всегда зажигательно, с какой-нибудь шуткой). Эркки проводит церемонию, демонстрирует свое искусство обращения с кальяном, комментирует, тоже с юмором. Я молча караулю у дверей, в коридоре, нахожусь под рукой, чтобы принести что-нибудь (мундштуки или угли, чашки, чай, кофе и так далее), включить музыку…

Случались тихие дни, без сюрпризов и посетителей, я несколько часов оставался с мышкой один на один, за окном был холодный свет, зимний, безразличный, без солнца, только наморозь на стекле и гололедица на асфальте светились, и медленно темнело, а я сидел и неторопливо вырезал буквы, красил их и клеил на стену. Так появилась над входом в большой зал надпись: We are sculpted into life by the hand of death.[8] Никто не был против.

Человек, который странствует ночью

Вентиляторы в душные дни старались на полную мощность. Сквозняки шастали по нашим коридорам, но в тесных подземных и фабричных помещениях почти не было воздуха. Я заболевал – то ли из-за сырости, то ли из-за холодильных камер, по которым нам приходилось шастать с тушами, мы таскали их на себе при разгрузке, загрузке и доставке в цех. Прибыли машины, ждешь, пока возятся пилы, костная стружка летит, лучше не приближаться; ну вот, затихли, идешь к кузову, с борта тебе взваливают на спину обрубок ноги, тянешь, а то обхватом, или на цепи, на крюке, в обнимку, или вдвоем, или на носилках, на тележке. Добравшись до разморозки, или нашей морозилки, швыряешь ее, как борцовскую куклу – через плечо, через спину или сделаешь даже суплес с полупрогибом, бросишь ее зло поверх груды других поверженных тел и дышишь, дышишь, вдыхая холод… От них исходит мороз, забирается под одежду, под кожу, входит в самые кости, так что отогреваться торопишься кипятком, да таким, что рот ошпаривает. Контраст температур всегда плохо сказывался на мне. Я заболевал, Эркки приносил мне чай из исландского мха, не помогало, я лежал дома. Меня запечатывали на карантин, я маялся в своей узенькой комнатке, заставленной книгами, как мумия в гробнице, лежал и глядел на липы за окном, сильно хотелось курить, но нельзя. В жар бредилось, будто все-таки курю, курю, тяну, и острая боль чесала грудь изнутри. Температура спадала; ослабев, слушал, как капает дождь, включал музыку, грустил без сигарет, пил горький чай из исландского мха (вот, принес твой финн чокнутый, говорила Лена), прилетали голуби, кошка их отгоняла, садилась на ветку ворона, каркала, кошка сидела и смотрела на нее, шевеля усами. Малыш тоже болел, Лена винила меня; мы с ним смотрели старые фильмы, исторические документальные ленты, я бубнил ему о динозаврах, рассказывал о Древнем Египте, Риме, Средневековье… Я читал вслух из книги Рони Старши, он рисовал, дождь стенографировал – так проходили наши лучшие часы. А потом я снова ехал в Пыргумаа, побродить с Эркки в лесу, покурить в его стареньком «Вольво»…

Я знаю Эркки давно, мы играли вместе в футбол. Он был на поле джентльменом, нарушив правила, говорил sorry и, к неудовольствию игроков своей команды, возвращал мяч сопернику. Встречались в видеосалонах и на Горке, обменивались кассетами и книгами, даже пытались сколотить свою рок-группу. Меня тянуло в блюз, его к тяжелому прогрессивному року, у него была электрогитара, я писал тексты, мы нашли третьего с барабанами и недолго джемили по чердакам и подвалам, они играли, а я завывал, подражая Джиму Моррисону, чиксы хихикали, все это было прелюдией к хорошей вечеринке. Пить и курить с ним было одно удовольствие, байки и прибаутки его не кончались, и он всегда разнимал драки. Я с ним себя чувствовал как в потоке, будто летишь в лодке по реке, впереди ждут одни приключения. Не всегда безопасные – на то они и приключения! Все отмечали его необычный выговор, заслушивались историями. Он и бутылки открывал чудно, и пил не так, как другие. Жесты его были чужестранные, душевность в нем была непростая: чувствовались широта, зрелость, большой опыт, внутренний простор. Тогда я все это списал на разницу в возрасте – семь лет все-таки. Позже я понял, что тут что-то еще, кроме возраста, есть в нем нечто огромное, впитанное с детства, чего я никогда не смогу растопить или преодолеть, внутренняя глыба какая-то. В нем все было особенным, начиная с его странного внешнего неопрятного вида и заканчивая паспортными данными. Фамилия Эркки пишется Keinöisin, что в его вольной интерпретации означает: «тот, кто путешествует по ночам». В Казахстане его звали Еркин, в России – Эрик. Его дедушку депортировали в конце сороковых. Не знаю, известно ли Косте об этом, я слабо представляю, насколько он знает его биографию, Эркки любит посудачить, но о себе рассказывает мало, многое я узнал от его матери, за которой он просил меня приглядывать, когда он был в морях.

Дед Эркки работал на машиностроительном заводе Крулля, он был мастером, собирал паровозы. Мать Эркки показывала мне старую фотокарточку, которую они раздобыли в архиве: на ней дед, молодой, светловолосый, веселый, стоит со своей командой монтеров возле огромных паровозных колес, паровоз, разумеется, целиком не поместился. Дед часто вспоминал долгое путешествие по железной дороге, остановки на темных грустных полустанках, плохую еду, отсутствие туалета и болезни – дизентерию, коклюш, воспаление легких; мертвых хоронили прямо на станциях; тогда он проникся и огромностью России, и ее безграничным равнодушием к человеку, тем более к нему, иностранцу, он ощутил себя щепкой, но решил во что бы то ни стало держаться. «Я стану занозой в этой стране, решил я! – так он рассказывал маленькому Эркки. – Решил выжить во что бы то ни стало! И я выжил, пройдя через то, что очень многих погубило. Жил всю жизнь с волчьим билетом – без образования ты ничего не достигнешь! Имея образование, ты хотя бы с интеллигентными людьми будешь общаться». В Барнауле дед работал литейщиком на медеплавильном заводе. Эркки с мамой долго жили на окраине города в старом кирпичном здании с высокими потолками, длинными лестницами и коридорами, вид был на парк, куда он бегал играть. Его фамилию русифицировали – Кенёсин, с ударением на «ё».

Мать об отце Эркки ничего не рассказывала. Он, судя по себе, догадывался, что тот был рыжий, крепко сбитый, вспыльчивый, любил выпить. Когда дед умер, мать исхитрилась бежать из Сибири, они переехали в Алма-Ату, где она преподавала в школе английский. Ее очень ценили, делали ей подарки несколько раз в году, родители учеников стояли у дверей, задавали много вопросов, ученики ее тоже любили, все хотели общаться и с ним тоже. Они жили в большой просторной квартире в самом центре города посреди причудливых домов со ставнями и шпилями, всюду росли пушистые тополя, золотились извилистые акации. Жизнь в этом городе текла иначе, здесь все были как во хмелю.

«Лукавый город Алма-Ата, – говорил Эркки, – так просто его не поймешь, а не поймешь, он и пройдет мимо тебя».

Он отслужил в Амурской дорожно-строительной бригаде. С легкой усмешкой рассказывал мрачные армейские истории. Армия оставила на его коже шрамы; армия из него выпирала обломками, выглядывала ухмылками, вырывалась пошлыми шуточками; дурными привычками обжилась в его характере армия навсегда; и многими неприятностями, что постигли его после, Эркки был обязан армии. Я заслушивался его повестями о том, как он колесил с хиппанами по Союзу, жил в Казахстане, ездил в Бухару. В его историях были и покойники, которых хранили в колодцах, и спящие в гробах в ожидании своей смерти старики, и под гусеницу БТР-50 упавший друг; он знал, что такое кушнарь и каннабисное молочко, и как черняшку варят, и многое другое. После возвращения в Эстонию жизнь его пошла по крутой колее, она везла его не в мягком вагоне, не всегда с приятными попутчиками, не церемонилась с ним жизнь, не считалась с его желаниями и врожденными талантами, она швыряла Эркки Кенёсина, а ему что в лоб, что по лбу, знай повторяет: «Скользить по лезвию бритвы – моя судьба».

От мяса воротило, запах меня преследовал и по ночам дома, я подумывал перейти в бригаду Эркки: «А что? – думал. – Нацеплю маску да пойду шататься по лесам, ворон пугать!»

– Нет, конечно, ты можешь. – Эркки пожимал плечами: – Но что толку?.. Ну, перейдешь ты ко мне, и что?.. Со мной тебе лучше не станет. Ты меня через месяц возненавидишь. Я ж тебя буду подымать, как и остальных, гнать в грязь на ночные стрельбы… Нет, ты лучше подумай… Сходи, посмотри разок хотя бы…

Я согласился.

Поздно вечером на скамейке мы с ним допиваем пиво, ждем наступления ночи: я жду машины из Польши, он ждет клиентуру; тишина, слышно только, как щелкают вентиляторы; в Holy Gorby кто-то разбил шары на бильярде. Эркки поругивает менеджеров:

– Вертухаи гребаные, совсем ничего человеческого за душой, на улицу из-за них сбежали… – Он старается говорить, понижая голос, немного воровато оглядываясь на окна, где размещаются квартиры старожилов и некоторых менеджеров, что перебрались сюда совсем, с семьями, и по вечерам, душным и насыщенным ароматами, из открытых окон доносятся звуки компьютерных стрелялок, голоса, ругань, смех или дурацкая музыка. – Даже не посидеть внутри… Могли бы у себя наверху блядский шансон свой крутить… – Я с ним соглашаюсь, киваю, и тоже поглядываю на окна. Между тем, Эркки продолжал: – Прикинь, выгоняют нас в коридоры, заняли лучшие места, и так жизни никакой… А мы не люди, что ли? Нам что, внизу без воздуха ютиться или вот тут вот сидеть… Мужики недовольны… А рычат на меня! А эти – ведут себя как свиньи. И зачем они нужны, что они делают? Сидят и считают наши часы, распределяют наряды, решают, кому в поле, а кому в овраг, кому в цех, а кому в казематы – на киче сушиться или собаку кормить… Кстати, знаешь, да, что Шпала вертухаем в тюрьме работал?

Я не знал.

– У вас, в Батарейной, недолго, год или два, сразу после армии, когда вернулся, а потом бросил, когда весь этот рэкет повалил. Меня это застало врасплох. Я часто у них бывал, мы с Лутей тусили. Как-то сидим, пиво пьем, Marillion слушаем, вдруг Шпала заваливает с двумя бугаями, тащат типа какого-то, глаза залеплены, кляп во рту, руки шнуром за спиной скручены… Я думаю: что такое?.. Они бросают его на пол и в ванной воду набирают. Шпала музыку выкручивает погромче. Пиво пить охота пропала, встал и ушел, а они там остались… Представь, того парня пытали под Marillion, под эту сентиментальную музычку! Это был слишком крутой поворот для меня. Вот только мы обменивались книжками, смотрели футбол, видик крутили, и вдруг парня пытают в ванной… Что произошло? Тогда я и задумался всерьез над тем, что мать говорила: иди учиться! И пошел…

Это я помнил. У него была прекрасная мама, тихая, хрупкая, бледная, с проницательным взглядом женщины из глубинки. Она преподавала эстонский язык на дому. Я поучился у нее немного, с меня денег она не брала, но я обязательно приносил какой-нибудь еды, сосиски или бабушкины пироги. У них не было дома мяса и молока, но всегда был кофе, который им присылали родственники из Финляндии. Она и Эркки вдвоем писали им письма. Он добросовестно учил эстонский и финский. Они, конечно, писали с ошибками, мать просила родственников исправлять их писанину и присылать письма с поправками обратно, по вечерам они садились за стол и серьезно изучали свои ошибки, переписывали исправленное наново, а потом писали очередное письмо, с большой серьезностью, даже торжественностью. Я смотрел телевизор в гостиной, а они усаживались на кухне со словарями писать письмо. Сначала придумывали его по-русски, затем выписывали неизвестные слова, составляли предложения, гадая падежные формы существительных. Я слышал, как они произносили финские слова, спорили: «Тут должен быть эссив, мамуля», «Нет, тут партитив», «А давай наугад», «Нет уж, попробуем поискать еще»; они возились со словарями, и в конце Эркки переписывал все начисто, терпеливо сопел, но работал увлеченно и с глубоким уважением к матери. Она тоже его уважала: и его увлечения футболом, видеоиграми и видеосалонами, хотя он зарабатывал, она всегда давала ему немного денег, и ничего плохого не говорила о его девушках и собутыльниках, никогда не ругала за пьянство, что меня удивляло, потому что все вокруг нас поносили, меня особенно отовсюду гнали метлой, но в его доме меня встречали хорошо, она воспринимала наши посиделки естественно, как плохую погоду, я приходил с дождем или снегом на плечах, с бутылкой молдавского портвейна или «Стругараша» за пазухой, она вздыхала, и ничего больше, пропускала меня (я думаю, что ко мне она относилась с особым уважением потому, что я, по ее мнению, был настоящим таллинцем, она Таллин в ссылке совсем забыла – ей было семь, когда их депортировали, – и чувствовала себя в Таллине чужой и многое у меня спрашивала), она делала для нас легкую закуску, варила кофе, подсаживалась к нам, заводила разговор, расспрашивала меня: как дела дома? как на работе? как учеба?.. Я вежливо отвечал, хоть и формально, но не врал, немного преувеличивая успехи в институте (я больше прогуливал, чем учился, и много пил и дымил), она вздыхала и говорила Эркки, что и он тоже мог бы поучиться – хотя бы в техникуме или профессиональном училище:

– Вспомни, что говорил дедушка, – добавляла она.

Их дедушка говорил: «Если не будешь учиться, то кончишь, как я!». Деда в конце жизни списали с завода на лесопилку сторожем.

– Мамуля, – отвечал Эркки, – уж на лесопилке я не окажусь. Я ведь каждый день учусь.

Он делал жест в сторону своего книжного шкафа: «Степной волк», «Путешествие в Икстлан», «Арабский кошмар», «Рукопись, найденная в Сарагосе» (эти книги и теперь с ним, они стоят на подоконнике нашего клуба возле его кушетки). На других полках стояли словари и самоучители по языкам, учебники и книги по истории и географии, а также всякая оккультная макулатура с прилавков Балтийского вокзала. Любимым занятием Эркки было запереться с бутылочкой вина или портвейна в своей комнате, включить музыку погромче, выкурить в окно косяк и завалиться читать, через часок открыть бутылку, выпить бокальчик и снова читать, еще через полчасика покурить сигарету, выпить еще и снова на диванчик с книгой, а потом отправиться на поиски, где бы добавить или кому бы рассказать о своих впечатлениях, рассказать свои сны, свои видения, и это было огромное удовольствие и для него, и для его друзей.

– Дорогая мамуля, не поздно ли мне учиться? И потом, разве не учусь я? Каждый день сижу и зубрю языки, читаю и конспектирую! Этого мало?

– Нет, не мало, – говорила она, – ты очень много занимаешься, молодец, – но стояла на своем. – К сожалению, так устроен наш мир, что без бумажки, в которой твои знания оценены, никто не узнает, как ты занимался, никто не даст тебе работу просто так.

Он с ней соглашался, что меня тоже удивляло, он соглашался с ней даже тогда, когда она выходила из его комнаты, оставляя нас наедине с бутылкой «Стругараша» или «Трех семерок», и он говорил, наполняя наши бокалы, что она права.

– М-да, логика у моей матушки железная, надо учиться, – говорил он, с грустью поглядывая на свой шкаф, понимая, что придется расстаться с приятными снами, и поступил в морской колледж. Это стало огромной потерей для нашего маленького общества, из которого люди в то время быстро исчезали – кого-то глотал так называемый бизнес, кого-то затягивала так называемая жизнь, кто-то отъезжал вперед ногами, а кто-то бежал куда глаза глядят, вот как я.

Он окончил колледж и отправился в моря. Его маме сделанный им выбор не нравился, о чем она мне все время говорила, когда я ее навещал по его просьбе. Я приходил, пил с ней кофе, разговаривал, она переживала, считала, что сама виновата в том, что он в моря ушел: «Это моя вина, что его куда-то тянет», – говорила она, я не спрашивал, почему она так считала. Потом я уехал, а она внезапно умерла, когда Эркки стоял с кораблем в Гамбурге.

Включилась рация.

Эркки! Эркки, прием!

– Вот он, Шпала, легок на помине, – шипит Эркки и отвечает ему, в голосе меняясь: – Говори, Шпалик! Слушаю!

Поднимай своих… Наряд… в поле… Готово… Ждут…

– Понял, Шпалик. Уже идем!

Он вскакивает.

– Ну, все, пора!.. Идешь смотреть?

– Да. Неужели в таком мраке будет кто-то стрелять?

– Хо-хо! Еще как будут! Сейчас сам увидишь. Только не подходи слишком близко, а то чего доброго и по тебе шмальнут, и прямо в рыло краской, глаза береги, пригодятся. Удар-то от шарика с краской мощный. Бывает, с близкого расстояния – нос в кровь! Под маской нос в кровь! Норовились пластины ставить…

– А если хоккейную маску или шлем?..

– Морду на шлем не натянешь, тут морда зомбака – главная фишка! А хочешь, – он на миг останавливается и смотрит на меня с дикой улыбочкой, – маску дам, с нами пойдешь?

– Нет.

– Ну, как знаешь. – И быстро спускается в подвал, я ковыляю с болью в моих коленях, ступеньки крутые, высокие, лестница уходит вниз резко, он исчезает из виду, иду в сырость за ним, прохлада, вой вентиляторов, потрескивание, слышу его крик: – Подъем!

Люди поднимаются с нар, бросают карты игроки, встает с газетой Кустарь – веселый пьянчужка, человек тысячи баек, откладывает старую газету и кряхтит:

– Неужто снова умирать? Хе-хе…

Галдеж и сборы…

Я сел на табуретку в сторонке, чтобы не мешаться. Народ вывалил в коридор, все толкаются, пихаются, переругиваются, облачаются. Кто-то, натягивая штаны, теряет равновесие и на одной ноге прыгает, наваливается спиной на металлический шкафчик, громыхание и хохот; кто-то притопывает, сапог никак не сядет, с матерком пошло; кто-то не может найти свою маску, бурчит: «А где мой гондон, Валера, не видал?».

Все это мне было в новинку, на меня поглядывали, и меня охватило легкое волнение, которое я испытал, когда меня взяли в тринадцать лет в футбольную команду и в раздевалке один старший мальчик (шестьдесят девятого года, скуластый, широкоплечий, по фамилии Козлюк) лихо скинул со скамьи мою сумку-батон и пригрозил надавать по мордасам, потому что я занял место у его шкафчика.

Эркки облачался перед зеркалом: первым делом он надел плавательные очки – для защиты глаз, сказал он мне и показал большой палец. Собрав в гармошку, неторопливо, щадя лицо, натянул маску (это заняло не меньше минуты, он натягивал ее довольно медленно, будто проталкиваясь внутрь питона), тщательно настраивал глазницы, расправлял морщины, подворачивал на шее края. Под рубахой на нем была какая-то шелестящая, как пластик, грудина, которую он соединил с краями маски, поверх нее застегнул старую, крепкую от впитавшейся краски робу, туго завязал грязные промасленные штаны, влез в сапоги. Другие наряжались схожим образом, даже движения те же.

– Тщательней заворачиваемся, но не тянем, не тянем! – покрикивал Эркки, похлопывая ребят. – Новички, не дрейфить! Смотрим на старших. Все помнят, с кем держаться? У? Я спрашиваю…

– Да. Да, – отвечали ему.

По очереди стояли перед зеркалом, поправляли глазницы, тянули маску влево, вправо, вверх, одергивали края. (О, черт! Я заметил: несмотря на то что у всех маски были одинаковые – болванка резиновая, – на каждом она смотрелась по-своему, у каждого свое было выражение.)

Матерясь негромко, они рычали, весь подвал наполнился рычанием… Я подумал, что они прочищают горло, но Эркки сказал, что они так разрабатывают голосовые связки.

– Если выйти и сразу начать громко рычать, то легко сорвать связки, нужно их немного разогреть… – Он увидел мой недоверчивый взгляд и добавил: – Ну, и ритуал тоже. – В это я охотней поверил. – Очень важно задержаться на минуту перед зеркалом, разровнять складки, погладить маску, порычать немного.

Посмотрел в зеркало и рыкнул:

– Гррр! Вот так! Теперь хорошо.

Тут же рядом, потеснив его плечом, появился другой мужик в такой же маске, приблизил свою жуткую морду к зеркалу, показал зубы и издал свой рык. Эркки отошел, пряча тряпицу в карман.

– Ну, вот оно – мое второе лицо, – сказал он мне.

Я догадался, что он улыбался, в нем чувствовался задор, по резиновым щекам себя хлопает, смеется, глаз я не вижу сквозь запотевшие стекла, но я чувствовал – смеются глаза, я ему сказал, что не вижу его глаз, но думаю, что он улыбается.

– Да, молодец, я улыбаюсь. А я тебя превосходно вижу. Да и не так важно, я – цель, по которой будут стрелять, это они меня видеть должны, а не я их.

Вскочив на ступеньку, вытянувшись как военный, он смотрит в коридор на свою маленькую бригаду.

– Ну, все готовы? Показались! Не вижу! – Все выровнялись. Наконец, ему отвечает нестройное мычание: «Да, да, да-а-а…» – Ну, тогда на выход!..

Он уходит по ступеням вверх, подталкивает Хромого. «Давай, шевелись!..» Поднимает засидевшегося на ступеньках Кустаря. «Хорош самокрутки крутить! Пошли, пошли, пошли!»

Кустарь с ворчанием поднимается, идет за ним, прихрамывая на обе ноги, держится за поясницу, со всех сторон слышатся вздохи, кряхтение, сопение. Они идут мимо меня, кто-то жалуется: «На ночь глядя носом в грязь неохота». «Не говори», – соглашаются с ним. Выходят, закуривают – «последняя перед боем», вяло смеются этой шутке. Я тоже вздыхаю, мои колени, спина, лестница далась мне с трудом – встаю недалеко от казематов, больше никуда идти не хочу, они уходят в поле. Встали. Выстроились. Постояли в ожидании. Я тоже стоял, ждал, думал, не закурить ли, и решил, что лучше не буду. Вдруг появляется свет фар, далеко. Я не вижу машин. Все очень расплывчато. Зрение мое совсем испортилось… Я приближаюсь к бригаде, слышу, как Эркки негромко говорит:…июля, две тысячи шестнадцатого года, Поле Смерти, Пыргумаа, над полем туман, одиннадцать часов ровно, свет в отдалении – это светят фары…

– Идем на фары!.. Все идем на фары… Первые номера со мной, вторые отстают, третьи номера отстают от вторых, вы знаете, как идти…

Люди мычат устало:

– Да знаем, знаем… Да, да, на фары…

Из дверей другого каземата появляется цепочка людей в масках – это люди Севы; самая длинная тянется из бункера № 3 – там командует Шарпантюк, слышно, как он лает на своих: «Смехуечки, прекратили!.. Маски на-де-вай!.. все!.. вперед!.. ать!.. два!.. Блять, копытами, мув-мув-мув!..».

Вышли на воздух и вертухаи, встали в сторонке – высоченный Шпала, его уродливая тень Лутя, и еще два каких-то незнакомых субъекта – они курили, потирали руки, негромко разговаривали:

– Посмотрим, как им наш сюрприз…

– Обосрутся…

Смех. Это были Миня Забей и Трефф (скользкие типы из свиты Нивалиды).

Отовсюду доносились команды:

– Идем на фары!..

– Идем на огни!..

Я тоже пошел на свет. Силуэты людей на холме: в плащах с капюшонами на головах, в руках ружья.

У кого-то включилась рация: «Казематы, давай голоса!..»

Эркки громко отвечал: «Есть» – и негромко: «Начинаем!..»

Замычала его бригада, застонала: идут медленно, нелепые, квелые, словно пьяные, отупело изрыгают утробные звуки, шипят, завывают… Силуэты на холме замерли. Насторожились.

– Новенькие? – сказал кто-то.

– Еще не видали такого…

Другие отряды зомби идут, идут, волоча ноги и шатаясь, тоже рычат, а кто-то идет и о своем болтает. Я среди них себя чувствую странно: все в масках, один я без маски. Нас становится значительно больше. Вот еще две группы вливаются. (Да, в тот год было много людей – армия!) Грозное рычание расползается по полю, туман, огни машин, фигуры пошатывающихся безработных в масках

– Бывали случаи, когда убегали… – рассказывал один на ходу. – Приехали пострелять, заплатили, выпили, расположились, заняли позицию, увидели нас, развернулись и уехали.

– Может, эти тоже сбегут?..

– Да нам хуже – впустую ходили.

– Не, эти не сбегут, – сказал третий голос. – Вон, смотри, ружья поднимают…

– Сейчас начнется мочилово.

Я встал. Мимо шли люди в масках, поглядывали на меня, самый последний, маленький и щуплый, сказал жалобным голоском «Была не была», втянул голову в плечи и побрел на огни. Послышались негромкие хлопки выстрелов.

По ржавой лестнице забрался на пожарную площадку, все поле как на ладони. Машины грозно светили с пригорка на полянку, по которой надвигались медленные человеческие мишени, все схожие друг с другом, люди-силуэты, они двигались одинаково, и у всех были одинаково белые головы, похожие на противогазовые маски. В темноте я не сразу заметил Шпалу с братом, они тут же, на пожарной площадке, курили, тянули пиво, в ожидании зрелища, с рациями наготове, чтобы направлять толпу. Я встал в сторонке от них. Фигурки у машин, не суетясь, заняли позиции, деловито заряжали, стреляли стоя или с колена, навалившись всем корпусом на капот. Они стреляли, но из игры пока никто не выбывал.

– Мазилы какие, – сплюнул Лутя.

– Погоди, наши не вошли в радиус. Еще с десяток метров, смотри по флажкам.

И точно, толпа прошла еще шагов десять – двенадцать, прежде чем попали в первого, что шел в голове этого жуткого клина, он был высокий и плечистый, с далеко запрокинутой головой, он шел размашисто и уродливо, выламывался из общего строя резкими дергающимися движениями, точно его била электрическая дрожь или был он паралитиком. Видно было, как заряд ударил его в лицо. Его большая голова дернулась. Он пошатнулся, сделал шаг в сторону, его перекосило. Он застыл. Его обходили другие. А он, ослепленный, постоял, будто соображая, что делать дальше, и драматично рухнул.

– Красиво грохнулся, – сказал Лутя.

– Опытный, – сказал Шпала.

Другие шли мимо упавшего, они покачивались, рычали, первые ряды, приблизившись к холму, вскинули руки и начали взбираться, тут по ним ударил залп, и сразу несколько тел попадало, выступили другие и тоже дружно дали, упали трое или четверо, легко и красиво, вскинув руки, падали плашмя на землю, все они незаметно отползали, юля промеж ног подступавших.

– Молодец Эркки, – похвалил Шпала, – хорошо надрессировал своих. Все бы так работали – цены бы нашему Зомбипарку не было!

Сколько же возни, подумал я, смотреть тут не на что, и начал спускаться.

– Ты что, уходишь? – крикнул мне Шпала. – Шоу еще не окончено.

– Погоди, – подхватил его брат, – сейчас второй отряд с оврага зайдет. Вот будет умора.

Но ничего смешного я не увидел. Нападавшие с тыла получили больше краски и заодно тумаков, – стрелки не собирались сдавать позиции, сблизившись с противником, они пускали в ход кулаки и ноги, не без удовольствия, – зомби отступали, изображая, будто их убили, они не падали, а, получив хотя бы неточный выстрел или легкий тычок, разворачивались и ныряли в темноту леса. Шпала был недоволен.

– Вот говнюки! Ты посмотри, что делают! Куда? Ебттвоюмать!

– Пойду им разнос устрою, – поторопился его брат вниз.

– Давай! Разворачивай этих скотов! Пусть давят! Пусть давят, чтоб они побегали от них! Мы сомнем этих уродов!

Я ускользнул с площадки вслед за Лутей. Через полянку, в направлении казематов, неторопливо шел один из убитых, без маски, на лице и шее его была краска. Он отплевывался и ворчал:

– Все равно натекло… и за шиворот… во зараза…

Это был Коротышка. Глядя ему вслед, я решил попробовать.

IV.

Пыргумаа

В анкете был пункт: черепно-мозговые травмы. Эркки посоветовал игнорировать этот пункт.

– Почему?

– Ставь прочерк, на всяк-случай.

– Сердечно-сосудистые заболевания…

– Тоже прочерк.

Я поставил прочерки.

Поначалу мне не понравилось в Зомбипарке; недели три привыкал. Никто не любил казематы, все спускались в них только по необходимости, засиживались редко и, как правило, в жару, зимой, если не топили, на полу и стенах появлялся иней. Все соблюдали строгое правило – на ночь запирать входную дверь и всегда перед выходом смотреть в окошечко, по форме напоминавшее «кормушку» в двери тюремной камеры. Старожилы рассказывали, как однажды стая волков пришла из леса, напала на сонного сторожа и пыталась съесть собаку в клетке, покусанный сторож спрятался, собака страшно скулила и взвизгивала, люди заперлись и тряслись от страха. Волков было шесть или семь. Никто не хотел рисковать. Приехали Шпаленковы, Лутя за рулем, Шпала палил из ружья и хохотал. Волки убежали. Шпаленковым этого показалось мало, они раздали смельчакам ружья, устроили травлю, но ни одного волка не подстрелили, нашли останки двух молодых самцов, свои разорвали.

Длинная лестница – тридцать ступенек – обрывисто уходит глубоко под землю. Она вливается в просторный подземный зал, похожий на винный погреб. Просторная комната с умывальником, скамьями и металлическими шкафчиками, где сидят рабочие, низкие столики, на них всегда карты, шахматы, пепельницы, домино… От этой комнаты идет коридорчик с дверцами – это дортуар, он похож на классический купейный вагон, но сами «купе» с кроватями, закрытыми тюлем или даже частично заколоченные фанерой, напоминают мне бретонские кровати (box-beds). В «купе» тесно, две пары двухъярусных кроватей, тумбочка в изголовье. Каждый в своем углу обустраивался как мог. Некоторые ставили фанеру у голой каменной стены, вешали одеяло. Я себе подложил дополнительную подушку, но это не помогало, холод пропитывал все. Мы на тумбочках жгли большие толстые свечи, которые обогревали наше «купе». Парафина здесь было много, в свободное время все занимались изготовлением свечных игрушек, в коридорах свечи горели на плошечках, как в церкви. Такую жизнь мало кто мог вытерпеть. Все расползались кто куда, не приезжали зимой или ночевали со сквоттерами; мы с Эркки ходили к Кустарю в мастерскую или еще куда-нибудь. Задерживались под землей надолго только те, кому совсем некуда было пойти; например, украинские каменщики, которые, заключив кабальный договор с каким-то хитрым предпринимателем, сбежали от него и мыкались по Эстонии, пока чудом не забрели в Пыргумаа, где их все устраивало, даже ничтожные деньги, которые они почти полностью отсылали домой; один был молодой, он даже не стонал, все ему было по приколу, как он говорил, и на все случаи у него были шутки и твиты Коноплянки, которыми он сыпал к месту и не к месту, другие, постарше и помрачней, вздыхали и кряхтели, чуть что, говорили – да уж не тот возраст по полям и лесам чучелом бегать; они год продержались, две зимы провели в казематах. Таких было мало. Беженец из России у нас прятался. Он был деревенский, работал у олигарха в поместье под Москвой, чистил водоемы, натирал плиточные дорожки, палил по дронам (стрелял он здорово). Его сделали псарем, или выжлятником, он выгонял собак, хвалился, что даже устраивал охоту – планировал, как загонять лося, как обложить кабана, но я ему отчего-то не верил (в моей кинокартине – в истории, что я снял в моем воображении, – я отвел ему роль не погонщика собак, и даже не уборщика вольеров, а – борзой: с радостным визгом, размахивая руками, он мчался за добычей). Он сказал, что ему страшно не повезло, кто-то подстрелил любимую собаку хозяина, и все свалили, конечно, на него, приковали наручниками к трубе, продержали неделю в подвале, истязали как могли, он чудом бежал. Я видел шрамы на его запястьях и следы от ударов на ребрах, глубокие темные шрамы. Он бежал в Эстонию, нелегально перейдя границу, жил у нас без документов, никакого прошения на убежище подавать не хотел, потому что был уверен, что его немедленно отправят обратно, а там кокнут; мы ничего ему посоветовать не могли, потому что, стоило кому-нибудь открыть рот, как он махал на человека и тараторил: «Знаю, знаю, ничего не говорите… Пропащая я душа… Ох, доля, доля… На Руси пропасть – что два пальца обоссать!..» Говорил он с характерной для бродяги отчаянностью, к сожалению, мне знакомой настолько, что я не хотел его видеть, отворачивался от него, избегал, не потому, что он мне был противен – он быстро у нас похорошел, совсем еще молодой, тридцати не было, – а потому, что напоминал мне о многом. В разные годы в разных европейских странах я встречал русских бродяг. Тысячи и тысячи, молодые и старые, плохо обутые, плохо одетые, вонючие, забытые, дурные, пьяные, потерянные – шатаются они по Европе, побираются, пристраиваются к группам цыган, образуют свои, тусуются с братьями-славянами, сербами, хорватами и прочими, всех их роднит бездомность – вот их подлинная национальность. Из них можно было бы собрать огромную армию, армию бездомных и неприкаянных. Он прибыл к нам с компанией пьяных эстонцев, они его подобрали возле супермаркета, где он спрашивал, как у нас сдают стеклотару, они ему объяснили, расспросили, он пожаловался на судьбу во всех красках, они ахнули и взяли с собой. Он тоже долго пробыл в казематах, и жил бы дольше, если бы не познакомился с эстонской хуторянкой, которая была чуть ли не вдвое его старше, она прибрала парня к себе. К нам ехали и ехали, поломанные судьбы, спившиеся, проигравшие в казино, потерявшие все, они приходили и уходили, смотрели на все с грустью и уезжали, не возвращались, и как-то Эркки сказал, что не они решают, быть им с нами или нет, место решает. Может быть, он был прав. Случайные пропойцы не выдерживали ритма, казематы требовали физической выносливости и дисциплины. После трех дежурств в каземате, когда за ночь делаешь до пяти выходов на стрельбище, я на все смотрел проще. Город казался фальшивым и праздным, как драг-шоу. В моем сердце цвело настоящее презрение к витринам и огонькам, к расфуфыренным женщинам и дорогим машинам. Я ощущал в себе биение другой жизни, я верил, что все делаю правильно; мною сделан правильный выбор, думал я в угаре, вызов брошен, я на верном пути! Но когда угар сходил, я не мог не признаться себе в том, что бравада моя нелепа – в Пыргумаа меня зовут не принципы и убеждения, а нужда: я нуждаюсь в деньгах, понимал я, нуждаюсь так, как никогда не нуждался; мне нужны эти проклятые двести евро, мне больше негде их заработать. Боже, как я в такие минуты ненавидел деньги! Неужели я никогда не сброшу проклятый хомут?! В сознании гремели яркие монологи, я задыхался от ненависти, но в глубине наслаждался позой: мое унизительное положение доставляло мне жгучее удовольствие (я бы даже назвал это похотью, наркотической тягой). Похмелье от этого чувства наступало быстрое, но держало оно долго, как долго меня держит ссора с моим сыном (ни с кем больше не переношу я ссоры столь болезненно, как с моим малышом). Тогда я себя старался чем-нибудь отвлечь, но истина всегда караулит подле, как хищный зверь или болезнь, она поджидает момента слабости, чтобы впиться в оголенное место человека и принудить его посмотреть ей в глаза. По понедельникам я возвращался домой рано. Дома никого не было, часа два я оставался один. Это были самые трудные часы, самое безмолвное время, музыка не помогала, наоборот, она усугубляла давление внутренней тишины. Я гремел предметами, разговаривал с кошкой, включал толстую шумную струю воды, напевал себе что-нибудь, вел себя так, как ведут себя люди, которым кажется, что за ними наблюдают; за мной наблюдала тишина, и одиночество, казалось мне, стояло в сторонке и смеялось, прикрыв ладошкой свои гнилые зубы. Я мылся, переодевался, пил кофе или чай, шел в детскую, там всегда была незаправленная кровать малыша, я ее убирал с необыкновенным наслаждением. Как-то я случайно пнул ногой игрушку, нагнулся, чтобы поднять ее, и увидел его носок, носок моего мальчика. Он пронзительно напоминал о его маленькой ноге, и мне, без всякой видимой причины, стало жаль малыша, а через него – себя. Обычно я для себя нахожу массу ругательств, крою себя на чем свет стоит, это успокаивает, притупляет боль, как анестезия, но тут меня взяла за жабры жалость. Так неожиданно! И так непонятно. Я бы расплакался, если бы не успел подавить в себе это чувство. Я его быстро прогнал, поэтому не успел в нем разобраться (бессилие, наверное). Знаю, где оно сидит во мне, оно есть в каждом. Я сбегал в клуб, там я был при деле, дела помогают отвлечься, забыться. Но стоит остаться одному, как меня тянут на дно тяжелые мысли, которым я не в силах противостоять, я чувствую себя бесполезным, ненужным, все во мне искусственно и фальшиво. Позже я нашел одно средство: я надеваю маску. На какое-то время помогает.

Мой первый заход был неудачным – я разбил локоть, думал, что трещина, но быстро прошло. Натер на шее маской волдырь и долго ходил с шарфиком. Заработал за сутки пятьдесят евро, расстроился, но на вторые сутки выпало семьдесят, вместе получилось сносно, и как-то потихоньку втянулся. Есть в этом особый вкус: идешь в маске в толпе таких же идиотов, рычишь, в раж входишь и вдруг из ниоткуда получаешь крепкий щелчок в голову, стекла заливает краской, и ты падаешь, падаешь, и смеешься под маской – точно как в детстве: я умер, валяешься себе в траве, тебя нет, тебя больше нет… приятно, особенно если солнышко светит… потом отмываешься, хлебнешь-курнешь и снова в поле, забытье… Иногда ловишь кураж, когда видишь, как они стоят и целятся в нас, ревешь на них, они стреляют, ты рычишь и прешь – не страшно, стреляй! А они мажут, мажут. Ты идешь и смеешься, но не своим голосом, ты ревешь от смеха, до слез, экстатически, чувствуя, что тебя не видят, видят нечто другое, прущее вперед, как скотина. Синяки приходилось прятать, они были повсюду на теле. К маске я быстро привык и даже вел с ней философские беседы. В ней тоже что-то есть, в этой грубо отлитой простодурке, в ней чувствуется характер (я ее оставил себе, иногда надеваю дома, когда никого нет, хожу в маске по комнатам, рычу, кошка боится, прячется от меня; или иду к соседке, когда та в отъезде, хожу по ее квартире, открываю окна, поливаю цветы, сижу в ее кресле – все в маске, это очень необычное состояние, когда ты в маске, кошка долго привыкала). Сначала мне было интересно, смогу ли я различать наших людей, не сольются ли все в одно? Когда я первый раз облачался (будто ныряя в другую кожу), я так нервничал и спешил, что поранил лицо, и мимоходом подумалось: мы влезаем все вместе в большого питона; а когда мы поднялись наверх, я подумал, что наверх мы так и не выбрались, надо мной все такой же давящий потолок, хотя на глаза мне давила, конечно, маска; когда мы двинулись в лес (дело было днем и в лесу, было много кочек и стволов, о которые я ударялся), я подумал, что мы сидим в подводной лодке, в которой плывем на наших обидчиков, но в лесу ушибы меня отрезвили, и мысли прекратились. Хоть и делают маски по одному шаблону, у каждого болвана своя рельефная биография и, следовательно, своя козья морда, которая помимо твоего желания приобщает тебя к остальным. Мир сквозь глазные прорези не только кажется другим (стекла мутные и неровные, ты словно не своими глазами смотришь), он становится странным, другим, потому что, когда ты в маске, к тебе иначе относятся; когда ты в маске, все как-то проще: ты – мишень, ты – другой. В маске, несмотря на то что она изолирует и устраняет мое лицо, я более социализирован (я не антисоциальная личность, в целом, просто я с сомнением отношусь к общепринятым ценностям), больше связан с моей группой чудаков в похожих масках. Резина нас роднит, она нас делает командой, отрядом, единым целым с общей задачей: умирать и восставать как можно чаще, чтобы больше заработать. Для этого нужно сделаться притягательной мишенью, чтобы у стрелков возник азарт попасть именно в тебя. Ты обязан выделиться. Чтобы тебя заметили. Они должны начать шептаться: «А, вон, смотри, какой чудик идет», «Я его первым шмальну», «Нет, я его…», «А давай на спор!». Их охватит иллюзия, будто мы – нелюди, и в нас интересно будет стрелять. Для этого мы учимся ходить, придумываем, что бы такое надеть, учимся падать красиво (ведь это тоже запоминается, да и съемка потом покажет). Всем этим ухищрениям обучал нас Хореограф, и бывалые показывали тоже. Получив свой выстрел, мы красиво умрем, искусно покинем поле, а потом незаметно вернемся, заманивая в игру, уводя глубже в лес. Чем дольше забава длится, тем больше мы получим. В маске мне легче думалось. Ты словно исчез, тебя нет. Обо мне думают, а я – другой, их мысли пролетают мимо меня, их статьи и рецензии не обо мне, не о моих книгах они судачат, потому что я – во времени сновидения, я – другой, и, пока этот другой идет навстречу фигуркам на холме, пока он так бесстрашно рычит и надвигается на фары и огни, которые в неровных стеклах маски превращаются в световую паутину, я иду, разрывая эту световую паутину, и думаю… да, я могу думать! – и очень смелые, дерзкие мысли приходят в голову в такие минуты! Маска защищает не только от выстрелов, краски, криков – она заглушает крики внутри моей головы, мои собственные вопли заглушают мои внутренние гневные мысли, узлы моей нерешительности стремительно развязываются, и я кричу, кричу легко и свободно, страшным голосом: ох, я и не полагал, что могу быть таким ужасным! да я – монстр!.. монстр, который получит выстрел в лицо, упадет и умолкнет, тишком отползет, поднимется с колен и пойдет в казематы отмываться; отмывшись, монстр натянет маску и снова отправится в поле. Вопли в маске у каждого тоже индивидуальные, каждый, в конце концов, кричит что-то свое, одинаковых криков не бывает, – я моих болванов не только различал по голосам, но и понимал, о чем кричал каждый. Их вопли не просто рычание и кривляние, их вопли – рассказы, в них я слышал горечь, отчаяние, проклятие, ненависть, боль, презрение, достоинство; эти возгласы сплетались в одну большую песню омерзительной постановки – развлечение, entertainment, ради которого в Зомбипарк приезжали люди чуть побогаче (несмотря на то что дело это в целом постыдное, я своего места в нем не стыдился, как-то Эркки сказал: лучше быть по эту сторону омерзительного шоу, лучше ходить в маске, чем с ружьем, – и он прав).

Маска надежна, словно шлем. Удивительно, когда я в маске, даже головные боли отпускают. Я с ней обращаюсь как с питомцем: разговариваю с ней, просовываю пальцы в ротовое отверстие и делаю вид, будто маска мне отвечает. Растягиваю резину, меняю выражение моего двойника. Вот он расстроился, вот он хохочет. А вот призадумался. Смотря как тянуть… Я подбираю ему роли, настроения, сообщаю самые комические оттенки. Наконец, я дал моей тетёхе имя: «Унтерменш» – так зовут мою маску. Унтерменш меня многому научил: смеяться отвратительными голосами, смотреть на мир его глазами – с усмешкой Симплиция. Маска стала моим приятелем по невзгодам. Когда я смывал с нее краску, я ей нежно шептал: «Что, друг, опять тебе разбили рожу, да?.. если тебе разбили рожу, значит, мне ее тоже разбили… потерпи, еще заход, и отваливаем».

От такой жизни у меня появлялись странные мысли, – не сами мысли были странными, а их строй и то, как они появлялись, они заходили, как крупная мебель, которую развинчивают и вносят по частям. И не всегда догадаешься, что тебе принесли, когда смотришь на какой-нибудь ящичек, – неужели это письменный стол? Нет, пока это не стол. Вносят тумбу, и ты все еще не понимаешь: где же мой стол? Зачем мне эта тумба? И даже когда вносят подстольницу, крышку, опоры – все это еще не стол… его предстоит собрать, но мысли – они же слишком скользкие, как их собирать? Как хранить? Как помнить? Мысли бывают едва уловимы, как запахи: первая часть испаряется, не дождавшись второй. Меня беспокоила их несвоевременность и плавкость, медленная текучесть. Они меня уводили, я шел, не понимая, куда иду и зачем, забывался… Я привык к тому, что тишина давит на уши, но, когда тебя настигает безмолвие, кажется, будто ты оглох – оглох внутри! Бывает, еду в автобусе или трамвае по городу, по какому-нибудь делу, укачает, забудешься; еду и смотрю на молодого человека, что сидит передо мной с мобильным телефоном. Мысленно надеваю на него маску, примеряю, представляю, как он в ней выглядел бы… Так, хорошо, маска ему подошла, меня устраивает то, как он в ней сидит, закинув ногу на ногу, глядя в телефончик, просто отлично, я снимаю с него маску, беру парня целиком и перемещаю его в дортуар. Он вытягивается на деревянных нарах, засыпает, я снимаю с него кроссовки с цветными шнурочками, ставлю под деревянную кровать сбитые башмаки, наряжаю в промасленные штаны, рваный свитер, на тумбочку складываю его тетёху, грязный «петушок», шарфик, документы, старый телефон; и, когда он просыпается от вопля: «Казематы!.. Подъем!.. Казематы!», ему сорок или сорок пять лет, у него мешки под глазами, развод за плечами, седая щетина на дряблых щеках, покраснения от пьянства, резины и краски, грязные манжеты, грязный воротничок, плохие зубы, глубокий взгляд, редкий волос и шумное дыхание. Он встает, кряхтит, натягивает старые башмаки, ворчит, застегивая бушлат, раздражается, когда слышит понукание бригадира, смотрится в зеркало перед выходом, вместе с другими рабочими зомби поднимается по лестнице, высоко задирая колени и топая тяжелыми башмаками. Пока он поднимается, его настигает прошлое, и с каждой ступенькой становится тяжелей. Наверху он вздыхает, озирается. От подъема и свежего воздуха слегка кружится голова. Он торопливо закуривает и смотрит в поле. Перед ним по лысой поляне стелется серебристый туман, сквозь туман пробиваются огни машин. Он слышит команду: «Идем на огни!..» Послушно, с остальными, он идет на огни, поправляя на себе маску…

Возможно, это ждет и моего малыша тоже. В надежде, что этого не произойдет, я лежу в каземате и, как насос, качаю небольшую струйку денег, чтобы малыш мог получить хорошее образование, которое не гарантирует его в будущем от такого же жалкого исхода, от подобного дортуара и воплей в поле, выстрелов и смеха, беготни в резиновой маске.

Иногда долго щемит в груди, точит какой-то ручеек, я хожу сам не свой неделю, другую… спрашиваю себя: чего я хочу? Наедине дома, среди вещей малыша, которые смотрят на меня с упреком: чего ты хочешь от жизни? Я иду на кухню, зажигаю свечу, наливаю чай, сижу, курю. Вдруг надеваю маску, приставляю к голове воображаемый пистолет и спрашиваю себя: чего я хочу? Ради чего живу? К чему бы я мог устремиться? На что хотел бы направить всю свою силу? Ради чего мог бы пожертвовать собой? Я устал ходить вокруг да около, ездить с лекциями, устраивать перформансы, слушать и говорить одно и то же. Сколько лет я потратил впустую! Я находил какое-нибудь занятие – что-нибудь «достойное», что-нибудь «важное» – и самозабвенно этому занятию отдавался. Думал ли я, ради чего я убиваю себя? Мне важен был процесс. Не только. Я верил, что в результате есть тоже какой-никакой смысл. Я искал смысл. Ось. Я ходил по музеям, ездил на концерты, встречался с людьми… Я жадно впитывал, набрасывался, искал что-то в книгах… я с книгами, признаюсь, нехорошо обращался; как и с людьми… теперь, когда я стал читать медленно и бережно, я понимаю: обращался с книгами я плохо, впрыгивал, наспех проглатывал, ко всему относился с поверхностным высокомерием, мол, все ясно, все понял, ну, с этим писателем разобрались, прыгаем в следующий поезд… Теперь мне стыдно, очень стыдно… Я сочинял, я думал – вот оно! Я нашел! Я взлетел! Куда я взлетел? На какую ступеньку запрыгнул? Там все те же тридцать ступеней, сколько ты ни прыгай, все равно идти либо вверх, либо вниз, и туда, и сюда – все одно. Я понял: все это была шелуха, и писал я, честно говоря, так же, как и читал, тоже впопыхах, как борзая в погоне за зайцем… Не жизнь, а суета. Я не могу жить. Не умею и не хочу наслаждаться, не хочу красоваться и всем втирать, будто у меня полный порядок. Я должен признаться, меня не беспокоит мой имидж не потому, что я такой независимый, а потому, что наплевать на человечество. Служить людям не хочу. Я не считаю, что люди достойны моего внимания. Я слишком много им отдал, чтобы продолжать собой жертвовать, смотреть на них, думать о них, за них переживать, за их эфемерное будущее… Да наплевать мне на то, что с вами будет. Трясите плакатами дальше. Я уже сейчас жить не хочу. Мне уже сейчас тошно. О каком будущем речь? Ради чего жить? Деньги я презираю. Развлечения – пустое. Слава – глупость. Вообрази толпу. Московское или лондонское метро в час пик. Пробки на МКАДе… Посиди в машине в такой пробке часа три… каждый день… в течение месяца, хотя бы… вот ты сидишь в машине и слушаешь голос человека в радиоприемнике – это и есть слава: голос в радиоприемнике, или твое имя, произнесенное этим голосом. Все еще хочешь славы? Власти? Над кем? Над этим метро? Над людьми в пробках? Тогда ты идиот. Жалкий смешной недоумок. Жить ради себя и семьи – тоже глупо. Мелко. Нет. Я хочу свободы. Жить так, чтобы не зависеть ни от денег, ни от случая, ни от судьбы! Не хочу быть плотью. Не хочу быть именем. Не хочу привязанностей и чувств. Хочу абсолютной свободы. Чтобы миллиарды людей шли мимо меня, как призраки, ничего во мне не вызывая. Ни один из них. Пусть идут мимо – со своими проблемами, книгами, песнями, гитарами, плакатами, битами, оружием, конституцией и топором, пусть проходят мимо! Я хочу быть свободным от них, как камень свободен от волн. Хочу Свободы. Безличной. Без совести. Без сердца. Без разума и сострадания. Без прошлого, настоящего, будущего. Абсолютная. Безличная. Безграничная. Свобода. Вот цель. Вот это я понимаю! Если хотя бы один человек достигнет Абсолютной Свободы, у общества, которое ему в этом способствовало, будет оправдание. А пока что мы все прах.

⁂

Мы знали, что Эркки где-то работает, куда-то ездит. Появлялось грязное белье, он бегал мыться, стирал в подвале, – но ничего не рассказывал. Так вот, когда мы стирали одежду Инносента, и я во второй раз пытался запустить стиральную машинку, что-то было не так… пока я возился с машинкой и проводами, Эркки, перед зеркалом разглядывая на лбу шишку, которую ему засадил нацист, вдруг сказал:

– Даже в Пыргумаа я не получал таких шишаков, а!.. Наглец…

– А что ты там делаешь, если не секрет?.. – спросил я и рассеянно пожаловался: – Денег совсем нет. Можно там сделать пару сотен в неделю?

– Можно, – сказал он, – можно и в два раза больше…

– Только криминал меня не интересует.

– Никакого криминала, чувак, – ухмыльнулся он, остановился, полез в один карман, – сейчас сам увидишь, – достал телефон. – Криминал не предлагаю. Упаковка окорочков, мытье мясных туш, погрузка навоза… и так далее… А вот, гляди, заброшенный луна-парк, – я увидел Чертово колесо, высоченного типа в бушлате с топором и в жуткой резиновой маске. – Работа простая. Сдельная. Налик на руки в конце дня. Можно стоху за день сделать, можно две… а то и больше – смотря на что подпишешься и как пойдет. Работенка, понятно, грязная, условия и контингент так себе, но ты ж чувак не из прихотливых…

Я увидел покойницу, которая лежала в гробу, одетая в белое убранство, над ней склонялся скелет в монашеском одеянии, из груди покойницы торчал колышек, в руке скелета была роза, костяная рука тянулась к груди мертвой девушки…

– А это что такое?! – воскликнул я. – Это тоже там?!

– Да, да, – важно сказал Эркки. – Это наш Театр ужасов…

– Гран-Гиньоль Харьюского уезда!

– Ха-ха! Я вижу – тебе уже нравится.

В первый день меня там все очаровало, погода была веселая, я всюду шастал, сделал много фотографий, увидел много чудного, мелькали знакомые рожи, одутловатые, побагровевшие, – с трудом верилось, что они все еще живы! Я то и делал, что повторял: «Это бизар, бизар… Да тут братва со всех Нижних Коплей собралась… Вот это место!.. Ну и дела!..». Эркки усмехался и шептал, чтобы я скомкал улыбочку и спрятал ее в задний карман. «И вообще, в Пыргумаа лучше болтать поменьше и не фотографировать… Ты не похож на туриста, ты – со мной, а раз со мной, значит, такой же, как все. А раз ты такой же, как остальные, то и веди себя соответственно». Сказано это было довольно серьезно, но я не обиделся. Напустил на себя угрюмость. Перестал фотографировать, батарея телефона скоро села, я не успел ответить на звонок Лены, и она мне потом устроила взбучку, но я показал ей, что заработал за две ночи сто пятьдесят евро, и Лена успокоилась. «Не так уж и много», – сказала она. «Так что, – спросил я, – думаешь, не стоит туда ездить?» Она сказала, что пока у нас другого выхода нет, и я стал ездить…

В Пыргумаа жизнь вращается волчком. Ничтожные события захватывают людей и подчиняют, какая-нибудь мелочь может овладеть сознанием человека до такой степени, что он будет ею одержим и других за собой затянет, тут все крутятся в одном водовороте и говорят об одном; стоит на день уехать отсюда, как ты выпадаешь из общей кухни и становишься чужаком, все бредни, как пиявки, с тебя сваливаются, и ты сидишь где-нибудь в кафе – в «Пегасе» или «Маурусе» – и сам себе удивляешься: неужели такая чепуха мной владела до такой степени, что я ни о чем другом неделю думать не мог? Сон, настоящий сон!

За кольцами дорог, за извивами реки, вдалеке от больших домов, посреди лесного массива с мутными водоемами, оврагами и холмами находится Пыргумаа, поселок разбросан, как потерявший сознание пьяница, лежит он на гравии, раскинув руки и ноги.

Я бежал от вибраций города сюда, в другие грубые вибрации, стараясь заглушить мир коровьим ревом, работой пилы и хрустом костей, гулом морозильных камер и хлопками пневматических и пейнтбольных ружей. Я укрывал здесь мое лицо под кожурой морды, чтоб не встречать взгляды, не здороваться, не отвечать на звонки и письма, не искать издателей, не встречаться с читателями, – я не хотел быть собой, хотел забыться.

Пыргумаа – временем обойденный закуток, покинутый людьми прогрессивными, модными, хваткими, способными вертеться в колесе современной жизни, вариться в информационных котлах и не терять голову на крутых виражах. Пыргумаа – земля неудачников и лузеров, которые оправдывают свою лень образом мысли, постсоветскими травмами, «новым эстонским режимом», «звериным лицом капитализма», кризисом. Здесь живут люди-тени, нелегальные, вороватые, из самого времени исторгнутые. Тараканами зовет их Хозяйка; сквоттерами горделиво зовут они себя. Они говорят, что занимаются поиском гармонии и покоя. Не верьте. Они говорят, что им надоела суета, они открывают свое дело здесь, в стороне от суматохи. Брехня. Они вам навешают лапши на уши… Скажут, будто они хотят переждать момент… какой-то момент им надо переждать, а затем взяться… Надо переждать момент, чтобы начать все с чистого листа, скажут они зеваке, заехавшему в Пыргумаа, зевака встал посреди улицы с покосившимися заборами, разросшимися травами и потрескавшимся асфальтом, стоит зевака и смотрит по сторонам, глазам не верит: где я? – спрашивает сам себя. И тогда к нему подходит сквоттер и начинает объяснять, что залег здесь ненадолго – вот уже второй год думу думаю… О чем?.. Да как всегда – о жизни, конечно, скажет он философски, шевеля пальцами. Ведь жизнь – сцепление моментов, скажет он, сцепляя пальцы, и, размыкая их, пустится в пояснения: бывают моменты – череда неудач, черная полоса, так сказать, а бывают пустые дни, ничего не сделаешь, совсем пустые, хоть ты тресни, хоть об стенку горохом разбейся, а все как белка будешь в колесе вертеться. А есть живительные дни, и хлопнет кулаком в ладонь! Такие редкие, тогда можно прыгать, потому как под ногой твердая почва появляется. Не знаю почему – секрет жизни, тайна. Вот и нужно дождаться такого верного момента, чтобы прыгнуть и взвиться. И они ждут… занимают дома, которые позволяет им занять Хозяйка, вешают на двери надписи со своей фамилией (вряд ли подлинной), чтобы другие знали: место занято, это мой дом. Так, по милости Хозяйки, они становятся бессрочными сквоттерами: они живут в чужих домах без воды и электричества третий год; бросив старую жизнь, не торопятся начать новую; сидят в Holy Gorby, курят травку, пережевывают одни и те же байки, просматривая на видео записи старых футбольных матчей; вспоминают имена старых футболистов, вспоминают свои спортивные достижения, говорят о своих победах и поражениях с одинаковой гордостью (неудачи тут ценятся больше, чем победы; инвалид – герой; отмотавший срок – пострадал). Сквоттеры не знают, как долго они будут тут жить, они не загадывают (никто не знает, сколь долгой будет милость Хозяйки, – взъерепенится и выгонит тараканов!). Сквоттеры у нас не бывают младше пятидесяти. В Пыргумаа они ведут себя тихо, потому как полицию не станут вызывать – за проступок тут иначе наказывают: приезжает Шпала и выволакивает провинившегося из дома, везет к Хозяйке, а та уж решает… Они стараются меньше пить, «вести себя цивильно», они прячут свои татуировки и шрамы под рубахами с длинными рукавами, стараются не жестикулировать и не тявкать по фене. Здесь выработались новые манеры, – как и кто стал их основателем, неизвестно. Здесь образуются семьи – обломки прошлого пытаются прирасти друг к другу своими рубцеватыми частями, они знают, что это временно, но их это устраивает. Любимая шутка сквоттера: «Зачем мне постоянный вид на жительство, если никто не живет постоянно?»

Здесь улицам дали советские названия: «Улица 1 Мая», «Улица Великого Октября», «Улица В. И. Ленина», «Улица Коммунизма» – четыре главные улицы Пыргумаа, все прочие – переулки, такие короткие, что давать им названия посчитали глупым. В одном таком слепом темном переулке в маленьком желтом доме без электричества живут два эстонца – единственные в Пыргумаа, их зовут Ротть и Пеэт, фанаты панк-рока, я к ним часто захожу послушать музыку. Они получают деньги в советских рублях, на которые покупают еду и выпивку в Holy Gorby, их это прикалывает, они смеются: – Думал ли, что снова буду зарплату получать в рублях, ха-ха? – говорит Ротть. – Ёпаный теревянный, а живучий сука! – говорит Пеэт. Они работают на ферме, чистят коровники, собирают навоз, водят «Робур» по очереди – водить старую машину их тоже прикалывает. Они часто попадаются на глаза со своей тележкой, на которой возят аккумуляторы в гаражи на подзарядку. Я их спрашивал, как им тут зимой живется? Они ответили, что лучше, чем на улице. Да, понял я, эти всякое повидали… Остальные дома в этих мертвых переулках стоят пустыми и униженными. В них царствуют тлен и разорение. Зайди внутрь, посмотри, какие чудные картины пишет на стенах плесень! Мир вокруг бушует и крошится; он живет так, как будет жить планета, когда не станет человека… Оглянись кругом! Деревья машут ветвями, роняют иголки сосны, бросают листву и пух тополя. Поселок дичает… По осени слышно, как падает яблоко – оно падает так, как ступает тяжелое копыто лося. Дороги усыпаны черноплодкой и сливой… Кругом запах прелости, браги, самогонки… Природа, истомившись в больших городах, прорывается здесь с удвоенной силой, мстительно торопясь овладеть всем, что принадлежало людям. Кусты выломали из заборов доски, деревья, пробив стекла, влезли в дома, переплелись ветвями над дорожками. Большие жирные крысы шныряют, на них охотятся рыси. Лисята снуют по тропкам, за ними приглядывает тощая лиса, покашляет, завидев человека, лисята попрячутся. В запущенных садах много птиц – они поют необыкновенно громко.

На перекрестках ржавеют ненужные дорожные знаки, покосившиеся фонари светят грязно-желтым прошловековым светом, в темноте играет огоньками и неоновой вывеской восьмидесятых салун Holy Gorby: – Welcome! – приглашает восковой Горбачев. Ты входишь: за стойкой стоит усатый цыган Тобар Бурлеску (или его брат-близнец Казимир), на стенах портреты спортсменов прошлой эпохи, улыбчивые космонавты, американские президенты, томные актрисы, на полках рядом с книгами стоят бутылки, на стенах висят инструменты, ружья, сабли, мишень для дартса. Тебе нальют пиво, предложат странное меню, таких блюд, я уверен, ты никогда не пробовал и нигде не попробуешь… А стоит выйти во двор, как оказываешься на трамвайной остановке! Да, да, на самой настоящей трамвайной остановке с ржавым трамваем. – Можно проехаться по окрестностям, совершенно бесплатно, – и ты садишься, Тобар встает за руль. – На таком драндулете небось не катались… – Нет, – говоришь ты, – не катались… Трамвай трясется и гремит. – Груда металлолома – ан едет! – Тобар хохочет, и на душе отчего-то становится весело. Трамвай еле ползет, лампочки его светят тускло, но этого достаточно, чтобы увидеть, как напуганные лисы, блеснув глазами, улепетывают, вспархивают с ветвей вороны; из темноты выступают надписи, ты видишь резиновые маски на кольях забора, разодранную одежду; и в конце пути у сарая стоит с приспущенными штанами манекен в характерной позе. Развалюха везет недалеко. Тобар показывает военную технику, везет дальше – до взлетной полосы, на которой стоит ветхий кукурузник. – Неужели летает? – спросишь ты неосторожно. – А то как еще! – ответит Тобар, накручивая ус, и вот ты сам не заметил, как оказался в самолете и летишь… летишь, под тобою лес, поля, в полях гуляют коровы, стоят мрачные ангары, ты видишь Колесо обозрения, аттракционы, большие ворота, к воротам подъезжает старый «Робур», маленький, словно игрушечный.

⁂

Прошлое лето выдалось жарким. Да теперь каждое лето жарче и жарче. В холодные дни я легче переношу город. Размякнув в тепле, люди дуреют и не сдерживаются, теряют бдительность, многое себе позволяют, несут ересь в транспорте; в холоде они сдержанней, не медлят на улицах, торопятся домой, туда уносят свою глупость, которая в жаркие дни вся из них лезет наружу; в жаркие дни я обхожу людей за несколько шагов, как большие лужи, скамьи я бы запретил, я бы попросил нашу мэрию увезти из Каменоломни все скамьи, чтобы никто не засиживался на них до утра.

Я приходил к Эркки в катакомбы, побродить по мрачным коридорам, попить пива в прохладе, работы не было ни у него, ни у меня. В жаркие дни любители пострелять съезжались по ночам, целые отряды по восемь человек ждали в очереди, начищали ружья, машины разрывались от hard-n-heavy, в свете фар бродили хмельные экстремалы, смеялись, переругивались. Среди них на коротеньких ножках вразвалочку ходил Тёпин, оформлял договор, собирал деньги, выдавал талоны и проверял оружие (последнее он часто игнорировал). Они приезжали и совсем большими группами на расписанных под стать автобусах. Костюмированные под героев постапокалиптических боевиков, в пятнистых платках, с разукрашенными физиономиями, сидя на досках и картонках, жарили мясо на костре, шуршали упаковками протеиновых батончиков, вскрывали консервы, пили пиво, швыряли банки в темноту, палили по ним из пневматического оружия, разминались в ожидании своей очереди, фотографировали друг друга или делали селфи с нашими ряжеными. Сколько мусора после них – по утрам было много работы, всюду воняло мочой и рвотой… Слава богу, длилось это совсем коротко, популярность игры быстро падала, место выживало за счет бара, старых машин, сюда приезжали поглазеть на обломки прошлого, Театр ужасов и так называемый ретромузей, который устроил в развалинах фермы Валентин.

Валентин – кооператор восьмидесятых, в его жилах та самая дрожь, с которой открывали свои лавочки в период перестройки; это не уйдет, один раз переболел золотой лихорадкой – болен навсегда. Послушать Валентина, так он последние тридцать лет неистово пытался укротить судьбу. Он будто впрыгивал на ретивую лошадку, а она его сбрасывала, он впрыгивал в седло, делал несколько скачков, и снова падал, летел кубарем, как жив оставался, никто не знал, он сам дивился: «Вот было дело в девяносто шестом – мать моя женщина! Как жив остался, не знаю».

Все, к чему он прикасается, мгновенно становится его собственностью. Так и собралась его коллекция. Говорят, все началось с «клюквы» – торговли иконками и орденами; а теперь – загляните к нему: чего вы только не найдете! Думаю, страсть к собирательству зародилась в нем от вечных мытарств и выродилась в особого рода перверсию.

Он был в Эстонии одним из пионеров секонд-хенда. Бизнес его сгорел еще в середине девяностых. Что он делал, как жил потом, я не знаю. В его глазах алчность смешалась со страхом, он выглядит, как только что ошпаренный человек. Говорят, Валентин приехал сюда на своем фургончике, занял брошенный дом, провел электричество, устроил в нем склад, с тех пор так и живет на груде мусора, как навозный жук. Настоящий старьевщик, скопидом. В его ангаре кучи старья – и это называется ретромузей. По-моему, это больше походит на синдром Плюшкина. Что думают японцы или китайцы, когда входят в его владения? Для них он сам по себе арт-объект, представитель наивного искусства или что-нибудь в этом духе. Я видел много раз: они медленно бродят среди ржавых велосипедов и машин, посматривают очень внимательно на статуи, собранные Кустарем из всяких железяк (Валентин с мастером давно и очень плотно торгует). Туристы ко всему очень внимательны, их лица сосредоточенны, они фотографируют аппарат для газировки и телефонную будку, желтую бочку с надписью «Пиво», милицейский УАЗ с чучелом милиционера, отдающего честь, с палочкой регулировщика на деревянной руке. Косой впускает их в свою квартиру, стекла окон осеняют вспышки. Гости фотографируют чеканками облепленные стены, ковры, скрещенные сабли и кинжалы на коврах, они спрашивают о содержимом трехлитровой банки: «Что это за животное в банке? Это медуза? Эмбрион?..» Валентин важно говорит, что это маньчжурский гриб. Как?! Вы не слыхали о таком? Ай-ай-ай, он наливает в граненый стакан «целебный сок», предлагает выпить, они отказываются, конечно, он сам пьет, на него смотрят как на чудака. Он их ведет в подвал, обещая самое интересное: «А здесь я воспроизвел контрабандный алкогольный завод… Ви брю муншайн зис вэй». Он испытывает восторг, когда демонстрирует коллекцию старинных самогонных аппаратов. Снова вспышки; его фотографируют рядом с аппаратом: стакан самогонки в одной руке, змеевик в другой. Это еще не все… Он манит их в чулан, неприлично подмигивая. В чулане зачем-то стул. Он таинственно открывает заветный шкафчик, еще подмигивание и смешок. Что же в том шкафчике? А в шкафчике спрятаны финские порнографические журналы семидесятых годов, которых у него целые пачки… «Вот они, родненькие, – гладит он обложки, стряхивает пыль, целует голую попку, – так мы их прятали, такая ценность была…» И смеется, совершенно безобразно, похотливо – вспышки, вспышки…

Во-первых, тлетворный запах. Во-вторых, пыль. В-третьих, недостает света. Но некоторые туристы часами возятся, торгуются с ним.

«Какие все-таки они жадные! Из-за копейки удавятся… все выпрашивают бесплатно… кен ай тэйк зис?.. кен ай тэйк зят?.. даже поменяться предлагают… Будто мне от них что-нибудь нужно… Я ничего не собираю. Это собралось само. Это история – мимо нее не пройти! Они этого не понимают. Да не нужны мне ваши кресты! Оставьте себе, себе – они вам больше нужны, у нас в земле их полным-полно, да, да… – говорит он, и таинственно добавляет: – Мне ничего от них, кроме денег, не нужно. Немного денег. Многого не прошу, – он прикладывает руки к груди, вытягивает из-под пиджака воротничок рубахи, трясет его, – совсем чуть-чуть. Имейте, суки, уважение к историку! Я ведь даже без билета их впускаю. Я мог бы продавать билеты! Я не продаю. Я бесплатно им все показываю! На трех языках… На трех языках рассказываю! Всю историю позднего Советского Союза, все портреты, все периоды, взлеты и падение… Хрущев, Гагарин, Брежнев, Громыко… Всё! От пятьдесят третьего до восемьдесят седьмого – на трех языках… Вот это все, – растопырив пальцы, он припадочно размахивает руками, показывает и на машины, и на забор, и на столб, и на дом (собственно, дом принадлежит не ему – он всего лишь сквоттер), – я сам все это сделал! Берите все! Это наша общая история! Поймите – общая!»

Сейчас у ворот никого, а два года назад гостей встречали ряженые. Помню троих: Хореограф, Парикмахер и Маньяк.

Хореограф – трусоватый, щуплый артист балета в прошлом, он же занимался пластикой – то есть постановкой движений, учил новобранцев рычать и падать так, чтоб не расшиблись. Парикмахер – стилист-дизайнер, занимался зомби-костюмами. Маньяк – любитель позировать с кровавым мясом, напоказ распиливал манекен (их на фабрике было полным-полно). Маньяк был слегка тронутый, но почти сразу – еще до открытия аттракционов – стал местной достопримечательностью, магнитом для ротозеев. Он придумал носить парик поверх маски, клеил волосики. Чтобы ни с кем его не путали, он носил дорогой пиджак, красивые брюки заправлял в кирзовые сапоги. Его снимали и в сети выкладывали. Он ютился на фабрике в холодной комнате, где сделал себе буржуйку, вывел трубу в форточку – и так он прожил два с половиной года. В конце концов у него поехала крыша. Как-то он вышел пройтись по городу в маске – его арестовали и увезли в психушку. Был еще кто-то, но я его не запомнил, он быстро слился – люди приходят и уходят, задерживаются единицы, в основном те, кому больше некуда идти.

Иногда у ворот появлялся главный менеджер Шпала. Набросив бушлат, он надевал жуткую маску, брал в руки вилы и шел веселить гостей. С ним фотографировались с особенным удовольствием, просили снять маску: селфи со знаменитым бандитом! Он возвышался над всеми – мрачный, бледный, полысевший, с мешками под глазами – и жутко улыбался.

Я заметил, что перед ним особенно благоговеют тридцатилетние. Несмотря на полуразрушенный вид, для них Шпала до сих пор остается героем, живым памятником, вызывающим в них чувство гордости и ностальгии по былым временам, о которых тридцатилетние знать ничего не знают. Что им наплели про него? Какие байки могут так возвысить столь ничтожную фигуру? Я могу понять, отчего сорокалетние трепетали, – молва настигла, зацепила, пятидесятилетние рассказали, которых понять совсем просто – Шпала мог по ним пройтись своей граблей в девяностые, когда те начинали торговать побрякушками или сосисками. Теперь они сюда приезжают за двойным удовольствием: пострелять по зомбакам и поглазеть на Шпалу, который руководит этой бандой ходячих трупов. Думаю, лысые мешки в этом находят своеобразную компенсацию за прошлые обиды, этот аттракцион стал для них своеобразной отдушиной, тут они выпускают накопленный страх.

Все боялись Шпалика, а они – «кошельки» – больше прочих, для них Шпаленков был монстром (его звали Терминатором, когда он появился на дверях ресторана «Сатурн»). Во времена талонной системы он крышевал водочный бизнес в Коплях, его уважали; он был при каких-то блатных телохранителем, ему принадлежали видеосалоны и киоски, он ездил на черном «Ягуаре». Я видел раз, как он нарочито медленно ехал с открытым верхом по улице Карла Маркса, из динамиков гремела The Final Countdown. Улицы Маяковского, Некрасова, Герцена – там он царствовал, мог остановиться, навести на тебя взгляд, подойти к твоему столику, положить руку на плечо и спросить невидимого собеседника: «Вы знаете этого человека? – и, покачав головой отрицательно, будто услышав ответ невидимки, говорил: – Да вот и я не знаю и спрашиваю себя: кто этот фраер, а? И что он здесь делает? И почему я его не знаю?» В такую минуту ужас охватывал всех присутствовавших при этой сцене, ужас брал за яйца каждого, он оседал в сердцах, камнями резал почки и желчные пузыри много лет после того, как Шпаленков перестал быть Терминатором, Царем, Булавой, превратился в мирного ленивого пьяницу, просравшего и ломбард, и киоски, лавки мясные и алкогольные, точки с травой и бухлом, и баню, и видеосалоны, словом, все. Сгорел Шпала, когда пошел в рост – его сделали наместником краснодарской мафии в Эстонии, он потерял над собой контроль, лютовал, о тех временах ходили легенды… Что было правдой, а что ложью, сказать невозможно. Судьи тоже не разобрались. Он отсидел пять или шесть лет за соучастие в убийстве, злонамеренность которого, кажется, доказать не смогли (выпытывали что-то, убивать не хотели, у жертвы остановилось сердце), – после отсидки оказался не у дел. Время убежало вперед: видео было в каждом доме, киоски снесли, менты стали неподкупными, шлюхи научились тихариться, да и улицы, где он властвовал когда-то, переименовали. И вот, спустя двадцать лет, он всплыл тут, в Пыргумаа, его подняла из мертвых Альвина Кирс, в прошлом хозяйка печально знаменитого агентства по недвижимости. Когда я рассказал о ней Леночке, она прикрыла от ужаса рот и прошептала: «Не езди туда больше. Это ужасная женщина, ужасная! Ты и представить себе не можешь, какая она чокнутая!»

Выяснилось, что в конце девяностых Леночка нанималась к ней на работу. Кирс нужна была секретарша со знанием английского. Лена ее так очаровала, что Кирс предложила ей в подарок свою шубу. Лена отказалась, но Альвина набросила ей шубку на плечи, усадила Лену в джип, воскликнула: «А теперь мы едем в собор Александра Невского! Мы вдвоем! Мы – вместе!» – и понеслась с бешеной скоростью. Ее не останавливали, потому что все менты знали ее машину, и она всех ментов знала, и всех бандитов. Говорили, будто она в Питере тоже занималась недвижимостью, и куда более успешно: войдя в сговор с работниками «скорой помощи», она захватывала квартиры умерших пенсионеров. Все шло как по маслу: пенсионеры мерли как по заказу – империя Альвины росла. Но что-то где-то замкнуло, кто-то кого-то не понял, и схему раскрыли, был громкий процесс, врачей или медбратьев посадили и, кажется, убили кого-то (из мести как будто), ей пришлось бежать. Она быстро нашла себе в Эстонии мужа. Очень может статься, что он ее поджидал с готовностью дать ей свою фамилию. По своим повадкам господин Кирс мало чем отличался от нее, они были даже внешне похожи: оба коротконогие, крепко сбитые, с большими ртами и маленькими лбами. Все это было давно и почти легенда. Однако то, что мне рассказала Лена, легендой не было. Когда они подъехали к собору, Альвина Кирс припарковала машину слева от собора, где могли парковаться только служащие, выскочила из машины в коротких брючках песочного цвета и сандалиях со змейкой: «Я купила их в Египте, – хвасталась Кирс, задирая ноги, – смотри, какие! из натуральной змеиной кожи!» На ее шее болтались толстые золотые цепочки, она шла в собор с непокрытой головой, в открытой кофточке и в сандалиях прямо по гололедице: «А холода я с детства не боюсь. Я – морж». Едва поспевая, Лена пыталась ей объяснить, что она никак не может принять ее подарок и вообще не собирается у нее работать (надо возвращаться в Москву, сказала Лена себе, тут одни психи), но сумасшедшая не слышала, что говорила Леночка, женщина-танк шла на собор и, блистая золотом, бренча браслетами, кричала, что Леночка правильный сделала выбор, ей повезло… «Тебя мне послал сам Господь Бог! Он благоволит мне, а значит, и тебе. Это объявление ты прочитала не случайно. Это судьба! Скоро ты поймешь, как тебе повезло! Я для тебя сделаю все. Больше, чем сестра для сестры сделает. У тебя все будет – муж-красавец, золота много, квартира, дом, машина! Будешь летать по всему миру – как я! Эй, стойте! – вдруг крикнула она, заметив двух монахинь, поднимавшихся по ступеням собора. – Вы что! Охуели? – Она схватила одну из монахинь за грудки. – Ты что, срамница! Титьки-то заправь! Ишь, соски-то выкатила!» Кирс принялась тянуть плотную одежду монахини, которая, как отметила Лена, была укутана с головы до пят. Монахиня решительно сопротивлялась. Сжав губы и часто моргая, она отдирала руки напавшей на нее Кирс. Началась возня. Кто-то вскрикнул. Воспользовавшись заминкой, Лена бросила шубу прямо на ступени храма и побежала.

Альвина Кирс была осуждена на десять лет за заказное убийство конкурента, потеряла на зоне руку (за что ее прозвали Нивалидой), досрочно освободившись, унаследовала от мужа (инфаркт миокарда) земли в Пыргумаа. Пока она сидела, ее муж вел ожесточенные войны, завоевывая хозяйство за хозяйством. Он был маленьким корольком в Пыргумаа и имел много связей в Таллине, связи тянулись далеко, и власть его крепла. Он мечтал превратить этот поселок в Нью-Васюки, все прочие жители хотели жить тихо, не тревожа своих предков на кладбище, а Кирс хотел вместо фабрики построить Диснейленд (у него были свои представления о «Диснейленде», например, он говорил: «У нас здесь будут танцы-шмансы-девочки – Диснейленд!»), вместо кладбища – торговый центр, с бутиками и редкими товарами, доставленными прямо из Парижа. Кирс был в прошлом пилотом, он коллекционировал оружие и бронетехнику. У него был свой собственный кукурузник, на котором он любил полетать, чтобы развеять тоску. Никто не знал, когда он потерял над собой контроль. Говорили, будто это случилось в восьмидесятые, после того как его бросила жена и увезла ребенка. Он их любил, стал пить по-черному, а потом получил наследство и – деньги идут к деньгам – в нем проснулся дух предпринимателя, он пускался в самые авантюрные дела с очень опасными людьми, ничего не боялся, нырял за чертями в омут и выныривал со слитком золота в зубах. Его справедливо считали сумасшедшим; он был очень вздорным и эксцентричным, мог запросто ударить человека в лицо, ни слова не говоря о причине; однажды он чуть ли не до смерти загонял участкового. Они что-то бурно обсуждали, затем Кирс прыгнул в машину и погнал его по строительной площадке, он ловко водит и красивые, говорили очевидцы, нарезал круги, полицейский едва поспевал уворачиваться и отпрыгивать, весь в грязи, он дернул в поле, что было совершенно напрасно, надо было в овраг прыгать, уж туда точно Кирс на своей дорогой машине нырять не стал бы, но полицейский опрометью помчался в поле, а там для Кирса было самое раздолье – уж тут он его так гонял, так гонял… а потом в раж вошел и начал палить по нему из пистолета! Полицейский обделался и посреди поля на коленях молил о пощаде. Причины, по которой все это произошло, не знал никто. Могло и не быть причины. Что Кирсу стоило наброситься на человека! Он и не такое вытворял, и никто ничего не делал, все хотели (чуть ли не вся страна), чтобы эти проблемы решали сами жители Пыргумаа, потому что они – такие люди, они так живут, и они имеют право на то, чтобы самим разбираться в своих делах.

Овдовев, Альвина взялась за дело с размахом барыни, которая не имеет представления о размерах своего состояния и, потеряв берега, руководствуется только одной целью – угодить себе и всех вокруг поразить: чтоб завидовали! Она затевала ярмарки, заманивала людей на пивной фестиваль, устраивала соревнования по барбекю и многое другое. Так возник луна-парк, который быстро был брошен и забыт. Так возникло фермерское хозяйство с парниками, в которых еще остаются кадки с корнями тропических растений. Была попытка устроить и зоопарк, и бордель, и казино… Словом, всего понемногу пробовала Кирс, развлекала себя как могла. «Богатство с собой в могилу не унесешь», – говорила она, плача на своем троне в похмельном бреду, а ее обмахивали прислужники, которыми она себя окружила, – у нее была большая свита из завистливых, вечно пьяных развратных подруг, их любовники становились ее любовниками, работники превращались в рабов, она искала самых странных людей, чтобы они ублажали ее плоть и будоражили воображение, и такие люди сами ее находили, они ехали в Пыргумаа, словно чуяли, что на них тут спрос. По этой узенькой стезе к ней забрели карлик Тёпин, костюмер Петухов (про него говорили, будто у него есть врожденный дефект, которым он якобы пленяет женщин, – я до сих пор не знаю, что это за дефект), за собой привел хореографа Блюкмана (у этого член большой – я сам видел). Приличные люди ехали сюда неохотно, и только затем, чтобы устроить себе встряску, потому что здесь, как в девяностые, можно было ожидать чего угодно, здесь могли сжечь твою машину, нанести увечье или, если Хозяйке твое лицо показалось подозрительно знакомым, могли устроить допрос. Да и в прежние времена место слыло проклятым. Говорят, что еще в Средние века тут построили церковь, а затем обнесли ее крепостной стеной, после того как церковь сгорела дотла, построили башню, в ней правил какой-то безумный охотник за ересью, который сидел на бронзовом троне, с людей кожу сдирал и ведьм жег. Легенд было много, и разного рода слухи ходили в народе об этом поселке. Во все века, и даже в наше скорострельное время, чуть что, людям мерещатся привидения, потому никто не удивился, когда в здании текстильной фабрики появился Театр ужасов. Вскоре маленькая мясная мануфактура Kirsi Liha превратилась в производство навоза, а детские площадки – в аттракционы хоррора. Альвина только радовалась, когда сюда приползали на поселение иждивенцы, бродяг она привечала, ко всем алкашам и бездомным первые три дня она была ласковой, превозносила их, называя «святыми», а попривыкнув, меняла к ним свое отношение, кричала на них так же, как на прочих, и обзывала «тараканами».

Из какой ямы она выудила Шпалу, никто не знал. Она его приодела, вылечила от гепатита, откормила, вставила ему зубы. Сначала он рубил мясо и глушил коров, затем Альвина сделала его своим личным водителем. Он был покладистым, тихим, как кастрированный пес, с угодливой улыбкой открывал ей дверцу, помогал выйти, носил ее вещи, выслушивал ее хриплые матерные наставления, клокотал в ответ своим ужасным смехом, когда она шутила. Теперь он руководит хозяйством, у Альвины другой шофер, он дежурит на парковке с сигаретой и картонным стаканчиком, пьет кофе и сосредоточенно смотрит на Чертово колесо.

V.

Психоделический клуб

Сдав квартиру в аренду, Костя перебрался в клуб, он тут живет и работает. Встает рано, делает гимнастику, практикует полчаса глубокое дыхание, завтракает и идет в Арену, где работает с инвалидами, бегает, висит на скалодроме; в клуб возвращается к часу, делает себе ланч, проверяет почту, читает газеты, пьет кофе без кофеина и принимает пациентов; в часы, когда никого нет, он репетирует свои монологи, сочиняет интервью, изучает клиентов в сети или рассматривает их «портреты». Эркки за ним наблюдает, слушает его речи, прорабатывает репертуар своей куклы-психоаналитика. Он попросил у Кости записи с диктофона, оцифровал их и наложил видеоряд, получилось сильно, один из таких видеоклипов с Костиной зажигательной речью они назвали «Ударим психоделиками по национал-большевизму» – жесткий рэп под авангардное электричество и вкрадчивые ударные (где-то фоном скребется синтезатор, и какая-то индустриальная муть завывает: Эркки записал в студии одного своего знакомого), ролик гулял по сети, рекламируя наш клуб, теперь у него более ста тысяч просмотров. Мы известны не только в нашей стране – про нас пишут и в европейских газетах, и пишут в основном хорошо, с интересом и воодушевлением, а в нашей стране про нас говорят глупости, фыркают, ругают, сочиняют анекдоты. Вся страна недоумевает: как эти три идиота умудрились добиться разрешения на выращивание и употребление каннабиноидов? Кто мы такие и почему мы не такие, как все? Почему всем нельзя, а нам – можно? Зависти полные штаны – нам завидуют даже те, кто ничего никогда не употреблял и не собирался употреблять. Но прежде всего наш клуб известен праздностью. Так про нас пишут: они там курят, ловят глюки и ничего не делают! Вся страна работает на износ, а эти бездельники кайфуют…

Я считаю, что это несправедливо. Да, наш день начинается с раскуривания кальяна, у нас четыре кальяна, каждый для особого случая и разных смесей. Два кальяна для дневных и вечерних серьезных «сухих» сессий; два кальяна для утренних освежающих наполнителей – с утра мы курим легкие влажные смеси без никотина. Сами замешиваем на кухне, перебираем ароматы, пробуем, даем названия. У нас тут маленькая мануфактура, мы скоро станем настоящими капиталистами… Нет, я шучу, конечно, мы никогда не станем капиталистами, потому что мы никогда не научимся выгадывать, мы много курим, много болтаем и долго, слишком долго придумываем смесям наименования. Для этого мы копаемся в словарях, выискивая редкие красивые слова, открываем наудачу редкие книги – фрагменты из трактата «Зоар», «Книга мертвых», Библия, «Капитал», «Скорбь и меланхолия», «Бытие и время». В нашем меню есть очень непростые смеси: Болезнь к Смерти, Кольца Сатурна. Они заставляют задуматься о том, что такое жизнь, судьба, смерть и так далее. Дамским, более легким смесям мы даем игривые названия: Bonjour Tristesse, Травиата, Венера в Мехах. Они настраивают на флирт или охоту. Бывает, у нас их заказывают по телефону или прямо через страничку в ФБ – пишут в личку: приветики! есть что новое? – Конечно! Тихий Омут, Кроличья Нора, Трясина… о, Трясина – это не шутка! – Привезти можете?.. И я сажусь на велосипед… Так мы познакомились с очень интересными женщинами. Встречались среди них и коварные, но нас голыми руками не возьмешь, калачи тертые! Получив свое имя, смесь обретает товарную марку под регистрацией нашего клуба. Мы – маленькое бездоходное акционерное общество, у нас все серьезно; каждый из нас – малоимущий ФИЕ. Мы сотрудничаем с кальянными, барами и кафе, там нас знают и ждут, для них мы – пионеры; мы заняты делом, которое пока не приносит никакого дохода, но ведь не это главное… Мы свое дело любим и, самое главное, мы продолжаем стоять там, где до нас пока никто не появлялся; мы – маленький оазис надежды, мы создаем будущее, в котором люди смогут дышать вольней, так говорит Константин.

Все нужно как следует просмаковать, даже глупые названия, они необходимы и очень часто приятны на вкус. Давать названия курительным смесям – это особое искусство, это все равно как придумывать хайку или рекламный слоган. Аромат курительной смеси бывает настолько призрачным, что ничего, кроме какой-нибудь сентиментальной бессмыслицы, в голову не лезет, но именно эта белиберда и нужна, потому как хорошая смесь нуждается в сложном – и подчас бессмысленном – названии, чтобы разукрасить курение, занять ум курильщика. Глупые наименования веселят, как пузырьки. Вот еще одно – Розовая Дымка, ну разве не чудно? Тоже тает на губах, оставляя ощущение легкого поцелуя. Вдыхаешь и странствуешь, встречаешь видения… Две любимые смеси Константина – Ускользающая Мечта и Мерцающая Надежда. Костя считает, что Мечта и Надежда – основное топливо людей. (Чем больше мы курим, тем больше Костя приоткрывается, тем длинней становятся его монологи.)

– Без мечты и надежды человек не прожил бы на этой планете и недели… Создатель был не дурак, он дал нам двух демонов, которые ведут нас всю жизнь, из века в век люди встречают этих демонов и следуют за ними – до конца, до дна! Без мечты и надежды мы бы кончились сразу, или почти сразу… Человек подобен светильнику, и его маслом является смесь надежды с мечтой, – говорит он, выбирая пластинку.

– А как же страх? – говорю я. – Меня удерживает страх…

– Ерунда, – говорит он, – не страх вас удерживает, а надежда, вы еще не отчаялись по-настоящему…

Я усмехаюсь, но не спорю – ему видней. Он ставит Moody Blues… начинает говорить о музыке (Эркки включает видеокамеру, следует за ним по залу), я закрываю глаза, думаю… Может быть, он прав: я не отчаялся до конца?.. Ладно… Он повидал здесь, в этой комнате, и в психушках, где он работал, всяких фриков, я их тоже повидал… Люди, которых я встречал в дурках, были похожи на старые пласты, на старые книги, на безделушки и поношенную одежду, что гниет в антикварных магазинах и на барахолках… Между человеком и вещью стирается грань, незаметно человек переходит в вещь, или вещь перетекает в человека… Я хожу и перебираю пластинки, прикасаясь к его коллекции, я прикасаюсь к Константину, я понимаю его, чувствую… Эти пластинки, что он купил на московских и питерских развалах, не могут врать, они аккуратно доносят о его одержимости, о его одиночестве, о его внутренней бесприютности (я ставлю мысленные зарубки – неплохие названия для смесей, как романы: Одержимость, Одиночество, Бесприютность, Голод). Я бы тоже покупал пласты (хотя музыку слышу беспрестанно, она мне заменяет мысли), но я не могу себе этого позволить. Я слушал истории, которые ему рассказывали тамошние менялы. Много историй – он ни одной не забыл: берет пластинку, ставит, чистит бархатной подушечкой и рассказывает… длинные истории… Помнит! Они многое значат для него. Кто-то бережет драгоценности, а он в памяти перебирает истории – мгновения живого общения – жемчуг… я думаю и улыбаюсь…

– Что улыбаешься? – спрашивает Костя. – Или думаешь, я не прав? Ты бы не приехал сюда, если б у тебя не было надежды…

– Да, – отвечаю я, – скорей всего, ты прав…

Но остаюсь при своем мнении: то, что я к нему той ночью все-таки приехал, я считаю заслугой Эркки, вряд ли я бы поехал к Кравцову, если бы кто-то другой ко мне подошел тогда в буфете Академической библиотеки…

⁂

Константин курит кальян, пьет чай и говорит, диктофон записывает, а я слушаю…

В отличие от меня, Костя был счастливым ребенком, кошмары в его жизни начались намного позже, нежели в моей, и он долго оставался мечтателем. Когда ему было четырнадцать-пятнадцать-шестнадцать, он верил, что человек будущего будет совсем другим, не таким, как человек двадцатого столетия, ему не надо будет грустить…

– Я не понимал, – скрипел Костя, – никак не понимал, почему Джефф поет why are you so lonely why are you so sad… Я не понимал, отчего можно быть печальным и одиноким в двадцать первом веке. Я этому удивлялся… но Джефф Линн уже тогда, в 1981 году, знал, что в двадцать первом веке все будет только хуже, он отправлял себе самому это послание в восемьдесят первом году – I wish I were back in good old 1981… Он предвидел: в двадцать первом веке не будет всего того, о чем я мечтал, а я-то мечтал, что в двадцать первом веке…

В двадцать первом веке – мечтал Костя – все будет иначе: будет сказка, а не жизнь; все будет не так, как в двадцатом! Костя верил в прогресс, верил в успешное освоение космоса и прочие волшебства. Поздними зимними вечерами, возвращаясь домой с катка, с клюшками и коньками через плечо, он и его друзья шли медленно, не торопились расстаться, вставали на перекрестке, смотрели в звездное ясное небо, мечтая о будущем… о чуде!

– Наверное, вы не о том мечтали, – сказал я праздно.

Он не согласен. Правильные были мечты, считает он.

О чем мечтал Костя в детстве? О том, что холодная война прекратится и объединенными усилиями человечество совершит непостижимый рывок. Какой рывок? Прорыв к утопическому всеобщему благоденствию, к пище богов, межгалактическим полетам и проч. Меня это не интересовало… Печально разглядывать старые альбомы, еще печальней читать чужие старые стихи, листать пожелтевшие страницы, вспоминать свои прежние грезы… Неужели он об этом мечтал? Мне не верится, подозреваю, он неискрен со мною. Хочет казаться идеальным, хочет быть героем. Я улыбаюсь, вытягиваюсь на кушетке и, дабы произвести впечатление, признаюсь, что мечтал совершенно о другом. Ему становится любопытно. Он спрашивает, может ли он записать мое признание? Валяй! Он включает диктофон. Я говорю: в ранние восьмидесятые каждую ночь я устраивал апокалипсис, развязывал войну между Штатами и Советским Союзом, во всех подробностях я выстраивал в своем воображении цепочку событий, из-за которых отношения между Штатами и СССР накалялись. Дабы мечталось с большим пылом, для исторических событий заботливо выбирал детали – правдоподобные, заурядные, неотвратимые. Я думал о гибели мира, как думают о смертельной болезни. Представлял, как наши дикторы телевидения сообщают о какой-нибудь «ноте протеста» или «заложниках». Сначала что-нибудь пустяковое, затем пустяк перерождался в скверный вздор и вырождался в конфликт, где-нибудь в нейтральных водах. У меня было несколько завязок войны: техническая ошибка, провокация и целая серия провальных операций самых разных разведывательных спецслужб. В результате я бомбил Вашингтон, бомбил Москву, бомбил Нью-Йорк, Ленинград, Кубу, ФРГ и так далее. Я испепелял весь мир, на моей Земле устанавливалась ядерная зима, выживали только я и несколько девочек, которые мне на тот момент нравились, я о них заботился, врачевал их раны, добывал для нас пропитание и обустраивал мой гарем в бомбоубежище под Летним садом. В моей голове причудливо смешивались книги Верна с эротическими и постапокалиптическими фильмами, которые я смотрел по финским каналам; голландские и итальянские красотки гуляли по напалмом и радиацией сожженным городам; некоторые города не были уничтожены, но были покинуты, эту идею мне подсказал британский сериал «Выжившие», который показывали финны по вечерам, ради него раз в неделю я ночевал у бабушки с дедушкой, мы с дядей его вместе смотрели, у нас появился маленький ритуал, так мы и сблизились, я приходил в его комнату, он ставил пластинку, рассказывал о группе, я рассматривал конверт пластинки, он переводил тексты песен, я внимал. Перед началом сериала он ставил на журнальный столик чайник, кружки и розетку с печеньем, тайком доставал из шкафа бутылку вина, подмигивая мне, наливал себе, выпивал и прятал. Он укладывался на кушетку, я садился на стул, забрасывал ноги на табурет, пил чай, дядя попивал вино. По мере развития серии он делался хмельным и разговорчивым, ловко переводил мне фразы, объяснял, что к чему… Славные были вечера!

Костя не был таким фантазером, как я, и он не смотрел фильмы по финским каналам, его родители этому противились, поэтому он не видел «Эммануэль», «Инферно», «Нитей», «Птиц» и многого другого; считая, что ничего не потерял, он не восполнил этот пробел до сих пор – он не видел «Ребенка Розмари», какой ужас! Зато у него было много пластинок и книг, которые ему приносил старший друг Сергей, сын родительских друзей, он вправлял Косте мозги.

Сергей был очень серьезным и важным парнем. На фотографии, которую показал мне Константин, он выглядит настоящим ученым: кучерявые волосы, большие квадратные очки, серьезный взгляд узко посаженных глаз; белый халат, воротничок клетчатой рубашки и толстый узел галстука делают его вдвое старше своих лет, сколько ему здесь? – шестнадцать, эта фотография была сделана на учебной практике, которую он проходил на заводе РЭТ, – он выглядит на все тридцать! Перед тем как забрать свои книги, Сергей по каждой из них устраивал Константину беглый экзамен и, если был недоволен ответами, просил его перечитать книгу. И зачем такой друг был нужен? Костя усмехнулся… Это не все. Не все? Что ж еще? Сергей «строил» жизнь Константина: «Нельзя жить без плана и списка целей, которых ты хочешь достичь, – говорил Сергей. – Каждый день должен проходить со смыслом. Каждый день должен приближать к поставленным целям. Для этого нужен список. Такой список был у Льва Толстого, и такой список должен быть у каждого интеллигентного человека. Без этого ничего не достигнешь. Запомни: каждый шаг создает твое будущее». У Сергея были и список целей, и план на будущее; он и Косте придумал план, в соответствии с его способностями. И что же это был за план? Прежде чем рассказать, Костя спросил, был ли у меня подобный план? Конечно же, не было. Никогда! Он кивнул, будто мои слова подтвердили его предположение на мой счет, и продолжил свой рассказ.

Во-первых, по плану своего старшего товарища Костя к окончанию школы должен был безупречно знать английский и учить еще какой-нибудь иностранный язык (желательно немецкий); во-вторых, он должен был овладеть аутотренингом, заниматься хатха-йогой и глубоким дыханием, не говоря о закаливании и боевых единоборствах (они занимались дзюдо, у Сергея был синий пояс, у Кости оранжевый); в-третьих, он должен научиться водить машину, разбираться в электронике и не пренебрегать уроками НВП[9], чтобы иметь навык владения оружием (на всякий случай). Перед тем как отбыть в Москву, Сергей отдал Константину свой магнитофон с пленками, брошюры по хатха-йоге и аутогенной тренировке и книги по психологии.

Я спросил, какой план для себя придумал Сергей? Костя сказал, что даже он не был посвящен. Один из их общих знакомых – Сергей никогда не собирал своих друзей вместе – говорил, что план Сергея был странным, в нем было почти столько же пунктов, сколько слов в алфавите, он мельком заметил только несколько слов на букву «т»: телепатия, телекинез, теология.

Сергей уверял Костю, что скоро все изменится кардинальным образом. В 1985 году начинались перемены. Его друг, готовясь поступать в МГУ, делал предсказания. «В двадцать первом веке все будет иначе, – говорил он, – все будет лучше». Костя верил каждому слову Сергея – тот был для него иконой. И напрасно. Только два предсказания Сергея исполнились: Берлинская стена рухнула, Эстония обрела независимость. Казалось, и все прочее, о чем Сергей пророчил, вот-вот исполнится, но не исполнилось – мир сделал зигзаг, и все пошло вразрез с генеральной Костиной мечтой. С тех пор он потерял веру в человечество, человек для него стал не сказочным существом, способным многое изменить к лучшему (построить многоступенчатую лесенку в чертоги Господа Бога), а обычным объектом для утоления личной пытливости, которая отвлекала Костю от скуки, а изменения, что свершились в прошлом и, казалось, приближали к чему-то прекрасному, теперь выглядели банальным вилянием исторической машины.

– Нет, несомненно, те изменения были необходимы, – оговаривается Костя, – и они замечательны. Диджитализация всей страны – дело важное. Наша теперешняя жизнь в Эстонии, хотя бы в сравнении с СССР и современной Россией, просто сказка. Коммунальные проблемы есть, но они несравнимо ничтожней тех, с которыми живут люди в сопредельных государствах, включая Швецию и Финляндию, – они на нас смотрят и облизываются. Без иронии: мы живем в Раю. Но эти изменения не приблизили нас к тому Раю, о котором я мечтал. – И опять эта странная улыбка, безрадостная, выхолощенная.

Эркки с видеокамерой кружит вокруг нас, переставляет штатив с места на место, – вот уже несколько лет он бредит документальным фильмом, я уверен, что ничего из этого не выйдет.

– А что стало с твоим другом Сергеем?.. – спросил я, вытирая со лба пот.

Константин ответил как-то туманно:

– Он погас… уехал в Москву и в ней растворился, – Константин наливает нам чай. Цвет у чая необычный, немного красноватый, пахнет не очень приятно, и рот вяжет. – Я считаю, что если человек не будет слишком зацикливаться на себе и щитом саморефлексии отражать послания космоса, то он сможет многое, и легко все разберет. Я уверен, что нам все кажется таким запутанным и сложным только потому, что мы сами все усложнили, а в первую очередь – самих себя. Безбрежность не станет шалить. Зачем ей губить человека? Ну, что за глупости! Люди себя губят. Беспредельность на нашей стороне, ведь мы ее твари. Она нас любит. Каждое мгновение она посылает нам мириады сигналов, спасительных подсказок! Много раз я видел, как летят в меня и людей вокруг иероглифы, светящиеся, пульсирующие, они буравили меня, растворялись во мне… Я содрогался в ответ, все мое тело и сознание откликались. Это благодать, но люди слишком слабы, чтобы использовать эти дары. Я наблюдаю раскол в людях, а не в обществе, – говорит он, его речь превращается в пряжу – цветные длинные нити шерсти тянутся от него во все стороны. – С обществом все давно ясно – у нас нет никакого общества, есть мутные заводи и островки, в омут можно только плевать, и мы плюем, вынужденно или с удовольствием. Но меня беспокоят мыслящие люди, которые не в состоянии найти в себе сочувствия к тем мальчикам и девочкам, которые отправляются за вымышленные преступления на каторгу, в лаги, в тюрьму – на шесть-семь лет! Это жуть какая-то! А что творится в Чечне? Людей преследуют, их ломают, убивают… А кто-то преспокойно пьет чай и говорит: поделом им! Я этого не могу понять… поделом им…

Пряжа подразумевает связность, но я не в состоянии связать его фразы в целое. Одна нить, тугая и красная, обрывается… другая нить, золотая и скрипучая, лопается и долго стонет в моих ушах. Внезапно зрение прорезается, облачко тумана, что окутывал меня, развеялось. Я вижу, что это не Константин, – со мной говорила кукла – маленький кукольный председатель в аккуратном сиреневом сюртучке с железными пуговичками. Куклу держит на коленях Эркки.

– Эх, – вздыхает маленький сиреневый председатель, встряхивая жиденькими золотистыми локонами. – Нас учат играть. Нас хотят заставить поверить в то, что наша жизнь – игра. Ваша жизнь игра, говорят они, не надо ее воспринимать слишком серьезно, играйте!.. Нам навязывают правила игры, которой мы не понимаем до конца. Равнодушие – вот закон хорошей игры, наверное, будь спокоен, циничен, это всего-то игра… but! Есть одна большая проблема, которая всех нас делает фриками. Люди перестали общаться, вот проблема. The Problem! Все разъединены, сидят в своих квартирах, заняты делами, работают в сотах гигантских машин, встречаются редко, поговорить получается не больше двадцати минут – да за двадцать минут не только о себе не расскажешь, пальто не всегда успеешь расстегнуть! Чем меньше мы друг друга видим, тем меньше чувствуем плечо человека, мы вообще перестанем так ощущать подле себя человека, потерял чувства к другу – забыл о нем на день, два, три… позабыл совсем… нашел фотокарточку, ах, был у меня друг… и как это я так?..

Входит настоящий Константин – помахивая кружкой красного чая, его глаза светятся, над головой фиолетовый ореол; Константин вальсирует и поет:

– …скоро мы утратим сочувствие окончательно. Да здравствует Новый человек! Человек грядущего будет бить и кромсать, подписывать акты о приемке ведьм и колдунов, отправлять на дыбу мальчиков и девочек, как это делал Адольф Эйхман. – Он садится, тяжело дыша, на его лбу блестит голубой пот. – Нам нужны новые Эйхманы?.. Не думаю. В чем я уверен, так это в том, что нам обязательно нужны новые Аугусты Ландмессеры. Жизненно необходимы. Чем больше людей, тем выше энтропия. Я не знаю, к чему устремлена мысль человека. Где его высшее я? Какова цель жизни отдельно взятого человека? Ради чего он живет? На что надеется, на Нирвану? Я смотрю на тебя и – я волнуюсь. Where are you? What happened to you? Where are you going, Twenty First Century Man?[10]

– Ха-ха-ха! – смеется Эркки, и стекла трясутся, все здание вздрагивает, меня накрывает волна. Воздух слишком живой, из ничего возникают и исчезают разноцветные узоры, под ногами плавают светящиеся рыбы. Я в коридоре… Как я тут оказался? В коридоре полно маленьких живчиков, кругленькие и гладенькие, они переворачиваются и хихикают, они мешаются под ногами, я боюсь на них наступить, они ударяются о мои ботинки – какие грубые и мерзкие у меня ботинки! Живчики пружинят и отлетают от меня. Что я тут устроил? Бедолаги, я так неуклюж… Простите меня! Простите… Я нагибаюсь, приношу извинения, они хохочут тоненькими голосками… попискивают, как мышки… разлетаются, тают в воздухе, как пар… как пар… в воздухе еще парит… Я стою и покачиваюсь, в воздухе парит и что-то колеблется, шуршит… Это шуршат объявления и записочки на двери председателя… Я стою перед большой тяжелой мохнатой дверью. Напряженное гудение. Эхолалии в голове. В голове сразу несколько коридоров. Коридоры расходятся. У меня в руках какой-то странный предмет. Я слышу слова: «Этот калейдоскоп я собрал для тебя. Загляни в него!» Я подношу его к правому глазу – ничего. «Попробуй левый!» Я подношу к левому: я вижу вход в мою Инструментальную комнату, длинную лестницу, я вижу себя – маленькая фигурка, я вижу себя издалека, словно нахожусь на высокой башне и вижу себя в подзорную трубу. Я открываю большую тяжелую дверь, начинаю спуск. Я отдергиваю калейдоскоп. Но хочу посмотреть, что будет дальше. Подношу… Вижу совсем другую картинку: казематы, люди в масках выходят… Я отдергиваю калейдоскоп, он падает и разбивается, вместо калейдоскопа на полу лежит маленькая ножка – протез, детский протез! Несколько шурупчиков от него отлетело, они рассыпались по полу… Я нагибаюсь, чтобы их собрать, но этот детский протез вдруг подскакивает. Я отпрянул. Попытался схватить его. Он поскакал, поскакал по коридору. Я за ним!

Инносент

Как и следовало ожидать, противников у нас оказалось больше, чем сторонников. В газетах наш клуб разносят в пух и прах: бездельники, они сидят и курят!.. Все возмущаются… Но что их возмущает? То, что мы сидим и курим кальян? Что ж в этом возмутительного? Они курят кальян, пока вся страна пашет!.. Я не думаю, что мы трудимся меньше, чем другие: иногда мы курим меньше, иногда больше… дни бывают разные… Мы договорились масла в огонь не подливать, решили ничего не отвечать, – если у нас захотят взять интервью, мы сядем и напишем ответы, но ни слова в протянутый микрофон не скажем. За нами шпионят папарацци. Мне уже стыдно в город выйти – ловлю на себе насмешливые взгляды, один раз мне громко крикнули в спину: «Кальянщик!», я оглянулся, но никого не увидел: они не посмели в глаза мне посмеяться. Так у нас относятся ко всем начинаниям – издевательские насмешки; общество у нас очень консервативное, во многих отношениях, к геям тоже очень плохо относятся, хуже того: страна у нас гомофобная – и такой она, боюсь, и останется; в легализацию психоделиков я тоже не верю, если честно, но в клуб хожу исправно, the least I can do[11]…

Вряд ли от нашего слабого тщания что-то улучшится. Не верю я, что картина изменится, если мы прибавим в старании. Надо ли пыхтеть? Наш человек закоснел столь основательно, что ничем его не проймешь, сколько ни вдувай в него психоделию. Но утверждать, что мы совсем ничего не делаем, несправедливо. Хотя бы в отношении нашего председателя Константина. Быть председателем такого клуба, как наш (с такими разгильдяями, как я и Эркки), очень непросто. Я ему сочувствую… Да нам всем тут непросто: целыми днями мы идейно добросовестно курим, а нам ни черта за это не платят! Всех только возмущает наше поведение. И если мы прибавим в потугах, они будут возмущаться еще больше. И ничего не поменяется, как говорит Константин, поэтому we take it easy. Но мы не только курим. Дел у нас невпроворот. Мы очень заняты – разъезжаем по городам, встречаемся с людьми, они к нам валом валят, любопытных тьма, все хотят посмотреть на странных личностей, на буквы на стене, фотографируют (всюду мы наклеили знак NO FLASH – Костя заботится, чтобы его мышку не напугали), садятся попробовать нашу смесь, курят и восхищаются – и мы ни копейки с них за это не берем (у нас есть коробка for donations, в нее не так часто попадают купюры, монетки есть, а купюр немного); к нам приезжают туристы – мы превращаем глухомань в туристическую точку! Двери клуба открыты не для всех, консьержка у нас зверь, она меня часто вызывает, я спускаюсь вниз, разговариваю с людьми, решаю – впускать или не впускать… Однажды спускаюсь, а в меня из хлопушки – бабах! Сердце в пятки, весь в конфетти! И убежали…

С самого начала зная, что будет много трудностей, мы не собирались никого выбирать на должность председателя (читай «козла отпущения»). Это получилось случайно. Когда его показывали по телевизору, журналист назвал Костю председателем клуба, и мы решили: страна сама его назначила, так тому и быть. В тот день мы встретили Инносента.

Это был день случайностей и совпадений, благодаря которым мы и повстречали его. Если бы у нас не кончились деньги и гашиш, мы не пошли бы продавать кольцо и тогда наши пути не пересеклись бы, возможно, никогда. Если бы мы не решили пойти гулять, а продолжили бы заседание: мы сочиняли организационные принципы и условия членства нашего клуба; если бы мы не сели писать «Общие положения», а сразу отправились бы к Буги-Вуги, – мы бы точно его упустили. Может быть, если бы я в тот день явился в клуб в другом расположении духа – не в меркурианском, как у моей матери, а мне свойственном сатурнианском, Инносент не оказался бы на нашем пути, и как знать, чем закончился бы день для него! Но так случилось, что я пришел в клуб именно в меркурианском расположении духа. Я сел в мое любимое обшарпанное кресло, вытянул ноги и начал рассказывать, как мы с классом моего сына ходили на шоколадную фабрику.

– Вчера мы побывали в Раю…

Нет, все было не так! Я пришел вовсе не в меркурианском настроении, я пришел в моем обычном настроении, слегка усталый, я сел в мое любимое кресло, вытянул ноги и вздохнул…

– Что такое? – спросил Константин.

Не знаю, я почему-то сказал, что вчера побывал в Раю.

– Мы вчера побывали в Раю…

– Ну-ка, ну-ка… Рай?! – Эркки достает из холодильника большую бутылку «Вярски», осторожно открывает. – Расскажи, где у нас находится Рай. Где Ад, вроде бы мы знаем, а вот Рай – это интересно…

– Экскурсия со школой на шоколадную фабрику, – говорю я.

Костя приподнимает бровь, Эркки смеется, разливает воду по бокалам, бросает в каждый какую-то таблетку, бокалы наполняются шипением и бурлением.

Мы пьем коктейли, я рассказываю, на меня нападает словоохотливость, по мере рассказа я завожусь: шоколадная фабрика превращается в моем воображении в огромный шоколадный дворец! О, роскошные светлые офисы, обставленные невероятной мебелью; стеклянные потолки и красивые лампы; перед огромными обтекаемыми экранами загадочные люди-растения, люди-птицы, люди-манекены, длинноногие и худые, с длинными вьющимися волосами – они рассматривали обертки шоколадных конфет. Конфеты были причудливой формы. Загадочные люди обсуждали что-то. Они были за стеклом. Открывая рты, как рыбки в аквариуме, они взмахивали руками, поднимали брови, они вскакивали и хлопали в ладоши, они смеялись, разбрызгивая искры вокруг себя… Феи! Волшебники! Эльфийское царство! Мы шли мимо кабинетов, наслаждаясь немыми сценами. В конференц-холле за огромным овальным белым столом на двенадцати белых стульях с тонкими спинками шло изумительное собрание, которое поражало внушительностью и драматичностью неподвижных поз. Все слушали докладчика, который сидел за большим белым роялем, осыпанным белыми, розовыми, красными лепестками орхидей и других растений, что росли в подвешенных белых горшках, вились вдоль стен, докладчик играл, очень сосредоточенно ударяя по клавишам, он нажимал на педаль и немного подскакивал на стуле. Какой сердитый дядя, сказал мой малыш. Да, я с ним согласился. Гулкие доносились грозовые перекаты. Дальше – машины, кондиционеры, принтеры, огромные фотографии, выставка пластмассовых конфет, пирожных, марципановых фигурок. Серпантин и серебряный дождик извивались, как водоросли.

Это Рай, шепнул я сыну, он улыбнулся и кивнул.

Нам показали музей фабрики, любопытные экземпляры конфет, что выходили в Эстонии в сороковые годы – со свастикой на обертке. Я тут же вспомнил фильм Фассбиндера по «Отчаянию» Набокова. В повести Герман всего лишь работал на шоколадной фабрике, – Фассбиндер делает его владельцем. Нацистов у Набокова нет ни в одном произведении. Видимо, посчитав это страшным упущением, Фассбиндер вводит нацистов в свой фильм, придумывает Герману еврейскую маму, и это открывает venue неистощимых возможностей, усложняет сюжет и превращает декадентскую манерную повесть в грандиозное историческое полотно. Особенно прекрасен эпизод с приготовлениями к чествованию десятилетия НСДАП: нацисты заказывают у Германа огромный торт и требуют, чтобы он лично занимался дизайнерской разработкой шоколадного герба с орлом и свастикой – изысканнейшее издевательство!

Я смотрел на конфетки со свастикой, представляя их в продаже; представил кафе Maiasmokk – в витрине торт со свастикой, пирожные с марципановыми солдатами и офицерами в черной форме от Hugo Boss с красной повязкой на рукаве; представил тех, кто делал бы такие пирожные и конфеты… Вот эти модели, красавицы с завитыми локонами или выпрямленными до смерти волосами, в блестящих чулках и коротеньких юбочках, в красивых туфельках на тонких длинных каблуках, я видел их длинные ровные спины, их расстегнутые рубашки, голые шеи, серьги, я чувствовал дыхание, что срывалось с их губ, я чувствовал запах их кожи; сидя за большими космическими мониторами, они ударяли пальчиками с длинными ногтями по клавиатуре, они обсуждали дизайн обертки: – крупнее или как ты думаешь?.. – думаю, нормально… – да, я тоже думаю нормально… – даже хорошо… – jah, päris hea… – noh, siis teeme nii… – noh jah, alles erledigt, superbombig![12]

Я представил детей – они сидят в кафе, разворачивают своими маленькими пальчиками обертки со свастикой… без обертки шоколад – всего лишь шоколад, нацисты об этом знали, поэтому на шоколаде выдавливали свастику.

– И ведь что-то подобное возможно, – с грустью произносит Костя, – вот мы шутим, смеемся… а того гляди, и – накроет нас фуражкой со свастикой, бежать придется, как куклам от Карабаса…

– Да, да, именно, – соглашается Эркки, – и я представляю, как на это посматривают в Кремле. Там довольны, конечно. Все идет по плану. В России же такими эстонцев видеть и хотят. Помню, я за финнов в армии отдувался. Ах ты финн, говоришь? А финны у нас кто? Фашисты, мать твою! С Гитлером союз заключили? Заключили. Ну, так получи, сука! И в морду. Мне. Эх… было дело, да… Ну, ладно. Что было, то было, быльем поросло. Не будем жаловаться на жизнь, пока живы, да? Давайте лучше дунем на природе!

Костя рассеянно согласился…

Я отказался ехать за город, предложил отправиться в Кадриорг, – да, конечно, лучше в Кадриорг, – согласились они, мы собрались, но тут выяснилось, что курить нечего и проклятых денег ни у кого нет. Эркки достал из кармана кольцо своей матушки…

– Опять придется тебя заложить, – сказал он колечку и вздохнул.

Потрепанные, слегка ободранные, мы отправились в ближайший ломбард, но он был закрыт, мы долго шлялись, но все ломбарды почему-то были закрыты.

– Все ясно. Это судьба, – сказал Эркки. – Ничего не попишешь. Надо продавать.

– А может, не стоит? – неуверенно проговорил я.

– Попросим у Буги-Вуги в долг? – сказал вяло Костя.

– Больше не даст, нет, никто в долг нам больше не даст…

– Ну, тогда попробую дома порыться, у сына в копилке много мелочи…

– Ну, вот еще! – вспылил Эркки. – Пф! Будем мы грабить твоего сына! Нет уж! – Он остановился, мы тоже, он положил мне руку на плечо и, глядя в глаза, сказал: – Нет, нет, так нельзя, у меня была в детстве копилка, и я однажды нашел ее пустой. Я помню, что я почувствовал. Я знаю, что это такое – найти свою копилку пустой. Нет, так нельзя, мы не можем так поступить с твоим малышом… ни с одним малышом так поступать нельзя… Я тогда матушке ничего не сказал, но – мне было очень обидно… – Мы стояли и слушали его, понимая, что Эркки созрел для монолога, для сцены, для жеста, и вот он – жест: Эррки вновь извлек из кармана кольцо и, держа его перед собой, сказал: – Я лучше отнесу мамино кольцо в скупку, чем ограблю ребенка! Да и то верно, сколько можно его носить в кармане? Сколько можно вздыхать? Сколько можно смотреть на это кольцо! – Мы стояли и слушали. Прижав руки к груди, Эркки зажмурился и воскликнул: – Мама, прости! Я долго с ним жил… но это всего лишь золотишко не самой высокой пробы. Да, ты его носила на пальце, ты его любила, снимала и надевала, ты его подарила мне незадолго до смерти, но… честно говоря, когда я смотрю на него, я не вспоминаю ни тепла твоих рук, ни нежного взгляда, ничего такого не всплывает в моей памяти… Я вижу всего лишь золото, а я не ношу золота, признаться, я его не люблю, обманчивый металл, я его даже побаиваюсь, и моя дорогая жена тоже его не любит, предпочитает серебро. Мама, ты знаешь, как я поступаю с золотишком: если оно вдруг каким-то образом заплывает в мои руки, я от него избавляюсь. И сегодня я с твоим кольцом поступлю соответственно. – Спрятав кольцо в карман, он решительным шагом направился в скупку.

Мы долго стояли в торговом центре в ожидании хозяина скупки, рядом вертелись рекламные агенты, хозяина не было, мы названивали на телефонный номер, который был выставлен в окошечке, люди шли мимо, косились на нас – стоят ободранные лодыри, я чувствовал себя ужасно, все эти взгляды, которые бросали в нашу сторону посетители торгового центра, ввели меня в состояние нервозности. Покурили возле KUMU[13] на поющих скамейках, послушали симфоническую музыку, нас пришпилило, музыка играла по кругу, мы слушали и не могли оторваться, пока я не начал говорить: да когда ж она кончится?.. когда этот трахнутый Сибелиус закончится?.. Он никогда не закончится, сказал Эркки… потому что он так писал, он пил много, сдавал бутылки и снова пил, такая и музыка получилась… Костя сказал, что нам надо взять себя в руки и идти… Мы с трудом поплелись по ступеням вниз, затем дальше и дальше, снова покурили, возле ульев, на скамеечках, обросших изморозью и сосульками, пришпилило еще круче, долго сидели на скамейке, пока не увидели, как из ульев вылетают пчелы, мы видели рой пчел – они вылетали и залетали… Это невозможно, сказал кто-то из нас – может быть, это был я, а может, это был Эркки или Константин… Да, это невозможно, сказали мы, сейчас для пчел чертовски холодно… Значит, они нам пригрезились… Да… Надо идти, идти… Мы встали и пошли, я, Эркки и – все более отстававший от нас Костя, его прибило очень сильно, гвоздем к дереву, он мочился, я дал ему попить из бутылочки… Я первым вышел к морю. На берегу стояли люди, но я не успел их рассмотреть, я хотел заглянуть им в глаза: что они там видят?.. есть там галлюцинации или нет?.. в конце концов, мы – главные представители нашего психоделического сообщества, мы – эксперты в этой области и мы можем судить о том, что у них там варится в котелках… там должен быть айсберг, сказал я… они стоят в ожидании белого корабля, но теперь корабли ходят постоянно, поэтому они ждут другого послания – айсберг, вот чего они ждут… но нам не дали такой возможности, нам показали, как трое нацистов пихали несчастного черного парня, прямо на набережной, у всех на виду, они его пихали, издевались над ним, сорвали с него куртку и топтали…

Взревев буйволом, Эркки бросился на них, смял первого. Я за ним… Костя стоял и кричал: полиция!.. куда вы смотрите?.. убивают!.. Кричал он бабьим голосом – после я выяснил, что Костя не кричал, а кричала какая-то женщина, стоявшая подле него, а Костя просто стоял и, ошалев от происходящего, смотрел. Эркки расталкивал пузом молодых скинхедов и взмахивал кулаками, но не попадал. Он ревел на них, пугал, оттесняя черного парня. Свара, карканье: ты чо?! – а ты чо?! – ты кто такой?! – а вы кто такие?.. Скины не отпускали свою жертву просто так, они не натешились. Эркки и лысый бугай дергали чернокожего. Сейчас они его порвут… Я бросился на помощь. Толкнул одного в спину, громко выматерился и врезал другому в плечо. На меня бросились. Один мне вмазал по загривку, другой попал в ухо.

– Игры кончились, Эркки! – крикнул я.

– Ну, понеслась! – ответил Эркки и въехал длинному, тот отвалил, схватившись за рожу. Кровь. Тут же крепко вмазали незнакомцу. Уклонившись от удара, я пихнул нападавшего в бок, юркнул между телами и схватил чернокожего парня, мы ловко выскользнули из потасовки и оказались прямо перед автобусом. Эркки прикрыл наш отход, продолжая реветь и метелить направо-налево кулачищами, он вошел в раж. Перед нами распахнулись дверцы автобуса, мы с неизвестным прыгнули в него и уехали. Я глянул напоследок: от Эркки отлетел тощий скин, его рожа была сплюснута мощным ударом.

– Он справится, – сказал я новому приятелю по-английски. На чистом русском он ответил:

– Я в этом уверен. Спасибо вам большое. У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность. – Он протянул мне руку и сказал, что его зовут Инносент.

Потерпевшему необходима была первая помощь: разбитый нос, ссадины и так далее… Его сильно знобило. Полагая, что для нас все закончилось, мы отправились в клуб.

– Сорвали куртку, – переживал он, – как я без куртки…

Я дал ему мой шарф.

– А документы?

– На месте, – похлопал он себя по заднице.

– Самое главное. Самое главное.

Я пообещал, что мои друзья принесут ему куртку и телефон…

Пока шли, он рассказал о себе, на чистом русском, совсем без акцента, маленький, хрупкий, интеллигентный, из носа кровь… Я прикладывал мой платок, которым обычно протираю стекла очков, которые давно перестал носить…

– Ухо, кажется, порвали, – сказал он, осторожно ощупывая левое ухо.

– Сволочи, нечего сказать.

Инносент жил в Тарту, где преподавал на английском русскую литературу иностранным студентам – преимущественно китайцам, чье знание английского языка, не говоря о русской литературе, было столь бедным, что никто не мог определить, узнали они что-нибудь о русской литературе из его лекций или нет; он запросто мог бы толковать им о чем угодно – о химических элементах, например, всего лишь заменяя их именами писателей: Толстой – кислород, Достоевский – углерод, Чехов – водород, Гоголь – гелий и так далее.

Инносент – поэт, рассеянный задумчивый человек, он вел довольно странный образ жизни, мог заблудиться в Тарту, в этом малюсеньком городке. Стихи в его голове возникают – нет, он сказал: стихи в его голове вспыхивают – не на том языке. Он отказывал себе в написании стихов на русском, потому что считал себя недостойным этого, но прозу писал: документальный роман под названием «Руандэ», с ударением на последний слог – спиралью вьющаяся история, уходящая то в прошлое, то выныривающая в настоящем, то дрейфующая по российским просторам девяностых, то вдруг взрывающаяся мрачной статистикой геноцида в Руанде, то снова летящая поездами по России в Эстонию, а оттуда обратно – в Африку, по реке времени, вниз, вверх, поперек; он писал до изнеможения, до слез, до крови кусая губы (о, Инносент, поберег бы ты себя!). Инносент слишком много думает, пишет, сочиняет, а потом не может сплести свои сочинения в один манускрипт, отчего впадает в отчаяние, поэтому его очень трудно сдвинуть, он очень редко выбирается в Таллин, а если приезжает, от него ничего не узнать, он говорит очень робко, больше слушает, как кажется, но если с ним заговоришь, то выяснится, что он ничего не слушал – он о своем думал, о том же, о чем мог думать где угодно, в том же Тарту.

Отец отправил Инносента из Руанды в Советский Союз еще в конце восьмидесятых, когда в Руанде разразился экономический кризис. Его отец был влиятельным человеком, чуть ли не в правительстве работал, он был убит во время геноцида. Инносент остался один, он закончил филфак СПбГУ и какое-то время работал в школе, где пользовался необыкновенной популярностью у коллег и учеников. Женился на русской из Эстонии (она была студенткой в том же университете), они переехали в Эстонию, преподавали языки, он быстро («и без труда», подчеркнул он красиво, но не без язвительности) выучил эстонский, получил гражданство в 2003 году, устроился в Таллинский университет, оттуда перешел в Тарту, где и осел; и было ему в Тарту грустно, он хандрил.

Они с женой жили бездетно и очень бедно («Если живешь бедно, лучше не заводить детей», – считает он).

Мы вышли на остановке, на которой маньяк, перед тем как покончить с собой, застрелил прохожего; поторопились в наш клуб, я начал было рассказывать о клубе, как Инносент встал…

– Левой руки не чувствую, – сказал он дрожащим голоском, он запаниковал, – я не чувствую моей левой руки!

Он встал, его губы тряслись от ужаса…

– У меня наверняка сердечный приступ…

– Нет, ерунда, – постарался успокоить его я, – никакой не приступ. Тебе просто в локтевой нерв досталось…

Мои слова подействовали, и мы более-менее спокойно (он поскользнулся пару раз на мосту) добрались до места, напугали Надежду Сергеевну, она пообещала принести нам аптечку, ключа у меня не было, она выдала мне запасной; в клубе он думал, звонить или не звонить жене.

– Жена будет нервничать, если я расскажу…

– М-да, – говорил я, шаря по полкам в поисках аптечки или спирта, – наверное, тогда лучше не звонить…

– Если не позвонить, она точно будет нервничать…

– Тогда лучше позвонить, но о происшествии можно пока не сообщать.

Он согласился. Я дал ему мой телефон, он отдышался и позвонил жене. Говорил он спокойно, красиво, уважительно, на вы… как мы с Леной… Его жена учитель в гимназии – ого!.. Он сказал, что ему надо задержаться – в клубе, литературно-художественном, – сказал он, глядя на картинки на стенах. Он выдумал на ходу встречу с поэтами в кафе – так я стал поэтом, и так он оказался у нас. Она попросила его, чтобы он не выпивал много (как и Лена всегда меня просит), – он сказал, что у него, кажется, увели телефон, он ищет его и не может найти, и передал мне трубку. Я представился секретарем поэтического общества «Клевер» (от слова clever – рассмешил ее немного), объяснил, почему ее муж звонит с моего телефона. Она была довольна. Приятный голос, но слегка искусственный, преподавательский, и недоверчивый – как у всех тартуанцев. Я пообещал поискать телефон…

– …ваш муж побудет тут, у нас.

– Хорошо, как хорошо все устроилось. До свидания.

Я постелил ему на топчане, дал воды, ваты, салфеток, зеркальце, он сидел на топчане и чистил себе лицо, затем сходил в душ, вахтерша ему помогала очиститься, залепила ухо.

Пришли Эркки и Костя – без куртки, с разбитым вдрызг телефоном Инносента.

– Ничего. Самое главное карточка, – приговаривал он, – телефон ничего не стоит. Карточка – самое главное…

Но и карточку было непросто извлечь, телефон был здорово сплюснут.

– Видимо, наступили ногой…

К этому времени мы неплохо покурили и ели плов, который приготовила Лена, я его принес и всех угощал. Костя пытался извлечь карту из телефона, то щипчиками, то пинцетом, и о чем-то, как всегда, рассуждал. Инносент спросил:

– А что там за мотоциклисты за окном собрались?.. у вас тут еще и мотоклуб есть?..

Было уже темно.

– Нет, такого у нас нет, – сказал Костя.

Самой сцены я не видел, мы с Эркки разговаривали в прачечной, в подвале, я возился с машинкой, трубками, я хотел постирать вещи Инносента, а Эркки, который должен был мне помогать, рассматривал в большом зеркале ссадины на ребрах и локтях, мы не слышали рычания мотоциклов, но странную дрожь, что пробегала по стенам, ощутили.

Председатель и Инносент не сразу заметили, что творилось на улице. Грозное рычание они приняли за гром, вспышкам не придали значения, они думали, что это были молнии, – настолько они были увлечены беседой, телефоном, кальяном и прочим.

Байкеры, в усыпанных заклепками куртках, с жуткой раскраской на лицах, некоторые были в масках, кружили вокруг здания. Стекла в окнах вибрировали, и даже игла подпрыгивала на вертаке. Вахтерша была в ужасе, она позвонила по телефону Константину.

– Мне кажется, вы преувеличиваете, – ответил он ей по слогам, – пре-у-ве-ли-чи-ва-е-те…

– Да вы гляньте в окно!.. Что творится!.. Их сто человек – не меньше!.. – блеяла вахтерша.

Они подошли к окну, и не сразу сопоставили звук – вспышки фар – клепку на куртках – платки на головах – мотоциклы.

– Ну и что? – бессмысленно повторял Константин. – Ну и что такого? Ну, собрались какие-то… мало ли… подумаешь… Я сейчас спущусь к вам…

Она поднялась наверх прежде, чем он успел положить трубку.

– Мне там страшно находиться. Я боюсь, они чем-нибудь швырнут мне в окно… хулиганье, на стенах пишут…

Тут вошли мы.

– Не беспокойтесь, мамаша, – попытался успокоить ее Эркки, – мы сейчас во всем разберемся.

Ее ноги подогнулись, тоненьким голосом она заскулила:

– Ой, что сейчас будет!..

Эркки едва успел ее подхватить. Я полез в аптечку.

– У нас есть нашатырь?.. – Кто б меня слышал…

– Что они делают? – Инносент в ужасе отступал от окна.

– Они жгут факелы! – ответил Костя, не отводя глаз от фар и огней.

– Мне кажется, между стычкой у моря и этими байкерами есть какая-то связь, – сказал Инносент. – А что вы думаете?

Нашатыря не было… Разбилось окно, я выронил аптечку – все вывернул на пол, они посмотрели на меня, а на улице тут же раздался довольный хохот, свист, пьяный галдеж, как будто они знали о том, что я уронил аптечку.

– Да они спятили, – сказал Костя, он все еще не верил в происходящее.

Рычание моторов усилилось. Я понадеялся, что они уезжают, но они покружили по парковке и снова встали.

– Надо звонить в полицию, – сказал Костя.

Мне это не понравилось: в полицию надо звонить в крайнем случае…

– Кажется, это и есть крайний случай, – заметил Эркки, – она совсем без чувств!.. – Он усадил вахтершу в кресло, но та была как ватная и противно заваливалась, Эркки держал ее. – Крепитесь, не теряйте сознания. – Она закатывала глаза, очень неприятное зрелище (может, у нее эпилепсия, подумал я). – Костя, она совсем отключилась. Я не знаю – дышит ли?

– Звони! – сказал Костя, его голос дрогнул. – Я не могу найти мой телефон… (Он держал его в руке.)

– Я тоже, – ответил Эркки, шаря по карманам, – кажется, оставил в прачечной…

Я дал ему мой, но несколько неохотно. Обморок вахтерши я считал делом естественным в подобных обстоятельствах и недостаточно серьезным поводом для того, чтобы вызывать «скорую помощь». Полиция тоже была ни к чему. Но раз они так решили… Пусть Эркки сам звонит. С полицией я не стану разговаривать. Да и вообще, думал я, зачем здесь полиция? Зачем «скорая»? Вон она уже открывает глаза… Почему бы не посмотреть, что будет дальше? На что эти бритоголовые способны?

Пока Эркки набирал, Константин опомнился и увидел, что держит свой телефон, позвонил знакомому журналисту (возможно, телевизионщикам, которые и прибыли к нам тем вечером). Ему этого было мало, он уже не мог оторваться от телефона, он ходил по кабинетам, везде включал и выключал свет, будто подавая сигналы, смотрел из всех окон, пытаясь произвести впечатление, что в здании полно народу и все проснулись, все фотографируют банду мотоциклистов, все возмущены, все – включая бедную Мисс Маус, которая металась по своему замку, опрокидывая столики и кукол. Константин позвонил на радио, его вывели в эфир, он комментировал происходящее, многие наши знакомые слышали его нервный дрожащий фальцет:

– Эти негодяи уже минут десять кружат вокруг нашего здания и выкрикивают бранные слова… Они нам угрожают… Они машут кулаками и какими-то палками, что ли… На нашем здании что-то пишут, я не могу видеть, что именно они там пишут, но я вижу двух типов с баллончиками, они встряхивают баллончики и водят по стене, следовательно, я могу сделать вывод, что они, должно быть, что-то там пишут…

И так далее…

Полиция прибыла, байкеры разъехались, улюлюкая. Вахтершу принял и вынес на руках огромный небритый спасатель. Довольная этим вниманием актриса махала рукой, ее снимало телевидение. Исторический момент. Разбитое окно, напуганная растрепанная пожилая женщина – настоящий кадр из фильма: она сидит в машине «скорой помощи», на ее плечах плед, в руках белая кружка с красным крестом – не знаю, что ей там дали выпить, она мгновенно разомлела, а потом спала как убитая, до нас доносился богатырский храп. Во всех новостях показывали безобразные надписи на стенах, мелькание синих проблесковых маячков. Дверь клуба, надпись, мы. Репортеры дорвались наконец до нас, мы долго их не впускали, не желая публичности, и вот они воспользовались случаем. Перед тем как они ворвались, мы успели пробежаться по комнатам и попрятать кальяны, пепельницы и всякий хлам. Эркки прибрал свой лежак, распихал по шкафчикам подушки. Сделали мы это не из боязни, а просто из обыкновенной чистоплотности – чтоб клуб не имел ничего общего с притоном. Репортеры гуляли по всему зданию, впивались голодным оком в каждую безделушку («А в этом ларчике у вас что?»); они взяли интервью у Константина (назвали его «председателем психологического клуба»). Полицейские тоже по-хозяйски прошлись по этажам, взяли показания, расспросили Инносента (он чертовски красиво и сложно говорил по-эстонски, чем сильно удивил полицейского).

На следующий день мы отправили Инносента восвояси. Эркки подарил ему свой старый норвежский кафтан, местами драный, из него торчали клоки собачьей шерсти. Инносент был очень доволен (сострил про заячий тулупчик, не удержался), кафтан ему очень подошел. К этому кафтану мы подарили вязаную шапку – работа Надежды Сергеевны, у нас всех такие есть, с эмблемой клуба: пятилистник в зеленом кружке; только его шапка была из разноцветной шерсти, в которой преобладали розовые и желтые цвета, с большим задорным помпоном, она ему тоже была к лицу. Несмотря на ссадины и коричневый пластырь, Инносент был на седьмом небе от счастья. Он вертелся перед зеркалом, любуясь на обнову, и вдруг принял позу и громко важно произнес:

– The web of our life is of a mingled yarn, good and ill together.[14]

Цитата понравилась всем, и мы решили непременно выложить ее из разноцветных букв на стене.

– Пусть эти бессмертные слова будут девизом нашего клуба, – с чувством сказал Константин, и мы согласились.

Эта история прославила клуб на всю страну. Инносент стал героем, в Тарту ему не давали прохода, все здоровались с ним, в одном кафе ему наливали кофе бесплатно.

VI.

Кустарь

Он почти в одиночку превратил заброшенную фабрику в круги Ада – один эстонский журналист, который всерьез пропитался симпатией к старику, назвал его творение «энциклопедией советской жизни».

⁂

Кустарь – мой герой. Никто его не просил что-либо делать. Прибившись к Альвине, он, как большинство сквоттеров, работал на ферме (занимался удобрениями). Однажды он не вышел на смену, целый день его искали, не нашли. На фабрике искать не думали – туда бомжи ходили справлять нужду. Когда стемнело, в ее всегда черных мертвых окнах заметили призрачный блуждающий свет. Пошли посмотреть и нашли его. Он метался с фонариком по залам и всюду, куда бы ни упал свет, видел многофигурные композиции. С одержимостью Фердинанда Шеваля[15], который сорок лет строил свой замок, Кустарь превращал руины текстильной фабрики в нечто невиданное. Это приключилось с ним неслучайно: много лет Кустарь был последователем Бекшиньского, он писал апокалиптические картины, делал жуткие костюмы к своим эсхатологическим пьесам, нарядив своих знакомых в разорванные одежды, он их фотографировал в покинутых фабричных и заводских зданиях, ездил в заброшенные города. Он долго не раскрывал тайны – что его подтолкнуло на создание Театра. Говорил, что никакого театра не замышлял, просто начал собирать кое-что, одно за другим, а за тем третье… Но позже признался, что в старом журнале наткнулся на статью о посмертных викторианских фотографиях, среди которых одна – с двумя близнецами – поразила его до глубины души. На той фотографии оба младенца, и живой, и мертвый, лежали в одинаковых колыбельках, покойный был обложен цветами, на груди его были катехизис и распятие, выглядел он спящим, умиротворенным, тогда как живой мальчик казался несчастным. «Смотри, – говорил мне Кустарь, показывая вырезку, – живой-то малыш такой бедненький, ему совсем не хочется жить. Да, жизнь – это страдание».

Теперь есть Театр ужасов, продают билеты, вход стоит десять евро, Кустарь получает треть от продаж и налогов, разумеется, не платит (тут никто не платит налогов – благодать!). На первом этаже стол длиной в пятнадцать метров, за которым сидят тринадцать прекрасно отшлифованных гипсовых скелетов в натуральную величину. В промасленных кафтанах и робах скелеты забивают козла, пьют водку, чай в стаканах с подстаканниками, с рафинадом вприкуску, читают советские газеты, смотрят телевизор с рогатой антенной, выступают на собрании, отпевают воскового покойника, который в гробу лежит на самом столе, – над этим заседанием несколько плакатов, сообщающих о победах коммунизма и бессмертии дела Ленина. На втором этаже скульптуры похуже, они не так зачищены, плоть с мертвецов не сошла целиком, кое-где провисает, сквозь рваную одежду проглядывают мышцы и трупные черви; для создания иллюзии плоти и связок Кустарь использовал нейлоновые чулки, шерсть, ткани, которые он заливал шпатлевкой, воском, парафином, красками. Не обошлось и без подлинных костей животных, которых у нас на ферме полным-полно. Кости покойников не блестят, местами проглядывает металлический каркас, который художник не удосужился скрыть гипсом, краской, эпоксидной смолой, йесмонитом и биосмолами, с которыми он экспериментирует в своей мастерской, делая замесы в тазиках, ведерках и горшках. Очевидность металла и клочки фольги, торчащей изнутри, я не считаю небрежностью; художник нам подсказывает, что некоторые его создания имеют почти индустриальное происхождение, они отлиты в печах, закалены в кузнях, а другие набиты синтепоном, серебряной бумагой, папье-маше. Черепа смотрят безразличными стеклянными глазами, покойники одеты в одинаковые шинели и буденовки, гимнастерки с портупеями, некоторые только в портупеях, с ремнями, в сапогах, – все они задействованы в различных эротических сценах, они совокупляются, не имея детородных органов, – настоящая адская пытка для тех, кто был одержим бесом похоти. Все залы расписаны жуткими фресками. Выступающие из стен фигуры производят жуткое впечатление людей, завязших в гипсе, они похожи на мух, которых некая сила отрывает от липкой бумаги. Где-то больше плакатов двадцатых-тридцатых годов, где-то стеллажи и мезонины с миллиардом безделушек и вещиц из быта советского времени, ряды полок и стенды, стенды, стенды…

В зале «Похоть» фрески самые причудливые, они напоминают комиксы. «История деградации советской сексуальной жизни в комиксах», – говорит Кустарь, но дело здесь не только в сексе. Это очень странные комиксы – плакатное искусство, планомерно переходя в графику Вийральта и Дикса, превращается в издевательскую историю унижения человека. На первых фресках замуштрованные люди понуро шагают в камеры, длинными составами уезжают в лагеря. Прибыв на место нового поселения, которое расположено в центре зала и занимает большую часть потолка (потолок расписан не полностью, работы идут), арестанты оказываются в настоящем порнографическом аду, где их принуждают к немыслимым извращениям: под лай собак и вой из громкоговорителей они участвуют в оргиях, где ужас, смерть и похоть сливаются в один непрекращающийся кошмар. На третьем этаже снова застолье, на этот раз за большим банкетным столом (мебель и обстановка, утварь и прочие элементы быта – любимые уловки Кустаря), заставленным искусно изготовленными яствами, обжираются партийные работники, их обслуживает группа скелетов-официантов. В сторонке ползают по полу скелеты-инвалиды, сидят на каталках с протянутой клешней, другие прячутся в больших корзинах, подсматривая сквозь проделанную между прутьями дырочку. Вокруг этих корзин громоздятся уродливые бытовые электроприборы советской эпохи, а также особое место занимает груда старых книг тех времен, их легко узнать по корешкам – да, их легко узнать по корешкам – советские книги занимают у Кустаря особое место, и далеко не случайное, он использует стопки книг не только в качестве подпорок для своих статуй, делает из них мебель. В раздвижном кресле, целиком сделанном из книг, полулежит довольный скелет (о его состоянии мы судим по расслабленной позе: за череп заброшены руки, нога лежит на ноге, в зубах сигарета). Сидя на стопках книг, ведут оживленную беседу поэты (у одного на шее платок, у другого в руке раскрытый томик Пастернака), на полу стоит початая бутылка «Пшеничной», стакан, рыбный скелет на газетном клочке. Из превращенных в миски книг едят. В книги-утки испражняются. Примечательна группа нищих, расположившихся на куче отбросов: они сидят на собственных черепах. Три колоритных мертвеца ведут войну за объедки, они дерутся метлами, используя крышки от мусорных бачков как щиты, на их черепа надеты цветочные горшки. Крохотный скелетик (должно быть, ребенок – я отмечаю это, потому что у Кустаря не всегда маленький размер тела означает ребенка) прячется в мусорном контейнере.

На четвертом этаже царствуют попеременно – ряженная орденами плутократия, коррупция и карательный аппарат, отнюдь не Правосудие, которое здесь изображено в двух сценах: в первой, «Народный судья Ершов и контрабандистка Карчемкина», контрабандистка объезжает верхом народного судью, у которого вместо черепа свиная голова; во второй увешанный орденами и медальками скелет с завязанными глазницами получает взятки самым неожиданным образом: сгорбившийся крошечный проситель просовывает трубочкой свернутую купюру в носовую полость (можно подумать, что он вдувает сквозь купюру порошок), другой протискивает пачку рублей ему между ребрами, третий – самый крохотный скелетик, похожий на останки рамапитека, – встал на колени и пропихивает конверт сквозь пропил в стуле, на котором сидит взяточник, – конверт наполовину внутри него самого, он высовывается из запирательного отверстия. Зал крестов – хитроумный ход, чтобы избежать работы с жесткими каркасами из твердых металлов. Художник использует многочисленные опорные конструкции, которыми служат кресты, посохи, костыли, колонны, колья, он подвешивает своих мучеников к глаголям и распинает их, растягивает на дыбе, колесует, помещает в гробы и ванны, выстраивает в центре чумную колонну из переплетающихся тел (в духе старика Вигеланда).

На пятом этаже идет бесконечная бойня, в которой скелеты убивают друг друга, выдирают из черепов стеклянные глаза, вырывают из грудных клеток сердца, тянут внутренности во все стороны, пожирая их (анатомахия, как я называю этот зал). Здесь много крови, много искусно сделанных человеческих органов и самых неожиданных орудий смертоубийства. Работа здесь далеко не закончена, мастер любит сюда заходить, что-нибудь принести с собой, что-нибудь переставить, иногда это происходит на глазах у посетителей, которые бросаются его фотографировать, просят сделать с ними селфи, это бесит Кустаря, он скандалит, что придает Театру еще больше популярности. Чем выше, тем гуще и страшней: кипят котлы крови, горят могильники, из которых скелеты вытягивают скелетов, в одной могиле труп вращается, над ним группа отпевал читает заунывными голосами – что они читают, понять невозможно – дорожка, которую состряпал Эркки, похожа на индустриальный вой и эхолалии сотни помешанных (один из скелетов с томом «Архипелага ГУЛАГ» под мышкой). Редко встречаются неожиданные спокойные скульптурные композиции: вот с небольшой (даже очень неудобной) кафедры, изогнувшись, что-то говорит проповедник в парике с маленькой аккуратной бородкой и хитрыми пронзительными глазками, а внизу его слушает господин в костюме с котелком, он прижимает к себе какой-то альбом. Неожиданная композиция, которая заставляет задуматься: к чему она? в чем ее смысл? Мы пока не пришли к какому-либо выводу, но мы размышляем, садимся на скамеечку и созерцаем проповедника, кафедру, господина в костюме. Есть и весьма скандальная композиция: совокупляющийся с ослом человек с приспущенными штанами; неожиданна она, прежде всего, не анатомической детальностью, а слишком человеческим выражением страдания на ослиной морде, у него самое настоящее человеческое лицо, иконописный лик, можно сказать, и человеческие уши. А вот лежит покойник и подле него женщина в косынке, оглядываясь через плечо, большими стеклянными глазами смотрит вам прямо в лицо – не остановиться, не залюбоваться, не очароваться этой женщиной невозможно; и нетрудно догадаться, что эта композиция списана со знаменитой иллюстрации к финскому эпосу «Калевала» Аксели Галлен-Каллела, которая называется «Мать Лемминкяйнена».

– И да и нет, – загадочно ответил Кустарь и, грустно улыбаясь, добавил: – Это Федька Зуб и его мамаша…

Замоскворецкий Лемминкяйнен

В конце восьмидесятых был у меня друг, Федя Зуб, молодой парнишка, невысокий, щуплый, волосатый, носил куртку с заклепками и символом агористов – буква «А» в круге – на спине, любил «ГО», Sex Pistols, все дела. Рожа у него была вызывающая. Его били на каждом перекрестке качки, менты, гопники, кому не лень было. Как-то его переклинило, он взял гитару и поехал в Люберцы, залез на крышу столовки местной и затянул All You Need is Love. В Люберцах – страшно подумать! Волосатик пропагандирует любовь в Люберцах! Понятное дело, его жестоко избили, гитару сломали. Он месяц пролежал с сотрясением мозга, долго лечил руку, ребра, челюсть… Говорил плохо, жевать не мог, отощал, как покойник, жутко было смотреть! А как оправился, стал тренироваться. Я смотрю – он в своей куртке бегает, отжимается, на турнике в своих драных джинсах висит. Спрашиваю: ты чего? Он: да ничего, я им задам, увидишь. Мы не приняли ко вниманию, жили своей жизнью, он бегал. И вот… началось… в газетах шумиха была. В подвалах находили тела обезображенных до неузнаваемости бойцов. Мы и не знали, что это он, Федька Зуб, дел наворотил. Оказалось, он, никому ни слова не говоря, брал зубило и молоток, и в бушлате строительном, как рабочий, ездил в Люберцы мстить, выслеживал по одному и убивал, молотком по башке раз, затащит в тихое место, а там зубилом, жестоко. Троих, что ли, укокошил. Его и не нашли бы, если б сам глупость не сделал: он оставлял послание, кровью на стенах писал что-то, так его и вычислили. Его мать рассказывала, что на закрытом процессе он во всем сознался, речь толкнул героическую, мол, куда страна катится… Было б перед кем распинаться… Хотели ему вышку дать, но Федьке тогда было семнадцать. Ну да, семнадцать, как сейчас помню, мы отмечали еще все вместе… Обнаружили невменяемость. Разве нормальный человек взялся бы молотком людей херачить? Нет, конечно. Вот его и определили на десять лет в тюремную дурку. Мать его навещала. Он на ней держался умом. Друзья как-то быстро забыли. У меня тоже были проблемы с документами, я не мог навещать… Выпустили его в конце девяностых. Я несколько раз с ним виделся. Совсем другой человек. Внешне не узнать, вообще конкретно другой. Лысый, жирный, один глаз заплыл. Без пальца. Кто-то спросил его: а как палец-то потерял? А он говорит: откусил. Кто, спрашивают, откусил-то? Да сам себе, говорит, откусил. Не знаю, правда ли… Все тело побито-покоцано, живого места на нем нет. После того как вышел, с женщинами не сближался, ни с одной. Может, из-за лекарств бессилие… А может, и что другое… Но по духу и риторике совершенно тот же Федька Зуб, что и был. Не только лексика та же, он наизусть помнил все наши песни, все наши беседы. Мог сказать: а помнишь, у магазина тогда говорили?.. Когда? – спросят. Да в восемьдесят седьмом! Никто уж и не помнил, что там было. А у него память как законсервировалась. И еще голос! Да, когда говорил – другой, а когда пел, голос был тот же. Вот что добивало, я слушал, как он пел, закрывал глаза и перемещался в прошлое. Он был настоящий, его нам словно выдали: нате вам, посмотрите на него, сравните с собой. Невыносимо! У всех мозги жиром заплыли, заграница, шмотки, выгода, секс, особенно секс… А в нем ничего этого нету, чистый как слеза, ей-ей князь Мышкин! Ну, долго он не выдержал. Быстро его понесло, стал на людях срываться, требовать от них невозможного – чтобы все было как раньше, чтобы двери не запирались, никаких мобил и компьютеров, все общее, ну и так далее… Не вписался он в новое время, не нашел себя Федя Зуб, друзья изменились, система распалась, Совка нет, бороться не с чем, кругом капитализм, да еще в самом соку. Говорят, крикнул что-то вроде: все скурвились!.. – и сиганул с крыши.

Седьмой, восьмой и девятый этажи пока не закончены, и я не представляю, что работы когда-нибудь будут завершены (как мне кажется, мастер и не стремится к завершению своей «книги»), лестница, что ведет на девятый этаж, местами разбита и считается опасной, но Кустарь туда ходит, что-то мудрит. Мы там не были, но скоро побываем, торопиться нам некуда, Театр от нас не убежит, тут время как будто и не идет, зато в мастерской на щитах и глаголях появляются каркасы, всюду разбросаны эскизы, стоят клетки с проволочными зародышами. Замыслы есть, мы ждем воплощения.

Кустарь скрывает свое подлинное имя: «К тому, чем я занимаюсь, мое имя никакого отношения не имеет. То, как я жил последние десять-пятнадцать лет, лучше даже не вспоминать. Это не я жил, это мое имя. Оно так и стерлось помаленьку. Я медленно терял себя, растворялся, тлел. И вот когда я окончательно распался и сгнил, буквально слившись с навозом тут, на ферме, я избавился от моего имени, я перестал быть тем, кем я был, и, что называется, восстал из праха. Поэтому я считаю, что имя мешает человеку. Каждый, кто надеется что-то сделать толковое, должен однажды сбросить с себя имя, эту мерзкую оболочку, чтобы восстать. Это уже не я прежний. Имя не имеет к тому, что я делаю и собираюсь сделать, никакого отношения. Чего доброго, мои родственники прознают обо мне и захотят к большому делу примазаться. А они все меня предали!»

Кустарь мог бы жить где угодно – в Москве или Мурманске, в Петербурге или Екатеринбурге, – но он появился у нас, и мы его любим и бережем, даже Хозяйка к нему относится с нежностью и распоряжается, чтобы материалами Кустаря снабжали по первому требованию (о материалах можно было бы написать не одну страницу: кое-что возят из Польши, кое-что идет совершенно непонятно откуда, может быть, из России, а может быть, это краденые материалы, – но мы не станем спекулировать).

На странную фабрику со всех концов света съезжаются люди. Сначала Театр приобрел популярность у молодежи – готы и искатели приключений (любители заброшенных мест и экстремального туризма) ехали, конечно, не толпами, а небольшими группками или по одному, по двое, по трое – приезжали и шатались, глазели. Время шло, молва расходилась, кругами, кругами, собирала людей, вскоре стало приезжать так много, что для них затеяли гостиницу, починили кемпинги, на полянке летом всегда стоят палатки, по лесу бродят фигурки, возле дома мастера тоже прохаживаются.

Заметив растущую популярность Театра, Кустарь охладел к своему детищу. Он объяснял это возрастом: в здании нет лифта, подниматься наверх с инструментами и материалом трудно. Поэтому он сосредоточился на канализации возле казематов, где устроил Лабиринт страха (как его называют в наших рекламных проспектах, мы же его называем просто Лабиринт; я решил, что он ушел под землю от чужих глаз подальше).

Колченогий, но упрямый, Кустарь набил подземные коридоры железными уродами и деревянными покойниками. Лабиринт идеально подходит для его работ: скульптуры вливаются в стены, стоят прикованные или свисают с потолка. Ему больше не надо прибегать к уловкам, чтобы придумывать штифты и опоры. Здесь нужны другие формы, более прочные; полимеры, гипс, глина не годятся. Он взялся за дерево и металл; он ездит в кузню, работает с плотниками и строителями, выдолбил ниши для мумий, отлил и повесил на стены оловянные маски – они холодно блестят, глаза тлеют красноватыми угольками. На трубах болтаются части тел. Отовсюду протягивают покойники свои руки. Кустарь даже паутину как-то ухитрился соткать. От себя я только плакаты и афиши принес. Я нашел их в большом количестве, приклеили на стены, кое-что распечатали из Интернета, вымазали и помяли, чтоб они натуральней выглядели, будто давно тут висят, сто лет… Небольшой электродвигатель приводит в действие хитрую систему с цепным приводом, который заставляет деревянных болванов двигаться. Датчики на движение не всегда работают, но если срабатывают, то по приближении к покойникам загораются лампочки, встроенные в их черепушки, включается музыка, стоны, крики.

Я люблю спрятаться под землей, побродить с фонариком в темноте. Манекены располагают к прогулке. Кустарь утверждает, что создает не просто камеры страха, его сцены тщательно продуманы, они отсылают к образчикам классики. Это интимное письмо, в котором он рассказывает важные истории из своей жизни. Я доверяю ему и пытаюсь вести с ним безмолвный диалог, читать, так сказать, между строк. Гуляю, разглядываю подземных постояльцев, пытаюсь их расшифровывать. Он сказал, что некоторые из фигур – его друзья, давно ушедшие, одна из старух, должно быть, мать, но я могу ошибаться, я гадаю, он меня заинтриговал. Устав бродить по лабиринту, я зажигаю свечи, сажусь, курю. Куклы мрачно поблескивают стеклянными глазами, становясь чуть более живыми… достаточно живыми для того, чтобы завязать с ними клоунскую беседу. И я поддаюсь соблазну, что-нибудь говорю им, жалуюсь на рецензентов, браню редакторов, проклинаю политиков… разыгрывая безобразный спектакль, я увлекаюсь, впадаю в дурное состояние, и вот мне уже подземные монстры сочувствуют, я дохожу до болезненных припадков. Сквозь дурные слезы ряженые куклы предстают совершенно натуральными и другими. Вон тот, ехидный, скрючившийся в плаще и шляпе, не Фредди Крюгер, а – Достоевский. Чертенок с миндалевидными глазами и заостренными ушами – Кафка. Из сундука тянет костяшки горбатый Гоголь. Графиня с веером – Анна Ахматова. Я беседовал с ними, пока кто-нибудь не приходил. Меня не сразу замечали, увлеченно решая, что нужно переставить, они проходили мимо. Кустарь, конечно, меня замечал, но ничего не говорил своим спутникам, притворяясь, будто меня нет. И когда я делал движение, они вздрагивали. Все, кроме мастера. Он ехидно улыбался, показывая тайком большой палец, смеялся над остальными, а те громко материли меня. Но такое случалось редко. Чаще я сидел и сидел, медленно застывая, и думал: вот и я теперь кукла; образую пару с тем колдуном в капюшоне; нет, я заодно с алхимиком – по душе мне его мутные смеси в колбах, позаимствую у него щипцы, выдеру глаз из той прогнившей черепушки… Но не мог сдвинуться. Я был заворожен неподвижностью подземного мира. Я думал: это конец; ничто никогда не сдвинется; вот оно – безвременье; замер не только я, но и те, наверху, тоже; и никто не приведет нас в движение; никто не вспомнит о нас, не поймет наших посланий и устремлений, никто не разгадает, что заставляло нас так жить, давить друг друга, стрелять и прятаться, никто не расшифрует наши картины, не запустит пружину наших мелодий…

Охота в Лабиринте стоила особенно дорого, потому нам за ходку давали пятьдесят евро: за то, что спустился в этот смрад и мрак, я получал пятьдесят, а дальше почасовая. Дылд не брали – потолки низкие. Я ростом не велик, не широк в плечах, мы ходили вдвоем с Кустарем и трусоватым коротышкой. Кустарь ковылял вперед, я за ним, Коротышка за мной, Эркки оставался в хвосте, прятался, следил за порядком и регулировал свет. Теперь все это пошло на убыль, аттракционы переживают закатные деньки.

Я раньше знал Лабиринт наизусть: где кто стоит, какая кукла когда пошевелится. Мы их тоже боялись, во мраке все обретает свою собственную значимость. Попривык потихоньку. Изо дня в день спускаясь в темень, приучаешься чувствовать копчиком. Я наловчился ускользать от охотников, водить их за собой и обходить ловушки. Я знал, где можно дать себя убить так, чтоб удобней упасть, на сундук или чемодан, на ящик с песком или на перевернутую бочку; заранее стелил себе ватник или мешки. Охотник преследовал меня, палил мимо, я выворачивался, убегал до поры, пока не входил в мертвый тупик; довольный, он верил, что подловил меня, не понимая, что я сам подставляюсь. Шлепок в лицо, мои стекла заливает краской, я падаю… но не в воду, не на кучу битого хлама, не на каменный пол, я не заваливаюсь на манекен, не обрушиваю столешницу с черепами, свечками, бутылками и колодой карт, я знаю, куда и как упасть. Петляя, я приводил стрелка к ловушке, прятался в ящик с песком, а на стрелка выскакивал лохматый, на большую мочалку похожий хохотун, охотник палил в куклу, а я смеялся. Я завлекал их на старуху с косой, она из шкафа противно вываливалась, дверца хлопала, я закрывался в гробу и лежал, прислушиваясь к шагам и лязгу старушечьих костей; выстрел, проклятия, недоумение – куда он делся? Да, было весело. Лабиринт был для меня не сложнее супермаркета, я мог по нему передвигаться с закрытыми глазами. Недолго длилась моя лафа, что-то около трех месяцев. Споткнулся раз, оступился другой – и распухло колено, старая травма, ходил к хирургу, две недели сиднем сидел, с палочкой два месяца хромал. Нет, эти игры не для меня, сказал я себе и попросился в Инструментальную: денег мало платят, но я же здесь не за этим.

Вампир из порохового погреба

Я потихоньку обживаю мою Инструментальную, на полках появляются книги, на стенах фотокарточки, рисунки; плакат BAUHAUS: Bela Lugosi’s Dead и репродукция Питера Брейгеля Старшего «Битва Масленицы и Поста» висят поверх афишки, которая называется «Вампир из порохового погреба». На ней в костюме Дракулы обнимает обнаженных шлюшек Хореограф Блюкман, из-за его плеча выглядывает костюмер Петухов, а в ногах у них валяется Тепин. Это было ужасно пошлое представление, но, несмотря на пошлость, я смотрел его три раза, и, если б Хореограф не скуксился, я бы и дальше смотрел, потому что каждый раз воображал что-то свое. Если б злосчастный гном не увел идею у Кустаря, и спектакль был бы другим, и не пришлось бы прятать афишу. Тёпин все придумывал под себя, чтобы как-нибудь поучаствовать в этой репризе, или не знаю даже как назвать это действо… может, так: эксклюзивное представление для тринадцати персон, разыгранное тремя актерами в пороховом складе (подвал старой крепости) в стиле horror porn.

Погреб показал нам Кустарь. Как-то мы пили у него вино, он взял факел и, подмигнув, сказал, что сейчас нам покажет кое-что, и открыл маленькую дверцу, за которой, как я предполагал, был туалет, но там была длинная винтовая мрачная лестница, пахло сыростью, он зажег факел:

– Внимательно, ступеньки крутые…

Я включил телефончик, Эркки зажег фонарь, стены были узкими и сильно шершавыми – плитняк.

Мы пришли к разветвленной галерее, которая шла полукругом, огибая обломки стены. По надтреснутым ступеням спустились на маленькую уютную площадку.

– Осторожней тут, – говорил Кустарь, – и пригибайтесь, тут арка.

Мы встали в полукруг, осмотрелись – из земли торчали остатки стены старой крепости, валялись свежие обломки и мусор.

– А что над нами, как думаешь? – спросил его Эркки.

– Так это, совершенно определенно можно сказать, что мы в погребе пожарной башни. Башню-то переделали. Была боевая, а стала пожарная. Я уверен, что это пороховой погреб. Тут многое о том говорит, хотя бы пол черный, это все порох впитался…

– Хорошо, мрачно…

– Эркки, ты не улавливаешь мою идею, – сказал Кустарь, – это театр, идеальный театр ужасов.

Как только он это сказал, мы поняли, насколько он был прав: это действительно был идеальный театр ужасов.

Кустарь воткнул свой факел в трещину между глыбами в стене, достал из рюкзака еще два факела, один закрепил обломками, другой дал мне, зажег их. Взбежал на галерку и, торжественно обведя руками подземелье, воскликнул:

– Ну, бригадир, что ты видишь?

– Да… – говорил Эркки. – Хм, чувак, а у тебя глаз…

– Ну так!.. Идеальная сцена!

– Сделать деревянный помост, поднять сантиметров на -дцать…

– Да, можно и на метр, чтоб под сценой оставалось пространство – кто знает, какие сюрпризы понадобятся…

– А ты дальновидный…

– Ну так!..

– Или ты уже и представление придумал?!

– Есть кое-что на уме, а то… Я ж не просто так кукол делаю, я думаю, как и что поставить, что одна кукла может другой сказать, как их расположить… А тут такую сцену забабахать можно – ум ошалеет! Когда увидят… А звук, слышишь? Э! Эй! – крикнул он, и мы услышали небольшое эхо. – Эхо, вот. Акустика недурная, и ее можно улучшить, пустить всякие поскрипывания, голоса, стоны… А? Саму картину я тоже представляю, смотреть на эту сцену будут отсюда. – Он пошел по галерее, все охватывая руками, пугая летучих мышей и срывая паутину. – Вот это все пустое, тут поднять стену, сделать амбразуры, в которые мы вставим такие глазки, как в peepshow, сделаем кабинки, чтобы была приватная атмосфера. Поднять стены – раз плюнуть. Что меня беспокоит, так это вот – руины эти, завал, и насколько это все опасно, я не знаю, может, рухнет, а может, и не рухнет… Кто знает… В идеале было бы разгрести завал, сделать вход из башни сюда, чтоб клиент входил в башню и через кассу шел сюда на галерку по длинному коридору, где тоже можно что-нибудь придумать. А на входе посадить Тёпина билетером…

Но Тёпин спутал все карты, он оказался хитрей Кустаря. Прознав о пороховом погребе, он пошел к Шпале с новой идеей, которая якобы целиком принадлежала ему, и рассказал о peepshow. (Если бы Кустарь не вспомнил это слово и не повторял его на каждом углу, думаю, карлика никогда не посетила бы идея сделать в руинах порнотеатр.)

– Порнотеатр, говоришь? – спросил Шпала на экстренной летучке, которую собрал ради нового замысла – они чертовски нуждались в оживлении бизнеса. Нивалида тоже пришла, ей Шпала пересказал идею карлика, она хотела посмотреть сама, как тот будет рассказывать.

– Ну, Тёпин, ты даешь! Ай! – воскликнула неприлично хозяйка, шлепая одной рукой по столу. – Ну, и как это ты такое придумал, а? Озабоченный ты наш! Тебе что, баб не хватает? Сними вон себе – разве ты мало получаешь?

– Дело не в этом, Альвина Степановна, дело совершенно не в том, чего хочу я как мужчина.

– Ой ли, Тёпин? В чем же дело тогда, несчастный ты мой?

– Дело в искусстве, Альвина Степанна! Дело в спектакле, который я хотел бы поставить.

– Ну, Тёпин, давай выкладывай, что ты там собираешься ставить, в этом твоем театре?

– Ну, – карлик сложил ручки и ножки, сделал губками, выпустил воздух, вращая огромными глазами, снова вздохнул, – ну, что угодно можно поставить… главное, чтобы нечисть была… ну, что можно поставить?.. ну, хотя бы из Гоголя – «Вечера на хуторе близ Диканьки», например, там много эротики, скрытой, такой, подспудно томящейся… или, ну хотя бы… спектакль про вампира… под названием: «Дракула и его жертвы», например… Это такой порнохоррор. Зрители наблюдают и совокупление, и кровопитие въявь через глазок, как в peepshow, где девушка раздевается за деньги, а клиент за ней наблюдает, оставаясь невидимым для нее.

– Ну, это нам известно, – перебила Хозяйка. – И кто будет вампиром? Ты, что ли?

– Я? Нет, боже упаси! Какой из меня вампир, ну что вы, Альвина Степанна? Вампира согласился сыграть наш Хореограф. – Карлик сделал жест в сторону Блюкмана.

Все посмотрели на Хореографа. Нивалида подняла бровь:

– Блюкман? Вампир? – в голосе Хозяйки послышалось удивление и разочарование.

Блюкман покраснел и кивнул.

– А почему нет? – вступился костюмер Петухов. – Я вижу, что из него выйдет отличный вампир. – Да, упырь тот еще, – буркнул Шарпантюк, и все загоготали. Блюкман покраснел еще больше. Тёпин и Петухов громко защищали Хореографа.

– Ну, а ты кем тогда будешь, Тёпин? – спросила Нивалида.

– А я буду всего лишь слугой вампира. Помните, у графа Дракулы был слуга? Вот я и буду тем слугой, этаким маленьким уродцем, который приводит женщин, раздевает их, а Хореограф, то есть граф Дракула, будет пить кровь, ну и заниматься сексом… Он же артист балета! – Блюкман и Петухов кивали. – У него пластика, он знает, как надо двигаться, чтобы это было не просто порнография, а – искусство.

– То есть у нас будут реально трахаться? – спросил Шпала.

– Да, – подтвердил Тёпин, Хореограф вздохнул. – Реально. Ну и кровь пить…

– Он и кусать их будет реально? – спросила Нивалида.

– Нет, естественно, кусать он их не будет. Это же театр. Мы придумаем что-нибудь, чтобы он пил их кровь понарошку, но чтоб она текла, как подобает в фильме ужасов.

– Это просто, – влез Петухов, – этим я займусь… будет все очень натурально…

– Ну, олухи, делайте что хотите, – сказала Нивалида, – главное, чтоб народ повалил, а вы там сами смотрите…

Шпала поставил карлика командовать проектом, тот с головой ушел в его осуществление. Начались подземные работы по реконструкции порохового погреба. Тёпин попытался привлечь Кустаря, но Кустарь наотрез отказался, обозвав карлика плагиатором, щелколизом, пролазой и карьеристом.

– Он второй раз у меня уводит проект, – ругался Кустарь в своей мастерской, – коварный уродец. Надо с ним что-нибудь сделать…

– Что сделать? – не понимали мы. К чему он клонит?

– Как-нибудь сжить его со свету, вот что, – говорил художник, сверкая глазами.

Реконструкция погреба, строительство сцены, дизайн – было очень много работы, и все подле самой его мастерской. Шум и возня раздражали Кустаря, он даже отселился в казематы на некоторое время. Он слышать ничего не хотел о погребе и ссорился с теми, кто принимал в этом участие. Даже со мной поссорился, потому что я проявлял интерес, ходил, наблюдал, спрашивал, узнавал, как идут дела с поиском актрис, меня попросили сочинить объявление, спрашивали, как завлечь девушек в такую авантюру. Почему-то карлик решил, что я ловелас и знаю, как заманивать женщин. Я не разочаровал его. Вскоре он получил двух стриптизерш с усталыми глазами, я дал несколько советов по поводу постановки, карлик пришел в восторг от моего участия и задействовал меня, но, когда я высказал одну маленькую пикантную идею, он меня мягко отдалил от дел; но Кустарю этого было достаточно, чтобы со мной поругаться. Если кто-то начинал при нем говорить о театре, или порнохорроре, или просто о порнографии, он брезгливо фыркал. Позже, когда мы помирились, с горечью изливая душу, он признался, что мечтал в погребе сделать сцену восковых фигур из «Падения дома Ашеров»: умирающая Мэдилейн лежит на своем смертном ложе, Родерик с гитарой в позе убитого горем человека, рассказчик (восковая статуя самого великого Э. А. По) с книгой в руке, сквозь трещину в стене пробивается свет – музыка, вой ветра, треск…

Я сказал, что это хорошая мысль, мне она понравилась, и тогда он спросил, не приходила ли мне в голову какая-нибудь сцена, подходящая для порохового погреба? Я сказал, что сделал бы сцену похожую на ту, что на картине Одда Нердрума с обнаженной в карцере психиатрической клиники – девушка стоит на коленях, забившись в угол, мы видим ее со спины, особенно выразительны ее ступни. Размер картины, наверное, два метра на полтора; названия, к сожалению, не помню. Я видел ее в галерее Тёнсберга, она произвела на меня самое сильное впечатление, хотя на той выставке было много сильных старых картин и новых, призванных шокировать. Но я не стал бы ставить девушку на колени. В центр театра я поместил бы маленькую девочку, лет семи, у сквоттеров есть одна девчушка, зовут ее Агнес, ранимая, худенькая, белокурая, она подходит идеально, я бы ее посадил в центр сцены на кроватку, дал бы в руки мертвую кошку и попросил плакать или хотя бы всхлипывать; вокруг нее ходил бы вампир, в танце или как угодно, а может, он сидел бы, покачиваясь в кресле, почитывая газету и покуривая трубку; в другом углу можно было бы сделать страшную старуху, с капельницей и дыхательными приборами и прочими приспособлениями, это была бы кукла, а не живой человек, сама старуха, чье подобие лежало бы в койке, разгуливала бы по сцене и пугала девочку; время от времени из подпола я бы выпускал карлика Тёпина, в кандалах на длинной цепи, в лохмотьях и парике с чумазой мордой, накладными бровями и большой пиратской серьгой в ухе, я бы его там все время держал, он выглядел бы по-настоящему ужасно, как и должен выглядеть, а не разгуливать в блестящих штанах с ухоженной бородкой.

Кустарь долго смеялся, хлопал себя по коленям и восклицал:

– Эх! Жаль, тебя не допустили – вот это было бы круто! Да… Но кому это нужно? Что им подавай… Идиотскую порнуху… «Вампир из порохового погреба»… Фу, какая безвкусица!..

Я с ним согласился, хотя и не целиком; я видел в этом замысле потенциал, но также я знал, что в данном случае, когда все в руках карлика и над ним Шпала с Нивалидой, надеяться на что-либо путное бессмысленно.

Петухов сшил Блюкману прикид из какой-то легкой, почти прозрачной ткани – и был своей работой очень доволен, ходил вокруг Хореографа, посматривал на него и с одышкой восторгался: «Ах, как сексуально!.. как эротично!..» По мне, тот выглядел скорей жутко, и это было хорошо. Петухов наряжал своего приятеля, не мог на него наглядеться. «Ай да Дракула!.. Ну, упырь так упырь!» – «Да иди ты», – шутливо огрызался Хореограф, он важничал и воображал – тут жмет, жаловался он, там неудобно. Петухов вертелся и угодничал. Дракула пил вино, Петухов его упрекал: дескать, костюм из такого материала редкого, капнешь вино – уже не отстираешь… Дракула ворчал, что не прольет, пил, ковырял клыки, привыкая к ним, облизывал накрашенные губы, стряхивал с костюма белила, он был такой брюзга… Петухов фотографировал Хореографа и этих ужасных голых женщин (у них были недурные фигуры, но лица – отталкивающие, они словно говорили: «А пошли вы все!..»).

Петухов и Блюкман давно работали в одной упряжи – в одних театрах, одних и тех же школах, один шел на привязи у другого, так они проделали по Прибалтике и Финляндии долгий витиеватый путь, оставив за спиной много мест. Они были нечисты на руку, на их совести было много незначительных краж. Оба жантильные, манерные, скользкие, совершенно эгоистичные и до омерзения чистоплотные. Их подозревали в сожительстве, что никак не подтвердилось: скорей всего, подозрение возникло потому, что эти два человека, принадлежа одной среде и одному поколению, настолько во всем были похожи друг на друга, что их принимали сначала за родственников, а когда узнавали, что они родственниками не были, говорили про них глупости.

Они обожали гримироваться. Возможно, они ввязались в это действо только затем, чтобы переодеваться и часами накладывать грим. Уж не ради денег – им платили гроши. Хореограф был очень тщеславен. Он хотел быть на сцене и был похотлив. Две молоденькие женщины (обеим чуть за тридцать), которые согласились участвовать в этом фарсе, на репетициях (которые проходили в гостинице) играли безобразно, меня пригласили в том убедиться, и я советовал их не брать, но Хореограф попросил их оставить, и карлик был за, потому что найти для такого дела женщин было непросто.

«Разбрасываться хорошим товаром, – говорил он, – в нашем случае нельзя, и второй сорт – сорт!»

Но в погребе с ними всеми что-то случилось, там они играли хорошо. Все три бездарности, не считая карлика, он выглядел аутентичным, к нему было не придраться, настоящий гном! Тёпин добился права выползать на сцену из подпола. Он сказал, что будет просто выть, но, когда дело дошло до премьеры, он не только выл, он и лизал им ноги, пощипал женщин за лодыжки. Пошло намалеванные, жалкие в своей наготе, каким-то чудом они преображались и удивительно соответствовали месту. Шершавые доски, плитняк, факелы, старые металлические кроватки, пружинный матрас – все им способствовало; предметы туалета, сочетание кружевных ночных рубашек с яркими красными косынками и черными чулками придавали всей сцене лубочную незамысловатость и жизненность. Вот две молоденькие женщины, сидя перед зеркалом, гадают при свечах, сжигают бумажки, разливают кофейную гущу на большом блюде; шепчутся, смеются, вздыхают. Вдруг из темных складок занавеса в черном бархатном плаще выходит Дракула – именно граф Дракула, а не размалеванный переодетый дурак. Девушки пугаются, он танцует, под воздействием его чар они впадают в транс, Дракула шепчет непристойности, нюхает их волосы, ласкает их, они теряют волю, млеют и раздеваются…

И тогда мне хотелось, чтобы вампир взял со стены плеть и хорошенько отхлестал их!

Спектакль подразумевал, что актеры пойдут до конца, он закончится только после эякуляции вампира, – таково было главное гнусное условие постановщика Тёпина.

Пришло тринадцать человек – очень любопытные люди, я их долго и внимательно разглядывал, это были непростые люди, они принадлежали нашей эстонской богеме, я уверен, что некоторых прежде видел, либо в театре, либо в газете, либо встречал на презентации чьей-нибудь книги. Один – в забавной кепи и с очень знакомой игрой бровей – подошел и пожал мне руку. Я стоял у входа в пожарную башню, роль билетера была символической; мне показывали билет, я делал жест рукой, – но он меня выделил, подошел и пожал руку. Я испугался, что он узнал меня, но успокоил себя – я всегда могу отказываться, я уже так делал, когда встретил одного типа, он сказал, что узнал меня, а я спокойно сказал, что он ошибается, он дважды настойчиво произнес мое имя, даже добавил во второй раз слово «писатель», воскликнул его, как если б подзывал к нам писателя, я и бровью не повел, усмехнулся и сказал, что не имею ни малейшего понятия, и прошел мимо. Зритель в кепи не заговорил со мной, поправил бабочку, очки, тряхнул кудряшками, улыбнулся и потрусил вниз по лестнице, его клетчатые штаны были слегка коротковаты.

Премьера была кошмарным провалом, я считаю. Наш фигляр от сильного волнения долго не мог возбудиться, а потом не смог кончить. Он суетился и что-то мямлил, дергал себя за яйца, шлепал бессильной трубой по щекам то одну девку, то другую, кричал на них и даже замахивался…

Отчего бы тебе не снять со стены плетку, думал я. Да возьми плетку, кретин! Да разойдись ты! Безумствуй! (Я почти кричал из моей кабинки.) Врежь им как следует по голым задницам! Тогда точно встанет!

Он завелся, когда перешел на матерщину, – все оказалось очень просто: ему надо было отматерить их как следует.

Ах, как мало тебе нужно, думал я.

Он долго не мог кончить… зрители не стали досматривать, а Хореограф все пыхтел и пыхтел, пока ему не сказали, что никого не осталось. Женщины убежали, он шел следом, в мантии, с белым лицом и клыками, с дорожками клюквенного сока на подбородке…

После провального дебюта он был в страшной депрессии, кричал на Петухова (говорят, даже поколотил его немного), послал на хуй карлика, допился до чертиков и отодрал обеих шлюх, после чего все пошло как по маслу. Спектакль играли еще два раза. Войдя в роль, вампир удовлетворился. На третий раз было чистое порно, с воплями и вихлянием бедер. От вампира ничего не осталось – тут был хамоватый, уверенный в себе мачо. Его член послушно вставал и, красиво загибаясь, нырял во влагалище, как змея в норку грызуна. Девушки тоже вели себя все более развязней, тем похабней все это выглядело. Зрители разочарованно покидали театр; на улице курили финны, один другому сказал: «Ну не так дорого за такую дрянь, пятьдесят», – второй с ним согласился.

Кустарь считал, что те же пятьдесят евро можно было бы брать за экспозицию восковых кукол, за декорации, картины, всевозможные инсталляции с фетишами – и никого не надо было бы гонять, переодевать, заставлять заниматься непристойными вещами…

Хореограф сам отказался продолжать, он пожаловался на простатит. В подвале, дескать, было очень сыро и холодно. Все отнеслись с пониманием. Поторопились забыть об этом театре, и, когда Кустарь обмолвился о своем замысле, его не стали отговаривать: делай что хочешь, сказали ему.

Он носил туда кукол, свои картины, фрагменты других работ, которые не поместились в Лабиринте, он работал, как фанатик, который решил построить храм. Я ему помогал – по мере сил, потому что отродясь ничего не умел делать руками, хотя не раз пытался, поступал на слесарные курсы, работал сварщиком, учился у отца чеканить и паять (мы с ним не одну автомобильную дверцу выровняли и запаяли), я лакировал мебель и вырезал кукол, но все у меня выходило сикось-накось, а Кустарь – настоящий мастер, и пособить ему было святым делом, и я носил обломки предметов, из которых он собирал свои интерьеры, проволоку и газеты, помогал делать смеси, таскал тяжелые ведра, я даже оборачивал конечности манекенов бинтами и бумагой, напитанными гипсом, я помогал ему делать формы. Трудней всего было тянуть по узкому коридору гроб с восковой куклой Ленина. Несмотря на то, что гроб был намного меньше оригинала, каркас был из легкоплавкого материала, только голова была из воска, а прочее – папье-маше и тряпки, все же нести его было тяжело. Экспозиция называлась «Сон Ильича». Гробик стоял посередине сцены. Над ним по натянутому проводу пролетал золотистый ангел с белыми пушистыми крылышками, в руке ангелочка был миниатюрный серебряный горн, во лбу горела красная лакированная звездочка. За гробом стояли большие часы, которые принимались бить и хрипеть, сопеть и снова бить, как только включалась вся экспозиция (она работала по принципу огромной механической шкатулки). Из-за часов выглядывали мрачные фигуры: шпионы в серых пальто, безликие, как подобает манекенам, висели кожаные куртки чекистов с ремнями и маузерами; от них в разные стороны разветвлялись две очереди, состоявшие из, казалось бы, случайных персонажей, – одна вела к окошечку с надписью «ХЛЕБ», другая утыкалась в решетку с надписью «ГУЛАГ». Сама смерть, в виде скелета с косой (с алыми розами в глазницах), подсматривала из шкафчика. Поломанные манекены сплетались в одну большую оргию. Они валялись по полу, который был устлан ковром из всякого мусора: битые фарфоровые чашки, презервативы, магнитофонные кассеты, монетки, советские и царские рубли, шприцы, инструменты, исписанные бумаги, машинописные листы, газеты, конверты, открытки, фотокарточки, афиши. Сквозь тела и хлам пролегал чей-то путь – где по доске, где стрелочкой мелом, где петлей с потолка, или по камешкам; в конце этого символического пути стоял сапог на красном кирпиче. На этом мастер оставил экспозицию, завалил дверь рулонами и заготовками новых замыслов, и мы забыли о том, что у нас был пороховой погреб и театр порнохоррора.

Акробат на Чертовом колесе

Кустарь мне подарил картину. Нечто неописуемое. Блестящий круг, из центра cвисает тоненькая, похожая на лучик золотого света, нить, по которой взбирается толстый мускулистый паук. Я повесил ее на чистую стену, а под ней прикрепил свою фотокарточку, сделанную в тот день, который запечатлен на картине Кустаря.

⁂

Стояли до мигрени солнечные дни, даже ветра не было, деревья притворялись мертвыми, вода не струилась в ручьях, и когда я поворачивал кран, она неохотно вываливалась, с хрюканьем и фырканьем. В Пыргумаа все прело и тухло, быстро покрывалось плесенью, приобретало затхлый душок, которого я стеснялся. Дураки шлялись по окрестностям, залезали в заброшенные дома, от нечего делать в десятый раз обыскивали уже опустошенные здания, раскрывали шезлонги, расстелив полотенца и простыни, загорали посреди запущенных садов и огородов, где изодранные парники шелестели целлофаном. Мы пили самогон с Валентином, затем брагу Кустаря…

На следующий день я сидел у себя в тяжелом похмелье, пытался читать, но в таком состоянии это бесполезно, меня укачивало; коричневые стены моей Инструментальной казались мне изжелта-красными.

Сегодня воскресенье. Я смотрю, как от меня удаляется прошлое, как надвигается настоящее, оно нависает надо мной дамокловым мечом, оно готово обрушиться скалой. Я протягиваю руки, чтобы удержать обвал. Я стою с вытянутыми над головой к потолку руками. Я дома. Я в настоящем. Я здесь и сейчас. С закрытыми глазами. Я вижу, как под окном встает машина тестя, Д. бежит к окну, машет, из машины ему в ответ машет теща. Лена торопит его. Они спускаются, выходят, садятся в машину, едут… они едут в каменоломенный храм.

Некоторые нити рвутся и не срастаются никогда.

Каково ему будет жить с грудой моих книг? Неужели ему придется их читать?.. Лена даже мысли не допускает, что он однажды прочитает хотя бы одну…

Лена носит в себе чувство вины, – или коллекцию ошибок, но я могу только гадать. Ее вера мне напоминает ларец: когда его открываешь, то внутри видишь распятого Иисуса, на внутренней стороне крышки, которая служит своеобразным фоном, изображены ее грехи, они полыхают, как сгорающие Содом и Гоморра, они ей спать не дают; каждый раз, когда она открывает ларец своей веры, она видит Иисуса, распятого на фоне ее грехов. Она носит этот ларец повсюду. Куда бы мы ни поехали, она обязательно откроет его. Я видел это. Я всегда знаю, Лена, когда ты мысленно заглядываешь в свой ларчик… Однажды я не выдержал и сказал: так нельзя. Она зарычала на меня и вдруг давай себя казнить… Я не ожидал, что она так сильно может себя ругать, почти матерясь… Ни с того ни с сего! Я подумал: что же с ней происходит? (Хорошо, что мальчика не было дома.) Я замечаю в ее лице опустошение: черты застывают, взгляд стеклянный, она словно далеко, где-то на что-то смотрит в ужасе, каменеет; очнувшись, она злится – ее выводит из себя безысходность и наше бессилие. Я понимаю: нас несет, годы идут, ступенек становится больше. Только кажется, будто количество ступенек в лестничном пролете не меняется. Ерунда, их с каждым годом становится больше. Она казнит себя за прошлое. Она доискивается до той самой ошибки, которая вызывает в ней иссушающее чувство вины.

Но это я предполагаю…

Может быть, она не ищет, а прекрасно знает о той самой ошибке. Может быть, она для себя давно решила, что именно стало причиной; может быть, тем стеклянным взглядом она созерцает какой-то важный эпизод в своем прошлом, когда она могла что-то сделать и изменить все так, чтобы случилась другая жизнь, в которой рядом с ней был бы не жалкий писателишка, а кто-то другой, достойный… Тут очень много всяких «может быть», ничего достоверно сказать невозможно.

Очень многое в жизни Леночки – в настоящем и прошлом – остается для меня тайной, кое-что она могла бы открыть мне, а кое-что, конечно, не могла бы и не хотела. Естественно, я никогда не настаивал, я не пытался узнать или выспросить, и не стану; я, как персонаж в рассказе про пляшущих человечков, ей оставил решать самой, что открыть, а что оставить тайной. Между нами всегда была стена – часть конструкции, которую мы могли не замечать, но она в определенный момент вдруг появлялась. Лена могла уходить в это строение и становиться для меня абсолютно недоступной, до обиды глухой к моим словам, безразличной ко мне и тому, что для меня составляет смысл бытия, моя философия (или моя личная парадигма, сотканная из мною тщательно подобранных метафор, примиряющих меня с мировым хаосом), которую я выстраиваю уже многие годы. Философия, которая подпитывает меня, удерживает, что-то помогает мне понять (ведь я всю жизнь ищу объяснение этому бардаку под названием жизнь – зачем жить, для чего нужен человек, куда все это идет? собственно, вся моя писанина – это хождение вокруг да около одних и тех же вопросов, для того и пишу). Для Леночки мои поиски – пустой звук, она их не видит, потому что увидеть это невозможно, она и не услышит, стоит мне начать говорить, как она отмахивается от моих слов, как от плывущей в воздухе паутины, потому что моя философия (это слово она произносит с пренебрежением и раздражением) по сравнению с ее четкими представлениями о мире, основательными конструкциями и инструкциями, по которым она никогда в нем не теряется, – моя так называемая философия для нее ничто, пустая трата времени и умственных сил, Лена считает мои умствования вредными.

Задолго до нашей встречи Лена построила некий замок, с тайным лабиринтом, вход в который она решила запечатать и ключ выкинуть, а потому я и не пытался в него проникнуть, – я вынужден с прискорбием признать, что своих персонажей знаю гораздо лучше моих близких – и чем пристальней я всматриваюсь в них, тем таинственней они становятся, как если б созерцание уносило их от меня. Приблизиться к ним я могу только ненадолго, бросая сквозь ресницы осторожные взгляды, думая о них в автобусе или поезде, в самолете или в чужой стране. Чтобы приблизиться к Лене, я пишу о ней как о вымышленном человеке, отстраненно, с холодностью; поместив ее в выдуманную историю, под чужим именем (и неопределенной национальностью), я даю ей другой цвет волос, глаз, объем груди и длину пальцев ног, другие привычки, пристрастия, жесты и слова, но настойчиво вижу в этом персонаже ее, и однажды в этой выдуманной женщине загорается светлячок знакомой души, он словно танцует, вышивая свой неповторимый узор на канве моего романа, и я чувствую, что нахожусь рядом с Леной. Это длится недолго – фрагмент, другой, но как мне дороги эти фрагменты, и я к ним могу вернуться! Так я обретаю близость с людьми – в дебрях вымысла моего тайного романа, которого, наверное, никогда не увидит читатель, а если его и напечатают когда-нибудь, вряд ли кто-то что-нибудь в нем поймет, вот и выходит, что в моей жизни так же, как в сказке Кэрролла: чтобы оставаться на месте, надо бежать со всех ног, а если хочешь двигаться вперед, то должен стоять неподвижно.

Невольно вспомнилась старуха, которую я видел в храме Джвари, в Мцхете, куда мы ездили с мамой после того, как съездили в Херсонес, – она обязательно хотела поехать в Грузию, где была в шестнадцать лет: в Грузии, сказала она, на нее впервые стали обращать внимание мужчины… В знойный день, под испепеляющим до изнеможения солнцем, мы поехали на автобусе в Мцхету, долго поднимались на гору Джвари, часто останавливались, чтобы перевести дух, вытряхнуть из сандалий камешки. В храме у меня случился тепловой удар, я впал в бред, когда увидел безумную старуху… Она была вся в черном, седая и горбоносая, тощая, она молилась на полу, ломая свои костлявые кривые руки, вскидывалась, глядя над собой огромными голубыми, ясными, как небо, глазами, и обрушивалась лицом на каменные плиты храма, шлепая по ним ладонями, лежала на камнях и плакала, ее всхлипы, стоны и зловещий молитвенный шепот раздавались по храму, но никто на это не обращал внимания, так что я до сих пор не знаю, видел я ее или нет, когда я спрашивал маму о старухе, она не могла ее припомнить, потому что, сказала она, ее беспокоило мое состояние. Помню, как от слабости я сел на пол и сказал, что отсюда больше никуда не пойду. Мама потрогала мой лоб и бросилась искать помощи, и очень скоро слетелись услужливые грузины, они трогали мой лоб тыльной стороной ладони или даже запястьем, снимая часы, они наперебой говорили, что у меня горячка, меня называли «мальчиком»: у мальчика горячка, женщина, вам нужно отсюда ехать в больницу, мальчика нужно спасать… Меня колотило от холода, зубы стучали. Быстро нашли машину, на которой меня отвезли в гостиницу в Тбилиси, где мы остановились, два дня я пролежал в страшном бреду, мама сбивала температуру, мазала меня сметаной, за которой бегала на рынок. Вспоминая, как мне было плохо тогда, в гостинице, я ворочался на раскладушке в моей Инструментальной, пытался уснуть – похмелье лучше переждать во сне. Закрыв глаза, я заклинал сон, но тот не шел, вместо сна вспоминалась сцена с поимкой обнаженного сумасшедшего в храме из повести Горенштейна, не помню названия, разбитый нос девушки, просыпанные бусины, эта сцена мешалась с фрагментами из «Каширского шоссе» и недавней историей, приключившейся в Петербурге наяву: чокнутый в церкви бросался с ножом на прихожан…

Мой мальчик сейчас в храме, он смотрит на иконы. Еще немного, и я сам увижу иконы, окажусь в храме – в похмелье бывает такое, кажется, что вот-вот покинешь тело… Недавно мы с ним разговаривали по-английски, он повторял урок, и я спросил его: а что вы в церкви делаете по воскресеньям? Он замешкался. Сказал по-русски, что они ставят свечи. Я перевел его слова на английский, он повторил. Я спросил, ставит ли он свечи. Пока нет, ответил он, я только подношу их, как оруженосец, но, наверное, оруженосец тоже хотел бы сразиться в бою, так и я. Д. все превращает в игру. Сейчас он слушает голос священника, он воображает себя рыцарем-крестоносцем, он придумал себе, будто были хорошие и плохие крестоносцы: у хороших был черный крест на красном фоне, а у плохих – черный крест на белом фоне; он смотрит на людей, которые пришли помолиться, поставить свечу. Кстати, а сколько свечей вы ставите? Три или четыре, когда как… Гадаю – кому те свечи? Думаю о нашем каменоломенном священнике, который читает молебен, а вы его слушаете, он в рясе ходит, импозантный, мой сын на него смотрит и не догадывается, что смотрит на моего одноклассника. Он бросил пить рано, к Богородице обращался, совестился… Помню, встретил его на пляже, его глаза светились, чистый свет, после медитации, про стихи, что идут из самого сердца, говорил… а у меня тетрадка с собой была, полная всяких похождений…

Заставил себя подняться. Долго наводил порядок, расставлял книги на полках, протер полки и шкафы, протер инструменты… и тут мне стало тошно… Я не хотел об этом писать, но… ma tête dans le cul[16] – это не преувеличение, и даже не фигура речи, в Инструментальной нет окон, такие комнаты в «Скандике» зовутся kabinen, но мы – мелкие работники гостиниц – звали такие комнаты røvhul («задница» на датском). Я думал о той беспросветной бедности, в которую мы проваливались, из-за меня… Это унизительно, так нельзя…

Я подошел к инструментам, снял их со стенки, один за другим, извлек из коробок (некоторые совершенно новые и маслянистые), довольно долго перебирал, рассматривал (все так же, в маске, а в маске смотреть непросто, оттого интересней), гладил, разложил на столе – стамески, секатор, кромкорезы, лезвия для рубанка, чеканы, бобошники, пилы и дисковые ножи… Я раскладывал их и рассматривал, в задумчивости… Какой арсенал! С чего начать? Я взял небольшой топорик, провел холодным острым лезвием по голени… если нажать чуть сильней – кожа легко порвется и сразу будет много крови, кровь успокаивает… а если разбить ногу, раздробить кость, боль будет такой сильной и продолжительной – глубокой, что она заставит замолчать во мне все, боль заглушит эмоции, погасит голоса и мысли, наступит тишина, искупительная боль – как лодка в шторм, в шторм забываешь все глупости, не будет ни дяди, ни похмелья, ни моей рукописи, которая уже третий год меня гложет…

Я посмотрел на свое отражение в блестящем полотне пилы, прошелся с топориком по кабине. Я неплохо, наверное, смотрелся. Я представил себя со стороны. А почему бы не сфотографироваться? Приспособил телефон на полке, сделал несколько снимков. Понравилось. Переставил в другой угол, получилось еще лучше. Так я возился, забываясь… В маске с топором, с пилой, со стамеской, с молотком, с гвоздодером и метром… Глянул на полку с книгами: ну, как я вам, Федор Михайлович? А вам, граф? Как я вам, мсье Руссо? Что, нечего сказать? Ха-ха-ха! Еще парочка снимков. В свитере, из которого много ниток уже тянулось, такой дырявый, такой полосатый, никчемный свитер, самое место здесь его носить. Снимок в полный рост. В грязных замасленных штанах… с черными пятнами на коленях, я в них столько раз выходил в поле, и в «Нептуне», и просто зомбаком, и собаку кормил, и машину в яме помогал чинить… крутые фотографии будут…

С топориком в руке… в этой гадкой маске… да я круче вас всех! Расхрабрившись, я пошел в Holy Gorby, и тут меня поймала Нивалида.

Она стояла спиной к моей двери, показывала рабочим на парадный вход в гостиницу, махала единственной рукой. Всклокоченная, безобразная, безумная.

– Бездельники! – хрипела она. – Интернет виснет! Воды горячей нет третьи сутки!..

Ее всегдашняя свита прихлебателей оробело хлопала глазами, они разводили бесполезными клешнями. Хозяйка была вне себя от ярости, она кричала на Тёпина, она кричала на Шарпантюка, она в окно тоже кричала, из окна ей робко отвечал айтишник Трефф (DJ Treff): «Сейчас будет Интернет, Альвина Степанна!.. сейчас!..»

С козырька гостиницы ветер сшиб несколько букв. Она пинала ногами буквы, те легко отскакивали (кажется, они из пенопласта).

– Черти полосатые, ни на что не способные! Достались мне на шею… Мало мне фраера в плюшевом костюме, так еще и буквы… Еб вашу мать, ослы невзнузданные! Откудова руки растут?! А? Я спрашиваю! Из жопы, что ли? А кто фестивалем заниматься будет? Вы все – ко мне живо, и ты, – указала она на меня пальцем, – почему в маске? – Я забыл снять маску! – Ты тоже! – Она показала пальцем на окно, откуда выглядывал Трефф. – Ко мне в кабинет! Живо!

Так я, совершенно посторонний для административных дел человек, попал на собрание… one of these days, как говорится, one of these days…

В зале, где решались дела, стоял большой стол для конференций, из светлого легкого дерева, на толстых металлических ножках, с овальным черным стеклом посередине – это был неработающий touch-screen, во время посиделок его залили выпивкой. Вокруг стола стояли уже потертые и потрепанные стулья. В зале справляли всякие праздники. Я отметился на дне рождения Хозяйки и сбежал. С тех пор повсюду валялись клочки резиновых шариков, под потолком поперек зала, сильно провисая посередине, тянулась гирлянда из веселеньких букв: happy birthday!

Нас было шестеро: я, Тёпин, Шарпантюк, Сева Миллионщик, Миня Синицын и Трефф. В комнате было душно. Шевеление руг и ног, взгляды, покашливания, вздохи – и все это с похмелья.

Самой примечательной страницей своей биографии Шарпантюк считает службу в советской армии (он служил в ГДР), до сих пор не может забыть, как лишился в армии девственности.

Севу прозвали Миллионщиком за историю с ипотечным кредитом. Пятнадцать лет назад, если не больше, Сева взял кредит на миллион крон. Теперь он об этом вспоминает чуть ли не каждый божий день. Миллион на его счету лежал ровно сутки, его должны были перевести владельцу квартиры, в которую он собирался въехать. За эти сутки Сева сильно себя извел, он даже ночью не спал, каждую минуту о миллионе думал: «Вот лежит у меня на счету миллион. На моем счету, а не мой!» Ночью вышел, сходил к банкомату, посмотрел: есть! на месте, миллион! Проверял и глазам не верил. Напоследок он догадался выписку взять: «Просто так, сувенир!» Сева ее показывает всем, потертая желтенькая бумажка, на которой и букв и цифр почти не видно, он хранит ее в кошельке рядом с банковской карточкой.

Миня Синицын по прозвищу Забей-Забудь – тихий омут, героиновый нарик со стажем. Отсидел несколько сроков за карманные кражи. Промышлял на автобусных линиях между центром и Пирита – летом в них много туристов. На все отвечал либо «забей», либо «забудь», за что и прозвали его Забей-Забудь.

DJ Treff: один раз я видел его в «Рулетке», и меня тогда это обрадовало, я в нем вообразил сообщника, а когда узнал, что он свое танцпольное прозвище пишет на скандинавский манер DJ Træff, я подумал: отлично!.. он в доску свой!.. Но это было не так. Тошнотворная тупость и нарциссизм (селфи-нарко, гаджет-мания).

Первые пять минут Хозяйка орала до хрипа. Быстро уморившись, плюхнулась в кресло, откинула голову и стонала, обмахиваясь бумагами. Она задыхалась, вся багровая от ярости и возмущения:

– Вы ничего… ничего не делаете… наше положение… день ото дня становится хуже и хуже… А вам наплевать! Вы совершенно не принимаете никакого участия в жизни нашего общества! Вы не понимаете, что мы на грани краха! Кра-ха! Вам все равно… А раз вам все равно, почему я должна переживать? Пусть все накроется медным тазом, мне по барабану! Продам все к черту – всю землю – вместе с вами – будете вертеться как черти на сковородке, вот попляшете! Мне этот говнюк уже всю плешь проел. Каждый второй день крутится, ластится. Вы что, не можете его прогнать как-нибудь культурненько? Вы ничего придумать не можете? Не видите, чего он добивается? Он ведь добьется своего, сучий потрох! Ах, он своего добьется, вот увидите, и тогда все вы запляшете, ох, вы у меня жареными петушками запоете! У вас нет идей, нет ответственности и чувства долга… Ко мне втирается этот слащавый мерзавец, а вам трын-трава, – она взмахнула единственной рукой, глаза ее описали полукруг и закатились, она закрыла их, откинулась в кресле, она дышала ртом, очень громко, из глаз ее текли слезы, – не могу, не могу его больше видеть…

Ее карнавальная свита повскакивала со своих мест. Эти клоуны вертелись вокруг нее, причитали:

– Альвина Степановна, дорогая!.. За что же вы нас так?.. Что ж мы сделаем?..

– Кормилица ты наша, – театрально добавлял карлик, прижимаясь к ее коленке.

Они обмахивали ее бумагами, предлагали воду, а мы с Миней безучастно смотрели на этот омерзительный спектакль, который они все привычно разыгрывали чуть ли не каждый день, когда на Нивалиду находил припадок. Синицын даже не смотрел, он опустил глаза себе под ноги.

– Да как же мы-то с ним расправимся, дорогая наша?.. – ворковал Тёпин, танцуя у ее бедра, стараясь влезть к ней. – Это же Шпалику надо сказать – он такими делами занимается…

– Нет, ну ты сказал. Зачем же Шпалику? Он его грохнет… а нам это нужно? Что нам с мертвым риелтором делать? Тоомас не так плох в своем деле, он нам еще пригодится, да и русские эти, которые сюда лезут, они нам тоже могут пригодиться, почему нет… Только больно нахрапистые – все сразу купим… Нет, так не годится…

С похмелья как-то я не сразу понял, о чем она говорила. Но как только она произнесла имя Тоомас, я понял: она имела в виду крутого риелтора по имени Тоомас Капустин (он регулярно менял фамилию). Он мне напоминал Джингля – высокий, стройный и весь насквозь фальшивый. Он действовал от лица какого-то российского предпринимателя, скупавшего земли в Прибалтике.

«Они готовы все это купить сразу, – говорил он, нагло посмеиваясь, – без лишних разговоров, деньги дают сразу, если хотите, помогут отмыть, хе-хе-хе!»

Капустин никому не нравился, он был эстонец, но какой-то ненастоящий эстонец, он не был патриотом, а значит, был продажным; вдобавок очень любил Россию, но как-то чересчур ею восхищался – тоже малонатурально, как, бывает, восхищаются чем-нибудь американцы: выпячивают губы, жмурятся, набирая полные легкие воздуха, а потом – со словами wonderful, fantastic, exciting – они овевают вас, как вентилятор; все с подозрением к нему относились. На его совести было много темных делишек, о которых, как он надеялся, никто уже не помнил. Он менял фамилию несколько раз, изменял внешность, говорил то с сильным латышским акцентом, то совсем чисто по-русски, но врал, будто не помнит эстонского, после чего я видел его по телевизору – он прекрасно говорит по-эстонски, пусть не врет. Он взял фамилию очередной жены и стал Капустин, – думаю, многие за это его презирали, и русские тоже, впрочем, он так давно жил в России, что его никто и не считал эстонцем. Большой фанат Киркорова, Тоомас носил разноцветные брюки и пиджаки с блестящими пуговицами и высоким заостренным воротником. Он выглядел как альфонс. Делал пластику, подтяжки, выровнял себе челюсть и выщипал на подбородке идеальную азиатскую бородку. Надутый, самодовольный. Как-то я видел его в Holy Gorby, он пил «Жигулевское» и удивлялся: «Вот только что, два часа назад, я на Воробьевых горах видел Леонтьева, а теперь я здесь, у вас… в таком странном месте… back in USSR, можно сказать. Вы же не понимаете, вы построили машину времени! – сам себе ухмылялся и восклицал: – Черт, ребята! В интересное время живем! Час назад в Москве, а сейчас тут, с вами! Back in USSR». У него больше не было друзей среди эстонцев. Он пытался изображать из себя медийную личность, появлялся на экранах и даже плакатах в городе, что-то рекламировал, давал советы домохозяйкам, но так как все его речи приводили к фразе «А вот как это делают в России», то его, конечно, невзлюбили, над ним подшучивали, его собственный бизнес не пошел, и он запрыгал на ниточках богатеньких москвичей, которые его гоняли по своим делам, и он лазил повсюду, что-то для них выискивал в Прибалтике, присматривал дома, совершал сделки, помогал открывать рестораны и гостиницы, устраивал каких-то детей в школы и университет, даже давал уроки эстонского, вернее, он рекламировал чей-то курс – «эстонский для русских за три месяца» – кажется, так он назывался. У нас ему, само собой, понравилось, тут он чувствовал себя щеголем, разгуливал индюком, всем что-то врал, обещал, доводил своими разговорчиками Хозяйку, упрашивая ее продать земли: «Вы все равно прогорите, а так – получите свой миллион и стригите купоны, хе-хе». Она его терпеть не могла, но не прогоняла, держала как запасной вариант. «Я буду у вас часто бывать, – говорил он и добавлял: – Можно?..» И смеялся тоненьким голосом. «Всегда рады вас видеть, Тоомас», – отвечала она и, отвернувшись, сплевывала.

– Я могу все это продать! – кричала она, задыхаясь, Трефф, Шарпантюк, Тёпин всплескивали руками, ахали. Сева принес вентилятор и включил его, держа на весу. – Продам все к черту, на хуй мне оно нужно! Эта мука, эта пытка – тянуть вас на себе, сколько можно! Упыри злосчастные, неблагодарные иждивенцы! Вы не шевелитесь. Сообразительности не проявляете. Вы полные бездари, все. Тёпин! – Карлик поднатужился и вскочил к ней на колени, уселся, как кошка, прижался к груди младенцем и застонал: «Не бросайте нас, мамочка». – Брошу, вот увидите, брошу! – Все взмолились: «Ну, мамууууля!..», «Альвина Степанна, помилуйте!..» – Нет, не помилую, не могу, не могу больше. Все продам русским олигархам, и не будет у вас ничего – ни Театра, ни зомбаков, ни казематов, ни лабиринта, ни полей аттракционов!

Тёпин полез своими гадкими ручками поглаживать ее млечные железы. Трефф скривился над ней, массируя ее шею, плечи, а сам целовал волосы, притворно плача. Шарпантюк налил ей воды, поднес с поклоном.

Она сбросила карлика с колен – он покатился калачиком, встал, топнул ножкой, приглаживая растрепавшиеся волосы. Стул грохнулся, больно ударив Треффа, он взвизгнул. Альвина Степановна вырвала у Шарпантюка из рук бутылку и пила из горлышка, как мужик, фыркая и вздыхая, успокаиваясь мало-помалу.

– Так, все сели! – И все по ее команде заняли свои места за столом. – Перейдем к делу. Минута слабости окончена. Будем работать. Первое на повестке дня – фестиваль. Ну-с, что мы будем делать с нашим фестивалем? У? Будем его делать или не будем? Ах вы зачморенные пихтюли! Что молчите? – Все замычали: «Бу-удем…» – Так, хорошо. А как мы его будем делать? Что мы можем сделать? А, пихтюли вы этакие? Есть у вас идеи? Например, фейерверки – будем ли мы делать фейерверки в этом году?..

Предлагали Кустаря, она поморщилась. (Я вспомнил моего друга Маркуса, но осекся – нет, лучше не надо ничего говорить, надо сидеть как сидел, пока не замечают, надо притворяться невидимкой.) Она отбросила эту идею:

– Обойдемся без фейерверков!..

– Да, – согласились все, – можно без фейерверков…

– Большое барбекю?

– Этим Шпалик занимается…

– А может, родео устроим? – ляпнул Шарпантюк. – Родео на коровах…

– Лучше подумай своей головой, – сказала она краем рта, с угрозой, – или сходи в коровник, посмотри на наших коров. Годятся они для родео? А? Годятся?

– Ну, тогда можно…

– Что? – Она сверкнула глазами.

– Бои в грязи, – несмело предложил Шарпантюк.

– Женские, – добавил карлик Тёпин, он заерзал, его глаза забегали, он даже на меня посмотрел с надеждой найти во мне отклик. – Женские бои в грязи!.. – воскликнул он, вскакивая на стул, на стол и принимая позу борца сумо. – Это же заебись! – Хлопнул в ладоши, с гиканьем сделал кувырок на столе. Нивалида замахнулась на него папкой:

– А ну, кыш, недоразвитый!

Он спрыгнул со стола.

– А вообще-то хорошая идея, – сказала она, улыбнулась, – женские бои в грязи, говорите? Ну-ну, давайте, разрабатывайте! Шерше ля фам, как говорится… – Они записали в свои телефончики пункт и снова посмотрели на нее. – Как насчет дискотеки, Трефф? – Он расплылся в улыбке. – Хорошо, ты не подведешь, я знаю.

Трефф включился, он говорил так, словно перед ним стоял микрофон, прочистил горло, придвинулся к столу, наклонился и:

– Все на мази. Костюмированная дискотека. Реальный карнавал. Zombie-discoteque!..

– Отлично!.. Вот это я понимаю. Будем делать рекламы…

Тут они немного буксовали: рекламы, рекламы… веерная рассылка… как делать рекламы, чтобы ничего не платить… клеить на столбах и автобусных остановках, разбросать листовки по школам… идиоты!.. Как заманить сюда людей?.. Свой транспорт: туда-обратно… Дороговато… Дешевый алкоголь, конечно!.. Да… А может, на радио клич кинуть?.. Кто у нас есть на радио?.. – и на Треффа смотрят.

Я делал вид, будто слушаю; я был почти в обмороке.

Завелась какая-то сирена или пила; что-то где-то поступательно гудело и взвизгивало. Я посмотрел в окно, но тут же сделал сосредоточенный вид, прикрыв ладонью глаза, притворился, будто внимательно слушаю…

С помощью фестиваля они хотели вернуть клиентов. Для этого надо было громыхнуть праздником, но хозяйка поскупилась, и фестиваль провалился: девушек для боев в грязи не нашли, вместо боев устроили дешевый стриптиз, танцы вокруг шеста, конкурс зомби-красавицы, игры на выживание, не обошлось без драк. Трефф крутил технохиты девяностых, топтались в грязи пьяные, в лесу мочились, трахались, палили из маркеров и пневматики… Мы убирали мусор трое суток, и потом еще долго ветер отыскивал и кружил бумажки или выкатывал под ноги пластиковый стаканчик, но народ к нам не повалил, как рассчитывала хозяйка, ездили все меньше и меньше…

Собрание закончилось так же внезапно, как и началось. Нивалида неожиданно остановилась, подошла к открытому окну:

– Да что это такие? Собака, что ли?

– Сигнализация, наверное, сработала на чьей-то машине, – предположил вяло Шарпантюк.

Нивалида высунулась в окно и крикнула сторожу:

– Коль, твоя собака воет?

Но это была не собака.

– С чего ей выть? У нее все есть…

Тогда что это?..

Я тоже слышал странный звук. Уже минут пятнадцать попеременно возникало какое-то легкое беспокоящее сверление. Я думал, что это Надир пилит кости. Но вроде бы я пил не выдавал. Еще я думал – краешком ума, не всерьез – это могла быть электрогитара. Но откуда ей было взяться тут?

Сторож махал рукой в сторону Чертова колеса. Мы все встали и смотрели на колесо. Смотреть пришлось против солнца. Но мы разглядели: в люльке кто-то сидел. Что за ерунда? Кто там мог быть? У меня екнуло сердце. Черт!

Мы вышли на улицу. Я не сразу понял, а как понял, побежал… через лесок и поляну, к аттракционам, я бежал, не чувствуя ног. Не знаю, зачем я бежал. Что я сделал бы? Зачем спешил? Как я хотел в этом участвовать, я еще не представлял…

Чем ближе я подбегал, тем ясней становилось, что выл человек, ребенок. Издалека казалось, что выло животное, скулило и захлебывалось, но можно было подумать, что в отдалении, на лесопилке, сломалась пила или пилят какое-то странное дерево, которое плачет. Вскоре стало совершенно понятно, что выл пацан сквоттеров. Он сидел в люльке на самом верху Чертова колеса и плакал. Он не звал на помощь. Ему было стыдно, что он опозорился, и вой его был больше от стыда и отчаяния, нежели от ужаса. Он сумел влезть наверх, он всем доказал, что он – крутой, настоящий мужик, даже круче всех остальных, самый крутой верхолаз в поселке, но вот слезть он уже не мог, его парализовал страх высоты.

Дети внизу стояли напуганные, они сообщили его матери. Она жутко материлась поначалу, а потом притихла, увидев, сколько народу собралось, и все серьезные. Стояла в нерешительности, рот прикрыв, и слезы выпускала, смотрела на людей, трезвела и спрашивала: «А что делать-то?.. он, что, не слезет?.. не слезет сам?.. а что тогда делать?.. как же он там будет… всю ночь…» Она думала, что колесо можно запустить, люльку подогнать и мальчишка слезет. Кто-то ее обнадежил, мол, дело только за малым: залить бензин, маслом помазать – и оно пойдет…

– Глупцы, замолчите вы, раз ничего не смыслите! – накричал на них Кустарь. – Колесо давно мертвое. Оно насмерть заржавело. Его не запустишь. Ни через месяц, ни через год. Спасателей надо звать!

Но спасателей звать никто не хотел. Однорукая по телефону дала инструкции Шпале: спасать самим любыми способами – никаких ментов. Эркки был рядом и слышал. Говорят, он молча взялся за дело.

Мне это потом рассказали. Когда я подошел к колесу, Эркки был на полпути вверх, он добрался до сердца Колеса и осторожно прощупывал спицы, соображая, по какой ползти дальше, – некоторые скрипели и гуляли, что было неудивительно. Красиво свернутая на спине веревка встряхивалась, она была красно-белая и надежная. Его длинные волосы сзади торчали как-то задорно. Спина круглилась мышцами. Он был похож на настоящего скалолаза. Движения четкие, уверенные, неторопливые. Он вползал по колесу мягко, любовно обвивая то планку, то дугу. Крепкие ноги уверенно задирались вверх, гибкие и сильные. Он ловко брался за перегородки, пробуя их на крепость, секунду медлил и затем втягивал свое грузное тело. Он был как большой паук-крестовик. Я следил за ним с опасением, невольно сосредотачиваясь на веревке…

– Что ж он без страховки?.. – удивился я.

– А вниз пойдет, так на подстраховке будет. Сейчас-то зачем? Это ж просто…

Я с удивлением посмотрел на Кустаря – ничего себе, просто! Кустарь с открытым ртом смотрел, как взбирается Эркки. Он был своим бригадиром очень доволен.

– Ладно идет… А веревку я дал, – и улыбнулся важно, – профессиональная, для альпинизма, с такой в горы можно ходить. Двоих запросто выдержит.

Убьется, подумал я. Все колесо было влажным от росы, или дождь прошел, пока я лежал в кабине. Металл был ржавым и скользким, округлые дуги, острые перекладины. Как пацан влез? Как не разбился? Возможно, забравшись, он сам себе подивился, а затем напугался. Да, так и было.

Убьется, думал я, отворачиваясь.

– Все будет хорошо, – сказал Кустарь, угадав мои мысли, – он его снимет, вот увидишь. Эркки и не в такие горы ходил! – И усмехнулся. – Ой, концерт пацан устроил, ой концерт…

Несмотря на сырость и ржавчину, Эркки легко добрался до люльки, осторожно, стараясь не раскачать, влез в нее, сел рядом с мальчишкой и сидел. Как потом он рассказывал, он уговаривал его совершить небольшой акробатический трюк, но пацан уперся. И это было естественно, потому что Эркки предлагал пацану залезть ему на спину. Трюк был не просто акробатическим, цирковым, он был поистине безумным. Эркки хотел привязать к себе мальчика. Пацан и думать не хотел о спуске. Что же тогда? Что будем делать, спрашивал Эркки. Парнишка не знал… Он закрывал глаза и принимался выть. Эркки отметил, что он обмочился. Минут тридцать они сидели наверху. Эркки теребил мальчика, просил прекратить плакать и жмуриться. Тот открывал глаза и снова прятался, выл и трясся. Эркки звонил вниз, шутил, давал пацану поговорить с нами, с матерью, – передавая друг другу телефон, мы поддерживали его, выражали свое восхищение, называли его проделку подвигом. Мальчик стыдился…

Он просидел к тому времени пять часов! Пять часов он боролся с собой, думал, что вот сейчас соберется и ринется в обратный путь, но смотрел вниз и пугался. И это было совершенно понятно. Особенно мне. Помню, я тоже так сидел на подоконнике моего окна, когда был заперт; мне было шесть лет, я хотел выпрыгнуть с третьего этажа… Я бы убился, конечно. И пацан бы убился, начни он этот спуск, и он не стал спускаться; он долго молчал, понимая отчаянное свое положение, ведь никто не снимет его, он все сделал тайком – ради идиотского селфи; никто не знал, что он сидел там наверху и плакал, позвонить он не мог, так как карточки в телефоне не было, да и не стал бы он звонить – кому? Представляю… одинокий, жалкий, на такой страшной высоте… Его мать и не вспомнила бы о нем, если бы не дети… Он просидел бы так всю ночь… и сошел бы с ума! Вероятно, представив, что придется куковать ночью на колесе, пацан завыл. Эркки сказал, что там, наверху, было свежо, и мальчишка задубел от холода. Хотя солнце все время светило, назойливое…

Мы его успокаивали по телефону. Он не мог нам ничего связно ответить. Мы упрашивали его совершить трюк. Последнее усилие, ну! Видишь, ты уже почти дома. Надо всего лишь залезть дяде Эркки на спину, он тебя пристегнет, и все дела… Дальше он сам… ты только держись крепче…

– Бригадир тебя привяжет к себе на спину, вот и все, – говорил Кустарь. – Потом пойдем ко мне, слышь? В Xbox поиграем, а? Я принесу бургеры, картошку фри, чипсы, колу. Чего-нить посмотрим, а? Давай! Собирайся! Я долго тут стоять на ветерке не буду, могу и передумать…

– Чем дольше вы сидите, тем сильней остывает Эркки, – сказал я серьезно, – ему нельзя там сидеть долго. Вы оба окоченеете… Веревка надежная, не дрейфь!

Шмыгая, парнишка уступил, я услышал, как он гнусаво сказал: ладно…

Эркки с трудом пристегнул его, и начался спуск, очень медленный, и жуткий, я не хотел смотреть, я бросал взгляды и отворачивался. Эркки шел на страховке, но все равно было страшно – даже если веревка и выдержит, они же повиснут, совершенно беспомощные, кто знает, чем все дело обернется, если они сорвутся, парнишка покалечится под весом своего спасителя…

Эркки все делал расчетливо, наверняка. По его аккуратным коротким движениям я понимал, как он сосредоточен и напряжен. Остатки обломанной лестницы доверия не вызывали. Он шел по более широким переборкам, которые трудно было охватить. Эркки впивался в металл изо всех сил, прилипал руками, и даже не верилось, что это обычные руки, это были какие-то руки-присоски. Осторожно пробираясь по перекладине, он искал надежное для спуска на другой ярус место. Оплетал ногами и руками дугу и соскальзывал вниз, нащупывал место, чтобы поставить ногу, опять шел, держась за переборку, – и что-то все время говорил пацану, – готовился к следующему соскальзыванию, обнимал дугу, как моряк мачту, дышал на руки, плевал и – скользил вниз.

Не представляю, сколько ловкости и силы нужно иметь, чтобы совершить такой трюк (да еще с живой ношей на спине!). Спуск занял минут пятнадцать. Все следили, почти ни слова не говоря, только охали. Мать мальчика молилась, у нее стучали зубы и текли слюни, они противно собрались на подбородке, но никому и в голову бы не пришло посмеяться над ней…

Когда все кончилось, она вцепилась в сына, но пацан вырвался и закричал: Кустарь обещал меня взять к себе!.. Да, ну иди тогда, безвольно уступила она и смотрела на него другим взглядом, остановившимся и глубоким, а потом по-бабьи, некрасиво и глупо, ринулась целоваться со спасителем. Он не мог ее от себя отодрать, у него онемели руки, они были почти синего цвета, он ее кое-как приобнял, гладил по ребрам и просил: ну, ну, не в губы, не в губы же… Сам он тоже побагровел и взмок. От него пар шел. У парня тряслась челюсть, вид у него был ужасно жалкий и виноватый; ему не терпелось поскорее убраться с глаз долой, и он торопил Кустаря: ну, идем к тебе, ты обещал… Да, да, идем, идем, говорил Кустарь. И они ушли к нему в мастерскую.

У всех, кто собрался возле колеса, был обалдевший вид, все – и я, наверное, тоже – выглядели так, будто на наших глазах произошло что-то необыкновенное и мы никак не могли этого осмыслить.

К вечеру появился ветер, нагнал туч. Чертово колесо драматично смотрелось на фоне багрового клочковатого неба. Кое-где пробившиеся закатные лучи словно нарочно освещали его, будто шлифуя массивный поржавелый каркас, и жесткость конструкции, ее угрюмость и неподвижность сделались как никогда впечатляюще очевидными. Я не поленился, сходил за моим стареньким поляроидом и сделал фотографию – вышло так себе, но я ее все равно над столиком прикрепил кнопкой.

VII.

Гость, которого никто не ждал

Томилин боялся мышей, поэтому у Кости ему жилось тяжело. В здание нашли лазейку коты; мы их гоняли, хоть и жалели: тощие, облезлые, местами до крови драные. Обращались к Казимиру, он изучил трубы, подвал, чердак (заодно проводку осмотрел, нашел удовлетворительной). Казимир предположил, что коты проникают в здание по вентиляционной шахте, но не был уверен. «Где-то есть ход, где-то есть ход», – говорил он, стреляя лучом фонарика по плинтусам. Мисс Маус все время проводила в клетке, сквозь крепкие толстые прутья коты ее не достали бы. Дворец, по которому она так ловко бегала, выглядел покинутым и навевал на меня тоску, – я даже предложил его завесить тюлем.

Мышь не грустила. Костя о ней хорошо заботился, приносил игрушки, она их изучала, каждый день перетаскивала из одной норки в другую: три норки, пять тоннелей, помимо всех тех дворцовых игрушечных шкафчиков и чемоданчиков с сундучками – зажиточная мышь! Несмотря на свой преклонный возраст, она вела активный образ жизни, Костя вел ежедневник, в который записывал свои наблюдения за мышью – ее настроения, аппетит и проч. Как-то я спросил, что он собирается делать с этими записями? Ответ его меня поразил, с какой-то злостью он воскликнул:

– Черт возьми! Однажды я все это издам в виде романа! И назову его я так: «Жизнь мыши». Ни больше ни меньше! Подам заявку в фонд Капитала культуры и, если ее удовлетворят, издам. Нет, я серьезно. Я издам мои наблюдения в виде романа. Да, а что? Чем жизнь мыши хуже человеческой?

– Ничем не хуже, – ответил я.

– Вот и я так считаю. Так почему не написать роман о жизни мыши?

– Запросто!

– Я должен тебе показать, но у меня есть суеверная примета: нельзя забегать вперед. Я не могу никому показать ни строчки из описания жизни Мисс Маус до ее смерти, потому что, если я покажу кому-нибудь прежде времени, боюсь, она скончается. Ну, это мое… Нет, это выход, да, описание жизни мыши, в твердом переплете, с ее портретом, все очень серьезно, биография в духе серии ЖЗЛ. Получится увесистый том. И будет не хуже, чем романы некоторых писателей.

Я не видел, что он пишет в свой блокнот, когда наблюдает за мышью, у меня были самые смутные представления о его экспериментах (он почти не распространялся об этом, но упоминал вскользь, что испытывал на Мисс Маус действие галлюциногенов, – меня это не удивило: он часто на людях экспериментировал, почему бы на мыши не попробовать?).

– Да, может получиться не хуже, чем у некоторых романистов. Почему нет?

– Я веду эти записи с первого дня, как она у меня появилась, – говорил Костя, – у меня обширный материал, я пишу каждый день.

Это было правдой: каждый день Костя сидел перед игрушечным дворцом, записывая в блокнот ее перемещения по залам, комнатам, этажам…

– Я наблюдаю за ней год и сто тридцать два дня! У меня все записано. Все ее эмоции – тут, – он постучал карандашом в блокнот, – это маленькое существо чертовски эмоционально, у нее очень сложная невербальная сигнальная система, которую она наладила для общения со мной. Она знает о том, что я есть! Она не игнорирует мое существование. Она включила в свою систему и меня тоже. Мы с ней живем в одном космосе. Я для нее что-то значу. Она просыпается, когда я встаю. Она ждет меня, если я болею. Я нахожу ее жизнь намного увлекательней и сложней, чем жизнь многих моих пациентов. Как насыщенно она живет! Как умеет распорядиться своим временем! Как хорошо справляется со своим одиночеством – ничуть не нуждается в особи другого пола. Молодец, Мисс Маус! Сколько забот и всяких приключений, а сколько песен она поет! Ах, жаль, что я не могу пока доказать, что это песни, но я обязательно напишу об этом. Пусть это будет роман! Да, роман – это выход из положения. Поскольку научного обоснования моим предположениям, увы, я пока не нахожу, то могу их облечь в художественную форму… Я перепечатаю кое-какие фрагменты и пришлю тебе файлы… Только тогда, когда она умрет, не раньше. Ты посмотришь, надеюсь…

Я кивнул.

– Надеюсь, это будет не скоро.

– Я тоже.

Томилина мышь нервировала.

– Пусть живет в парнике.

Костя не хотел тревожить мышь. Она хорошо жила, достойный член нашего клуба, маленькая пожилая мышь.

– Ей скоро два года, Вася. Она – старожил. Пожилая дама! Нельзя ей столько перемещаться. Едва-едва переезд пережила, только-только к виду за окном привыкла, и ты хочешь ее переместить в другую комнату?.. в мой кабинет?.. Вася, это невозможно.

Томилин стелил себе в большом зале. Там на окнах не было штор. Васе казалось, что на него из темноты кто-то смотрит.

⁂

Вася Томилин явился ниоткуда. Его появление для нас с Леной было внезапным. Я сам виноват: он был одним из тех, кому я отправил мою книгу (стыдно). Прочитав ее, он разразился потоком восторженных писем, написал большой пост в своем блоге, «нашептывал» через мессенджер сплетни про людей, которых я не знал, но которые были на слуху. К сожалению, в русской литературе все обстоит именно так: стоит что-нибудь написать, как тут же окажешься в трясине, из которой полезут черти, каждый будет тянуть в свой омут, поносить других, нахваливать своих бесенят, щеголять звонкими именами и рассказывать бородатые анекдоты. Томилин обещал мне тысячи знакомств и проч. Теперь я понимаю – готовил почву… Через месяц переписки затих… Ну, думаю, слава тебе Господи… Не тут-то было! Как-то вечером он появляется у моего дома, с большой спортивной сумкой, полной всяких бумаг (распечатки его антипутинских статей и все посты с его аккаунта ВКонтакте, взломанного эфэсбэшниками, как он утверждал, за что его и прищучили). Жалкий, как овечка, белый как мел: история скверная, достали меня, приперли к стенке, страшное дело, некуда податься, могли запереть лет на шесть сразу, сам знаешь, какие в России суды…

Прижать его могли за многое: за участие в «Марше несогласных» и во всех знаковых демонстрациях, его много раз хватали, таскали и просто так. Его перипетии были задокументированы – хоть сейчас в Европейский суд по правам человека обращайся. Все права Томилина были нарушены, честь попрана, физическая расправа – медицинские справки в полном порядке, фотографии, даже запись с допроса. И вот он на нашем крыльце…

Я впустил. Лена ничего не сказала, приготовила ему постель (мне на полу, сама спала с сыном на его раскладном диванчике, потому что ребенок боялся чужого дядю).

Мы с Томилиным долго сидели на кухне, решали, что делать дальше. Лифт в ту ночь почему-то ходил часто и особенно гулко, соседи наверху тоже бубнили, в подвале председатель товарищества играл на бильярде.

«Ну и слышимость у вас, – заметил Томилин, – и прослушка не нужна!.. тут как в 1984-м Оруэлла… Да, Европа… все так построено…»

Я сказал, что дома строили в восьмидесятые, но он не обратил внимания, он повествовал – то размашисто: что со страной происходит, куда оно все катится, на всех уровнях полный швах; то судорожно: я не знаю, что делать… эту катастрофу остановить невозможно… мне плевать, что со мной будет… я не хотел уезжать… я ведь в Западе давно разочарован… но моей жизни угрожает опасность… прибьют, запытают в зоне…

Я полистал его бумаги. Допрос подозрительно смахивал на пьесу (Томилин писал пьесы), запись на диктофоне могли запросто сделать на кухне с каким-нибудь приятелем-актером (чувствовалась вычурность). Ничего этого я, разумеется, ему не сказал – он был сильно разгорячен, громко возмущался. Я его отвлекал, перетягивал с политических полей в романное пространство, рассказывал о молодых финских писателях. Он сказал, что у него с собой роман на флешке – бери да верстай! Спрашивал об издательствах и фондах, пересказывал свой роман (там было все то же: преследование, ужас и моральный террор); я насилу уложил его спать.

Наутро, бледная от тихой злобы, Лена мне выговаривала: бу-бу-бу, бухтели всю ночь…

Томилин проспал до двенадцати, его поздний завтрак совпал с нашим ланчем. Лена держалась сама вежливость, но по легким быстрым движениям, по тому, как бросала она свои сверкающие взгляды в его сторону, смеялась и встряхивала волосами, я безошибочно знал: скоро начнется. Томилин и не догадывался, какая буря гуляет рядом с ним по кухне, шаровая молния! Он собирался в KUMU – и вообще, пробежаться по городу… Лена воскликнула: «Удачно вам сходить! Если заблудитесь, звоните!» Как только дверь за ним закрылась, ко мне повернулась фурия: «Избавься от него! Чтобы духу его здесь не было!»

Я сплавил его к Косте. Это было связано с огромным количеством угловатых жестов, ужимок, извинений. В качестве компенсации я ему рассказал о нашем гей-баре, который называется ZeBastion, он туда побежал, и его там в первую же ночь отодрали какие-то финики, он с восторгом рассказал нам, как его втащили в туалет и поставили на колени… Я не стал слушать. Лицемерно притворившись, что у меня серьезное дело, я вышел из зала, прошелся по коридорам, пытаясь собраться с духом. Томилин много болтает, и меня тошнит от его болтовни, он ходит и подергивает ручками, иногда приседает чуть-чуть, иногда подпрыгивает, топает ножкой, он нам рассказал уже массу историй, не знаешь, во что верить, а во что нет. Самая примечательная, на мой вкус, история о том, как он уехал из Германии:

Оргазм в CUBIX am Alexanderplatz

(история Васи Томилина, рассказанная им самим)

Это произошло в кинотеатре CineStar во время показа «Кремастера», в самом центре Берлина. Ох, незабываемый оргазм! Кончить в центре мира! Только представь, в самой завязи Земли! В зале было мало людей, кто-то громко храпел, какая-то парочка безостановочно лизалась, я просто засунул руку в карман (этот человек полон сюрпризов, он носит свободные брюки с предусмотрительно разрезанным карманом – так делал Жан Жене, если не ошибаюсь). Мой последний день в Берлине, 2005 год, октябрь, дождит. Меня преследуют всякие тревожные чувства. Нет, того хуже: я был подавлен. Еще месяц назад я надеялся сюда перебираться, узнавал, кем и как тут можно устроиться, взвешивал варианты, даже выбирал. Таким надежным мне казалось мое положение. Как если б никогда прежде не обманывался, не падал с кресел. Ах, я сам себе смешон! Писал статью и с ленцой прощупывал почву, писал домой с непозволительной уверенностью, и нелепой бравады были полны мои речи, когда я обращался к знакомым, несмотря на то что вокруг было полно обескураживающих примеров. Я же не слепой! Видел, как мучились другие, но почему-то думал, что меня не коснется.

Никому русский человек в Европе не нужен, такой давно за меня сделали вывод люди практические и успешные, зрячие и ловкие, те, что обожглись за меня давно, но – как всегда – я обязан был сам в том убедиться, на своей шкуре получить еще одну отметину.

Наблюдательность и тяга к анализу, болезненная саморефлексия и всякие неврозы, глазной тик и шпора в левой пятке – все это мучило меня. Сорок лет мне тогда было… сорок лет, еще не так много… лишний вес, но не слишком, плешивость… ни гроша за душой… Я жил у разных знакомых, переползал от одних к другим, Кельн – Мюнхен – Гамбург – Штутгарт – Росток – Берлин… Куда ни приеду – тоска, истерики, белая горячка и бесперспективность. Почти все геи. Пока жили в России, скрывали. Стоило переехать в Европу, как штаны сами сползли. Слаб человек душком, где тонко – там и рвется; не выдержал перемен, не смог иначе, привыкаешь быть как все, больное место русского человека – быть как все, и вот, чтобы не чувствовать себя белой вороной, пошел парнишка вразнос. И таиться не надо, все всё понимают, поощряют: круто, тебе бисексуальность идет, ты от этого только приобрел… Эх, вот такие разговоры под пьяную лавочку в какой-нибудь кнайпе под шум голосов и громкий стук кружек. Ах, голова идет кругом, тебя мутит, лихорадит и – от похлопываний, от дружеских рук на твоих плечах – заводит. Да, все это так заводит, когда грязь кругом и полная неустроенность, развод, пустота, безвестность непроглядная, как беззвездная ночь, бесперспективность, жалкий социал, какой-нибудь штраф, какая-нибудь арабская шпана в пешеходном тоннеле по пути домой отнимает последнее, растет неприятная болезнь (язва, тахикардия, нервное что-нибудь). Ты загнан, одиноким камнем вращаешься в кругах эмиграции. Ты ехал с целью устроиться в Раю – кем угодно, хоть мусорщиком, говорил ты. Думал, что все равно кем, лишь бы в Европе, уж в Европе-то, думал ты, мусорщиком или уборщиком в морге ты запросто продержишься! Дома, в России, и не такое выдерживали… Надеялся расслабиться, вздохнуть «наконец-то». А нету его, этого «наконец-то». Все обман, всюду Ад. Сбежать ты сбежал – от всего, что обрыдло, от московского шума, от суеты, от питерского цинизма, столичных меркантильных лиц, – но к чему ты пришел? Лицемерие, высокомерие, безразличие, холод… всегдашний европейский холод. Такого ты не ожидал, наступил голой ногой на внезапные грабли! Ага, теперь ты должен выстраивать жизнь заново. Но теперь на каждую мелочь – тумбочку или вешалку – уходит уйма времени, усилий и денег, потому как в Европе все чертовски дорого. Я слышал, как в головах моих знакомых крутится, ни на минуту не затихая, счетчик: они полушепотом конвертируют евро в рубли, но самое страшное – это когда приобретенная одежда не дает им чувства уверенности в том, что она достаточно дорога, достаточно качественна и они в ней выглядят достаточно респектабельно. Ты ничего не ведаешь в этом новом мире, ты не знаешь, куда пойти, какой номер набрать, в какую дверь постучать, это сейчас Google и форумы всякие, а в начале девяностых – бумажки, газеты, справочники и деревянные лица клерков. Все непонятно, все зашифровано, в автобус войти боязно: а вдруг я как дурак выгляжу в такой-то шляпе? Не привыкнешь к тому, что всем на тебя начхать. Трудно искать себя, особенно трудно там, где для тебя не предусмотрено ячейки, номерка, где тебя никто не ждал. Я вот что узнал: в их картотеке не заведено таких параграфов, которые соответствовали бы твоему образу мыслей, твоему мировоззрению, – все мои друзья жаловались: лекарства немецкие отчего-то не действуют на нашу температуру, принимаешь таблетку, а жар не спадает, и тогда становится страшно: на Земле ли ты вообще? Крутишься, вертишься, в свисток по сигналу свистишь! Каждый день чего-то ищешь, стучишься в двери… тебя посылают, мягко выставляют, пускают на день-ночь и – прости-прощай, снова ночуешь в церкви, опять бредешь… Напрасно, все напрасно… Куда бы ты ни пошел, всюду, как и прежде, унылые улицы, полные незнакомых рож, и от сиплой потаскухи в сбитых сапогах в драном пальтишке тебя воротит больше, чем от русского хуя. Да, ты с радостью бросаешься на мужика, потому что он поймет, он приголубит, разделит твои горести и печали, он не предаст, как жена, которая теперь сидит в стеклянном офисе, важно погоняет своих агентов или отсасывает у шефа под столом, в то время как гордый город стоит, как неприступная крепость, а его ослепительная и недоступная роскошь дразнит на расстоянии протянутой руки. Один говорит: напишу – издадут – стану миллионером или известность какую-никакую хапну, как жар-птичку. Другой стонет: блин, тут такие выставки, такие галереи, сейчас выставлюсь – прогремлю на весь мир – разбогатею – всех поимею – загнетесь от зависти в своей сраной Москве. Но все это в будущем, до которого идти и идти, и никто не знает куда, по каким коридорам, через какие двери входят в это будущее. А пока ходишь в поисках, ты будто летишь в пролет одиночества, как Башлачев. Пока мир тебя не отыскал, ты живешь в такой дыре, хуже, чем в питерской коммуналке с хмырями, готовыми тебя отравить, с ними ты хоть в перебранку вступить мог, а европеец тихонько перед носом дверь прикроет, вежливо улыбнется или, сделав вид, будто тебя нет, не скажет ничего, пустота, ты сидишь в этой пустоте, ты даже слушать не можешь свою любимую музыку, потому что она тебя заставляет чувствовать дно. К тому же в этих квартирах всегда холодно, всегдашний европейский холодок, без него Европа не Европа, этот холодок от экономии, он в крови у европейца, зябкость – основная характеристика Европы. Тысяча лет пройдет, человек удвоит продолжительность жизни, станет летать на Марс, где выстроит колонии, а в Европе всегда ноги мерзнуть будут. О, сколько я выпил на таких квартирах! Скольким я стал чем-то вроде подушки или жилетки! В меня столько людей выплакались, высморкались, об меня так рьяно вытирали подошвы, хлестали по щекам – кто-то нужен выпустить пары, а тут я… Я жил у них, у вполне одаренных людей, кое-кто из них сгнил, спился, скололся, опустился, а кто-то прославился, сейчас гремят. Я спал с ними. Я с ними спал! Им нужен был кто-то живой. Я умел подвернуться. Я так полжизни прожил. Я этим известен. Об этом все знают. Я не стыжусь. Мне кажется, это честно. Я дал им больше, чем сама страна, их приютившая. Она была холодна, как мачеха. Ни одна шлюха так не согреет. Они жались ко мне, как кошки! А теперь отворачиваются, гадости пишут… Я понимаю: они пускали меня к себе пожить из потребности, не из жалости ко мне, им не с кем было затаиться – хоть таракан, но чтоб любил. Но теперь я им не нужен, и они меня отталкивают. Я им напоминаю те горькие дни, ту глубину отчаяния, которое мы хлебали вместе из одного горла… Я для них теперь символ дна, с которого они восстали. Даже если так, пусть так, но за что топтать мое имя? Я никого не обирал, я не вор, не альфонс, я дружил, средств у меня не было, а если появлялись, разве ж я не делился? Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтоб Томилин затихарил водку или денег? Нет, Томилин не таков! Я и последнее отдам, если надо… Несправедливо, по отношению ко мне – несправедливо… Не брехали бы обо мне… Да, с такими мыслями, с обидой на душе, я оказался в мягком кресле CineStar… Один разведенка, которого жена смачно засудила, дабы избавиться от меня, все последние бабки со счета снял, отдал мне и выпихнул на улицу. Ах! Каково мне было? Что ты знаешь об этом?! А почему он так поступил? Потому что не смог примириться с бисексуальностью, которую я помог ему в себе открыть. Идиот! Он не смог преодолеть кризис, понимаешь ли… Я был так оскорблен, так унижен, и самое обидное – он меня застал этим жестом врасплох. Я не успел ничего сказать! Мы вышли из его хаты – он жил в ничтожной социальной квартирке в гигантском панельном доме в Марцан-бецирке, через дорогу был беженский хайм, во дворах и на детских площадках постоянно ошивались арабы и негры, мы вышли за пивом, был обычный день, я у него уже вторую неделю жил, и все было ладно, надо было купить сигарет, и тут он заходит в небольшое банковское отделение при супермаркете, выходит оттуда, дает мне денег, почти четыреста евро, и убегает! Прощай, говорит, я так не могу! забудь меня! все кончено! Сбивчиво все это проговаривает и убегает. Представь! Я даже вскрикнуть не успел. Я был оглушен. Мы только что шли за пивом и сигаретами, обсуждали общего знакомого, и вдруг – триста семьдесят пять евро! Я больше не могу. Прости. Прощай. Все кончено. Забудь. Старые высотки, из сиплого динамика русская попса, запах шашлыка, ржавая станция, русский киоск с русскими газетами. Побитые урны. Обоссанные поребрики. Дорога домой. На вокзал. Ах, какой удар ниже пояса! Это стало последней каплей. Я десять лет шастал по Европе, русских везде много, русские постоянно уезжают, никто не задумывается, но русские постоянно покидают Россию – что в начале двадцатого века, что в конце – никакой разницы, те же судьбы, те же мотивы, те же истории, те же миллионы несчастных скитальцев, все одно, я сыт этим по горло, поэтому, прости, твоих книг не читаю – я все это видел, зачем мне об этом читать? И вот я должен был лететь поздно ночью, деть себя было некуда, состояние можешь представить – депрессия. Я понимал, что больше не вернусь. Уж в Берлин точно. Ни ногой! Одного удара ниже пояса мне хватило бы на всю жизнь, но дело в том, что это был далеко не первый случай, дело в том, что обо мне шла дурная молва: люди в блогах про меня писали всякое, это был 2005 год, люди ворвались в Интернет, они туда сливали все, что можно, лжи было больше, чем правды, как всегда. Что касалось меня, это точно: вранье, только вранье. Я ехал на электричке в центр, как под дозой барбитурата. В подавленном состоянии тупо смотрел в окно. Столбы. Граффити. Станции. На долю мгновения мне показалось, что я подъезжаю к Москве. И я все думал: как он так мог, подонок, как мог он со мной так подло поступить? Во мне шевелились им произнесенные слова, жесты, его тонкие длинные руки, его плащ, воротник которого топорщился, и кривой рот, обрамленный жесткой седоватой щетиной, его бегающие трусливые глазки, его длинноватые волосы… Он мне еще нравился. Все так стремительно перевернулось, что он оставил меня влюбленным. Черт, я помнил запах его комнаты, вид из окна, меня держала и мучила улица, по которой мы с ним гуляли, и парк… Он стоял и кривлялся в моем сознании. Проворачивался, как куколка в зеркальной шкатулке, размноженная отражениями. Я был не в состоянии подобрать его пантомиме наиболее подходящей формулировки, мой ум плавился от усилия выдумать или пришпилить к нему кем-то уже произнесенный парадокс, силлогизм или какое-нибудь пошлое клише, этикетку с какими-нибудь избитыми словами, вроде c’est la vie или que sera sera. Ну, что-нибудь! Потому что это была полная неожиданность. У него остались какие-то мои вещи… Мы не дописали статью для одного американского интернет-издания… Нам обещали сто двадцать долларов… Что-то начиналось, росток новой жизни… И чахлая осень за окном, провода и граффити… Теперь что, спрашивал я себя, теперь что – Америка, что ли? А что мне Америка? Или что я Америке? Что я ей, этой зажравшейся Америке? Кого она только не съела… Сколько судеб… Что ей проглотить еще одну жалкую козявку… Так я думал, глядя из окна на прохожих, смотрел на пассажиров, в их лицах светились домашние мысли, повседневные и уютные, я им завидовал: комфортно так ехать или идти в магазин, выскочил купить масло или пивка, одна нога тут, другая дома, дома тебя ждут мелкие заботы, не космические, не экзистенциализм, а быт, твою мать, все решает быт, а не «быть или не быть»! А у меня: мысли обо всем сразу. У меня в сознании панно, фреска, панорама, эпос, запахи, беженский хайм еще перед глазами, высокие негры, что шлялись по той стороне улицы, покуривая марихуану и жмурясь на солнце, я смотрел на них из его окна, мы их фотографировали по очереди, вырывая друг у друга фотоаппарат! Мы сделали много фотографий, все осталось у него, в Европе, которая меня абортировала, все те отпечатки пальцев, что я оставил на телах одиноких сломленных людишек, мужчины, женщины, дети, которых запечатлело мое сознание, фрагменты чужой жизни, вещи, сны, упакованные в коробки из-под фруктов или бытовой техники, эти квартиры одиноких людей – absolut unheimlich, mein Freund![17] Вообрази этих мужиков, одиноких скитальцев, представь, что ты один из них, мне это легко представить, потому что я с ними спал, я проникал в них, они стонали и плакали у меня на груди, урчали от удовольствия с моим членом во рту, я их насквозь вижу, знаю, каково им было, представь, вот ты бросаешь все, чем ты был, а затем, будто мстя тебе за твою измену, составляющие твою суть части начинают расползаться, выдергивая запущенные в твою психику корешки, унося частички тебя: уходит жена, которая – как это свойственно женщинам – крепче стоит на ногах, мыслит яснее, потому как по жизни трезвее, уходят дети, потому что ты отстал, они уходят вперед, шагая в ногу с новым обществом, в которое ты их привез, и вот ты сидишь на своих коробках в грязных штанах и рваных носках, с сигаретой в руке, небритый, похмельный русский мечтатель или попросту дуралей в центре Вселенной, голодранец в полупустой квартире, твои картины, стихи, рукописи никому не нужны, и вот эти липкие пальцы, которые с жадностью сплетались с моими, лихорадочные жадные губы, которые торопились по-братски, а затем полюбовно слиться с моими губами, пропитавшись осознанием своей никчемности, эти пальцы суют мне деньги, лишь бы избавиться от меня, лишь бы убрался, точно я бес какой-то, и я, голодный, выброшенный из очередной халупы очередного неудачника, купил билет прямо в центр, весь день впереди, делать нечего, денег почти не осталось, выпил пива, стало еще хуже, в полном расстройстве шатаюсь по городу, как Франц Биберкопф… Биберкопф забрел к старым каббалистам, а я попал на неизвестного мне Барни. Судя по фотографиям и плакатам, это нечто. Сел в зале, от всех подальше, людей было мало, думал, что из шестичасового сеанса половину просплю, а другую половину буду думать о своем, начинаю смотреть и понимаю, что не могу оторваться, не могу ни о чем думать, я забыл все – триста семьдесят пять евро, Марцан, унижение, завиральные блоги, билет в Москву, ночлежки и хаймы, позор и безденежье – все ушло, растаяло, как туман, остался только экран, умиротворяющая красота! Я сам не заметил, как это случилось. Все произошло почти механически. Моя рука заползает в карман и – оргазм! Никакого усилия. Так естественно, так органично, так в жилу! Понимаешь, в жилу!

Метель

Так, теперь в банкомат. У меня есть всякие обязательства. Пока тебя разрывают между Россией и Европой… ты все еще тут, на своем пятачке, ты все еще должен что-то делать, оставаться собой и за каждый поступок отвечать.

Снег, ветер… Ну и погодка! А кто-то сейчас стоит перед российским посольством на Пикк с плакатами – Вон из Украины!!! Власть Воров и Убийц! Свободу Сенцову!.. Я тоже должен бы, но я иду в банкомат. Не верю я, что Россия расколдуется. Да, власть воров и убийц – а когда в России было иначе? Всегда были узурпаторы, и всегда были послушные псы. Так почему я из-за этого должен разрываться? Я никому ничего не должен. Перед кем отвечать? Клал я на Трампутина! Клал на брекзит, пускай отъезжают! Больше – меньше – все равно. Живите с этим дерьмом сами, я не хочу. У меня полно всяких дел, с которыми мне не справиться, и я должен разрываться из-за русской культуры… Пусть Томилин вскрикивает и притопывает, колдун несчастный! Мне решительно все равно, есть русская культура в Эстонии или нет ее. Положить ничтожные деньги на счет. Завтра последний день оплаты за квартиру. Я не один живу. Может, если б один жил, так и не платил бы, и сдох бы давно на улице.

Опять афиша! Все еще попадаются… Сорвал, скомкал, яростно запихал в урну. Люди смотрели на меня как на сумасшедшего. Ну и смотрите. Все равно. Я шел и улыбался.

Люди, люди… Чем ближе рынок, тем гуще. Супермаркет. Оптика. Аптека. Сколько можно разрываться? Сколько можно? Тянут – одни в одну сторону, другие в другую. Русский писатель… Эстонский писатель… Нет, не эстонский. И не русский… Нет такого русского писателя. Не знаем. Вот вам ваша культура.

Рынок. Скамьи. Цветочный магазин. Знакомые рожи алкоголиков – упаковщики, разделыватели туш, кто-то на фарше, кто-то на удобрении и так далее – живые зомби, один пузырек на троих. Скорей мимо них!

Входим в почтовое отделение. Банкоматы. Тепло. Передо мной четыре человека. Тоже хотят внести. Мнутся, перешептываются.

– Никто не хочет снимать – все только вносят.

– Да, да, постоянно кормят проклятые автоматы.

– Что за жизнь!

– Вопрос: откуда люди деньги берут?

Подождем. А эти двое эстонцев, в них есть что-то знакомое. Нет, показалось…

Нет, если бы издатели хоть что-то платили… Да скорее рак на горе… Триста пятьдесят евро… мой журавлиный клин над Москвой…

Нет, знакомые лица. Этот щетинистый кот. Еще разок. Да, где-то я его… Ну-ка… А его бабища… Ой, не может быть! Бегемотиха! Приветик из детства. Толстуха из окна на втором этаже на улице Калеви. Она. А это с ней не ее сынок? Этот старый сморчок! Да! Она выглядит лучше его. Что они тут делают? Продали свою хату в Каламая? Наверняка. В Каламая теперь одни хипстеры. Зелень, деревянные дома. Не жизнь, а фэнтези. Таким, как эти, там нечего делать. Небось что-нибудь выгадали. Двушка там не чета двушке здесь. Конечно, выгадали. По ее морде видно: свой кусок не упустит. Этот лох без нее пропал бы. Кем он работает, интересно? В подвальной мастерской ставит обувные набойки? Что-нибудь такое. Единственный раз, когда он может прикоснуться к женщине, – потрогать сапоги, сделать набойку, подклеить и зажать в тисках. Вот и вся женщина.

Они внесли свои деньги и за что-то там расплатились. Пошли. Наконец-то. Едва переваливаясь. Вышли. Тум. Тум. Она – бетонная свая. Он – старый желтенький рублик. Свен его звали? Нет. Ушли. Стало легче. Аллар? Нет. Какое-то совсем простое. Меэлис, Маргус, Индрек, Вахур… Не, не подходит. Тоомас? Нет. Он так истрепался – ни одно имя не пристанет. Черт. Стал забывать. Года на четыре старше. У него рано начали расти волосы на груди. Желтые кривые клыки. Хватал за майку, и в морду сразу. Непредсказуемый был. Плевался из трубочек, швырялся яйцами. Сколько энергии! Жаловались. Бегемотиха: Не врите! Он – хороший! Отнимал игрушки, мочился в песочнице. Хороший. Теперь посмотрите на него. Трухан, настоящий трухан. Ну, и я в принципе не лучше. Четыре года разницы, что ли. Жили рядом. Все тогда жили рядом. Садами по крышам сараев можно было уйти куда угодно – в Амазонию, Пампасы, Скалистые горы. И стать кем угодно: индейцем или ковбоем. Превратиться в Тарзана и найти свою Джейн. Научно-фантастическое детство. С одной стороны – тоталитарные будни: линейки, пионерские лагеря. С другой – путешествие к центру Земли через скважину финского телевидения: Emmanuelle… О, да – эротика имела особый вкус. Тинто Брасс был Богом.

Ну вот, подошла моя очередь кормить гребаный аппарат. Достаю деньги: пять купюр по десять евро. Загоняю их в банкомат. Проглатывает без помех. Хорошо. Достаю следующую, менее хрустящую порцию. Четыре по двадцать. За спиной старый черт и какая-то кочерга. Вздыхают… Двадцатки вошли. Отлично. Еще десятки. Ах, какой глубокий вздох за спиной! Сейчас, сейчас… Толстая пачка, пересчитываю…

– Ох, ох… – вздыхает кочерга.

– Да… – и старый черт туда же, – эх-хе-хе…

Пять, шесть, семь… Ровненько… Посмотрим… Ага, пошло… Так, вот тебе ответ на твой вопрос… Ты хотел знать, для чего нужен человек. Вот тебе и ответ. Руки в машинку деньги складывают, а я – думаю! Города изо дня в день вдыхают и выдыхают человеческую пыль. И я – одна из пылинок. Культуры, может, и нет, но я есть, Томилин. Я есть! Это отрицать невозможно. Про меня нельзя сказать: его нет. Или можно? Нет, нельзя. Зачем-то я нужен. И те люди, что стоят у меня за спиной, нетерпеливо ждут, когда я закончу. Они тоже есть и для чего-то нужны. Для чего? Я давно себя помню. Глубоко во тьму вьется ручеек моей сверкающей мысли, осознающей себя. Я давно начал задаваться этими вопросами, Томилин, давно… Ты тоже, наверное, спрашивал себя, когда шел в темноте: тебя почти не видно, но ты есть, было такое, Вася? Конечно, было. И у меня тоже. Сколько мне было, когда я сказал дяде, что хочу узнать, зачем нужен человек, для чего мы здесь? И это были не праздные вопросы, не удивить его я хотел, а понять. Мне было пятнадцать. Кажется, это было вечером, хотелось с ним поговорить… я был взволнован и поделиться своим волнением торопился, и стихи принес, которые он не стал слушать… Где-то между его домом и виадуком я посмотрел на жухлую травку, остановился, потрогал ее и подумал, что так и человеческая жизнь – где-то пробивается, где-то на обочине, где не сдерживает асфальт цивилизации. Нечто высокопарное распирало мою грудь, торжество первой поэтической мысли, пробивающейся сквозь все бытовое. Что-то похожее я читал в какой-то толстой книге. Герой, глядя на мостовую, по которой бежала дождевая вода, думал, что сквозь камень, которым задавлена нежная рыхлая земля, не прорастет трава, и вот так же что-то не прорастет сквозь его, стянутое панцирем сердце. Ни за что не вспомню… Даже не в прошлой жизни… Для меня это имело немаловажное значение в те дни, а теперь – я не помню, где я это прочитал, помню только дождь, булыжники нашего Старого города, которыми я заместил брусчатку русского классика. Я прошел мимо виадука, вдоль гаражей, темными дворами, пришел к бабушке с дедушкой, быстро переговорил с ними и юркнул в комнату дяди; я ждал его с нетерпением, потрясенный теми мыслями о траве и о чем-то космическом. Мне хотелось с ним поделиться, поговорить, услышать, было ли у него такое, чтобы он думал о таком, о чем и не можешь рассказать, о бесконечно великом и ничтожно малом и связности всего со всем… Я любил посидеть в его комнате, любил подойти к его окну и взглянуть на темные, будто поджаренные янтарными фонарями вафельные домики Копли. В штормовые дни в их доме было слышно, как шумит море. Он стоял на краю тьмы и света: окна бабушкиной комнаты, ванной комнаты и кухни смотрели во тьму садов и огородов, гаражей и двора, в котором на цепи жила страшная собака; дядина комната была угловая (как у Достоевского, что он частенько игриво подчеркивал: «Сплавили меня в угловую комнату, как Достоевского, смотрите, придумаю что-нибудь страшное, потом жалеть станете», – и улыбался, давая понять, что шутит), его окно смотрело на застенчивые домики, возле каждого, как свеча, горел тусклый желтоватый фонарь, и на дорогу, освещенную большими яркими фонарями. Ах, сколько раз я потом, когда вернулся из Норвегии, после всех моих мытарств, подходил к этому окну и смотрел на дорогу, вид был расчищен – ветви тополей подпилили, и дорога лежала как на ладони, – я смотрел на нее и вспоминал тот день, тот разговор, который, собственно, не состоялся. Трамвай грохотал, по виадуку катились товарные вагоны, светили буквы мебельной фабрики: STANDARD. Мрачные стены гауптвахты, обтянутые колючей проволокой, тяжелые ворота со звездами отворялись, и выходили наказанные солдаты, на вышке стоял охранник, будто проволочный. Я сам не заметил, когда я стал ходить к нему, а не к бабушке с дедушкой. Наверное, тогда, когда я стал ходить к нему, а не к ним, и кончилось мое детство. Я ходил к ним разными дорогами – по мосту или по дороге, что проходила под виадуком, – но, по какой бы дороге я ни шел, я думал о нем. Он был загадочным. С ним было многое связано – в основном то были мои нелепые надежды. Я возлагал на людей много надежд, я чувствовал: еще немного – и мне приоткроют тайну; мне казалось, они хранили от меня сокровища, знания, мир, тайные ходы, а когда понял, что ничего они от меня не утаивают, разочаровался и возненавидел их. У него было полно чужестранных предметов. Они меня манили. Его тетради с вырезанными из журналов фотографиями рок-групп. Тайком я читал его стихи… писал свои… «Я хочу узнать, для чего нужен человек», – сказал я. До сих пор помню тот порыв… И что он мне ответил? Кажется, ничего. Он был застигнут врасплох, он откуда-то вернулся, весь в своих мыслях, а тут я. Он нерешительно улыбнулся, показал мне новые пластинки, которые взял у кого-то переписать. Да и что он мог сказать? Вот спросит меня малыш, и что я скажу? Лучше писать бездарные стихи, чем носить деньги из одного места в другое. Он уже начал писать свои песенки… Как это здорово! Мы с ним шли из школы, был теплый легкий весенний день, яркий и солнечный, и малыш мне спел «Закрой за мной дверь», тоненьким чувственным голоском… Кто бы знал, сколько во мне пронеслось и перевернулось, пока я шел, держа его за руку, и слушал, как он поет мне эту песню, если б кто знал… «Спасибо тебе», – сказал я ему. В существе, которое только носит деньги в банкомат, нет никакого благородства. В дураке, который стишки пишет, есть трогательная наивность. Блаженный поэт все-таки вызывает меньше презрения, чем поглощенный отвратительной циркуляцией биологический механизм. Хотя перед Древом Жизни и Смерти все равны… В пуховике ты или в дорогом костюме, в вонючем «Робуре» ты въедешь во врата смерти или в кабриолете, разницы нет. Может быть, если я пойму, для чего задуман человек и что – по замыслу Вселенной – человек должен делать, то и себя найду среди людей, среди этих семи с половиной миллиардов. Я потерялся, малыш. Когда же это случилось? Я потерялся. Когда-то у меня было чувство уверенности, мне казалось, что я на своем месте, а потом все чаще и чаще навещала меня грусть, приходило сомнение, и я незаметно утратил то чувство уверенности, и даже не знаю, когда точно это произошло. Я не знаю, где я. Вот стоит человек в пуховике и, потея, бранясь про себя, вносит десятки в банкомат… Это я? Человек, который с жалостью сознает, что его карман пустеет – с каждой купюрой… Ну вот, думает он, был полный карман, а теперь в нем совсем ничего. Аппарат выталкивает деньги. Человек раздражается, складывает снова. От него воняет мясом, курятиной и свининой, дезинфекцией и прочей дрянью. В тепле, наверное, чувствуется… Нет? Никто не чует? Никто не видит синяков на моем теле? Они есть. Туши не даются просто так. Они болтаются. Они лягаются. Мертвые, замороженные, а все как живые. И синяки потом долго болят, настоящие. Куда более настоящие, чем деньги! Деньги быстро тают. Сегодня есть, завтра нет. А синяки неделями не сходят. И проклятый аппарат отрыгивает пятерки, чтоб его!..

Тороплюсь. Думать уж некогда. Скорей, скорей… Ровняю, складываю, перекладываю рваную в середину. Пригладил. Опять ахи, охи…

– Извините, автомат деньги возвращает.

– А вы по одной попробуйте, – советует старый черт, и кочерга возникает:

– Ага, по одной… полчаса возиться будет…

– Хорошо, хорошо, я попробую надвое пачку разделить…

– Такие мятые деньги…

– И откуда такие мятые…

– Вам не все ли равно…

– Нам-то вас ждать.

– Выходит, не все равно…

Чтоб тебя!.. не принимает последнюю… рваная… Ладно, пойду…

– Извините, что так долго…

На улице ветер, поземка. Что делать? Проклятые деньги! Проклятая ситуация! Не хочу ненавидеть… не должен… противное чувство разрушает меня. Неужели я до конца жизни так и буду носить в себе ярость, ходить в банкомат?..

Ветер меня толкает, и я ухожу в сторону, прячусь в заветрии. Не усну я сегодня, будут перед глазами стоять мятые купюры. Знала бы ты, кочерга, как мне достались эти мятые… Перевели б, хотя бы с месяц этого не было бы… О, как я устал!

Допустим, деньги все-таки из Москвы придут, что я скажу в нашем налоговом департаменте? Что скажу… Договор покажу. Черным по белому. Ага, на русском языке. Попросят перевод, заверенный нотариусом… Черт. Сколько это будет стоить? Столько же, сколько и проценты. Точно. Имеет ли смысл… Да ни хуя смысла не имеет! Ни хуя вообще! Все хотят свои проценты. Все! Или попросить справку… Дадут мне москвичи такую справку? О том, что они сняли с меня налог, как с иностранного автора? Между прочим, 31 процент. Больше, чем то, что снял бы наш налоговый департамент. Злости не хватает, когда думаешь обо всем этом! Они в любой момент могут закрыться. Москва – город призраков. Петух кукарекнет, рак на горе свистнет. И все пропало. Все. Ни следа не останется. Серия закрыта, наше вам с кисточкой, сорри, так получилось, что издательство больше вас не тянет, ни вас, ни вам подобных иностранцев, простите, но бабло переводить за границу слишком дорого и немного стремно, знаете ли, санкции, то да се, всемирная напряженка, мы на мели, все на мели, никто не выигрывает в эти дни, все только теряют, рубль падает, а евро не падает? Обвал всех рынков и моральных устоев, о чем вы говорите, прощайте! Они растворятся, да они даже ничего мне не напишут, ничего не станут объяснять. Какие гонорары, ты что? Шланг в руки – и вперед, убирать цех! напялил маску, и – пошел на огни! тебя ждут с ружьями, ха-ха! помылся, переоделся, сел в автобус, поехал, пожрал, лег спать, уснул и не показывайся! какая литература? забудь! слушай, ты – рабочий-зомби, вот ты кто, понял, ты даже говорить не должен, просто мычи, рычи, фыркай, пускай слюни и вой, там опять приехали, привезли три тонны, разгружай, упаковывай, получите почасовую, десять в час, что, не нравится? Хорошо, другую бригаду попросим. Незаменимых нет!

Девятый круг

Я люблю уйти через шлюз, ускользнуть змеей под землю, но сегодня я отправляюсь в Театр. Я постараюсь уйти незаметно, пройду мимо, даже если со мной поздороваются, я не заговорю, если меня окликнут, я не стану оборачиваться, я пойду сразу мимо, к забору, по дороге, не обращая ни на что внимания, моя цель – Театр, я иду наверх. Я не пойду высоко, и лень, и колени ломит. Больше люблю Лабиринт, погулять под землей в тишине (хотя там порой так давит на уши, что кажется, будто море шумит неподалеку), но сейчас, после дождей, там воды по колено, поэтому я отправляюсь наверх.

Я вижу, здесь много движения, литовцы и поляки приехали праздновать Ужгавенес, не первый год они приезжают; пахнет блинами, слышна их громкая звонкая речь, женщины смеются, меня это тревожит, я не хочу с ними пересекаться. На большой поляне поднимают шатер, а в стороне от шатра, метрах в ста, среди березок натянули канаты, будут бои, символизирующие битву Канапиниса с Лошанинисом. Эркки сказал, что хочет участвовать, и я должен буду снимать, вечером будет костер и большая пьянка, концерт литовских металлистов, польский индустриальный рок-хоррор, иллюминация, большой костер и большая-большая пьянка. Но до вечера пока далеко, есть время погулять по Театру. Надеюсь, там нет никого.

Я стою у входа. Прежде чем войти, надо собраться с силами. Эту лестницу нахрапом не взять: очень длинные пролеты. Всюду бродят люди, незнакомые лица, мальчики и девочки в колпаках со свистульками; дурашливая визгливая музыка, трещотки, ложки, аккордеон, собачий лай, два клоуна бегают вокруг шатра и, дубася друг друга надувными дубинками, орут: Бим!.. Бом!.. Нет, Бим!.. Нет, Бом!..

Они готовятся. Шатер растет, как исполинский гриб.

Из-за мастерской – оттуда, где вход в казематы, – выходит человек… весь в навозе!.. Я не сразу понял, кто это был. Оживший огромный кусок дерьма! Тоомас Капустин. Черт подери! Что с ним случилось? Тоомас шел на прямых ногах, его лицо было искажено. Он жмурился от омерзения, его рвало, он давился бессильными спазмами. Останавливался и выжимал из себя желудочный сок… Шел дальше, с омертвевшей гримасой – озлобленность на весь мир и жалость к себе; шел так, как ходят по льду: широко расставив руки. За ним, с перекошенным лицом, плелся Пеэт…

– В чем дело, Пеэт? – спросил я, кивая в сторону Капустина.

– Его искупали, – робко ответил Пеэт. – Нивалида попросил Шпалик… тот сделал… Достал, говорит. Они в Holy Gorby сидели, бухали, Тоомас: продавай, Альвинушка, продавай… все равно купят… Говорит, русские весь Прибалтика купят, у них денег куры не клюют!.. Нивалида злой стала. Достал, говорит. Искупать придурка в дерьме!.. Вот – искупали…

– Ну и правильно.

– И я так думаю.

Тоомас медленно уходил по дороге. Казалось, он никогда не уйдет, так и будет идти, и с него на дорогу будет падать навоз…

Кожух шатра пополз вверх, как отсепарированная кожа черепа, обнажая внутренность: блестящие стойки и крепления, манеж, танцовщицы с перьями на голове; пони прохаживается с обезьянкой на спине (обезьянка что-то грызет).

Я вхожу в здание Театра и начинаю подъем. Скоро запыхавшись, останавливаюсь и смотрю из окна. Вначале всегда трудно, говорю я себе, потом легче пойдет… Сердце стучит. Человек-фекалия удаляется, медленно… Когда же он уйдет совсем? Он уже дошел до блестящей от изморози парковки. Вероятно, он стоит и думает, как ему быть? Садиться в машину или не садиться? Может, он хочет переодеться? Поедет голый? Голый король… Ему здесь никто не поможет. Человек, которого искупали по просьбе Нивалиды в навозе, помощи здесь не дождется. Он как прокаженный. А какой важный был! Как выпендривался! Сколько было гонору! Сидел в Holy Gorby, на всех поглядывая с высокомерным любопытством. Он с кем-то крутил в Германии бизнес, но все это оказалось пшиком, он вернулся в Эстонию совершенно разочарованным. Во-первых, он не говорил ни по-английски, ни по-немецки так же блестяще, как по-русски. «Во-вторых, – сказал он, – на нас там смотрят сверху вниз. Как и сто лет назад, эстонцы в Европе – второй сорт». Ему понадобилось себя в этом убедить для того, чтобы отправиться из своего путешествия на Запад в другое путешествие – на Восток. В России, куда он ездил после своего разочарования в Европе, на него смотрели как на европейца, русские девушки валились ему под ноги, он получил пропуск на вечеринки к олигархам, о которых говорил шепотом, выкатывая глаза: «Я с такими людьми сидел за одним столом!.. с такими людьми!..» – он хватал себя за голову, говорил: «Мама миа, в одном ресторане… с такими тузами, караул!.. не верится самому!..» Он видел, как они покупали себе шутов, перед ним плясали и пели звезды российской эстрады, при нем люди на ветер выбрасывали сотни тысяч долларов – умопомрачительные суммы! Могу ли я себе представить эстонского богача, который выбрасывает хотя бы десять тысяч долларов на то, чтобы какая-то певичка (пусть и знаменитость) сплясала ему на бис в нижнем белье? Нет, не могу. Я знаю, почему Тоомас жарко признавался в своей любви к Достоевскому. Сгорающая в камине пачка денег бередила воображение: сто тысяч рублей!.. сто тысяч!.. сто тысяч, да по тем временам – о-го-го!.. как можно было бросить в огонь столько денег!.. что за люди!.. Для Тоомаса эта пачка стала чем-то вроде библейской купины – деньги горели и не сгорали, в его сознании они горели вечно. Вот чем поразил Достоевский прагматичный европейский ум: в Европе люди расчетливы и бережливы, а тут такой размах безрассудства! Для них «Идиот» – это фантастический роман, несомненно. Когда Тоомас волею судьбы оказался в России за одним столом с богачами, которые могли запросто сжечь миллион долларов и не поперхнуться, он потерял чувство реальности, он все равно как совершил магическое перемещение в царство безумцев, которые одним щелчком пальцев или кивком головы перекачивали миллиарды из ларчика в ларчик. В этом царстве властвовали совершенно другие законы и люди руководствовались иными представлениями о жизни. Кровь Тоомаса стыла в жилах от раболепия перед ними, ночами он сгорал от лихорадки, придумывая, как услужить, как попасть в поле зрения этих гигантов; воображал, как его приметили, как он понравился кому-то и как его этот кто-то приблизил, и вот Тоомас, на крылах чуждого ему орла, поднимается над своей родиной, все его видят и ужасаются, ужасаются и – уважают, говорят о нем шепотом. Из путешествий по России Тоомас возвращался более уверенным в себе; все эстонские бизнесмены ему казались отлитыми из мягких металлов, а мясистые мужланы, воротившие ресурсами огромной страны, обладали хваткой настолько прочной, что, казалось, могли любого эстонского магната сжать двумя пальцами и согнуть, как булавку; и это Тоомаса, безусловно, возносило в собственных глазах. Он был готов служить и каким-то чудом попался в сети. Многое ему не поручали – пристроить какого-нибудь студента, присмотреть за собачкой. Вроде мелочи, но как сказать! Студент музыкального училища мог оказаться племянником знаменитого виолончелиста, а собачка прибыть на огромной яхте с любимой рыбкой на борту. В мире колдунов, управлявших громадной страной, все было неоднозначно, в каждой мелочи таилась возможность, о которой в Эстонии никто и мечтать не мог. Получив доступ в тайный бестиарий, управлявший, как он считал, глобальной теневой экономикой, Тоомас мнил себя обладателем билета в самый роскошный зоопарк на планете, он вверил свою судьбу в руки колдунов и ждал заветного часа, когда станет он либо собачкой на яхте, либо рыбкой в чьем-нибудь аквариуме. Однако по распоряжению какой-то мерзкой однорукой хуторянки (питерского происхождения, правда) он вдруг стал фекалией.

Человек-фекалия уныло разоблачается перед своей машиной, слабосильно топчет свой говенный пиджак, стягивает одеревеневшие от дерьма брюки, которые еще полчаса назад отливали блеском и были небесно-голубого цвета. Он достает из машины какую-то тряпку. Этой тряпкой он вытирал руки и инструменты – ерунда, теперь можно и лицо ею утереть. Такое лицо теперь можно утереть чем угодно. Оно повидало дно. Оно утратило черты. Сойдет и грязная тряпка… Его снова рвет, он сгибается и судорожно дергается. Достает бутылочку. Он пьет – полуголый, на холоде, и ничего! Он попил, бросил бутылку (да, Тоомас, к чему бы ты теперь ни прикоснулся, нужно отправлять в контейнер или инсинератор). Он сбрасывает башмаки, пинает их, чтоб полетели подальше. Он обтирает свое грязное тело тряпкой. Находит какой-то халат… или это полотенце, Тоомас? Что там у тебя? Хуйня какая-то… Он заворачивается в эту хуйню и неловко, как побитое животное, забирается в свою машину (сейчас она как никогда кажется чужой, правда, Тоомас?). Машина заводится, уезжает… Больше мы никогда не увидим Тоомаса Капустина. Даже если этот человек к нам вернется в том или ином обличье, мы будем его считать куском дерьма, кем бы он ни назвался.

Я отправляюсь в путь. Одолеваю два пролета, встаю… Тяжело, тяжело и грустно…

Когда мне особенно грустно, я вспоминаю шоколад, который придумала маленькая Эрна. Глядя с четвертого этажа на шатер, ряженых, очередь в канцелярию, я почему-то вспомнил Эрну и ее шоколад.

Она написала своему папе, будто Йозеф ей отправил шоколад на день рождения (о котором на самом деле тот забыл); сладкое, пишет она, в гимназическом общежитии большая редкость и задерживается недолго. Йозеф думает: как это трогательно, что она его придумала!

Это действительно так – и для меня такой находки вполне хватит на всю жизнь! С каких пор я стал вспоминать тот шоколад?.. «Процесс» мне подсунул min danske onkel.[18] С тех самых пор, когда мне бывает очень грустно, вспоминаю ту маленькую ложь маленькой гимназистки. Хотя она и не такая уж маленькая – восемнадцать лет: точно! когда я читал роман, я подумал: интересно, мне тоже восемнадцать, как этой гимназистке…

Мне сорок семь – безобразный, бестолковый возраст!

Останавливаясь на каждом этаже, я думаю о девушке по имени Эрна. Как хорошо, что она выдумана! Никто не сможет ее обидеть. Она никогда не состарится. Не умрет. Я ведь ничего о ней не знаю. Она совершенна… Я задыхаюсь… но лучше не останавливаться… выдуманный шоколад не идет из головы… и хорошо, он помогает не думать о ступеньках…

Сколько раз я вспоминал его! Невозможно сказать… если бы кто-нибудь выдумал что-нибудь подобное для меня, если бы кто-то…

Мне бывало одиноко, так чертовски одиноко! Возможно, как и той девушке по имени Эрна…

Какой она была? Какие у нее были подружки? Вероятно, жадные, ревнивые, подлые… Что было за общежитие? Кто знает… Скорей всего, грязное, бедное, холодное… Учителя были жестокие в те дни, и ей, несомненно, было одиноко, так пронзительно одиноко, что все казалось инопланетным, вещи смотрят на тебя требовательно – ты всем должен, должен! В тебя забирается какая-то гадина и смотрит твоими глазами… На эти стены… Голые стены, дурацкие металлические шкафчики, которые выдержат любое барахло, что понатащат в такие легко растягиваемые до бесконечности комнаты: вот сербский закуток, вот курдский коврик, вот армянская аккуратность, вот русский рюкзак, набитый всяким необходимым барахлом, – в таких комнатах я жил в дни моего датского самоизгнания и вспоминал Эрну особенно часто: эх, нашлась бы среди датчанок такая Эрна, думал я, – пусть не восемнадцатилетняя (что мне с такой молоденькой делать?)…

И я ее искал… Я искал Эрну в датских и немецких женщинах, пытался нащупать ее в теле сорокалетней англичанки, ходил по городам и вглядывался в лица – в поисках моей маленькой Эрны… если в поезде передо мной садилась дама, я бросал на нее взгляды и думал: есть ли в ней хотя бы частичка той маленькой Эрны?.. немного шоколада, мне нужно было всего-то чуть-чуть… Я думал о том, как она тосковала, если написала такое письмо дядюшке Альберту, может быть, она и не была так уж сильно обеспокоена процессом; вряд ли она была привязана к своему родственнику, прокуристу, который совсем не желал ее видеть; через эту жалость к Йозефу она излила неподобающую жалость к себе, она к себе старалась привлечь внимание отца, который наверняка был с нею холоден и строг, да и вообще – все больше был занят другими, важными лицами, связями; она написала папочке о своей тоске через заботу о другом, хотя бы о Йозефе К., на которого, может быть, ей было начхать, но, зная, что папочка так пекся о нем, она придумала предлог…

У нее, должно быть, не было патефона, значит, не было музыки… как у меня – не было своего проигрывателя, я слушал то, что включали африканцы, с которыми я тогда жил, я слышал все, что происходило вокруг… все…

У тебя наверняка не было своего уголка, ты не могла закрыться, остаться совсем одной, кто-нибудь всегда был рядом, даже в книге, которую ты читала, ты была не одна, кто-нибудь всегда шуршал, зудел над твоим ухом, какая-нибудь назойливая соседка, зубрящая латынь… Эрна, Эрна, ты не могла пуститься в пляс по своей комнате или корчить морды зеркальцу… и вещей у тебя было совсем мало, не было собачки, котенка, куколки… а может, была куколка?.. слабое утешение… у тебя не было возможности есть то, что ты хотела, – я должен был питаться с ними: дешевый рис, тунец, хлеб, картошка – нейтральная еда… и мне было тоскливо, Эрна…

Хотя бы так, пока записываешь (сидя на ступеньках, одним ухом прислушиваясь, не идут ли, другим внимаешь шепоту внутри), словно греешься, бежит скорей по венам кровь. Обычно она еле движется, перегруженная набитыми автобусами будней, руганью, ссорами, очередями – иногда думаешь: вскроешь вену, а оттуда вместо крови побегут во все стороны очереди, выстроятся и будут стоять крошечные люди, твердые и острые, злые, как самые крохотные гвозди. Когда пишешь, состав крови меняется. Напитанная газом фантазии, она скользит по венам быстрее и светится.

Вчера помогал Кустарю втащить большую монтажную лебедку на девятый этаж. Она весит не меньше тридцати килограммов. У меня болят спина, ноги, руки, шея. Вчера мы колдыбались по этой лестнице, как черти. Никто нам даже спасибо не скажет.

Первые два пролета дались легко – ничего не почувствовали.

«Я мог бы и один, – говорил Кустарь, – но решил, что силы мне еще пригодятся…»

Он бы один, конечно, не справился. Очень скоро стал красный как рак. Я попросил его отдохнуть. Он отказался: ничего, ничего, давай, пустяки… Я сказал, что выбился из сил, мне надо перекурить. Он неохотно уступил. У него бы случился апоплексический удар, я в этом уверен. Он был пунцовый, точно из бани. Мы сорвали кожу на руках до крови. У меня ноет ребро, опять невралгия. Последние два пролета были самыми тяжелыми. У нас было несколько перерывов. Я заглядывал в залы, прохаживался, чтобы отвлечься. Спрашивал его – не поставил ли он чего-нибудь нового? Он рассказывал и увлекался – так я выяснил, что на седьмой этаж он носил в ведрах песок, забегался, сделал пустыню, и пустыня получилась славная: посреди песка стояло много скелетов, некоторые из них совокуплялись в самых странных позах. Он сказал, что ему пришлось несколько суток изучать гей-порно, чтобы воспроизвести положения тел как можно правдоподобнее, но потом он плюнул на правдоподобие и отдался фантазии, которая вызвала самые причудливые сцены и формы, и он сращивал скелетов, по три-четыре – в одно целое, получились загадочные монстры, монстры похоти и содомии.

Два последних пролета лестницы самые шаткие. Я думал, что мы провалимся. Поручней нет. Местами пробиты ступени. Мы провалимся, твердил я себе, мы загремим… Ну и пусть, ну и загремим, ну и к чертям все! Лучше так загреметь, с лебедкой и мастером, создающим Театр ужасов, Ад, девятый круг…

– Кустарь, для чего тебе лебедка?

– Гильотину буду строить – натуральных размеров. Доски, бревна… тяжелые… много и длинные… проще поднять, чем тянуть на себе…

Я поднялся аж на седьмой этаж! Подумать только… Есть порох в пороховницах!

Постоял в пустыне, разглядывая монстров похоти. Хорошо. Кругом пыль. Сюда давно никто не заходил. Я увидел наши вчерашние следы. Четко отпечатались в пыли, как в снегу.

Пошел дальше. Вся стена расписана. В нескольких местах к ней приставлены большие и маленькие лестницы. Брошены раздвижные металлические стойки. Ведра, банки с кистями, разноцветные кляксы. Заляпанные листы полиэтилена шевелятся, шуршат. На стене начат барельеф – я не сразу догадался – грандиозной буйволиной морды Минотавра. Выпуклые ноздри, из которых вырывается нарисованное пламя, настоящий рог, голова приукрашена клочьями шерсти. В пасти наметились зубы, они еще вырастут, когда к ним вернется мастер. Туловище и руки у Минотавра, как полагается, человеческие, пока только набросаны небрежными мазками. Безобразная нижняя часть – козлиные ножки, как у пана, с копытцами, раздвоенный хвост. Минотавра с поклонами встречают похожие на тени люди, они падают на колени, сгорают… Так начинается город Дит. Среди обломанных стен офисов над чучелами животных измываются безобразные скелеты, они насилуют тварей, бьют, подвешивают, сдирают с них шкуру, потрошат. Кое-где остались перегородки. Один кабинет замурован, в нем есть окошечко, внутри: по пояс в натянутом черном пластике (подразумевается смола, наверное) замерли мученики. Когда-то здесь работали машины, ткацкие и прядильные станки, теперь везде беспорядок, на стенах кровавые пятна, царапины, следы пламени, сажа. Рядом с тиранами и палачами гордо стоят их жертвы, под стеклом выставлены напоказ орудия пыток и описания экзекуций. Огненный дождь еще не сделан, но лампочки уже приспособлены, кое-где протянуты проводки. Подсветку я тоже не люблю. Музейные шкафы с экспонатами за двойными стеклянными створками. Чистота и аккуратность, имеющая привкус эмали зубоврачебных кабинетов. Мне нравится, когда нет никакой подсветки, нет шкафов, стекла, роллеток, когда не убрано и все брошено. Можно избавиться от этих стеллажей, унести ведра, кисти и целлофан и самим уйти, как если б мы исчезли, нас нет, и никого никогда не будет. Идеально было бы очистить и всю территорию вокруг этой фабрики, так чтоб ты шел очень долго один, по маленькой заросшей тропинке, через поляны и овраг. Вот ты взобрался на горку, стоишь, осматривая заброшенные ангары, ферму с множеством коровьих костей, идешь в направлении аттракционов и казематов и так потихоньку добираешься до фабрики. Вот ты входишь в зал, совершенно один, ты видишь то, чего никто никогда не увидит. Это не выставка. Не музей. Не галерея. Это свидание с призраками твоих кошмаров. Белое пятно на карте сознания. Кустарь, как ты додумался до всего этого?

В центральном зале он возвел большое железное древо, с его шершавых колючих ветвей плодами свисают целлофановые коконы, сквозь дыры и прорези выглядывают отвратительные румяные эмбрионы – их клюют фантастические птицы; повесившихся самоубийц за пятки кусают гиены; вокруг много кольев с привязанными к ним мучениками, еще не законченные скелеты… а может, они так и задуманы – недовоплощенными… да, так даже лучше…

В огромные окна рвется яркое небо – лазурный свет заливает зал, аж глаза режет!

Однажды наш век станет таким же абсурдным и пыльным, как этот зал. Ты стоишь в этом зале, на двух, трех или шести лапах (может, у тебя две головы, – я не знаю, каков ты, житель будущего), ты озираешься, ничего не понимая. Только свет тебе понятен.

Я вспомнил женщину из Москвы, которая считает себя экспертом в области оформления выставок, она была наслышана о Театре и приехала увидеть чудачества Кустаря своими глазами. Она прошлась по залам, повздыхала и сказала: «Все это жутко интересно. В этом чувствуется оригинальный почерк, можно сказать, артистический новояз, но то, как это сделано… Ох!.. Ну, первым делом надо было задраить все окна. Тут нужен только электрический свет, – авторитетно заявила она, – затемнения и вкрадчивая подсветка. Вам необходимо светотехническое оборудование и светодизайнер». Она была готова взяться за это, но Кустарь рассмеялся ей в лицо, и она стремительно уехала восвояси. Видимо, Кустарь задел ее самомнение. Принципиальная дама с репутацией, она решила ему отомстить и развеять миф, выстроившийся вокруг нашего Театра. В своем блоге она выставила самые неудачные фотографии, показала, что все находится в ужасном состоянии, все «так называемые предметы искусства буквально гниют у вас на глазах и покрываются плесенью, проходя первичные стадии распада, что чревато легочными заболеваниями для посетителей». Пересыпая сложными терминами, она разнесла в пух и прах каждый выбранный ею для анализа «скульптурный хаос», в итоге Кустаря она назвала сумасбродом, а его Театр – безобразной свалкой. Эссе получилось сильное и нанесло неоспоримый вред: к нам перестали приезжать гости из России. Вот уже с месяц никого. Думаю, эта утонченная, прогрессивная, либерально мыслящая дама своему трудоемкому эссе отдала много сил, и оно того, вероятно, стоило бы, если бы в то же время ее страна не превращалась в свалку.

Кустарь

Я не так много о нем узнал. Он родился во Львове, в двенадцать лет уехал с мамой в Эстонию, в конце семидесятых жил в питерской коммуне с психами, повернутыми на подвальной жизни, в основном студенты и художники, которые бросили учиться и не хотели работать, прятались от милиции, уклонялись от службы в армии. Он тоже уклонялся и знал много эстонских слов, за это его любили. Они ему тоже нравились – они смешно одевались: носили самопальные джинсы, красивые рубашки с высокими воротниками и длинными рукавами, пестрые костюмы, очень странные платья, украшенные мелкой вышивкой, какие, наверное, носили в восемнадцатом веке аристократы, но они почему-то полагали, что так ходят на Западе, он же думал, что они все эти одежды украли из гримерки какого-нибудь театра. Так одевались они только внутри здания – чтобы выйти за продуктами в магазин, переодевались в обычную одежду; если кто-то заходил в их здание с каким-нибудь вопросом, они не показывались и отвечали из-за двери, быстро снимали бусы и веревочки, прятали распущенные длинные волосы под беретом, накидывали на плечи какой-нибудь ужасный плащ и, преобразившись в обычных людей, выходили к незнакомцу поговорить; и даже говорили не так, как обычно. В этом постоянном переодевании было что-то шпионское, и ему эта игра нравилась; каждый раз, когда проходимец исчезал, они катались по полу от смеха. Чтобы их не видели с улицы, они не мыли окон, потом и вовсе их закрасили. У них все было вверх тормашками, распорядка дня не было, они говорили на своем странном языке, жили своими мифами, у них не было ни радио, ни телевизора, и календаря у них тоже не было, да и на часы они не поглядывали, день на улице или ночь, для них особого значения не имело. Старшие женщины любили возиться с Кустарем, они его баловали, приходил глава коммуны и ругал их, принимался за образование молодца, как его называли в коммуне, глава коммуны поил Кустаря отваром из мухоморов и заставлял читать Штирнера, под воздействием отвара Кустарь читал смешным писклявым голоском, и вся коммуна покатывалась со смеху. Жить с ними было просто, главным условием было – никуда не ходить, ни с кем за пределами коммуны не связываться, а лучше – не общаться вообще. Они все вместе таскали дрова, готовили и вязали, учили иностранные языки, в основном распевая в обдолбанном состоянии баллады Боба Дилана. Большую часть времени он проводил, рисуя на стенах битлов и переписывая тексты их песен в тетрадки аккуратным почерком, он, наверное, сотни тетрадок исписал, они потом долго циркулировали по стране и нередко ему попадались в самых неожиданных местах. Долго он в коммуне не выдержал, что-то около года, перебрался в Москву, жил и работал в Нескучном саду в домике для художников-оформителей. Дом был получше подвала, коллектив был тоже интересней – все были значительно старше его и серьезней тех психов, что были в питерской коммуне. Кустарь спал на матрасе у печурки, накрывался мешковиной с холстиной, большой плакат с гербом Советского Союза служил ему ширмой, он учился у старых художников, носил им выпивку и приводил их в чувство, слушал истории, сочинял свои, бродил по паркам, писал стихи (подражал поэтам Лианозовской школы), много читал. Началась перестройка, он опять переехал в Петербург, на Пушкинскую, 10, там был полный развод, как он сказал, все было шатко, приходилось юлить и выворачиваться, но он быстро привык, ему такая жизнь нравилась – неформальная, он прекрасно себя чувствовал без документов, его устраивала собственная внутренняя эмиграция. Он не любил рассказывать о себе, не щеголял звонкими именами. В середине девяностых у него все еще был красный паспорт, с которым его вернули в Эстонию. Не без бумажной волокиты и допросов получил серый и оказался бомжом. Околачивался на центральном рынке – грузил и убирал в помещениях. Познакомился с женщиной, которая торговала в киоске. Он сказал, что запросто нарисует ее портрет, если она даст ему лист бумаги и карандаш. Она дала ему лист бумаги и карандаш, он нарисовал ее портрет. Она накормила его, подыскала ему работу, и очень скоро они поженились. У нее было двое детей. Как только он женился, его запрягли, как вола. Он работал на разных предприятиях: тянул ремни безопасности, собирал мобильные телефоны и металлоконструкции – клепал складские мезонины в огромных ангарах, устанавливал железные двери и пластиковые окна, в свободное время рисовал, она продавала его картинки. Дети быстро выросли, в доме его не уважали, и он ушел. Таксерил и жил в гараже, схлопотал воспаление легких, загремел в больницу, продал машину и гараж, каким-то образом оказался здесь, в Пыргумаа. На стене его мастерской два больших плаката, которые имеют для него особое значение. Один: Я ВОЛКОМ БЫ ВЫГРЫЗ КАПИТАЛИЗМ. Второй разбит на две части, на первой красным по белому НАШЕ ВСЁ – и черным по красному – НА ХУЙ ВСЕХ!!!

Я встал у окна, глядя на Чертово колесо, оно совсем рядом, и оно так огромно. Огромное железное колесо так близко – на расстоянии одного прыжка: сейчас открою окно, прыг – и я в люльке! Страшно подумать, что они лазили на него…

Кустарь вошел в зал. Моя трубка давно погасла. Я сидел под железным деревом, на ветках которого висели покойники, их кусали железные грифы и гарпии, стервятники и гаргульи.

– Ты чего тут сидишь? – спросил Кустарь.

Я посмотрел на него, улыбнулся. Кустарь сбрил бороду и усы – обнажились его бледные дряблые щеки с родинкой. Он заплел косичку, надел кимоно и сандалии (наверное, он не работать пришел, а побродить, поглядеть на свои творения, подумать). Без бороды и усов он выглядел старше. Заметно было и то, что он давно и много пьет. Его грудь пушилась седыми волосами, в которых утопала цепочка с трехпенсовой латунной монетой шестьдесят седьмого года. (Мимолетно представил, как надеваю такую цепочку с монеткой на шею моему отцу.)

– Это же не твой круг, – сказал он. – Не твоя щель. Пошли…

– Куда?

– На девятый.

– Неужели ты меня в девятый круг определил?

– А как же!

– Какая честь.

– Там все мы, все мы…

Девятый этаж. Мы входим. И правда, тут все мы – в больших железных клетках, на цепях свисаем с потолка, со скрипом покачиваясь…

⁂

Я не остался на праздник, уехал. Эркки снимал сам, разок его подменил Кустарь, а так, можно сказать, весь праздник снял Кенёсин.

Пыргумаа был в красивой дымке, утро было солнечное, поблескивал снежок, кое-где сверкали лужи и лед. Люди суетились, кричали коровы. Ближе к вечеру разожгли огромный костер посередине поля; в сторонке на березках натянули канаты, сделали большой ринг (круглым он не вышел), снег посыпали землей, потоптались, разровняли. Взяли факелы, встали вокруг канатов и кричали, и пели. В освещенный факельным светом ринг вышел мясник, старый, бывалый боец, с виду лет под шестьдесят. Косматый, пузатый, на кривых крепких ногах. Бил себя в грудь, кричал и пел. Он и был Лошанинис. Борода лопатой, широкие плечи, большие тяжелые руки, огромные бедра, приземистый. Мясник! Двоих быстро положил. Эркки снимал, вдруг решил выскочить в ринг. Камеру передал Кустарю. И в ринг вышел. Эркки бодро выступил, достойно бился, но быстро убегался. Литовец всадил ему в брюхо и заколошматил сверху. Но все это вышло как бы шутя, удары мне показались несильными, перчатки шлепали нестрашно. Вдруг в ринг влезает Шпала. Ах, как тут народ запел, захлопал, стали кричать – и литовцы и русские: вот так Канапинис, настоящий Канапинис! Хотя Шпала был довольно в теле. Я и не думал, что у него столько жира на животе и на боках. Двигался он важно, размашисто, тяжеловато. У него было много боев, он был чемпионом Союза по рукопашному бою среди войск спецназа. Но это было много лет тому назад… Начав разминаться, он запрыгал неожиданно прытко. Литовец попросил передышку минуток пять, не больше. «Мне много не надо, чтобы тебя положить», – добавил он. Шпала надул щеки и комично выпустил воздух, со свистом рассмеявшись, и все подхватили. Шпала ходил и смеялся, показывая всем на толстяка, а толстяк ходил за Шпалой и кланялся ему, как клоун, приговаривал: «Ну, смейся, смейся!.. потом лежать будешь, не до смеха будет… – Его акцент бередил мою старую рану. – Высокую траву приятно косить!.. Слыхал такую русскую поговорку?..» Шпала натянул перчатки, смачно пошлепал ими. Вдруг изменившись в лице, рявкнул: «Ну, все, дед, поехали, что ли?..» Старик поклонился, бородой в пояс, и бросился в ноги сопернику. Но не поймал. Шпала отскочил и лягнул его в плечо, пренебрежительно лягнул, как если бы толстяк не был достоин серьезного удара. Тот и не поморщился, ядовито улыбнулся, сдунул с плеча грязь и пошел по краю вразвалочку, как лютый хищник, заигрывающий со своей добычей. Шпала плясал, дрыгал ногами, жалил джебами, пытался выстрелить серию, но старый черт гасил его встречными, блокировал, скользил, нырял, входил в клинч. Вязла атака Шпалы. Мялись, пихались, прощупывали друг друга – по бокам, по ребрам, по бедрам. Шпала нервничал и злился, отталкивал прилипчивого бородача и давал ему по макушке. Между ударами Шпала гулял по рингу, манерно встряхивая руками и ногами, будто стравливая напряжение, и снова бил двойку, громко, с присвистом выпуская воздух, как насос. Бородач отбивался. Принимал удары грамотно. Не лез на рожон. Осторожничал. Испытывал Шпалу, давал долговязому погулять. А сам смотрел исподлобья, изучающе, выжидая: будет ли в арсенале долговязого что-нибудь этакое, чего стоит бояться? Шпала был самоуверен, поначалу даже казался излишне холодным, он точно не замечал соперника, смотрел искоса, с ухмылкой. Чем дольше стоял старик, выдерживая его удары, тем серьезней становился Шпала – в его лице появлялась тупая сосредоточенность, он долбил по старику, как по окороку, с нарастающим негодованием. Дедок приноровился, встречал удар плечом или стряхивал перчаткой, как кот лапой, ловко (даже слишком ловко для такого толстяка!) уклонялся и не терял противника, зряче ходил вдоль веревок, не выступая на середину, чувствовал землю под ногами, отбивался и смотрел на Шпалу, исподлобья, как злой пес, копящий ярость, высматривал, куда бы впиться. Шпала был на удивление легок и не вяз в каше из земли и снега, легко гарцевал. Вот он пробил джеб и правой ногой с наскока толстяку по бедру и тут же в голову! Все ахнули: «Во дает начальник! Ван Дамм!» Красиво, грациозно! Только мало кто из этих крикунов заметил, что толстый литовец не попался на обманку, по бедру получил, а в голову не пропустил, носок чиркнул по уху, по виску, по макушке, и пролетела маваша. Зашел Шпала слева. Толстяк нырнул и из нырка сделал выпад – по уходящей ноге въехал так, что Шпала пошатнулся, но выправился и пробил двойкой, отступая. Бородач ухмыльнулся. Шпала почувствовал, что теряет лицо, и пошел в атаку. Дал хорошую серию. Бородач вразвалку налево, направо. Тяжелая артиллерия Шпалы ушла в пустоту. Его удары были слишком заряжены энергией, слишком очевидны. Старик читал его, как открытую книгу, экономил силы, ходил по кругу, касаясь боком веревки, сопел в бороду, что-то, казалось, нашептывал…

Ну, ну, давай, старый черт, покажи этому клоуну-каратеке. Сделай его!

Старый черт не торопился. Отсиживаясь в обороне, давал Шпале форы, давал ему отстреляться, ослепнуть от уверенности в себе, захлебнуться в своем преимуществе, которое никакой практической пользы ему не приносило. Шпала злился, бил запальчиво и часто, все больше открываясь. Бородач получал по макушке, по ушам, даже в лоб поймал разок, но встряхнулся, махнул и крикнул: «Давай, давай, ничего!..» Шпала свирепел, а старый литовец знай его по бедрам клешнями охаживает: бух – задел, бух – вложился! Распухнут ноги-то, вздуются не на шутку… Старик знал, что делал. Уходил от ударов, совсем низко, и как краб орудовал клешнями, по бедрам: бах, бах! Замедлился Шпала. Вот и в корпус ему дура прилетела, увесистая! Поймал бледного. Ага, что, думал на понтах замордовать старика?.. Не получилось! Еще пару раз лягнул Шпала прямой, попал в плечо, вошел всей ступней в пузо, а тому хоть бы что – мягко встречает удары, пружинит, как каучуковый, и ухмыляется! Да перед нами просто мастер! Каскадер! Ему не страшны удары! Бодренький, как если б не получил в брюхо ногой, ходил литовец по кругу, уходил от верхних, шел низко, подрубая ноги… в корпус… выше и выше, шлеп, бух, жах с шлепком в плечо! На! Четко, уверенно, крепко, будто хотел сказать: скоро и в челюсть въеду, погоди! Загребал ручищами, блокировал, уклонялся и шел вперед, ныряя под руки, по бокам, по ребрам клешнями. Он делался все более и более настырным, вот уже в атаке буйвол, толкается, бодается, уходит от бокового, превращаясь в краба, снизу: тра-та-та!.. Длинный отступает, отпрыгивает. Ага, вот и боковой слева приехал Шпале. У всех перехватило дыхание… выдохнули, ох! Шпала не упал, отскочил, два шага, фыркнул, облизнулся, повел стеклянными глазами и наудачу боковой слева!.. справа!.. На, старый чорт!.. получи!.. Бородач вошел в клинч, не дал Шпале взять размах, удары вяло входили в него. Шпала повис на противнике, нащупывая щель между руками. Тот поймал руку и как-то умудрился оплести ее, долго держал, затягивая Шпалу к земле. Долго толкались. Шпала не мог высвободиться. Ноги его подгибались. Устал длинный, устал… Бил и коленом, и локтем бил, все вяло и без толку, зато старик в клинче выгадал, попал в корпус, извернулся съездить Шпале по уху открытой перчаткой – не страшно, но неприятно. Опять пошел коленом Шпала, но литовец выскочил из клинча и всадил слева боковой, справа еще один!.. Шпала отскочил, как ошпаренный, перекошенный, в лице паника, ноги неуверенные… Поплыл, Шпалик, поплыл!.. Ей-ей, сейчас грохнется!.. Нет, стоит… Мать его! Сколько же в нем дури! Смотри-ка, стоит и пытается прямой ногой старика отбросить. Только теперь это не нога каратеки, а обычная корявая нога уличного пьяницы, который едва стоит и еще зачем-то ногой дрыгает… Что ж ты делаешь?.. Сейчас приедешь… Поднялась нога слишком медленно и слишком оборонительно. Старый черт ее крюком отвел и, основательно вкладывая свой вес, въехал Шпале в бок локтем – словно не локтем бил, а приклад всаживал. Рявкнул напоследок. Бил насмерть! Ох-хо-хо! Вот это удар!!! Тут Шпала и рухнул, скривился, свернулся сморчком. Ой, жалкое зрелище… А старик ходил над ним, громко сопел и перчатками тяжело шлепал, приговаривая: «А как красиво упал! А как красиво лег! Ах, какой молодой сильный, а как красиво лежит на земле сырой, боец молодой! Ты лежи, брат, лежи! Лучше не вставай, а то вырублю на хуй, неделю лежать будешь». И улыбался добродушной, но грозной улыбкой. Шпала не встал, он сел, долго сидел, за бок держась… Потом были кадры, как они пили, костры разводили, мирились, перебирали истории, пели… все это уже было не важно, я не стал смотреть, я был в сильном волнении от боя. Я был на седьмом небе от счастья.

Я раз десять пересмотрел эту схватку. Эркки все ходил вокруг меня кругами, спрашивал в волнении:

– Ну что? Ну как?

Я сказал, что это гениальный материал.

– Ха-ха-ха! – смеялся он. – Какой подарочек они нам сделали! Вот с этого и начнем, а?

Я так воодушевился этими кадрами, что мы снова взялись за фильм. Два дня сидели и перебирали его файлы, сливали с телефонов и видеокамер, перебрали готовое, но, когда Эркки достал несколько жестких дисков, я упал духом – это неподъемная груда руды, которую мы вдвоем никогда не осилим. Я пообещал ему найти продюсера и студию – настоящих профессионалов! И ушел шататься по городу, обегал и обзвонил всех, кого знал. Кто-то находился на лечении, один хороший режиссер собирался уехать – «в стране бардак», некоторые были в расстройстве и не могли даже за свое взяться, а другие не хотели погружаться в любительское, на ходу снятое кино (то есть хлам), как только они слышали, что человек снял кучу эпизодов на телефон и на камеру (без штатива), и теперь нужен кто-то, кто сделает из этих эпизодов фильм, у них начинали дергаться веки; и я их не осуждаю…

VIII.

Лабиринт

Я закрыл Инструментальную, сбегал, сдал ключи – я спешил уехать с другими на микроавтобусе. Набилось восемь человек, я хотел влезть девятым, – раньше вмещались и вдесятером, – Коротышка готов был подвинуться, но Шарпантюк рявкнул: мест больше нет!.. И я поплелся в Holy Gorby. Да пошли вы!.. Пережду. Через часок будет регулярный автобус… всегда пустой и огромный, медленный, зато никто не курит внутри…

Похолодало. Я шел в маслянистых сумерках, безжалостно наступая в лужи. Накрапывало. Где-то включалась рация. Кто-то кого-то неутомимо вызывал. Лампочки на крючьях светили тускло. Только Holy Gorby блистал, как ковбойский салун. Улыбался портрет Ильича. Голос в рации вызывал. Восковой Горбачев встречал у дверей. На каждой ступеньке горели большие свечи. В отдалении включилась пила. Надир заработал. Освещенные желтой лампой, на крыльце административного здания курили Тёпин и Шпала. Недовольные желтые физиономии.

– То ничего-ничего, то две сразу…

– Надо было кончать их вчера…

– Так чинили «заморыша»…

– Надир и без машинки забивает…

– Ну, больше не будем откладывать…

Они помолчали. Я уже почти прошел, как Шпала осклабился, вздохнул и вдруг сказал:

– Ну, зато в коровнике просторней стало…

Карлик подобострастно засмеялся.

Ну и шутки у них… На меня не обратили внимания.

Затарахтел мотоцикл. Тронулся. Сделал зигзаг. Остановился возле BMW с открытым багажником. Ребята загружали «советское пиво». Знакомые рожи. Стрелкú, фанаты. Постоянные клиенты. Мотоциклист что-то им сказал, газанул, поехал. Вдруг с рычанием вскинулся и проехал немного на дыбах. Куртка с большой зеленой буквой «т» на спине, белая полоса на шлеме. Девушки в восторге, они делают селфи возле восковой фигуры последнего генсека, вспышки, смех, новые вспышки, на фоне плаката «СЛАВА КПСС», впервые здесь, они фотографируют граффити, вырезки из газет на стенах бара. Симпатичные… но слишком молодые. Лет двадцать пять. Я для таких уже невидимка, ничто.

Внутри полно народу, галдят, особенно отчетливо слышна украинская речь, рослые парубки басят и громко смеются, в углу кто-то кому-то придушенно грозит, у окошка что-то доказывают или обещают. Обычное оживление. Зомби только что вернулись из леса, помылись и считают синяки, они здорово разгорячены. Губа даже не переоделся, он сидит в драной куртке, весь в краске, рядом на столе маска, с маски стекают кровавые ручейки… на это обращают внимание, но прощают, она же легко смывается… Кто-то курит табак, кто-то тянет марихуану.

– Ну и денек сегодня, – тараторит Тобар за стойкой, – тебе как обычно, чай? Ага, и когда ты развяжешься?.. Шучу… А слыхал, какие у нас тут дела? – Его лихорадит, но он ловко одной рукой наполняет большую пивную кружку светлым пивом, а мне наливает кипяток и бросает в него пакетик «пиквика». – Что в поле-то произошло… а, слыхал, нет?

– Да говори уж, что там опять случилось…

– А вон Губа рассказывает, одного подстрелили, чуть не насмерть… не знаю, верить, не верить…

– Что? Да ладно! Насмерть, брешет…

– Не знаю, не видел, все говорят… Эй, Губа, кого там подстрелили?

– Да Кустаря уложили наповал, – отвечал тот, не поднимаясь, кричал, заплетаясь и срываясь, нервный, заика, совсем дерганый, трое беззубых сквоттеров глотали каждое его слово. – Своими глазами видел: срубило наповал! Что потом, не знаю… Я дальше пошел… видел только, как стоял, так и шлепнулся… А выстрел – бах!.. И наповал!.. Я аж вскрикнул: еб твою мать! И дальше пошел… Я такого не видел никогда… Хлоп, и нету!

– И где он?

– Фиг его знает! Бригадир разбирается. Я видел: нагнулся, маску снял, вне игры, привел вроде в чувство… Нормально, жить будет, куды денется, хе… Но это знаешь, шлепок такой был, хе, череп, блин, зазвенел, честное слово, пуля, я те говорю, пуля была, вошла в кость, сам слышал. Ох, не хотел бы я свинца поймать…

Губа… Меня всегда поражало его равнодушие: он любил рассказать о том, как досталось кому-то, кто-то упал и что-то сломал или вывихнул, он сам видел, шел человек шел и вдруг – хрясь и полетел, сорвался в овраг, мать его, чесслово, сам видел, но вытаскивать из оврага бедолагу Губа не полезет, узнавать, чем там все обернулось для Кустаря, Губа не станет – он, не переодеваясь, побежит в Holy Gorby расплескать новость, дернет водки, запьет ее пивом, зажует свою порцию макарон по-флотски, снова тяпнет водки, зальет пивом и заговорит о том, как кому-то досталось прикладом или сапогом…

Выпиваю чай.

– Схожу посмотрю, – сказал я Тобару, – дай два пива с собой, отнесу им…

– Да им чего покрепче…

– У них есть…

В каземате никого не было. Я поставил пиво в холодильник. На полу были влажные следы ног – после смены помылись, переоделись, краски наляпали… и не убрали – убирает всегда последний.

Только сел, закурил, послышались шаги, громкое сопение, голоса…

– Мать-его-чтоб…

– Ну-ну, немного осталось…

Эркки медленно вел Кустаря, бережно придерживая то за локоть, то за талию. Вдвоем на лестнице они не помещались – оба грузные, широкие в плечах. Кустарь вилял, хватался за стены. Идти с запрокинутой головой по темной крутой лестнице было очень неудобно. Зачем они сюда пошли? Кустарь то и дело смотрел вниз, говорил, что ничего не видит, кровь капала на ступеньки, натекла на подбородок и горло. Он делал шаг и на стену заваливался. Эркки его подхватывал.

– Ах-ты-бож-твою-ма, – стонал не своим голосом Кустарь.

– Ну, ну, ступеньки, ступеньки…

Они долго спускались, топали нескладно… громко охали, матерились…

– Ах ты, бедолага… вот так досталось тебе… ну держись, Кустарёк, держись, боец…

Я принял его и помог лечь на нары. Кровь заливала шею…

– Ебени-фени, здравствуй, бабушка!.. – стонал гнусаво Кустарь, устраиваясь на лежаке.

– Ну и шишак! Кажется, сломан нос, – сказал я.

– Запросто!.. Да уж… очень может быть, – говорил Эркки, подавая мне аптечку.

Я нашел ибупрофен, налил воды, дал Кустарю, он выпил, завалился, попросил бинтов или тряпки какой-нибудь, я дал салфетки. Эркки пыхтел и отдувался, отмываясь, сначала снял куртку, резиновый нагрудник, рубаху, помыл руки по локоть, а затем разделся по пояс и намывал шею, грудь, громко фырча, по его пузу текла красная вода.

– Уфф, ну и дела!.. Ох, и голову тоже… – И под кран поставил, капли летели во все стороны. – Ну вот, – сказал он, садясь на стул рядом с лежаком Кустаря, – фу, еле доползли… весь в мыле… – Обтираясь, он пересказывал бой. – Обычная игра, все шло как всегда, и вдруг Кустаря снесло. Слышу громкий хлопок. Думаю, да вы гоните! Это ж что за ружье? Не наше точно…

– Пневматика.

– Глухой мощный хлопок. Какой-нибудь магнум после апгрейда.

– Факт.

Эркки вытерся, натянул свитер и вдруг как рявкнет:

– Ебаный хардбол, смотри! – Вынул из кармана и шмякнул с размаха свинцом о стол: плоская пуля. Показал дыру в маске. – Видал?! Эх, дурень, не вдел пластины…

– К едрене ваши пластины, бригадир, не помогло бы…

– Помогло бы, немного да помогает… Эх ты!..

– Хардбол полюбасу хардбол.

– Он ему всадил в упор. Я в десяти шагах стоял. Смотрю, выскакивает и в упор в харю! – Эркки задыхался, то ли от возмущения, то ли запыхался, а то и все вместе. – Это уже слишком. Это уже… Еле доползли, он был вообще никакой.

– Глубокий нокаут… грогги!

– Лежи теперь, лежи…

– А что вы сюда приползли? Почему не в мастерской? Проще…

– Нет, нет, мы теперь профсоюзную фишку разыграем, – сказал Эркки, и они наперебой заголосили, будто при мне репетируя:

– Да, командная игра. Все видели, что творится в поле.

– Это недопустимо. Надо ставить вопрос ребром.

– Нет, правда, ну сколько можно: то битой, то вот это…

– Я уже вызвал Шпалу… Все ему выскажем… Нужна вся команда…

– Коллектив.

– Надо скорей их поймать… Кто этот щенок, который стреляет в человека вот так? Хардбол! Твою ж мать!

– Штраф ему, а мне премиальные! – крикнул Кустарь и заржал дурным голосом. – Мне премиальные причитаются… да, бригадир?

– Да, да, конечно… О том и речь… Всем казематом надавим, чтоб силу нашу почуял… Где его леший носит? Наруби льда, – сказал он мне и снова взял рацию: – Алё, Шпалик, казематы вызывают Шпалика… Где мой мобильный? Я его наберу… Алло, Шпалик?

Я сказал, что вот только видел его.

– Да? Что ж он… А вот… Прием! Шпалик, ты? Говори! А кто это? Лутя, ты? Где брат? Он мне срочно… Да не отвечает по рации… Ах, у Хозяйки… А, ну, ясно… Слышь, увидишь его, напомни, чтоб в казематы заглянул, тут срочное дело. Кустаря подстрелили… Пулей, блядь, подстрелили! Хардбол! Блядь, я сказал срочно, пока эти раздолбаи не уехали, намылить им загривки по полной! Что за нахуй!.. Бросил, вот сопля! Трубку бросил…

– Он уже знает, – хитро сказал Кустарь, – Шпала-то уже знает, вот и прячется у Хозяйки. Не хочет решать этот вопрос.

– Думаешь?

– Пуф! А ему оно надо? В принципе, рабочая ситуация. Такое ты разруливать должен.

– Я?

– А кто ж…

– Он!

– А по его понятиям – ты.

– Тьфу! – Эркки в сердцах пнул ногой чей-то ботинок.

– Потому собрать всех ты должен, и всем миром его давить… наставлять… сейчас дадим по себе палить, завтра он в положняк это дело введет, еще и рекламку даст: хотите по зомбакам из хардбола шмалять, милости просим. Нет, я, конечно, в последний раз в поле вышел, на хуй все, ухожу лабиринт чинить, до свидания, там все сгнило, мать его, но я уйду – другие пойдут, добровольцы, только свистни по каменоломням и коплям, придут…

– Не, ты гонишь, Кустарь. Никто на хардбол не подпишется.

– Вот увидишь, и за меньше, чем мы получаем…

– Не…

– Да бригадир, с кем ты споришь. Я людей знаю: на органы себя за гроши пускают, а тут – ха, подумаешь, ему в рыло звезданули: тьфу! Полежит с полчаса и снова в поле.

Я отбил большой кусок льда, вынул из ящика и разбил его на мелкие кусочки. Эркки все еще бурчал:

– Повесил трубку, сучонок… А этот, наверное, уродке отлизывает…

– Факт, под юбкой спрятался. Хе-хе-хе!

Эркки снова взял рацию и попробовал вызвать Шпалу, тот не отвечал, он выругался и собрал несколько кусков льда в пакет.

– Накось, – сказал он, вкладывая пакет со льдом в ладонь пострадавшего, – приложи, братуха. Во как тебе досталось… Ну и ну, малявки. Чего ждать от таких удальцов!

– Маленький мальчик купил пулемет – больше в деревне никто не живет, – сказал Кустарь, они оба посмеялись.

Эта взвинченность, переход от боли к ярости и от ярости к смеху – это состояние мне было очень знакомо, и я не хотел в него входить, я смотрел на них, и мне было не смешно. Эркки был весь в крови. Кустарь был весь в крови. Носком о пятку он сдирал с себя ботинки. Ботинки падали… сперва один шмякнулся, затем другой грохнулся так, будто весил несколько килограммов. Салфетки намокли и развалились, он их стряхивал с пальцев прямо на пол, негромко ругаясь. Он не носил носков. Его голые ноги были разодраны, волдыри на пальцах, страшная, в трещинах, грубая белая кожа на пятках. Ох, таких ног я давно не видел. Этот человек на себя совсем махнул рукой. А ведь не такой старый…

– Всю зиму ждали клиентов, – сказал он, – ждали и дождались. Пришла весна, получили по носу… – И вдруг: – А что, бригадир, может, водки накатим?..

Я достал бутылку из холодильника.

– Эркки, пиво будешь?

– О, давай! Ты принес? Молодец. Очень кстати… Водки я совсем не хочу, и так на взводе, а вот остудиться пивком самое то будет…

Я давно не пил, задумался… Он налил Кустарю с четверть стакана водки. Кустарь приподнялся, ловко выпил залпом и снова лег. Все это было проделано быстро, пластично, не отнимая от лица пакета со льдом.

Пакет подтекал, вода, мешаясь с кровью, стекала по щекам на шею и дальше убегала ручейками вниз, пачкая лежанку. Эркки подал ему еще салфетки. Кустарь небрежно отирался, бросал салфетки на пол, приговаривая: «Назвался гвоздем – получай по шляпке». Мы с Эркки переглянулись, он кисло улыбнулся.

– Поддержишь?.. – он приподнял бутылку. – Skål!

– Нет, я сейчас на автобус. Привезти чего из города?

– Ничего не надо. Все есть.

⁂

Через неделю мы сидели в мастерской Кустаря, примеряли на мне костюм «Нептун 2.0». Был он намного легче первой модели, надевался легко – я сам, наверное, справился бы, но Эркки заботливо мне помогал, все проверял, а я ему рассказывал о своих мрачных настроениях, скитаниях по городу, сказал, что ходил в «Рулетку». Эркки только крякал, выражая свое изумление. Кустарь, полулежа в раскладном кресле, все еще сильно гнусавя, направлял его руки советами – где подтянуть, с чего начать – и щелчками мышки включал музыку. Они крутили гранж девяностых – музыка, которую я зарекся слушать, но не мог же я им сказать, чтоб они вырубили ее. Эркки говорил: «Во-во, давай эту оставь», – «Да, да, наша музыка», – говорил почему-то Кустарь, покачивая головой и потягивая свое домашнее вино. Они были достаточно пьяными, чтобы не особо обращать внимание на мои ламентации. Эркки даже пропустил мой рассказ о том, что я встретил в баре С., и мои представления о ней, он ничего не сказал на это, хотя мог бы, наверное, потому что они встречались, она сказала, что видела Эркки, они разговаривали… О чем? Мог бы мне сказать, что встречал ее, но до сих пор не сказал, и теперь отмалчивается, любопытно, почему он насупился, когда я о ней сказал… Меня пробрал холодок подозрения, ревности…

Я сказал, что видел Феликса.

– Да не может быть! – воскликнул Эркки, и мне его восторженность показалась притворной (наверняка и его видел).

– Да, у дверей «Рулетки».

– Ого, как романтично! Я тоже его видел.

(Так я и думал.)

– И мне не сказал.

– Да забыл. Старею!

– Кого-нибудь еще видел?

– Вроде никого…

– Представляешь, он предлагал мне работу.

– Какую? Жиголо?

– Нет, почему? Он же на фабрике троллей пашет…

– Что за чушь! Он клеит баб на паромах. Он – жиголо.

– Да ты что!

– Конкретно тебе говорю. Он весь в фитнесе и шведках, он – альфонс конченый. У него совсем крыша потекла, он повернулся на внешнем виде и даже выступал в «Спарте».

– Что такое «Спарта»?

– Это клуб бодибилдеров. Там они и кучкуются. Ты что, с луны свалился?

– Господи, какая дрянь! Так называться должен клуб мазохистов, где уставшие от жизни денди последовательно и концептуально себя изничтожают.

– Не в этом мире.

– Вот, значит, что он предлагал мне – жиголить шведок…

– Да, конечно. Памперинг, массаж, интим, эскорт, быть компаньоном по путешествию, так сказать…

– Господи, каких же страшных баб, должно быть, он клеит, если мне предлагал включиться. Он сказал: у нас хорошо платят… У нас! Это что, целая организация?

– Мафия. Ты таких вещей не знаешь… ты меня удивляешь.

– Мне, конечно, льстит, что он считает меня для этой роли подходящим…

– Ха! Там шестидесятилетние тетушки в основном. Для них ты еще тот огурчик.

Кустарь ухмыльнулся и пробормотал:

– Слушаю вас и тихо офигеваю.

– Он и мне предлагал, не раскатывай особо, – сказал Эркки.

– Шестидесятилетние зажиточные скандинавки. Как это в его стиле! И все же в моих глазах он пал гораздо ниже, чем я думал. В работе на фабрике троллей больше романтики, в этом есть вызов, протест, извращение, моральный мазохизм, издевательство над собой и своими принципами. Идеология может быть очень сексуальной, когда принимаешь чуждую тебе, омерзительную идеологию, ты подчиняешься, выполняя ее заказ, и в этом что-то есть. Тебе не кажется?..

– Да, конечно, – соглашался со мною Кустарь, – об этом, собственно, весь мой театр!.. Подтяни вон там!

– Где?

– На его правом боку, на талии, вот тут, да…

– Да нормально вроде… – Эркки подергал меня справа за хлястик, затянул ремешок на одну дырочку туже. – Не знаю, может быть. Только в случае Феликса нет никакой идеологии. Пойми, чувак. В его жизни все просто: бабло надо качать, а богатые бабы – это бабло, а значит, его надо выкачивать из них, вот и все дела. Никаких моральных конфликтов. Из шведок он выкачивает больше, чем делал бы на фабрике троллей. Банальная калькуляция. Гораздо приятней сопровождать богатую датчанку в ее путешествии по норвежским бухтам и лагунам, купаться с ней в ваннах, тереть пятки в банях, заниматься с ней сексом на хиттах-дачках в норвежских горах, чем сидеть где-то в Питере на отшибе и строчить в ЖЖ всякую дрянь…

– Как это все пошло, друзья мои, и грустно! – сказал Кустарь, пополняя свой бокал. – Люди грустно живут. Мелкие радости, мелкие страстишки… Ну-ка, повернись-ка! – Он вдруг навострил глаз. – Что-то торчит… А, нет! Нет, показалось. Все хорошо, хорошо… Еще повернись… В груди не жмет?..

Нигде не жало.

– А знаешь, что он мне сказал… – Эркки грустно улыбнулся.

– Ну, что он мог тебе сказать, этот козел?

– Он сказал, что мы упустили большую удачу.

Я разозлился.

– Мы упустили удачу?! Он так и сказал? Мелкий засранец! Мы упустили удачу из-за него! И он это прекрасно знает. – У меня кровь стучала в висках. – Говнюк оставил гиро-карты[19] в офисе на столе, и списки клиентов, которым мы втюхивали наше дерьмо у Окстьерна за спиной!.. Ротозей думал, что Окстьерн тупой и ничего не видит… А потом он говорит тебе, что мы упустили удачу… – Я начал задыхаться. – Мы не удачу упустили – мы сами себя чуть не подвели под монастырь! В таком осином гнезде крутились… и так безалаберно себя вели… Нам повезло, что сухими из воды вышли…

– Тихо, тихо, успокойся, – сказал Кустарь. – И ты, Эркки, не поднимай эту тему. Мне не нужно этого всего на испытаниях. Успокоимся и сосредоточимся на работе.

– Я просто хотел закончить, – сказал Эркки.

– Потом закончите. Сначала костюм, потом разговоры…

– Нет, это философский вопрос, Кустарь. – Эркки твердо решил довести до конца. – Если не выскажу сейчас, меня это сгрызет, вот буквально сгрызет изнутри! Ты все правильно сказал… Ну, Кустарь, погоди. Я должен сказать! – Эркки дернул рукой, сделал несколько шагов по мастерской. Раздраженный Кустарь, видимо, понял, что нет смысла спорить, махнул: «А ну тебя!..», сел в кресло, залпом осушил стакан вина и принялся крутить себе новую самокрутку. Эркки продолжал: – Я о другом хочу сказать… Про Феликса ты верно, и вообще, про нашу аферу, все верно… Меня другое гложет… Я о своем жизнеощущении хочу поведать. Это недавно появилось. Оно точит меня каждый день. Мне кажется, что я упустил не удачу, а что-то большее. Может, направление. Некий источник силы и мудрости и чего-то еще. Захлопнулась дверца. Мне скоро пятьдесят пять. Я тут подвис, в этом глухом месте, идти некуда. Понимаешь? В Эстонии ты в пятьдесят пять легко идешь в отходы. Если не специалист по каким-то делам, если не в струе, а вот как я, без постоянной работы и – прямо скажем – с двусмысленной биографией. Никто меня никуда не возьмет, хоть я и говорю по-эстонски и по-фински и… Что, в Финке мало своих безработных? Утки носить да асфальт долбить… А что еще мне предложат? Куда ни гляну, вокруг другие люди. Я для них даже не вчерашний день, а кусок хлама из Театра ужасов. На меня прийти посмотреть… На всех нас прийти посмотреть – запросто, поприкалываться, посмеяться над нами, с нами даже можно выпить, а чтобы взять ответственность и замутить с нами что-то – никто не станет связываться со старичьем. Молодое поколение выбирает молодое поколение. Вот он – закон. Мы говорим на одном языке, но не понимаем друг друга. Начинать свое дело у меня тяги нет, нету тяги. Сдулся. Снимаю, клепаю, что-то делаю, но знаю, что фильма не доведу до конца, не смогу. Чего-то не хватает. И что потом? Ну, залью я его в торренты, в YouTube и Vimeo выложу… Ну кому это нужно? Какой будет выхлоп? Ноль. Что остается? Таксерить я не хочу. Сторожем работать или в супермаркете стоять в форме секьюрити – унизительно. В том-то и дело, я могу многое, я еще не отсырел до конца. Я не вижу поля. Не вижу. Туман!

– Послушай, Эркки… Ты же скала.

– Нет.

– Гранит!

– Да нет же! В тупике я. Мой поезд ушел.

– Я тебе новый поезд подгоню! Твой фильм доделаем. Я обещал, что помогу найти людей. И найду! Сам буду делать монтаж. – И неожиданно я соврал: – Да есть уже человек. Конечно, Эркки, он есть, просто он сейчас занят. В начале года он к нам присоединится. А пока мы сами начнем. Фильм, считай, готов.

– Да?.. Точно?.. Ну, спасибо… Спасибо тебе… Хотя бы фильм закончить…

– Ну, все, давай, завязывай с этой ерундой, – строго сказал Кустарь, потушив сигарету. – Надоело на эти сопли смотреть. У нас элементарно нет на это времени. К делу. Так, испытуемый, как себя чувствуем?

Больше о Феликсе мы не вспоминали. Нас целиком занимал костюм. Мы сосредоточились на нем. Кустарь был доволен своей работой, хотя это было трудно прочитать по его сине-желтому от отеков лицу. Его заплывшие глаза смотрели на меня кровавыми зрачками, он поднял бокал и воскликнул:

– Ты отлично выглядишь! В этом костюме ты можешь идти на медведя!

Я прошелся по мастерской. Отличные стекла чуть-чуть искривляют дистанцию – все предметы кажутся немного ближе, они выпуклы и осанисты, но видимость в целом отчетливая.

– Ну как?

Кустарю не терпелось услышать мое мнение.

– Хорошо.

Дыхание тоже вроде бы не затруднено. Никакого давления на шею и плечи.

– Коробочка, что, не заряжена? – Я постучал рукой по коробке над головой.

– До отказа. Сейчас, я… – Кустарь подошел, щелкнул какой-то кнопкой на мне и сказал, что можно не надрывать глотку.

Я был поражен: никакого неудобства. Я был цельным с костюмом, хоть сейчас в бой. Я еще прошелся, присел, покачался из стороны в сторону, представляя себя на ветру… Поведет? Нет – не ведет!

– Офигительно!

Они схватились за уши.

– Да не ори! – завопил Кустарь. – Я ж включил динамики!

– Ой, извините. Я не знал. Обалдеть какой звук, – говорил я, прислушиваясь к тому, как дробится у меня голос, – психоделия такая… А!.. А!.. У!..

– Ну, не балуйся! Больше не надо орать, – сказал Эркки, улыбаясь.

А мне все еще хотелось крикнуть…

– А!.. Ух!.. Ну, все, все, больше не буду…

Даже говорить было непривычно. Мой зверски искаженный динамиками голос с небольшим отставанием выплывал в комнату из-за моей спины. От этого эффекта немного кружилась голова, как в лифте, и моя речь замедлилась.

– Непривычно немного. Эхолалия… В остальном все просто шик-блеск, – сказал я, показывая большой палец. – Кустарь, ты – гений!

– Ладно. Главное – удобно. Я ж говорил. – И он посмотрел на Эркки, тот развел руками:

– А то я сомневался.

– А ну давай походи еще! Наклонись, присядь, – командовал Кустарь, довольный собою невероятно, – ага, ляг на живот, встань… Ну, что?

– Отлично. Superfit!

– А дышится?..

– Запросто!

– И не ори, не ори. Вот кнопка света… попробуй, вот эта…

Я включил свет, озаряя мастерскую. В этот свет вошел Шпала, ухмыляясь или просто щурясь.

– Ну, вы даете! Это что, второе пришествие с Марса?

Кустарь и Эркки стали меня перед Шпалой крутить и нахваливать, похлопывали по спине и плечам, постучали по стеклам и попросили присесть, встать на карачки, упасть, встать и так далее.

– Очень хорошо, – говорил он, ехидно улыбаясь, – да, ну просто очень хорошо, крепыш. – Он похлопал меня по плечу и сделал замах, будто хотел ударить. – А въебать ему можно? Да шучу я, шучу, что ты дергаешься… – Я вовсе не дергался. – Ну что, как думаешь, в Лабиринте сможешь в нем погулять?

– Да, смогу! – крикнул я.

Они все схватились за уши.

– Да не ори!

Эркки погрозил мне пальцем (он понял, что я сделал это специально).

– Ну, пошли, – сказал Шпала и слегка дернул меня за один из ремешков, прищелкнув по-жигански губами. Я вырубил свет и пошел за ним. Заметил, что Эркки как будто напрягся и через силу пошел с нами. Кустарь, помрачнев, налил себе вина, включил музыку погромче и уселся в кресло.

Мы вышли из мастерской и направились к «шлюзу», так мы называли спуск в Лабиринт, – длинная обрывистая лестница, по которой надо ходить очень осторожно. Не дай бог оступиться: костей не соберешь. Шпала гремел ключами, прочищал нос и сплевывал, пока открывал дверь в «шлюз». Мимо нас прошел сторож, Фрида в вольере скулила и вертелась, он вошел в клетку, погладил ее и выплеснул воду из миски. Мы вошли внутрь. Темнота. Эркки хотел включить освещение, но Шпала задержал его руку, включил фонарик.

– Пусть он первым идет, – сказал Шпала, сдвигая Эркки в сторону.

Мне это не понравилось, но я пошел, включив все свои лампы, и было очень удобно, я все вокруг видел. Циркуляция воздуха в костюме и шлеме была отменная, стекла не запотели. Да, замечательные стекла, превосходные галогены. Я буквально заливал светом узкий тоннель, и они шли за мной, в кругу света. Я шел очень медленно, и Шпала надо мной подшучивал.

Внизу было полно воды. Шпала сказал мне идти в левый коридор.

– Почему в левый?

– Сейчас сам увидишь. Иди!

Я пошел. Что я увижу? Они остались стоять. Я пошел один. Воды было еще больше, я шел осторожно, чтоб не загребать. Я немного злился, потому что не понимал, в чем суть прикола, почему он хочет, чтобы я один прогулялся по левому коридору. Я знал Лабиринт как свои пять пальцев, но тут все переставили… Мой свет играл дурные шутки – он приводил в движение предметы. Коридор казался то шире, то уже. Черт! Я грохнул левым коленом о трубу… Откуда этот шкаф? Шкаф выступает вперед и тут же прячется, точно вбирая в себя живот, вытягивается передо мной по струнке. Дверца. Не люблю я дверцы… кто знает, что там внутри… Какая-нибудь мерзкая кукла… Что-нибудь новенькое… Давно я сюда не спускался… а Кустарь ходил – с ехидной улыбочкой – значит, что-то сделал: каверзу…

Миновал дверцу шкафа – и почти сразу все понял.

В середине коридора, где сняли трубы и пробили стену, сделав своеобразную пещеру, Кустарь построил инквизиторский закуток: там стояли инструменты для пыток, естественно, муляжи замученных – две ведьмы со вспоротыми животами и один чернокнижник на углях с пронзенными спицами руками и ногами. Кустарь постарался, сделал и двух отвратительных палачей в кожаных масках. Старое кресло, обив металлом, украсив шипами, он превратил в инквизиторский стул, прикрепил к подлокотникам зажимы для рук, к ножкам – зажимы для ног, на спинке – для шеи и головы. На этом стуле, закованный вдобавок цепями и защелкнутый на замок, сидел живой человек в синей футболке, в белых боксерах, без штанов, у него был скотчем заклеен рот, на лбу и ушах кровоподтеки. Он жмурился, глядя на меня. Я встал в нерешительности. Растрепанные светлые волосы. Лет двадцать – двадцать пять. Худенький. Что он здесь делает? Я напрочь забыл о Шпале. Под стулом была вода, его ноги без ботинок, в одних носках, в холодной воде на каменном полу, он трясся от холода и ужаса. Я хотел подойти, сделал шаг, он заскулил и задергался. Догадавшись, что напугал его, я разозлился, повернул обратно с намерением высказать Шпале и оказался с ним нос к носу.

– Иди к выходу, – сказал он весело, похлопал меня и пошел расковать парня, но я стоял и смотрел. Гремя цепями, щелкая замками, он что-то говорил парнишке… и смеялся, а тот хныкал и стонал. Я посмотрел на Эркки, он выглядел виновато. Я не стал ничего спрашивать, хотел начать подъем, но Шпала крикнул, чтоб я ждал.

– Теперь жди! Ты целый час будешь взбираться. Жди внизу. Эркки, иди сюда. Помоги!

Они потащили парнишку наверх. Когда я поднялся, их уже не было. Я вернулся в мастерскую к Кустарю.

– Что это за хуйня там была?

– Парень, который меня подстрелил, – сказал Кустарь и, снимая с меня костюм, рассказал, что, пока я ездил в Финляндию на концерт, Шпала нашел и изловил стрелка, привез его в багажнике, притаранил в Лабиринт и заковал в инквизиторском стуле, и так оставил там в полной темноте, без всяких разговоров, на всю ночь.

– Получается, я был первым, что увидел парнишка этим утром… Понятно… Ну и ну… Какая же он сволочь!

– Изрядная сволочь, – согласился Кустарь и ухмыльнулся. – Ничего, как-нибудь и его достанем.

Я глянул на него, надеясь понять, что он пытался этим сказать, но его залитые кровью и алкоголем глаза ничего не выражали, по его синяками искаженному лицу ничего сказать было нельзя, спрашивать я не стал, потому что Кустарь начал задавать свои технические вопросы: ну как я себя чувствовал в костюме, как осилил лестницу, то да се… Я машинально отвечал, а он слушал и мычал, ну, ну, и набивал бонг.

Мы сели курить, и тут заиграла эта песня… только я услышал меланхолическое бренчание, как в животе стало пусто… и я вспомнил очень, очень многое…

Я притворно закашлялся, передал ему бонг, сказал, что не хочу курить, и ушел.

⁂

Ближе к вечеру в Holy Gorby. Потягиваю за стойкой чай. Рядом со мной два парня пьют текилу, гости. Тобар их разводит на разговор. Они ему рассказывают о своих гоночных мотоциклах, о поездке на снегоходах, о слаломе и прочем, Тобар их внимательно слушает и свое скромно вставляет, прощупывает, обрабатывает, о чем они не догадываются, они думают, что старый молдаван, раскрыв варежку, их слушает и всему дивится, они думают, что они в его глазах такими крутыми выглядят, они полагают, что он ими восхищается по-настоящему, они думают, что раскрывают мир старику, не догадываясь, что попали в его ловушку: через несколько минут он им расскажет, что иногда катается на старом трамвайчике – рельсы видели?.. ага, тут у нас и трамвай есть, старенький… Они посмеются: трамвай?.. Да, скажет Тобар, ржавая консервная банка на колесах, во как!.. Они захотят посмотреть на старенький трамвайчик. Он распахнет дверцу во двор, они посмотрят, посмеются и пойдут за ним, как за крысоловом, войдут в трамвайчик, сядут на старые деревянные сиденья, он невзначай заведет мотор. Он еще работает, удивятся они. А то как!.. И они покатят тихонько, может, даже споют: мы едем-едем-едем в далекие края… Он их подвезет к полю, где стоит его гаубица, они ошалеют: ух ты!.. настоящая пушка!.. Да, скажет он, ерунда, подумаешь, пушка, вот у меня есть бронетранспортер… И они пойдут к бронетранспортеру, а в конце Тобар почешет затылок и махнет в сторону аэроплана, и они захотят посмотреть на старый кукурузник. Ого!.. Они в него влезут и сами не заметят, как согласятся полетать за каких-нибудь пятьдесят евро, всего ничего, гроши, парни богатые, что для них полтинник?..

Вот они заговорили о диких животных… Тобар говорит, что у нас есть лисы, кабаны, рысь, заглядывают волки…

– Как-то я облетал окрестности на моем аэроплане, смотрю – мать моя женщина! Медведь! Я глазам не поверил, сделал круг, снизился, гляжу, нет точно – медведь!..

– У вас что, аэроплан свой есть?

– Да, есть.

– Да ладно.

– Не верите? Идемте, покажу! Казик! Казик! Подмени-ка меня, я молодым людям наш аэроплан покажу…

Ну, все, они готовы… Хороший shortcut от диких животных к аэроплану, я оценил смекалку Тобара.

Вернулся Эркки. Мы отсели за столик. Я поинтересовался, что стало с тем парнишкой.

– Отпустили недалеко от города, – мрачно сказал Эркки, – дальше сам доберется. Правда, без штанов, но это фигня.

Мы некоторое время пили: я – чай, он – пиво. В воздухе над нами послышался рокот мотора.

– Вот старый черт, – ухмыльнулся Эркки, – опять кого-то катает.

– Да, я видел, как он двоих молодых развел…

Шпала вышел на связь:

Эркки?! Эркки, отвечай, ты где? Прием.

Эркки ответил, что он в Holy Gorby. Шпала вошел через пару минут, подсел, довольный.

– Лутя вас только что продал, – сказал он. – Прикинь, подбил тут двоих на игру в Лабиринте.

– Я думал, любители перевелись, – сказал Эркки. – И где он их нашел?

– В социальных сетях подловил. Вообще, надо признаться, я недооценил сети. До фига там всяких экстремалов…

– Ага, – посерьезнел Эркки, – я видел, да, он много сидит ВКонтакте, чатит. Знаешь, он влезает и в такие группы, где насилие приветствуется, бьют бомжей битами и видео выкладывают. Что-то мне это не нравится. Меня как-то не прикалывает с садистами встречаться. Надо отслеживать, кто к нам приезжает…

– А как ты отследишь?

– Ну, я хотел бы знать, например, откуда взялся парнишка, который выстрелил в лицо Кустарю. Откуда он мог прознать о нашем месте?

– Да мы рекламы везде разбрасываем… Они везде, по всему городу… А в сети – все знают о нас в сетях, во всех, видео повсюду…

– Ну хотя бы спросить, откуда узнали, какая реклама и где… Обычный тест перед игрой, личных данных чуть побольше собрать, чтобы понимали, что их найдут…

– Эркки, у нас не так много клиентов, чтобы их отпугивать. А найти я кого угодно из-под земли достану. Вон, этого пацана нашли? Нашли. Достали? Обоссался как достали… Больше не будет с хардболом гулять, не у нас, это точно…

– Ладно. Я просто тебе говорю, чтоб ты знал: можно совсем без людей остаться. Когда они приедут? У меня сейчас работать некому…

– К двум часам ночи. Они еще в пути. К двум соберетесь?..

– Откуда они едут?

– Да хер его знает. Сказали, едут. Все фоткать хотят, и Театр тоже. Я Кустарю скажу, чтобы открывал. Ну что, пойдете?

– Губа в стельку, хохлы слишком высокие, – задумался Эркки, посмотрел на меня: – Ты как? Пойдешь?

Я не хотел, но…

– А ты?..

– Само собой, я пойду, – сказал Эркки.

– Ну и я с тобой.

Шпала достал телефон, прищурился, состарился, неловко ткнул пальцем в экран.

– Провозимся пару часов, – шептал Эркки, – сто двадцать евро.

– Вряд ли. Прикончат нас, и делу конец.

– Это от вас зависит, – сказал Шпала, слушая гудки, – заиграйте их. Заведутся, войдут в азарт, два-три-четыре захода. Нужен третий, две мишени маловато. Алё, добрый вечер… Это из Зомбипарка звонят… Вы спрашивали про игру в Лабиринте?.. Ага… Да… Так вот, могу вас обрадовать: игра состоится. Да, прямо сегодня ночью можете подъезжать. Да, по оговоренной цене… Ага… Хорошо… Ждем… Ну вот, – сказал он нам, – ищите третьего. Да хоть хохлов берите…

– Нет, нет, они слишком рослые. А там низкие трубы…

– Ну, тебе видней. Ладно, я пошел прилягу, а вы кумекайте.

Посовещавшись, решили спросить Коротышку. Он согласился.

– Все равно делать нечего, а нечего делать, нету и денег.

Эркки нас отправил отсыпаться, сам ушел к Кустарю. Я надел наушник, чтобы не слышать, как Коротышка посмеивается. Он смотрел какой-то сериальчик с планшетки и трясся.

– Ну все, вставай!..

Эркки щелкнул тумблером, включилось освещение.

– Подъем! Лабиринт ждет.

И Коротышку будит.

– Ну, встаем, встаем!

Я с «циклопом» на шапке вперед, Коротышка за мной, Эркки замыкает. Лестница длинная, крутая. Сыро. Тьма неуступчиво выпускала ступени.

Медленный спуск. Коротышка на меня пару раз навалился. Эркки подбадривал: веселей, но осторожней – себя поберегите…

Вот и дно. Эркки открыл скрипучий щиток, включил освещение. Кое-где слабо мерцало, слышались мрачные стоны, вздохи, скрип – задвигались куклы…

– Нет, – сказал я, – опять не так. Света не хватает.

– Ну что поделать, – сказал Эркки, – саунд есть, и то хорошо.

Заскрипело шуршание патефонной иглы, заскрежетал металл, дернулись жалюзи…

– Не люблю я эти приколы, – скис Коротышка.

– Ладно, потерпи.

Коротышка меня раздражал. Он ерзал, ходил по воде, хрустел плечевыми суставами, как перед схваткой.

– Скорей бы уж… Ну, когда они там?..

Успели покурить – одну на троих. Хлебнули водки. Рация не отзывалась. Гостей должны были впустить с другого хода. Еще хлебнули. Вдруг Шпала дал зеленый свет.

Казематы?

Прием.

Поехали, Казематы.

– Так, – прошептал Эркки, – задраиваемся, – и первым натянул маску, пошлепал себя по резиновым щекам, потянул маску и туда и сюда, оттопырил глазницы, – ну, готовы? Коротышка – направо. Твой левый фланг, – сказал он мне и шлепнул по плечу. – Я – по центру. Двигаемся по часовой. Ну, поехали, поводим их за нос. Удачи, мужики.

Начали.

Иду по коридору, по щиколотку в воде. Я здесь только что утром был, и все вроде бы должно быть знакомо, но лампочка, чертова лампочка… Когда она моргает, кажется, будто все переставлено. Черт! Опять труба… Качнуло в сторону… Ох, еще и плечом. Лиха беда начало…

Дошел до середины тоннеля. Зашел в нишу, сел на инквизиторский стул. Совсем тихо и спокойно. Как он тут сидел? В полном мраке. Всю ночь! Я присел и почувствовал спокойствие. За этими куклами инквизиторов в масках я хорошо спрятан. Пока тихо… вытянул ногу… Долго нет никого. Ни звука. Заблудились?.. Бывает, гости теряются. Хотя тут все просто. Сто шагов вперед, пятьдесят налево и столько же направо. А для них… Я поднялся. Надо пройтись… Для них все не так… да еще ночью… даже нам, бывалым, стремновато… в таких customer unfriendly conditions, так сказать… за этим-то и едут… за трэшем… надо работать, надо шагать…

Так, так. Что это было?

Тихо!

Кто-то есть… Только где он?

Замер. Всматриваюсь. Плохие стекла в маске. Дальше десяти шагов не вижу, да еще мерцание… все танцует…

Постою. Я тоже – один из этих деревяшек. Подойдет поближе – двинусь резко навстречу, напугаю. Наделает в штаны со страху.

Меня взбудоражила эта мысль: подловить, ага, пусть вздрогнет!

Так… Стою…

Человек идет. Не вижу, но слышу. По коридору. Точно. Идет. Идет на меня. Осторожно. Неужели раньше меня заметил? Подловил. Охотник… Да. Все, нет смысла. Момент упущен. Что ж, будем идти как шли… Немного в сторону… ближе к стенке… Чтоб падать удобней… Ага, вот и он… Маленького роста… Поднимает ствол…

А ружье-то какое длинное… Берет меня на мушку… Ну все, я попался… Сейчас падать… Нет, хочет подойти ближе… Какой не уверенный в себе… и изящный… прямо пантомиму разыгрывает…

Да это она!.. девка!.. в облегающем спортивном костюме…

Так, крадется… хищница…

Какая…

Классная…

Ой, фигурка…

Ну, все. Пора… рычать…

Ррррр!!!

Да, мертвяк тебя заметил, пташка.

Уах, угррррр, ухххх…

Двинулись на сход. Смотри у меня. На тебя идет мертвец, детка…

Ррррррррууххх! Вак-вак!

И она на меня…

Сближаемся, беби…

Ууууууууу!

Ох, какая – кошачья грация… Lara Croft!.. целится, на ярко накрашенных губах усмешка… Господи, как хороша! Голодные игры рядом не стояли…

Шмяк!.. мимо…

Не слишком ли близко я подошел? Целится еще. Давай, детка, не дрейфь, спокойно! Будет больно, Энди. Медленно, медленно… Desperate Andy… Рычу… Шмяк! Мимо…

Не бойся, вот я замер, стреляй!

Шмяк!.. Ой!.. ух, так ударило… стекла заливает краска… молодец…

Уууурах!

Ой, мутно мне… ух, ну и стряхнуло-то… и краска течет на шею и грудь… обильно краски-то… что за ружье…

Уууух!.. еще выстрел, ах ты ненасытная…

Ничего не вижу… Жах еще в плечо… больно как-то… много краски, и удары мощней обычного… что за ружье?.. Свое привезла?.. ничего не вижу… я убит… валюсь на бок, на левый, плечом в стену… слышу шаги… по воде… приближается, слышу:

– Падай, бля!.. падай, сука, в воду!..

Да пошла ты! Не буду я в воду. Сползаю тихонько по стене.

– Я сказала: падай!..

Я упрямо по стене. Она меня ногой – бах! в ребра!.. еще!..

Я вскакиваю:

– Ты охуела?!.

И тут она поднимает хай:

– Эй, чо за хуйня!.. Я его убила!.. Почему он не падает?.. Гоните бабки обратно!..

Да ты ошалела! Вселенский скандал из-за пятисот евро! Назвался груздем – делай свою работу! Да иди ты знаешь куда!

Поднимаемся наверх. Шпала меня к себе:

– Что за нахуй?!

Эркки вступается, но Шпала орет, весь красный от злобы:

– Да чо за яйца?! Почему я должен возвращать пятьсот евро этой козе из-за какого-то дурня, который до сих пор не научился красиво падать? Э?! Ты чо, Эркки, не мог ему втолковать, как надо падать? Упал, отжался, встал, упал, отжался, упал, встал…

Двухметровый спецназ, он прыгал на месте, старый «замок» хотел, чтобы я прямо на месте начал падать и отжиматься, вскакивать и падать, отжиматься и вскакивать; его младший хитрожопый алкоголик-брат сидел, закинув ноги на стул, и зубочисткой в своих противных зубах ковырялся, и лыбился, довольный тем, что его старший брат прыгал, махал кулаками у нас перед рожами, выкатывал на нас свои глазищи, готовый, казалось, спустить нас в подземелье и замуровать там заживо; в том, что Шпала поднялся, его младший брат Лутя видел восстановление исторической справедливости, о чем он частенько гундел в баре; брань, которой поносил нас Шпала, была музыкой для ушей Лути.

– Что вы мне тут танцы устраиваете, а? Я не въехал, вы что? Стриптиз пришли танцевать? Вот так начало сезона! Падать разучились? Забыли, что такое смерть? Показать? Научить? Почему клиент не доволен, а?.. и так далее…

Я даже не пытался объяснить, он бы не стал слушать, ему надо было греметь, метать молнии, он опять вошел в роль главаря банды, он восстал из девяностых, он отрывался, он компенсировал годы, проведенные на нарах и в общагах. Накричал и выставил. Хорошо, что отрабатывать не заставил…

Все впустую. Ноль евро, ноль-ноль центов. Стыдно перед другими. С меня бутылка, говорю.

– Да ну ты чо, брат, бывает, – сказал Коротышка. – Не нам по ребрам съездили.

– Если б мне по ребрам, я бы не такое, наверно, устроил, – добавил Эркки, – что-то часто нас бомбить стали, ты смотри…

Я на себя злился. Ну что я, в самом деле?.. Ну дала она мне в ребра… Да, нехорошо, но мог и стерпеть… Да и почти стерпел. Можно было и в воду упасть, ничего страшного, я по осени в море прыгал лодку с мели снять, и ничего… ах, дурак…

Да только что-то во мне не соглашалось с этими доводами. Дурак-то дурак, но – нет, правильно я сделал, что не рухнул в воду. Она не имела права меня бить – да еще ногой! Охуела она, что ли?!. Кем она себя мнит?! Я же – человек! Или как?! И Шпала, сука, должен был меня выслушать. Вот так. И злость во мне закипела. Сам спокоен, а внутри кровь уже бухает: бух-бух, бух-бух…

Это не все. Если бы на том все и кончилось, то как-то и забылось бы, но… не просто так во мне кровь ходуном ходила, бух-бух, я так этого не оставлю… дурная кровь, мстительная… Дальше хуже. Случилось вот что. Уже после всего. Все, значит, закончилось. Я помылся, переоделся, вышел с чаем покурить, на рассвет посмотреть, расслабиться, и тут вижу: они – парень с девкой, что меня замочила, – припарковались недалеко от нашего каземата, и я вижу: они упаковываются, уже переодетые. Она в спортивном костюме и кепочке, сзади хвостик. Ружье в чехол, в кузов машины, щелк. Все проверяет. Вся ладная, ловкая, хвостик задиристо подпрыгивает, движения быстрые, гибкие, легко наклоняется, молнией сумки вжих! дверцей щелк! лицо строгое, деловая. Мужик ее – качок умеренных размеров, не очень высокий, но на пике формы – он бы меня одним ударом вырубил. Оба холеные, загорелые, сочные. Видно, что при бабках… Смотрю я на них, и вдруг меня вштырило: ах, щас я вас достану!.. упаковались, думаете?.. просто так не уедете!

Вроде ничего не нюхал, и так сорвался. Быстро к клетке с собакой, вывожу ее и на них: фас, Фрида!.. фас!..

А той лишь бы из клетки на волю вырваться, вся в пене от счастья, а что там делать, ей наплевать, она пасть разинула, уши торчком, на задние лапы и – афф-афф! И на них, так и пошла, афф-афф-афф!.. грязь из-под лап кусками летит, рычит, глаза горят! Страшное дело. Они замерли от испуга. Я на них пру. Собака вот уже в трех метрах. Бледные сделались. Они-то не знают, что она их не тронет, пугает только… Аф-аф! Ха-ха, потеха! Давай, Фрида!.. Хорошая девочка! Так их! Афф-афф! Ха-ха! И вдруг она с поводка срывается… Ох, девка в крик, хлоп и в мгновение ока в коробочке закрылись, сидят, жжик-жжик, заводятся, никак. Лица, надо было видеть их лица! Я ржу в три погибели, собака счастливая прыгает, лает, по стеклу лапами скребет, грязь по стеклам размазывает, слюни, лай, ну, завелись, только их и видели. Через пять минут Шпала по рации меня к себе на ковер. Эркки со мной.

– Ты чо, с катушек съехал?.. Не ходи!

– Я сам разберусь, – так я сказал, как позже вспоминал Эркки, он решил, что я в тот момент поехал основательно: «Глаза бешеные, останавливать тебя было бессмысленно». Когда я вошел, Шпала рвал и метал.

– Что за муйня!!! – И кулаком о стол: шарах!

– Да иди ты на хуй! – взорвался я, и дальше совсем белый от ярости, в глазах круги: – В гробу вас видал, понял?!.

Слов не помню… Накопилось, и вот она мне дала тычок в ребро, и все, что во мне копилось не один год, из меня в ту минуту, как из лопнувшего шарика, вырвалось, и прямо на Шпалу. Говорят, я предлагал ему выйти, он на две головы меня выше и в плечах порядочно шире, но я в горячке перестал принимать это ко вниманию, я и его бандитское прошлое вычеркнул из сознания. Я грозил порвать и разнести его ко всем чертям! Шпала расхохотался, сел и слушал, любуясь мной, как мне потом говорили.

– Пуф! Да ты, мужик, охренел, да охренел, в самом деле…

– Насую по полной! – срываюсь на сипоту. Стол ногой шарахнул. – И не таких ломал!!!

Эркки сгреб меня за плечи, вывел на воздух, приходить в себя я начал в Holy Gorby, взял водки – одну, вторую… Тобар рот открыл:

– Ты чего с утра пораньше?..

Эркки ему начал рассказывать… Тобар мне пивка налил:

– Ну-ка, пивком охладись… не надо водки больше…

И тут Шпала со своим братком заходят, а я остыл, мозги как будто проясняются: ну, думаю, конец.

Только все вышло немного не так, как я ожидал. Шпала бутылку водки у Тобара берет и за стол нас кивком приглашает:

– Давайте перетрем. Только без воплей, уши вянут. – Шпала сел, вздохнул. Вижу, не злой, устал Шпаленков, не желает разбираться, ничего не хочет, старый, усталый мужик очень больших размеров, не выспался, ему бы поспать. – Короче, мужички расклад объяснили. Все ровно. Наливай, Лутя.

Брат его наливает всем сразу полстакана.

– Ну, выпьем, – говорит, и мы все торопливо пьем.

– Не надо было вот так при всех, – клокочет Шпала и меня сверлит взглядом, холодным, немного насмешливым, с прищуром (только щека у него слегка дергается, и это пугает). – Это было не совсем грамотно. Нам анархии тут не хватало…

Я напрягся. Всмотрелся в него, прислушался к его голосу. Он был подозрительно низким, с клекотом. Что-то назревает…

– Я приношу извинения, – сказал я глухо, язык заплетался, я сказал и испугался: а вдруг я его этим спровоцирую? Ох, я застыл. Мне казалось, одного лишнего звука достаточно, чтобы началась потасовка, и это было бы избиение. Шпала просто ухайдакал бы меня. Я стал таким вялым. Ничего, брошусь к двери, если мне что-нибудь покажется подозрительным. Или шмыгну за стойку, к Тобару, он разнимет, если свара начнется. Буду кричать. Немного сил на отчаянные вопли у меня еще оставалось. Схвачу что потяжелей и с воплем сделаю попытку заебошить ему по колену, и брошусь вон – не догонят. Я сильно поплыл от водки. После длительного воздержания меня не сразу торкнуло. Первые три стопаря я выпил легко, как воду, теперь они меня догнали и повязали, как героин. Мое тело млело, вспоминая опьянение, оно проваливалось в сладостное отупение, от которого я отказывался почти год, оно хотело продолжать. Я понял, что ляпнуть извинения недостаточно. Я встал и громко, но не вполне четко проговорил: – Я готов принести извинения при всех, – и посмотрел на Шпалу, на его брата, на Эркки, Тобара и на двух хрычей, что сидели в углу и на нас опасливо зыркали. – Я готов принести извинения публично!

– Нет. – Шпала потянул меня за рукав, усадил. – Ну ты… брось… Я что, Кадыров, что ли? Не надо. – И с притворным сочувствием спросил: – Эта стерва по тебе сапогами прошлась?

– Ага, – сказал я, млея (и себя ненавидя за слабость).

– Но ведь так нельзя, – сказал Шпала. – Мы тут въябываем, а они порезвиться приезжают… и сапогом… Так нельзя…

С ним, конечно, согласились, выпили за то, как с нами нельзя, и за то, как с нами можно… и еще хер знает за что… поговорили обо всем помаленьку… то да се… а дома как?.. а дом – это где?.. хе-хе… в стране бардак… да и по хуй… ха-ха…

– Да, – вздохнул Шпаленков, угощая сигаретами. – Я тя понимаю, – говорил он мне, – как мужик мужика. Ногой по ребрам – ох, как я тя понимаю. В армии духом раз десять на дню получал. А мы ведь теперь все деды, а? – И все загалдели: мол, все мы еще те деды!.. – Во, Эркки, тебе сколько? Пятьдесят два? А мне пятьдесят четыре. Тобар, у тя внуки есть? Нет? А у меня уже есть, прикинь! – И всех обвел взором – шальные, изумленные глаза. – Охуеть можно… Внуки, ебть! Ты не нервничай, – говорил мне Шпала, закуривая, и я закурил, и Лутя, и Эркки, и хрычи в углу. – Все о’кей. Прально сделал, что наехал… Ну, прально. Меня надо иногда осадить. Я это сам чувствую – несет меня. Дел невпроворот, все успевай, давай-давай, аврал!..

– Ага, – невпопад говорил я.

– Ты меня пойми, у меня то коровы дохнут, то хардболом шмалят, то Хозяйка веревки из меня вьет. Отчеты, бухгалтерия, санитария и всякой дури сверх всякой меры. Голова кругом идет! Это я у вас просить прощения за сегодня должен. Лутя!.. Я ему звонил, этому качку… Лутя, налей, чо сидишь. – Лутя налил всем с два пальца. Я прошу мне больше не наливать, свой стакан отодвигаю. Они пьют водку, я пью пиво. Шпала предлагает войти в его положение, он требует понимания, каждый смотрит за собой и за другими, все вроде взрослые, да все как дети малые, а ему разгребай да нагоняй получай. – И это хорошо, что вы меня сегодня на место поставили. Только лучше бы это делать немного не так. – Он плавно распахивает куртку, и меня окатило холодом. Но ничего под курткой там не было. Он просто чешет ребра, невзначай показывая тельник. Чешет ребра и так же мирно закругляет: – А что до этого конкретного случая, то за травлю собакой клиенты претензий не имеют. Слава богу, эту хуйню мы уладили.

– Наоборот, им понравилось, – сказал Лутя, быстро выливая мою водку в свой стакан.

– А телка эта – чемпионка по таэквондо, что ли, просила за нее извиниться.

– Так что извини, – Лутя скорчил морду, я киваю, вот как хорошо-то все разрешилось, главное, ничего там под курткой у него нету, никто никому морду не бьет.

– Парень ее сказал, что они адреналина хапнули. Спасибо за приключение! Приедем еще…

– Пусть приезжают, – сказал Эркки, и все его поддержали.

– Прикинь, так и сказал. – Лутя сияет от радости. – Адреналинчику хапнули!.. говорят, что приедут и друзей привезут. Во какой рекламный ход! Так что, братуха, может, номер с собачкой повторим?

– Я те повторю, – прорычал Шпала, – никаких собак. Хватит с нас цирка. А вам троим… Мы тут подумали, – он посмотрел на Лутю, на мгновение умолкнув, – вам троим дадим премию: сто пятьдесят евро за эту ночь каждому! Каково?!

Хорошо! Сто пятьдесят за ночь! Да когда такое в последний раз было?! Мы очень довольны… Мы благодарим Шпалу… хряпнули водки (мне бы больше не пить, но как тут не выпить).

– Только держите себя в руках, лады? – сказал Шпала и пристально посмотрел на меня.

– Ага, – сказал я и махнул Тобару, – вторая бутылка за мой счет!

Инструментальная

Есть мы, а есть иные – вурдалаки из фильма Юфита[20], люди в черных пиджаках, которые приходят, безмолвно насилуют, убивают, уходят; призраки с молотком или битой; в гладких облегающих одеждах, залитые светом фонаря, напитанные яростью ночи. Кто они? Воплощение разрушительной силы. Лишенные фантазии демоны. Скуластые хари. Толстые шеи. Ловкие гимнасты и фитнес-модели. Изящные садисты. Зрячие, но не видящие глаза. Безгубые трещины-рты. Руки, созданные для древка топора или блестящего стилета. Иные. Особи другого мира, по ошибке влетевшие в плоть человеческую.

Когда кто-то говорит, что ему нужно пойти в пейнтбол поиграть, чтобы стресс снять, не верьте, такие люди хотят не разрядиться, они идут не в пейнтбол играть, не жирок разогнать, не пострелять по мишеням – на самом деле они хотят кого-нибудь замочить, безнаказанно, но нагло и красиво, и идут стрелять по людям краской, дабы хоть как-то отвести свою мерзкую кровожадную душу. Когда кто-то рассказывает, как вытягивал из озера щуку или сома, а потом описывает, как он его распотрошил, знайте, он сделал это, чтобы почувствовать, будто потрошит человека. За этим ощущением безнаказанного убийства они и едут в далекие страны: вытаскивают акулу и рубят ее, режут на части с удовольствием; стреляют в льва, целятся в лося… И когда они целятся в лося, они видят в нем человека: лось ведь такой долговязый, неуклюжий, но по-своему грациозный, когда он идет неспешно, кивая тяжелой головой, разве не похож он на задумчиво прогуливающегося рассеянного старика, философа, поэта? – Конечно, похож! – Поэтому любят стрелять лосей: это все равно что стрелять в человека. За любыми подобными, на первый взгляд невинными, развлечениями таится безграничная неутолимая агрессия: даже не просто убить человека, а убивать людей регулярно, неограниченно, унижать, терзать, насиловать, всеми воображаемыми способами. Именно за этим они к нам в Zombiparken приезжают, а не пар выпустить… как они говорят: «Выпустить пар, ха-ха-ха!» Смех выдает их с головой, потому что они смеются утробой, а глаза смотрят на меня, как на жертву, глаза меня уже раздирают, разделывают, потрошат. Ох и невеселый же то смех, скажу я вам. Так смеются маньяки, смеются, а сами думают: «Мы тут поиграем с вами, а потом, в самом конце, мы вас всех съедим… и съедим по-настоящему… но сначала поиграем, по всем вашим правилам…»

Да, подпись здесь, подпись там. Только какое эти подписи имеют значение?.. Никакого!.. Они ставят подпись, мы тоже ставим подпись, но каждый ставит подпись по свою сторону баррикады, под своим столбцом-перечнем обязательств, почему и сказать, что некие мы подписали бумаги, нельзя, потому что мы в них стрелять не будем, а они в нас будут, и не только стрелять. Вот именно, не только стрелять. Затем бумаги и подписываются. У нас строгие ограничения, а для клиентов придуманы всякие лазейки, позволяющие им раздвинуть свои границы, чтобы нас поиметь. Видимость такая, будто все подписывают бумаги затем, чтобы сверх стрельбы никаких штучек не было, никаких других издевательств, тычков, избиений и тому подобных безобразий, на какие сподобятся клиенты, увлекшись охотой. Но мы-то, жертвы, прекрасно знаем нашу роль, и мы знаем, что тычки и оплеухи все равно будут. Потому что так устроены люди, которые к нам приезжают. Ты только намекнешь, что помимо обычной стрельбы краской вы можете, если считаете, что ваш оппонент не соблюдает правила игры (скажем, не падает после вашего точного выстрела – как со мной это было), помочь ему упасть, например, дать ему тычка по шее или пинка, и ничего за это вам не будет, – тут же к тебе вырастет очередь, чтобы поиграть в такую игру. Клиенты и персонал – все об этих уловках знают. Для того аттракцион и создан. Не каждый второй, конечно, но один из пяти точно что-нибудь такое себе позволит. Раз в две недели кто-нибудь из нас получит. Они всегда потом платят сверху, щедры и улыбчивы, негодяи, богатые сволочи знают, что зомби все стерпят. Мы терпим, принимаем подарки, умасливаем пострадавшего, даем ему чаевые, наливаем побольше, похлопываем по плечу, иной бомж такие моменты очень любит, почувствовав себя в центре внимания, может даже растаять и прослезиться. На такие слезы грустно смотреть, грустно, не то слово…

«В Пыргумаа пострелять приезжают разные, – сказал как-то Эркки, – бывают наивные, дети – те не в счет. Я о других, о матерых сейчас говорю. Вот эти в чем-то одинаковы. В лице, в повадке, голоса такие властные, жестокость, привычка к насилию, это же как наркотик. Большинство из них наверняка отправлялись в сафари и побивали шлюх. Я вот что хочу сказать: к нам приезжают те клиенты, которым надоело избивать шлюх, они приезжают сюда, в Zombiparken, проверить: а нельзя ли тут что-нибудь такое провернуть, кому-нибудь ногу или руку сломать, в глаз дать, или избить, помочиться на кого-то и уйти безнаказанно?.. Смотри в оба!»

Мой отец был охотником. Любил стрелять. Любил вытянуть и распотрошить рыбу. Стреляли в утку, убили лебедя. Не беда. Съели лебедя. Вкусно. Он бы тоже приезжал. Пострелять краской по людям в масках. А что?.. Забавно… Так и вижу, как он улыбается. Он бы смеялся, если б узнал, что я натягивал маску, спал в казематах, получил от бабы ногой по ребрам… Он бы посмеялся. Отец… Исполнитель воли закона. Запросто мог бы быть преступником. Сам говорил, что нарушал и дрался на улице до того, как пошел в школу милиции. Он был малолетним хулиганом. Выбрал ментуру, чтобы не сесть. С гаишниками дрался. Вождение в нетрезвом виде. Однажды я нашел в нашем почтовом шкафчике бумагу из ГАИ: лишение прав на тридцать шесть месяцев. Он клал на них и ездил. «Москвич-426», универсал, четыре фары, матовый. Теперь такой редко встретишь, но, если вижу, сердце замирает. Никогда не сяду за руль. Где эта машина теперь? Давно заржавела. Расплавлена. Последний раз видел возле его дома в Пяскула. Когда отец вышел на пенсию, зажил хуторским диким образом, он собрал вокруг себя банду бродяг, у которых был атаманом. Они собирали металл, сдавали, пили… В Holy Gorby один дурак, спившийся, за соседним столиком своей шайке зомбаков рассказывал историю из своего легендарного прошлого, как сдавал металл, он работал на каком-то заводе, завод шел на слом, он охранял его, по ночам он бегал по цехам, шустрил, пилил, жег, прятал, в свою смену и в смену напарника, старались идиоты, насобирали кучу, вдвоем не унести, а машины не было. Кто-то им посоветовал… и приехал мой отец… я по его рассказу не сразу понял, что речь о моем папаше… сидел, краем уха слушал… курчавый цыган на ЗИЛе… я не врубился… думаю, ну-ну… кретин не знал имен, не помнил, дело было в самом конце девяностых или чуть раньше… в общем, они второпях загрузили ЗИЛок, водила с хануриками своими слился, и все, ищи-свищи, дебил за голову: мой металл! Он знал только, что шофер живет где-то в Пяскула. Тут я аж вздрогнул: отец! новая байка о моем отце! – ну-ка, насторожил ухо. За соседним столиком тоже крякнули: ага, Славка из Пяскула, ну, конечно, знаем, слыхали о таком, ментом был, ЗИЛок водил… Меня забила мелкая дрожь, кругом смотрели Лигу чемпионов, пили пиво и болтали, я притворился, что увлеченно смотрю, болею, переживаю, пью пиво, а сам слушал, да так, что ничего не видел и не слышал, кроме разговора за тем столиком по соседству… Так вот, кретин продолжал, хихикая, металла было много, мужик увел целый кузов, блин, долларов на триста – четыреста, я, конечно, не дурак такое отдавать… Ну, ну… Он был не дурак, этот идиот, на что же он сподобился, интересно? Он нашел дружка, который владел боевыми искусствами, высокий, под два метра, чем-то похожий на Шпалу, они сели в «Вольво» этого бугая и поехали искать в Пяскула шофера, и очень скоро нашли ЗИЛ, машина стояла у отца прямо во дворе, или на дороге возле дома, или чуть дальше у березы… коротко говоря, издалека видно… Они постучали, открыл мой отец, они: твой ЗИЛок там стоит? Ну, мой. Что надо-то? А вот ты металл с завода увозил… Что, какой металл? Кончай придуриваться, где деньги? Он: ничего не знаю. Бугай только рукой махнул, складуха вылетела, дубиночка знатная, отведать хочешь? Мой отец ему: пошел ты! Тот его палкой. Пьянь за столом аж взмок и пыхтел: ой, что тут было, смертным боем лупил того мужика мой приятель, он же в десанте служил, дубинка тонкая, но крепкая, сталь, а тому хоть ты тресни, уходит, удары блокирует, получает по башке, но терпит, а потом как заорал своей бабе: неси ружье, сейчас постреляю гадов! Мы прыгнули в машину и жару оттуда, ничего не получили, ни кроны!

Я еле удержался, чтобы не ухмыльнуться, я сидел и ликовал: кретины, придурки, идиоты… А эта пьянь сидел и твердил, что бугай ему за рулем жаловался: ты что, у таких мужиков денег не выбить… такой крепкий мужик насмерть стоять будет… Это он про моего отца, когда тот был уже на закате, спившийся, больной, одной ногой под той яблонькой, где его нашли… встретились бы вы с ним раньше, он бы из вас отбивную сделал.

Последний раз он к нам пришел в 1993 году. Я не хотел его впускать, меня уговорили менты, которых вызвали соседи, когда он начал ломать дверь. Свое последнее утро с нами он провел совершенно бездарно: проспавшись, он дурил и плел всякую чушь, расклеился, кашлял, сморкался, плакал, был жалким, у него было жуткое похмелье. Мы не стали выслушивать его жалобы, не проявили чуткости, я не сбегал для него за пивком, мать холодно ему сказала, чтобы к нашему возвращению его не было, и мы ушли, а когда вернулись, нашли на кухонном столе ключ от английского замка поверх большого листа желтой бумаги с коротким укоризненным посланием:

я думал, вы люди, а вы боги

IX.

Казимир уехал в Сенегал

В клубе появилась новая надпись: The world is an entity from which nothing is excluded[21]. Ее сделала девушка, новый секретарь Кости, буквы мелковаты, написаны не от руки, а распечатаны из компьютера, вырезаны аккуратно, висят очень ровно, и меня это раздражает. Хотя я, наверное, придираюсь, ревную, потому что вижу, что Костя к ней неравнодушен, он ее опекает, уделяет ей слишком много внимания; девушка умная, молодая, миловидная, не сказал бы, что красивая. Есть в ней что-то беличье, – кстати, к нам повадились в окна лазить белки. Секретарша сделала новые членские карточки для нас, в клубе теперь новые порядки. Я ничего против нее и ее шведских подружек не имею, они живут на вилле у моря, в заброшенном доме, там собралось много хиппи, я к ним заходил на веганский вечерок. Она подправила наши надписи, прошлась по ним ножницами, переклеила немного, и теперь они выглядят куда как лучше. Я согласен. Наверняка по телефону она говорит тоже лучше и встречает гостей, весело улыбаясь. Задорная, молодая. У нас теперь посетителей втрое больше благодаря ей. Клуб стал отдушиной для экспатов. И вещи она переставляет лучше меня. В клубе стало очень хорошо, уютно, она принесла мягкие игрушки, подушечки, пледы, на окна повесила занавески, ловцы сновидений. Клуб изменился! И изменился он к лучшему. Я все чаще выхожу покурить на улицу, стою возле фонаря и смотрю на клуб чужими глазами – глазами жителя дома напротив, который не имеет ни малейшего понятия о том, что у нас там творилось. Свет фонаря жиденький, но светит он далеко, и все вокруг охвачено янтарным мерцанием. Однажды сквозь это мерцание пронеслась подружка моего сына. Ей тоже восемь. Она живет через дорогу. Когда у нее бывает настроение, она звонит ему, зовет поболтать, и он суетливо собирается, спешит к ней. Чаще у нее нет настроения, и она не отвечает на его звонки. Она катила на электрическом самокате, ела мороженое и болтала по мобильному телефону с hands-free, рядом с ней, дребезжа и сверкая электронным ошейником, бежала ее такса. Когда они пронеслись мимо, я почувствовал сильную усталость и не пошел в клуб.

⁂

Кустарь мне подарил еще одну картину, которая называется «Казимир уехал в Сенегал». На ней изображен разделочный стол, люминесцентные лампы, ящик с инструментами, стремянка.

⁂

Я проснулся в Инструментальной от какого-то грохота, долго лежал, соображая, где я, какой сегодня день и так далее. Послышалось мяуканье или напев. Я испугался: неужто белая горячка? Вскочил, побежал по коридору… В разделочной комнате увидел Кустаря, он сидел в расслабленной позе и безмятежно рисовал, то насвистывая, то напевая… инструменты, стремянка (все как на картине).

– Что происходит?

– О, привет, – сказал он. – Рисую, вот. Казимир лампы вставлял, все бросил, уезжает в Африку, дурья башка, даже лампы бросил. И Эркки с собой сгоношил, он собирается…

– Куда?

– В Сенегал.

Так я узнал о траулере, который приобрели в Сенегале братья Бурлеску (говорили, будто они были всего лишь подставными лицами, на самом деле траулер купила Хозяйка).

– А как же наш фильм, Эркки?

Он собирал чемодан, ему было не до этого.

– Как-нибудь потом, – промямлил он, копаясь в шкафчике. – Тут, понимаешь, Африка…

И уехал, а я продолжал смотреть его файлы. Конца им не было. Шесть телефонов, четыре компьютера и три жестких диска по сто гигабайтов каждый – и никаких указателей! Некоторые эпизоды коротенькие, длиной в несколько секунд. Я пожаловался Константину, что Эркки бросил меня, оставил возиться с его фильмом. Костя вздохнул и сказал:

– Эркки не только от фильма сбежал. Он сам от себя бежал, в первую очередь. Это было предсказуемо и, к сожалению, неотвратимо. Мы говорили, он понимал, что к тому дело и идет потихоньку, он предупредил, что, если подвернется возможность, он дернет отсюда, как он выразился. Ну, вот…

Но в Сенегале дела шли совсем не так, как он надеялся. Эркки приболел, заскучал и скоро стал тяготиться Африкой. Дело не сдвигается, писал он, всюду воняет рыбой. Казик начал пить, как только они приехали, и пил по-черному не переставая. С документацией случилась какая-то дикая путаница, Эркки угодил в настоящие бюрократические джунгли, в кабинетах его встречали дикие звери, которые щелкали зубами, требуя подношений, говорили с ним пренебрежительно и на английский переходили очень неохотно. Советский траулер оказался еще той рухлядью, но это было полбеды – вместе с кораблем братья Бурлеску приобрели долги, записанные на судно, крыс, тараканов и двух оставшихся членов команды, старых матросов.

Это настоящие бомжи! Они жили на траулере тридцать лет! Они превратили его в притон, забили доверху хламом. Удмурт и бульбаш, чуть старше меня, страшные, до жути чумазые, смешливые, неухоженные, вечно пьяные, на чертей похожи, честное слово. Когда я их увидел в первый раз, я подумал, что они местные. Так загорели, их от африканцев не отличить. Особенно бульбаш – черен как смола! У него густые кустистые брови, кучерявые волосы, карие глаза. Я подумал: алжирец! И вдруг он с ломаного английского переходит на певучий русский: «Так я из Гомеля!» Они как сошли на берег в 1988 году, так паспорт и не меняли, советские граждане, япона мать! Я чуть не упал – вот это бродяги! Потерялись во времени, попаданцы! Второй из Йошкар-Олы! Мать моя женщина! Они мне казались забавными поначалу, я с ними бухал, слушал их истории. Старые моряки – «Годы не считаем!», смеются. В море ушли молодыми пацанами, и вся жизнь – Африка. Удмурт постоянно чистит танки, я с ним весь порт обошел, предлагая его, как обезьяну, которая в любую дыру влезет. Невероятно ловкий, гибкий, складной, маленький, тощенький, юркий. Выпив пару рюмок, становится просто йогом! В морской узел свернется, натрется маслом и – в любую щель. Гомельский у нас за кока и электрика, ассистирует во всяких ремонтах, но рук не марает, чистюля, одного пальца недостает на левой руке, показывает и важно говорит: «Видал? Нету! Никуда не полезу! Один раз слазил, поигрался. Хватит. Я свою жертву принес коммунизму».

Письма приходили каждые три дня, они были длинные и подробные, с фотографиями и видеофайлами; у меня не было на них времени, я продолжал заниматься фильмом. Чтобы мне никто не мешал, Костя выделил мне комнату. Я ходил в клуб, как на работу, включал компьютер, прожектор, шуршал бумажками. Ко мне заглядывал Томилин, смотрел немного, вздыхал и уходил. Дни стояли мрачные, поплавские, через день объявляли штормовое предупреждение. Не то что на улицу выйти, в окно смотреть не хотелось, фрагменты, которые отснял Эркки на скотобойне, были ничуть не лучше. Тем не менее Вася продолжал приходить. Так как мы с ним были в натянутых отношениях, я не обращал на него внимания, работал механически: посмотрев один эпизод, включал следующий, за ним другой и так далее, без остановки. «Какой ужас», – шептал Томилин, протирая глаза платочком, но терпел. Я делал пометки, некоторые эпизоды дублировал и переносил в отдельные папки (для самых крепких эпизодов у меня было три папки: BIZARRE, MACABRE, PERVERSE[22]); отобранные эпизоды склеивал в большие куски, заново пересматривал, переименовывал, заносил в тетрадь. Вася следил за мной очень внимательно, изредка давая советы. Я с ним соглашался. Втянувшись, он объявил, что готов мне помогать, если я был не против. Наконец-то, подумал я.

– Ну, ты уже изрядно помог, – польстил я ему, не отвлекаясь.

Несколько дней мы душа в душу работали. Он очень скоро хорошо помнил содержание разрозненных эпизодов, ориентировался в материале, который я выкладывал на стене, как делают полицейские в детективных фильмах, в виде мозаики из карточек и стикеров. Я позавидовал цепкости его памяти. Вот глаза его подводили, он регулярно закапывал капли для роговицы. Заботливая секретарша приносила нам чай и кофе, даже забивала кальян – и все это она делала безупречно, она совершенно растопила мое холодное сердце, и я ей начал улыбаться; очень приятная добрая девушка.

Где-то через неделю мы решили серьезно обсудить структуру фильма. Мы выпили по бокалу вина и сели за кальян. Первые десять минут, которые склеил Эркки, мне нравились, но Томилин сомневался…

– Это отличный фрагмент, только в начало его ставить нельзя. Где-нибудь в другом месте – запросто, но не в начале.

– Почему?

– Ничего не понять.

Я сказал, что мне нравится, мне все понятно.

– Мне тоже нравится! – воскликнул Томилин, даже вскочил и топнул. – Нравится! Мне тут почти все нравится! И мне тоже понятно. Но я же пытаюсь представить, как будут другие смотреть. И я говорю: непонятно. Если бы это было художественное кино, а не документалка, то вопрос отпадал бы сам собой. Но это документ! Документ должен быть понятным, строгим, стройным. Мы понимаем, потому что это часть нашей жизни. Но посмотри на это глазами случайного зрителя. Что он поймет? Допустим, какой-нибудь немец… Хм, скажет немец, aber wovon handelt es? о чем тут вообще? Они же сразу заскучают. Я прекрасно знаю немцев. У них совершенно другие представления о нашей жизни. У них – другая оптика! Нам нужно вступление, – серьезно рассуждал он, расхаживая по комнате (по той же комнате, где совсем недавно кричал на нас). – Вступление, которое объяснит, что это за странная жизнь. Зрителя, как ребенка, нужно ввести в наш мир, перед ним нужно расстелить ковровую дорожку координат. Кто этот человек с диктофоном? Что это за буквы разноцветные на стене? Почему люди бегают в масках? Все это надо как-то объяснить, не наигрывая! Объяснять надо не многословным закадровым монологом, а несколькими мазками, взмах кисти тут, жест там, и все понятно. Необходимо введение…

Мне было все равно, я не думал о том, кто будет смотреть наш фильм. Я хотел просто показать трамвай, на котором катал гостей Тобар. Я считал эту развалюху символом нашей жизни; трамвай катился красиво, ребята в масках покачиваясь шли в тумане на огни, у машин заряжали ружья, Костя сидел в комнате и курил кальян, глядя на буквы на стене, мышь крутилась в своем картонном дворце, и мы с Эркки о чем-то спорили – шестидесяти секунд хватило бы, чтобы рассказать нашу жизнь. Меня бы это устроило. Особенно трамвай. Мы с Эркки открываем рты, но вместо нашего разговора слышится стук колес – гениальный ход, я считаю. Потому что я слышу стук колес во время любого разговора! Как только со мной заговаривают, я чувствую, будто нас куда-то несет, мы едем на старом скрипучем ржавом трамвае – и едем мы в прошлое, а не в будущее.

– Трамвай мог бы стать лейтмотивом фильма, – сказал я. – Пустой салон, затылок водителя, темнота за окнами, шаткость, дерганье…

– Да, да, идея хорошая, но немного устаревшая. Сейчас никто так не делает, потому что никто не считает кода. В Европе никто этой поэзии не поймет. Ну подумаешь какой-то румын с усами катает тебя на трамвае? Ну и что? Кто увидит в этом символ? Забудь! Аттракцион… Ты забыл, в какое время живем – все вокруг потребители, а потребители хотят качественной развлекаловки. Даже документ надо снять так, чтобы он увлекал. А снято очень слабо. Такое качество отпугнет кого угодно. Никто не выдержит больше пяти минут этой болтанки. Надо что-то переснять. Хотя бы трамвай.

Я подумал, что Томилин кстати подвернулся (на безрыбье и рак рыба), а Эркки очень кстати уехал. Пока он в Сенегале, можно надругаться над его детищем. Если этого не сделать сейчас, – и как можно решительней, – может быть, ничего не выйдет вообще. Я пошел в наступление.

– Давай, Вася, делай! – сказал я и хлопнул себя по колену. Томилин выкатил на меня глаза. Он был в ошеломлении. – Давай! Сейчас такой решительный момент, надо действовать, Вася. Сам посуди, материал хороший, но нужна рука знатока. Впрягайся! Доводи фильм до ума! Почему нет? Ты же работал и в театре, и на киностудии. Давай! Хоть весь фильм заново снимай. Только не сообщай Эркки об этом. Пусть он пока ничего не знает. Он сейчас увлекся Африкой…

У Томилина на лбу выступил пот. Он весь заблестел от счастья и волнения.

– Что ты, что ты, – закудахтал он, – не надо таких крайних мер! Весь фильм… Нет, ну что ты! Эркки сделал невозможное. Отснял такой уникальный материал. Бесподобно. Особенно драка, особенно драка – это катарсис, коитус, оргазм, майн фрейнд! Ну что ты! Все будет хорошо. Ничего ему сообщать не будем. Пусть себе спокойно снимает свою Африку. Я тут тихонько кое-что сделаю… Ты меня неправильно понял. Много удачных мест, мало четкой руки, полно размытых кадров, наспех и кое-как, черновик… Пойми меня правильно, нельзя любительскую съемку валить в кучу. Рулон мятой бумаги получается. Материала много! Все просто здорово, но ведь это надо уложить в какую-то структуру!

Я сказал ему, чтобы искал структуру…

– Если не влом, – добавил я.

– Нет, конечно, не влом! – воскликнул он. – Ну что ты! Для меня это честь и удовольствие! Такой материал, такие возможности, такие люди…

Его повело. Он растрогался. Едва сдерживая улыбку, смущенно прятал глаза. Томилина признали, Томилину доверили, вот пришел Томилин, и дело пошло…

В поисках вступления к фильму он поехал в Пыргумаа. Собирался туда он так тщательно, точно отправлялся в экспедицию. Он заметно нервничал и хотел, чтобы его нервозность увидели и оценили, прочувствовали и прониклись ею. Он задавал вопросы – что там можно снимать, чего нельзя, с кем можно говорить, куда можно влезать, а к кому лучше не подходить, и проч. Я сказал, что поеду с ним, все ему покажу, но он все равно продолжал задавать дурацкие вопросы – даже подходил к новенькой девушке, секретарше Кости, он все делал так важно, что я вдруг понял: он воображает себя режиссером, который отправляется на место съемок! Он хотел, чтобы все это выглядело именно так, будто намечается историческое мероприятие, чтоб все видели, как тщательно он готовится, чтобы все поняли: он взялся за дело всерьез. Перед отъездом он практически попрощался с каждым, кто оставался, – подошел к домику Мисс Маус и сказал: «Ну, пожелай мне удачи, мышка». Важный этап в жизни большого художника начался. Для этого нужна старая потертая куртка, он примерял ее перед зеркалом. В куртке он был похож на почтальона или комиссара. Кепка превращала его в электрика, очки сдвигали образ в педагогическую область, задрипанный сельский учитель, подслеповатый руководитель кружка радиоэлектроники (со стопкой журналов «Моделист-конструктор» на столе). Он надел старую кожаную сумку, похожую на военный планшет, и потертые башмаки, повидавшие всякие уголки мира, башмаки, которые топали по российским дорогам и немецким автобанам! Он поехал туда не один, он взял с собой бойфренда, эстонца Марко… молодой парень, тридцать два года! – не понимаю, что у них может быть общего? Он смотрит Томилину в рот, он на него смотрит, как на старую черепаху, которая выдыхает мудрость… Парень любит Цоя и Летова, у него есть иллюзии… Я думаю, что эстонцы будут любить Цоя и Летова до тех пор, пока Виллу будет играть их музыку на своих панк-дискотеках; и еще я думаю, что Марко недостаточно хорошо знает русский, чтобы догадаться, какую херню порет Томилин о Псое Короленко, Шише Брянском и проч. Пока Томилин говорит заповедными формулами и произносит незнакомые звучные имена, Марко будет смотреть на своего русского папочку как на жреца великой культуры (от которой сам жрец нас подстрекал откреститься). Думаю, скоро парень разберется во всей этой белиберде и пошлет дряблые ягодицы ко всем чертям. Но пока он с нами. Я сопровождал их в Пыргумаа. Правда, очень скоро мне надоело их водить, да и они спешили остаться вдвоем, поэтому вели себя напряженно, как ведут себя люди, которые привыкли получать по шеям. Немного растревожившись (огребут ненароком), я наблюдал за ними издалека. Они вели себя как крысы, совсем не так, как туристы, они ворвались в музей, пропали там часа на два, я потерял их из виду, потом они рылись на барахолке Валентина. Томилин поспорил с ним из-за каких-то пластинок, Валентин не желал уступать, Томилин оживился, они разговорились, даже выпили, договорились, что Марко их будет снимать… Марко оказался настоящим оператором, и камера у него была небольшая, удобная, профессиональная, он ловко ею пользовался, чувствовал момент, находил неожиданные ракурсы, умел стать невидимым. Валентин провел экскурсию, Томилин раскошелился, Валентин отказывался, Томилин настаивал, они неплохо выпили, и Косой раскрепостился, оживленно рассказал версию появления поселка – все: от ручьев и рысей, рыцарей, инквизитора в башне и до появления здесь однорукой Альвины Кирс с этим Шпалой. Его рассказ получился сочным и смешным, чтобы не показывать его страшную свалку и самого Валентина, они поверх его рассказа пустили свои романтические прогулки по дорожкам и тропинкам, показали домики, но так, чтобы они не пугали своей запущенностью, а наоборот: вызывали восторг от распада вещей; показали странных людей – так, как иногда показывают аборигенов, и тогда, вырванный из своей муторной жизни, абориген кажется таинственным ходоком из какого-то сказочного мира; показали старые качели, аттракционы, которые все больше и больше напоминают Чернобыль. Затем они придумали сюжет. Наша секретарша подогнала фотогеничного парня, высокий, плечистый. «То, что нужно, – шипел Вася, глядя на него сквозь око камеры, – такой парень в кадре, такой контраст…» Решили его снимать. Вот он приезжает на мотоцикле в Пыргумаа с камерой на плече, снимает… Ветер гуляет по мягким некошеным травам, дождь роняет капли на ветви берез, кленов, ольхи, елочки кланяются ветру, нагибаются кроваво-красные кусты вереска. Старенький «Робур», перегруженный навозом и отходами, грустно едет мимо заброшенных аттракционов, дети сквоттеров плюют ему вслед и показывают средний палец. Они сидят в люльках большой ржавой карусели, теребят ряженных в советскую военную форму манекенов, отрывают пуговицы и погоны, девочки из париков вытягивают локоны, золотистые и бронзовые пряди повисают на раскидистых листьях орляка, мальчишки, как дьяволята, откусывают пальцы из папье-маше, отверткой проделав дырку в брюхе, крошат поролоновую нутрянку, мальчики постарше курят, стоя на краях люлек, как на качелях, и раскачивают девочек до визга. Глядя вслед старому «Робуру», один подначивает другого: «Э, это не твой батяня с навозом поехал?» – «Иди ты!». Парень с камерой встает возле качелей, закуривает, осматривается. Тут же из люльки выбирается деловой пацан, говорит: «Здесь нельзя снимать». Парень ему несколько монеток дает и шутливо спрашивает, можно ли теперь снимать? Пацан отвечает: «Все равно нельзя, но так и быть – снимай!» Пацан стреляет сигареты у заезжего мотоциклиста, курит, ловко забирается в люльку. Марко поговорил с Пеэтом и Роттем – показали, как они едут, их лица покачиваются, они угрюмо уезжают… Томилин и Марко довольны. А что они еще могли придумать? Вот парень прячет мотоцикл и крадется с видеокамерой среди елок, находит поле марихуаны… Ландшафты снимает Марко, в них Томилин вставляет наши красивые крупные планы: вот Эркки прогуливается среди марихуаны, нюхает ее, срывает листочек, мнет, сует за щеку, жует и радуется – все то, что я снимал своей дрожащей рукой. Томилин придумал сюжет: молодой человек снимает ночью битву любителей хардкора с зомбаками, пробирается в подвалы, гуляет по лабиринту… Вася попросил Тобара покатать их на трамвае, сняли и его, Тобар тоже байку рассказал, молодой человек выслушал, хлебнул пива, сел в трамвай, лисы за окном, сгущающиеся сумерки (а вот фонарь выплывает из темени, это работа Эркки, это его фонарь); молодой человек едет на трамвае: совы, тяжелые еловые лапы; трамвай едет и едет, намного дольше, чем в действительности… Почему бы не найти для него девушку? А наша секретарша – красивая девушка… Они вдвоем едут на трамвае… девушка роняет голову ему на плечо, он гладит ее волосы, целует… Замечательно! Поснимали бункер и аэроплан. Тобар сказал, что они уже снимали с аэроплана. Томилин ответил, что он видел ту съемку – она не годится, и они полетели, Марко закрепил камеру и спокойно следил за съемкой в компьютере. Парень с девушкой сидят в аэроплане, смотрят на Пыргумаа с высоты птичьего полета… Сколько романтики! А что с ними дальше делать, Вася? Какая разница? Они исчезнут. Они же всего лишь туристы… каких много… Я не стал спорить. Пусть делает что хочет. Что-то идет, и ладно.

Все были заняты… Эркки рылся в наполовину истлевших документах, водил невменяемого от пьянки Казимира по инстанциям, где сам черт ногу сломит, вел переговоры с кредиторами и сенегальской мафией, которую представляли кредиторы. Если от кредиторов-стервятников все-таки избавиться удалось – на некоторое время их упросили дать новым хозяевам отсрочку, то от крыс, тараканов и бомжей никак было не избавиться. Узнав, что судно приобрели эстонские предприниматели, бомжи заикнулись об эстонском гражданстве и европейской зарплате – хотя толку от них на корабле никакого, писал Эркки, они помогают Казимиру пить, бегают за бутылками, развлекают его историями и водят по шлюхам. Прислал несколько видео, с пометкой: «Обязательно надо вставить в наш фильм». Я не стал смотреть, с меня хватило приписки:

В моем положении, когда ты на полузатонувшем корабле по брюхо в иле и мазуте, ничего больше не остается. Это не кино! Это чистое отчаяние! Я никогда не увижу Европы!

Константина тянули в черную дыру родители, но он с юмором воспринимал свою ситуацию, он брал меня с собой: «Поехали со мной. Они зовут тебя в гости. Попьем чай с моими безумными родителями. Это еще тот цирк». И я поехал. Его мать меня презирала и не скрывала этого, но, несмотря на свое презрение, подкрепленное обожанием графа Толстого, она была необыкновенно обходительной, вежливой и даже ласковой со мной, правда, вворачивала цитаты и затаенно ухмылялась, словно хотела сказать: «Ах, все равно вы не понимаете. Бисер, бисер все это». Отец Константина, в прошлом член Интердвижения, теперь – религиозный мрачный сектант, убежденный в том, что Конец света наступил, он разворачивается в наших душах, все мы должны нести ответ, поститься, молиться, исповедоваться (можно друг другу), жалеть о бестолково прожитой жизни и тому подобное, держа руку на Библии с закладкой на Откровении Иоанна Богослова, нес восхитительную чушь, добавляя, что ему жаль моего ребеночка… раз пять сказал, что ему вообще детей жаль. Клуб становился все больше феминистским, о чем нам сообщала пресса, которая следила за клубом. Мисс Маус грызла стену в своем картонном замке. Шпаленковы и Хозяйка пьянствовали. В городе Дит шла перестановка. Кустарь принял решение уничтожить ряд износившихся от сырости статуй, акт вандализма он превратил в перформанс, назвал его «Минотавр». Это было очень утомительно и немного опасно: в костюме «Нептун 2.0» я сжигал из огнемета некоторые статуи, которые уже износились, Томилин напряженно снимал на свою старенькую камеру. Свет в залах Театра был ужасный, лампы тусклые, окна грязные, много дыма, смога. Томилин задыхался в респираторе, то и дело отходил подышать в окно, протирал глаза – он обливался слезами! – я такого раньше не видел. «Ничего, ничего, – говорил Томилин, – сейчас пройдет». Кустарь злился: «Давай, снимай, сейчас сгорит, нечего будет снимать!» Мы были сосредоточены. Каждый кадр на вес золота – ведь переснять не получится. Один раз огнемет ужасно сплюнул огнем в сторону и чуть не гульнул пламенем по камере и Василию, я испугался и работал вдвойне осторожно. На пламя и дым пришло много любопытных. Появилась совершенно бухая Хозяйка, прицепилась к Томилину. «Это кто такой? Ты кто такой, я спрашиваю?!» Он ответил ей резко. Она закатила глаза и завопила истошным голосом: «Шпалу сюда! Живо Шпалу ко мне! Я этого так не спущу!» Все загалдели. Я бросил огнемет, взял Томилина под руку и, как был, в защитном костюме, повел его на автобус, нам повезло – автобус ждал, я его посадил и отправил в город. Это был последний день съемок. «Надо ставить точку», – сказал я Василию драматично. «Да, ты абсолютно прав», – ответил он дрожащим от волнения голосом.

Ящик, кукла и карлик под кроватью

Наконец вернулся Эркки, похудевший и измученный. Он привез два больших ящика, набитые деревянными статуэтками, чашками, плошками, амулетами и всякой прочей всячиной.

– Один ящик оставим здесь, а другой отвезу Кустарю, – сказал он.

Ящик был очень тяжелым, я помогал его вытаскивать из машины и нести в клуб. Наверх мы его не втащили. Едва протиснувшись мимо консьержки, мы встали, тяжело дыша, посовещались и решили на второй этаж не тянуть, вместо этого мы вскрыли ящик и носили содержимое в пластиковых пакетах. Я ласково обертывал статуэтки в газеты, Надежда Сергеевна принимала активное участие, советом и одобрением, подала нам пакеты и принесла журналы.

– Э, да не возись ты с ними, – сказал Эркки, – что ты их заворачиваешь, как младенцев. Фигурки – пустяки, – сгреб три штуки и подарил консьержке, – берите, берите, этого добра не жалко, берите на удачу! – Секретарша взяла аж семь статуэток, потому что она жила на вилле у моря с большой шведской семьей, там много комнат, много людей, каждому по статуэтке, амулеты, обереги – всем! Но к коре, которой было полно в ящике, он просил быть внимательным. – Смотри, кору не просыпь! Кора – самое главное. – И подмигнул. Я его не понял. Кора, которая лежала между фигурками, чтобы они не побились, не поцарапались, – самое главное?

– Я думал, это опилки.

– Ну да, скажешь тоже! Вез бы я двадцать килограмм опилок! Ну ты даешь!

Ладно, я аккуратно наполнил пакеты корой, статуэтки поставил на полки, так мы сходили три раза, принесли много коры.

– Кора эта, – сказал он таинственно, – не простая, это кора священного дерева, ее варить будем, я рецепт знаю. Сначала попробую у Кустаря. Потому как и процесс долгий, и воняет мочи нет, запах въедливый. В Сенегале мы прямо на траулере варили, чтобы Казимира от алкашки отучить, нас шаман надоумил. Там в порту такая рыбья вонь, что нам вонь этого зелья показалась приятным разнообразием. Так, ладно, Кустарь ждет, печь растопил и воду в чане поставил. Ну что? Кто со мной?

Константин ехать отказался, а я все же поехал, и это была моя последняя поездка в Пыргумаа.

Все бегали в поисках ружья Шпаленкова. Все были взволнованы и лихорадочно перешептывались, выходили из тумана, спрашивали: «Ну что? Нашли, нет?» – и уходили в туман. Кустарь пошутил, что начальник, должно быть, потерял его нарочно, дабы всех в лес выгнать. Почему Шпале надо было всех выгнать в лес, он не сказал. Я помог выгрузить ящик на тачку и вернулся в Holy Gorby на чашечку чая, да и с Тобаром покалякать, давно не видались. Он сказал, что в поселке разброд:

– Хозяйку хватил удар…

– Да ты что…

– Допилась до белочки и чуть не крякнула, – торопливо и нервно рассказывал Тобар, намывая пивные кружки. – Парализованная, лежит у себя при смерти, к ней юристов и банкиров водят, утрясают дела. Хер его знает, что теперь будет. Все на ней. И этот бар тоже, мать его, говорил я ей, давай, Альвина Степанна, перепишем на меня, или на брата, ну пополам хотя бы, нет, говорит, зачем? Вот тебе и зачем… Шпала в шоке, можешь себе представить, ему вообще ничего не принадлежит. Если она сейчас кони двинет, он вообще не у дел останется. Все голые по миру пойдем. Казик чуть не помер, теперь она. Что-то не то, что-то такое… – Тобар суеверно покрутил пальцами в воздухе, делая жуткие глаза, – сверхнатуральное, понимаешь? Тут еще и ружье пропало. Нечистая сила за нас взялась.

– Да не, ну какая нечистая сила, Тобар! – влез Губа, заливаясь пьяным смехом. – Скажешь тоже… Очкарик-эстончик – нечистая сила?.. Ой, не могу!.. Пацан меня увидал, струхнул… Вот как все было, народ! – рявкнул Губа, стукнув пивной кружкой по столу. Он встал посередине бара, взмахнул маской, шлепнул ее, привлекая внимание к себе. – Слушайте все! Вот оно как все было. Иду, значит, я в дуре по лесу, последний заход, думаю, ну сейчас если меня не щелкнут до поляны, домой поворачиваю, два раза меня уже того, ну сойдет, не надо быть жадным, иду – никого. Начинаю поворачивать к казематам. Вдруг смотрю – стоит пацан с ружьем, на меня смотрит, лицо бледнющее. Я ружье сразу узнал. Шпалино ружье, страйк. А мне хоть бы хны! Ну, страйк и страйк. Давай, шмаляй! Одним синяком больше, подумаешь! И попер я на него, иду рычу во все горло!.. Он так и обоссался!.. Я клык даю – он точно обоссался! Представьте, ружье бросил и побег! Побег – только пятки сверкали!.. Ха-ха-ха!

Ему никто не поверил.

– Что ж ты, дурак, ружье-то не взял? – говорили ему.

– А ружье не взял он потому, что не было там никого.

– Вот она и вся нечистая сила.

– Ха-ха-ха!

И все же эта версия всем понравилась и ее азартно пересказывали. Кабак гудел. Шпала обещал за ружье вознаграждение двадцать евро, и это подогревало азарт, не столько деньги были важны, сколько игра, ружье хотели найти и доказать свое первенство, сквоттеры говорили, что знают лес лучше зомбаков и найдут ружье, зомбаки не хотели уступать сквоттерам:

– Это кто, вы-то знаете лес? Да вас в нем и не видали!

По лесу рыскали группы охотников, большая компания заряжалась алкоголем перед тем, как отправиться на поиски. Я тоже загорелся желанием с ними пойти, но меня вытянул Кустарь:

– Ты куда? Идем африканское вино пить! Эркки зовет!

В мастерской стоял терпкий запах жженки, миндаля, клейстера, специй и чего-то еще. Кустарь тут постоянно что-нибудь смешивал, готовил, у него была грязная газовая плитка, на которой теперь стоял большой чан, в нем и варилось странное мутное зелье, куски коры всплывали, переворачивались, исчезали…

– Давайте садитесь, все готово давно, – сказал Эркки, снимая фартук. – Вот я тут уже и остудил.

– Очень хорошо, – сказал я, усаживаясь за верстак, на котором лежали фрагменты из гипса и дерева, и еще какие-то детали будущей скульптуры. – А это что варится?

– Вторая порция! Еще полно… На десятерых хватит!

– Заодно выясним, куда ружье подевалось, – добавил Кустарь, потирая руки, глаза его горели дьявольскими огоньками.

– Да, точно, – сказал Эркки, наполняя кокосовые бокалы напитком отвратительного цвета, – так в древние времена пропавшую вещь находили в видениях…

Вино было еще слишком горячим, но Эркки и Кустарь прихлебывали, как чай, дули на кокосы и потягивали, щурясь, и я тоже попробовал – гадость страшная – и пока не пил, а рассказал, как мой отец во сне нож сыскал, который потерял, убегая от лесника; они удивились – во как! – с их усов вино капало…

– Так он браконьером был, твой отец, – улыбался Кустарь.

– В детстве и юности, – сказал я, – вообще-то, помню, как-то лебедя подстрелил по пьянке…

– Нарушал частенько, значит…

– Ага, а говоришь, он ментом был, – сказал Эркки, я кивнул, – такие они, менты…

Я сказал, что и мне удавалось во сне книгу потерянную найти и еще… но я не закончил, Эркки ударился рассказывать, как они с шаманом поили этим вином Казимира, как он заблевал весь траулер, бродил в сомнамбулическом состоянии, его чуть не подстрелили, он три ночи бредил и пел песни на разные голоса. Эркки рассказывал и подталкивал меня локтем: «Правильно я говорю?» – добавлял он, или: «Ну, я в письмах это описывал», – и подмигивал мне. Было неудобно, ведь писем его я почти не читал. Эркки увлекся. Сенегал его еще не отпустил. Когда он говорил, его глаза делались пустыми, далекими, и меня начала бить легкая дрожь, мне казалось, что я тоже вместе с ним спускаюсь в трюм траулера, хожу по колено в воде, вижу, что к моей ноге подбирается какая-то тварь, обвивает ногу щупальцами… и я дергал и поднимал ноги. Меня успокаивали. Я озирался.

– Где я?

Они смеялись, их смех меня пугал еще больше, он был похож на собачий лай и карканье. Эркки не обращал на мои страхи внимания, спокойно продолжал:

– В сенегальских кабинетах тоже водятся всякие твари… Думаешь, что разговариваешь с официальным представителем торговой компании, ошибаешься, ты разговариваешь с главой контрабандистов, но говорит он с тобой как политик, и очень скоро ты врубаешься, что говоришь с политиком, то есть чокнутым, потому что они там все повернулись в связи с новой программой. – Эркки встал на табурет и широко над головой развел руками, будто держал воображаемый транспарант, и громко произнес: – Plan Senegal Emergent! – Он снова сел на табурет. – Они там все посходили с ума, на каждом шагу говорят о развитии страны и реформах, даже дети на стенах рисуют взлетающие разноцветные стрелочки и кричат: «О нас скоро узнает весь мир! Мы будем жить лучше всех!». От Казимира, как иностранного бизнесмена, требовали программу с описанием проектов, которые должны были гармонично влиться в цикл общих реформ, запланированных в Сенегале на будущее. Нам три месяца этой дурью забивали головы, водили за нос. И я понял: они хотели, чтобы я превратился в фантаста! Помнишь, я писал тебе об этом? – Он потормошил меня. – Эй, только не спи! Помнишь, я тебя просил мне придумать что-нибудь? Почему ты ничего не придумал? Я тебя спрашивал: что-нибудь из Стругацких на ум не приходит? А ты молчал! Вот мне и пришлось выдумывать самому…

Но ничего самому выдумывать не надо было – за него давно уже все было придумано, программа для траулера уже лежала на столе, оставалось добраться до человека, в кабинете которого стоял этот стол. Как только Казик более-менее протрезвел, они отправились на переговоры. В огромном светлом кабинете, увешанном коврами, картинами, оружием и черепами животных, их ждал жуткий человек, больше похожий на нигерийца, чем на сенегальца. Крупный, с большим хищным ртом и оттянутыми ушами, пробитыми в нескольких местах бриллиантиками. На каждом пальце у него было несколько колец. Браслеты на запястьях, цепочки на шее, амулеты с клыками. Золотые зубы и смешные перламутровые пуговицы, пришитые криво на аляповатый пиджак дурацкого терракотового цвета. Его охраняли громадные накачанные телохранители с АК-47. Это был глава компании по утилизации мусора.

– Хозяин мусора, – Эркки оскалился, пытаясь улыбнуться, но не получилось, – так он назвался: Master of all the city’s rubbish[23]. Если кто-то что-то выкинул, это принадлежит ему. Поэтому на улицах Даккара были горы мусора. Никто ничего не выкидывал и не подбирал, даже если ронял что-нибудь, поднимать не имел права: что упало, то пропало. Крокодил не торопился расставаться со своим добром. Он давал ему полежать. И Даккар утопает в мусоре…

Жуткий тип дал им понять, что с самого начала их судьба была в его руках, файл Bourleskou and Co давно лежал в его столе. Может быть, он там появился даже до того, как Тобар и Казимир, обкурившись у себя в бункере, решили приобрести сенегальский, слухами приукрашенный траулер, чтобы возить гашиш из Африки, о чем они рассказали Шпале, попросив его уговорить Хозяйку дать им денег… немного, потому что траулер был дешевый (а дешевым он был потому, что служил приманкой для простачков, и братья Бурлеску не были первыми, кто попался). «Каждый чем-то питается, – сказал жуткий тип философски, – змея ест мышь, человек ест змею, мышь ест человека. Крокодил питается всеми, кто ему попадется в его водоем, – мышь, человек, змея – все одно, потому что, полежав на дне водоема, все превращается в гниль, годную для употребления в пищу, с точки зрения крокодила. Так вот, – сказал жуткий тип, – я, как крокодил, могу съесть что угодно и кого угодно. Я бы съел даже Советский Союз, если бы тот возродился и угодил ко мне в водоем, я бы дал ему полежать какое-то время, а потом сожрал бы. А уж вас, русских, я съем подавно, если вы не сделаете то, что я скажу. Вы в моем водоеме, и довольно давно, вы достаточно полежали».

– Под видом мусора мы вывезли кое-какие контейнеры в Анголу, а оттуда привезли крупное оружие… Ну, так, мелкокалиберные пушечки и старенький броневичок… Я бы даже сказал, что броневичок был антикварный, но это не мое дело. Все было предварительно разобрано и упаковано в ящики от белорусской сельскохозяйственной техники. Разумеется, нас не досматривали. Так, для виду только. И это только начало. Казимир и его траулер расписаны на несколько лет вперед, занятость и оплата труда ему гарантированы, и все это в согласии с программой по укреплению культурных связей между странами Африканского союза.

Внезапно меня бросило в жар, ледяной пот побежал по спине и груди. Я испугался. Помню, что Эркки меня успокоил: «Все нормально… Так и должно быть… Я же описывал…» Говорят, я плюхнулся, не успели поймать, полетел с табурета на спину и впал в беспамятство, руки раскинув. Хорошо, что мешок с корой у меня за спиной стоял, я на него повалился. Набил синяк на локте. Они меня оттащили, на большую деревянную подставку, им показалось, что тут мне будет лучше. Чтобы не ушел во сне (я будто бы в сомнамбулическом состоянии порывался в лес идти), они меня к глаголи привязали, как куклу. И вот на этой деревяшке, извиваясь вокруг глаголи, я и маялся в бреду шесть часов.

Очнувшись, долго не мог отвязаться, привязали на славу. Искал выход, долго брел в мою Инструментальную. Заблудился. В полутьме увидел людей и пошел за ними. Кричал им, они от меня убегали. Я подумал, что продолжается бред. Под землей было оживленно. По коридорам носились тени, катили на тележке тушу убитого зверя, набросив на него огромное ватное одеяло. «Кого убили? Оленя?» Ничего не ответили, убежали. На всякий случай заперся.

Утром – для меня утро наступило уже после полудня, так что это было около двух, когда меня перестало знобить, мутить и покачивать, – я отправился в лес искать ружье. Я хотел забрать мои триста евро, которые мне не выплатили в прошлый раз, но я не хотел пойти просто так, мне почему-то нужен был предлог, и я подумал, что ружье было бы неплохим предлогом. Я «вспомнил» полянку, на которой оно мне приснилось, это было наверняка квазивоспоминание. В бреду я отчетливо видел ружье – оно лежало на траве под елью, и я знал ту ель! Возможно, этой ели и не было; или она могла стоять в совершенно другом лесу. Очень может быть, что я был все еще под сильным воздействием, потому что лес был странным, ветки не только шевелились, но и плавились, завивались, точно я смотрел на них сквозь кривое увеличительное стекло, деревья то приближались, то отдалялись; и все шептало, будто подсказывая, куда следует идти. Так я мог зайти в другую страну, и мне было немного страшно. Я шел, повинуясь шепоту, и вскоре оказался на той полянке, где, по моим представлениям, должно было быть ружье. Вполне возможно, что мое воображение одомашнило незнакомое место, убедив меня в том, что это и была полянка из моего сна. Я самодовольно направлялся к мохнатой ели, которая мне казалась знакомой, я смело шел, уверенный, что сейчас подберу трофей, и вдруг увидел волка. Меня как током ударило. Я встал как вкопанный. Во рту мгновенно пересохло. Я сразу понял, что это был волк, а не собака. Его взгляд приковал меня. Я замер, ощутив плотную стену воздуха, которая повязала мою волю. Волк сидел и смотрел на меня, а я не мог шелохнуться. Он бесшумно встал. Я похолодел. Страх пробежал по ногам и спине, поднялся к затылку. Волосы зашевелились. Волк медленно двигался в моем направлении. Он видел жалкое трусливое существо, легкую добычу. Ноги затряслись, я присел чуть-чуть. Он замер. Я сделал два странных шага, оскалил зубы и стал водить руками вокруг себя. Как пьяный или сумасшедший. Эти движения придали мне смелости. Я их сделал как бы ненароком, неосознанно. Как только кровь побежала по телу, я сделал еще несколько движений, уже осознанно странных, танцевальных, предсмертных. Откровение смерти застало меня врасплох, но я мгновенно взбодрился и решил драться. Думая только о хищнике, с которым наверняка не совладаю, я пошел боком в направлении сухой, переломленной ели, надеясь ее как-нибудь использовать против волка. Он стоял неподвижно. Как нарисованный. Он, наверное, удивился моей пьяной грации. Не выпуская его из виду, я, нарочито безумно и шумно, стал дергать обросший травами ствол, тянуть его, и ствол, на счастье, подался, с шумом выполз из трав. Совершенно засохшая палка с множеством веточек. Неудобное, но хоть какое оружие. Высоко над собой я поднял ее и воскликнул что-то. Посмотрел. Волка не было. Секунды на две я упустил его из виду, и его не стало. Я рыскал взглядом, боясь, что он ко мне подбирается. Я кружил, размахивая сухой елочкой. Его нигде не было. Не выпуская моего жалкого оружия из рук, я постоял минуты две или три, озираясь. Вокруг было тихо, а в голове шумело. Наконец, сквозь этот гул в голове, я расслышал голоса… Они кружили, приближаясь… Эй, крикнул я, и еще сильней: Ого! – О-го-го, отозвались они и засмеялись беспечным, немного насмешливым смехом. Меня этот смех успокоил. Ничего не может произойти, пока рядом такие беспечные насмешливые голоса. Голоса тех, кто тоже, как и я, за вознаграждение, искали дурацкое ружье. Они-то волка и спугнули. А не моя деревяшка… Я бросил елку и пошел к тем кустам, где стояла большая ель. Возле нее должно было лежать ружье. Но его, конечно, не было, и я посчитал себя полным дураком, выругал себя грубо и поспешил вон из леса. Ближайшим из домов был дом Роття и Пеэта. Я вбежал как ужаленный. В прихожей стоял плотный кумар. Вот хорошо, подумал я, покурю, трясучка и пройдет. Я ворвался в их большую комнату, где все было устроено как в типичных американских домах: посередине комнаты стоит огромный сложенный диван, перед которым на столе стоит большой телевизор. И хотя его никогда не включали, у них было заведено пить, есть и курить на этом диване перед телевизором.

Когда я вошел, Ротть сидел на диване, вперясь тупым взглядом в пустой экран, из его рта шел дым. В руках у него был маленький бонг, который тоже дымился. Ротть, кажется, ничего не соображал. На матрасе, прямо на полу, лежал пацан, в одежде, на него набросили сверху легкое одеяло, у него были слегка приоткрыты глаза, я подумал, что он лежит и на меня смотрит, но он был без сознания.

– Что с ним?

– Обдолбался. А ты чего такой?

– Волка сейчас в лесу видел.

– А… Мы их каждый день видим.

Рядом с мальчишкой лежало ружье.

– Во! Нашли?

– Не знаю. Он его принес… Хочешь курить?

Я не стал курить. Я пошел попить воды, и меня до чертиков напугал Пеэт. Я его вообще не заметил. Он лежал в ванной, сливаясь с грязным бельем, и, когда я взял обрезанную бутылку, которой они тут зачерпывают воду из ведра, Пеэт зашевелился… Я чуть не вскрикнул от неожиданности. Выскочил из ванной комнаты, схватил ружье и пошел в канцелярию. На крыльце столпились и курили сквоттеры. Увидев меня с ружьем, они воскликнули: «О, ты нашел!.. Ух ты!.. Смотрите, он его нашел!.. Каземат нашел ружье Шпалы!..» Они сказали, чтоб я шел прямо в апартаменты Нивалиды, все дела теперь решают там. «Хозяйка не встает, все решает в постели…» Из-за моих пустяков можно было и не беспокоить Хозяйку. Идти к ней не хотелось, но мне сказали, что там все собрались. Я спросил: «И Эркки там?» – «И он там, – ответили мне, – и Кустарь, и Шпала, и Шарпантюк, и Тёпин – все там». Делать было нечего, направился к ней. В коридоре и прихожей было полно народу – ждали, когда она всех примет, обсуждали, гудели. Было много незнакомых личностей, пожилых эстонцев, которые, узнав о состоянии Альвины Кирс, пришли к ней по каким-то делам. Меня это удивило. Какие у них с ней могли быть дела? Я протиснулся к самым дверям, где на стульях и скамеечке ждали важные, солидно одетые офисные люди, похожие на должностных лиц, а один был похож на шпиона, или актера, который пришел на кастинг в шпионскую комедию, – присмотревшись ко всем еще раз, я подумал, что все они были похожи на актеров, пришедших на кастинг, и невольно улыбнулся. Я не полез вперед них, встал и, от нечего делать, смотрел на мрачное представление, которое разыгрывалось в шикарной комнате Кирс.

Там шло мрачное заседание при свечах, молча пили водку. Все шептались и вели себя так, будто боялись чего-то неминуемого, боялись и все-таки ждали, когда оно наступит. Где-то скулили собачки. Шпала часто менял состав своей банды собутыльников – в этот раз к столу были допущены: горластый анекдотчик Шарпантюк, плюгавый и как всегда смешливый Лутя (он безвольно растекся, уронив голову на руки), до грифельности серый Треф и незнакомый тип, застывший с мобильным телефоном. Это казалось очень странным. В комнате все переставили. На стене появился большой дурацкий ковер, на пол тоже постелили старый, сильно драный ковер (настолько ветхий и грязный, что я невольно подумал, что хороший, наверное, унесли и постелили этот). Обычно у Хозяйки царила легкая бесшабашная, даже немного безумная атмосфера: обязательно валялось белье, какие-нибудь журналы и безделушки; места было много, света тоже, гремел голос Аллы Пугачевой, работали вентиляторы, и безумствовала канарейка или попугаи в клетке, бегали друг за дружкой вертлявые собачки. Альвина Кирс жила нараспашку и громко, любила бодрую музыку, выбрасывала пустые бутылки из-под шампанского в окно, вешала на стены огромные зеркала, перед которыми вертелась в новых нарядах и париках, а по пьянке била их и плакала, матюгалась. Пластинки на гвоздики тоже вешала, ужасно криво, могла вылезти в окно и позвать к себе кого-нибудь – и молоток с гвоздями захвати!.. Человек брал молоток и гвозди, шел к ней и долго не понимал, чего она хотела, в чем состояла ее просьба. Она брала пластинку, подносила к стене и говорила: «Бей сюда! Бей прямо в дырку! Посередине! Смелей!» Варварство, но что поделать, Хозяйка просит… и человек ставил гвоздик в дырочку посередине пластинки и бил молотком, вгоняя гвоздь в стену. Сумасбродная Хозяйка брала другую пластинку – и все повторялось, пока на стене не болталось десять вкривь и вкось прибитых пластинок. Нивалида ходила и крутила их несколько дней, напевая: крутятся-вертятся диски, крутятся – вертятся диски… а потом это ей надоедало, и она приглашала других, которые выдирали гвозди, чинили стену, она устраивала ремонт каждый год. В похмелье она была тихой и покорной, как овечка, вызывала меня к себе, я ей читал дамские романы, шпионские триллеры, приключения агента 007 и Тарзана, она слушала, плакала и засыпала, во сне она громко храпела, я переставал читать, тихо сидел, посматривая кругом, на стенах блестели дурацкие картинки, которые она, как четырнадцатилетняя, малевала лаком и цветными карандашами, в большой рамке были собраны старинные фотокарточки родственников, был целый закуток со старым комодом, вывезенным из прошлого, вместе с бабушкиными брошками и фарфоровыми слониками. Теперь здесь устроили нагромождение: мебель и цветы сдвинули, клетки с птицами вынесли, собаки где-то визжали, их заперли в одной из комнат… За большим столом сидели угрюмые мужики со своими дурами, расставили бутылки, зажгли свечи, и всегда пестрая комната погасла. Сидели тихо, как на поминках. Их женщины, все одинаково размалеванные, бурые от загара, как куры гриль, поглядывали в сторону большой постели, стоявшей в глубине комнаты, на которой возлежала Кирс. Хозяйка принимала каких-то людей с бумагами, тянулись бесконечные переговоры. Она медленно вникала, слушала, мычала свое, перед ней разворачивали бумаги, ей что-то пытались втолковать, она капризно взмахивала своей неуклюжей рукой, поправляла свалявшиеся волосы и просила новых объяснений; человек с бумагами впадал в недоумение – какие еще объяснения, что же тут не понять? Долги надо возвращать! Выплаты шли, шли – и перестали! Надо платить!

– Платить? Я? Кому? Вам? – шепеляво возмущалась Кирс и на Шпалика поглядывала. Так как ее речь после инсульта была сильно нарушена, ответы ее занимали слишком много времени. Альвина требовала отсрочки на месяц, год… Она говорила медленно и глухо, ее переводил на эстонский Эркки. Он забрался в дальний угол, сидел на подушке подле Альвины, буквально под ее локтем, и тоже проявлял очень много заботы о ней, что меня сильно изумило. Отчего он с ней так сблизился, чего вдруг? Неужели поездка в Сенегал что-то изменила? Траулер представляет какую-то ценность? Или то, что на нем собираются возить, внушает ему перспективы? С другой стороны на маленькой табуретке сидел, по-турецки скрестив ноги, наш мастер. А он тут что делает? Он грустно смотрел на тумбочку, что-то говорил подруге Альвины, которая больше походила на медсестру (наверное, она и была медсестрой, при ней была сумочка, с какими приезжают врачи «скорой помощи»). Над изголовьем дивана торчал блестящий медицинский штатив с бутылочкой и трубочкой для внутреннего вливания. Кустарь говорил с похожей на медсестру женщиной и поглядывал на бутылочку с трубкой.

Триста евро, думал я, и вознаграждение за найденное ружье. Получить и уйти… Но у других дела были поважней, их принимали. Степенно входили красиво одетые люди, по всей видимости, прибывшие из важных офисов, из центра города, и с бумагами, на которых стояли печати, что было, несомненно, очень важно. Бухгалтерша суетилась. Она была сильно нервной и напуганной, ее руки тряслись, голос дрожал. Видимо, дела плохи. Или слишком серьезные приходится принимать решения…

Мне быстро все наскучило, хотелось есть, но я боялся стошнить, ноги до сих пор дрожали. Шпала, кажется, был трезв. Я подавал ему знаки, хотел ружьем выманить, но он меня не замечал. Разоделся как фанфарон, весь торжественный и важный, в черной рубашке, бордовом костюме, с цепочкой на шее, новыми часами. Был он и мрачен, и как-то глупо весел, неуверенность и озабоченность придали ему уязвимости. Я подумал, что он эти несколько лет недурно царствовал, и, если Хозяйка прикажет долго жить, он все потеряет, возвращаться ему наверняка не к чему. Поэтому он отчасти походил на игрока, который поставил на кон все и ждет, глядя на вращающееся колесо рулетки: люди входят, вносят бумаги, получают подписи и уходят, – колесо вертится… Какая из этих бумаг решит его судьбу? Наверное, он начинает свой последний запой, не спеша, как входят в холодное море. Я разобрал, что кто-то из пришедших говорил о приобретении земли, и это мне показалось любопытным. Я посмотрел на человека – очень хорошо одетый эстонец, немного плешивый, лет шестьдесят, деловой. Неужели она согласится? Кажется, Альвина давала свое хриплое согласие. Неужели? Она всегда была против того, чтобы распродавать земли! Они решили договариваться. Он делает предложение, она легко соглашается. Шпала угрюмо смотрел на человека, получившего подпись, поставил и печать прибывший сюда нотариус. Как! Все? Так это делается? Как просто! Радостно улыбаясь, человек попрощался с Хозяйкой и торопливо вышел (нотариус за ним выскользнул тенью). Шпала смотрел им вслед, мрачно облизывая губы. Толкнул Лутю, сказал, чтоб налил. Выпили, и Лутя снова растекся по столу…

Она была совсем беспомощной после удара. Наверное, не понимала, что делает. Пила она по-прежнему, несмотря ни на что, даже в таком состоянии! На тумбочке возле ее огромного ложа стояли россыпи бутылочек виски и коньяка. Маленькие бутылочки прекрасно гармонировали с лекарственными пузырьками, и я подумал о тех временах, когда врачи запросто выписывали опиум и морфий от головной боли, а также лекарственный абсент. Кажется, Герард Реве писал, что в Голландии еще совсем недавно, в семидесятые годы, от депрессии врач мог выписать амфетамин. Она что-то мычала и слабой рукой подписывала какой-то документ, который ей поднесла деловая эстонка с пышной прической. Определенно, чокнутая старуха не соображает, что подписывает. Я глянул на Шпалу – он был подавлен и даже побелел. На визитерше была юбка выше колен, ноги были толстые, в блестящих чулках, и, когда она наклонилась, я заметил, как Шпала посмотрел ей на задницу. Хозяйка поставила подпись и взвыла. К ней подбежала подруга, поправила подушки. Женщина с папкой отскочила и чуть не упала, запнувшись о ковер. Шпала ее поддержал, даже не поднимаясь. Она отшатнулась от него, он устало повел бровями и ухмыльнулся. Нивалида сползла с подушек и потянулась к тумбочке. Одна подушка упала. Кустарь ее ловко поймал и втиснул, фамильярно отодвинув Хозяйку, на место, за спину. Похожая на медсестру подруга перебирала пузырьки, показывая ей.

– Этот?..

– Не, – мычала Кирс, продолжая указывать на тумбочку трясущимся перстом, лак на пальце блестел, маникюр был свежий и изощренный, но пальцы были омерзительно скрючены и тряслись ужасно.

– Этот?..

– Э… э!.. – Кирс помотала головой, разметав волосы по лицу.

– Коньяк?..

– А!.. А!..

– Хорошо. – Подруга накапала в стакан коньяку. – Вот так, моя лапонька, Альвинушка…

Женщина с бумагами, умело скрывая отвращение, отошла, цокая каблуками, встала у дверей, застегивая кожаную папочку. Нивалида раскашлялась ей вслед, будто что-то хотела сказать, вместо нее Эркки выкрикнул по-эстонски:

– Спасибо вам, говорит Альвина!.. Приезжайте еще!.. До свидания!..

Дама в дверях остановилась, с небольшим поклоном поблагодарила, со всеми попрощалась, пожелала госпоже Кирс поправляться и громко пошла по коридору. За ней поспешила бухгалтерша, они отправились в канцелярию.

Подруги Нивалиды расступились, сели за стол, и только теперь я смог рассмотреть Хозяйку. У нее было красивое платье и новый парик, украшения… но кожа на ее щеке дряблая и пожелтевшая, это было заметно сквозь всю ту пудру, которой ее посыпали. Браслеты с часиками усугубляли ветхость ее единственной руки, и кожа на руке стала сущая ветошь! Слава богу, подруга опять ее заслонила от меня, поднеся стакан с коньяком и пришептывая «захворала, бедненькая наша».

Нивалида не могла даже держать стакан, она пила через соломинку. И я подумал: как же это противно – пить чистый коньяк через соломинку! Неужто коктейль было не сделать? Тут же вспомнил, что она предпочитала чистые напитки… Другая подруга приняла из рук Шпалы сигаретку в мундштуке и понесла своей дорогой Альвине Степанне… Эркки принял и сказал, что он подержит… Кустарь сидел на стуле подле кровати и проявлял о ней не меньшую заботу, что меня удивило, он помогал ей поймать соломинку, держал стакан, с наслаждением глядя, как жидкость убывает, и даже сказал: «Оп-ля, какие мы молодцы, все выпили!..» Эркки подносил к ее губам мундштук, она затягивалась и что-то говорила ему, он кривился от деланого смеха и потирал свою бороду, вздыхал, насупившись, кашлял и сопел, а потом пересказывал слова Хозяйки:

– Какая же стерва эта Ребане!.. Жадная блядь, свою собаку сама заморила, чтобы не платить за усыпление!..

Все грохнули со смеху. Опять я подумал, что Эркки сильно осунулся после Африки. И зачем он так вертится подле нее? Ему-то что? Зачем столько стараний? Еще неизвестно, что у нее осталось от капитала после стольких лет кутежа… может статься, у нее нет и ста тысяч евро!

Наконец, Шпала заметил ружье и обрадовался.

– О, ты нашел его! – Он протянул руки. – Давай его сюда. – Я подал. – Отлично! Я уж и не надеялся…

Он дал мне двадцатку, я напомнил, что мне не выплачено…

– Ага, погоди минутку… Видишь, кое-какие дела…

Человек с бумагами получил подпись и что-то говорил, заглядывая в свой телефон, у него, наверное, в телефоне были записаны вопросы к Хозяйке. Я гадал, кем мог быть этот человек. Он покупает или продает? Загадочный тип. Эркки переводил Нивалиде, она кивала и неразборчиво отвечала, хрипела – Эркки наклонялся к ней, она ему в самое ухо сопела, он качал головой, говорил «Угу, угу…», поправлял свои отросшие волосы и, прочистив горло, пораскинув умом, важно толковал ее слова деловитому человеку с бумагами. Тот наклонялся с притворной улыбкой и что-то говорил Хозяйке, нерешительно поглядывая то на Эркки, то на нее. Эркки махнул Шпале. Тот медленно подошел и наклонился над самой постелью. Так они вчетвером шептались с минуту. Наконец, Шпала выпрямился и вернулся за стол. Высокий человек тоже выпрямился, вздохнул, краска отлила от его лица, его глаза блестели, он казался заинтригованным: «Jah, jah», – повторял он, застегнул папку, похлопал ее, улыбнулся, пообещал позвонить кому-то, перезвонить ей, улыбнулся Шпале, со всеми попрощался, слегка кланяясь, пожелал Хозяйке скорейшего выздоровления и пошел к дверям. Шпала подскочил и открыл перед ним двери, жутко улыбаясь. За спиной Хозяйка сипло стонала:

– Ну да, поправлюсь я, скорей в гроб сойду…

Я тоже хотел уйти, но Шпала мне подмигнул, указал на стул. Я застыл, не понимая, зачем я ему.

– Сядь, – коротко сказал он, прикрывая дверь. – Задержись.

Черт. Мне это не понравилось. Я ничего им не должен, если что… Ни на какие угрозы не поддамся. Но вспомнил волка, его глаза, и мне стало наплевать на Шпалу. Ну-ну, давай… Я сел, закинул ногу на ногу и, повторив сумму громче обычного, посмотрел на Хозяйку.

Она меня не заметила до сих пор. Наверное, и ослепла частично. Она возилась в постели, толчками устраиваясь. Вот же ее разбил инсульт. Я вспомнил, что мой дед тоже на всю левую сторону был сильно парализован после инсульта, и тоже после пьянки, проснулся и не мог пошевелить левой стороной. Мне стало ее немного жаль. Но как отвратительна она была! Еще больше, чем прежде! Она неловко повернулась, показывая мне свое наполовину перекошенное омертвелое лицо, изо рта свисали слюни, и Эркки платочком снимал их… Я хотел отвести глаза, но вдруг с нее сполз парик, оголяя череп.

– Ах ты черт, – сказал Кустарь и полез его поправлять. – Вот так, вот так, Альвина Степанна, сейчас я вам его поправлю…

Старуха заблеяла:

– Ну-у… бы… гуу… да… бла… на… ху…

Голова Альвины Степанны ослабла, поникла и, продолжая что-то мычать, мягко покатилась… прокатилась по ее телу, одеялу, кровати, с легким искусственным треском упала на ковер и, все так же возмущаясь и ухая, покатилась по полу.

Я обеими руками схватился за стол.

– Блядь, – выругался Шпала. – Ну вы даете…

– Черт! – Кустарь бросился за головой.

– Ой, сорри, – сказал Эркки и захихикал. В его руках вздрагивало и шевелило единственной рукой жалкое тело Альвины Степановны, из которого торчали проволочки и металлический штырь. Это был манекен!

– Аккуратней, обалдуи! – гаркнул Шпала. – Нам сейчас нотариуса принимать.

– Бедненькая наша, – сказала ее подруга, подняла голову с пола, отряхнула, поцеловала и подала Кустарю.

– Да все нормально, Шпалик, – отвечал Кустарь. – Закреплю сейчас получше… Небольшая заминка… Сейчас все будет тип-топ!

– Смотри у меня, чтоб больше таких накладок не было.

– Хотели нашего друга немного разыграть, – сказал Эркки и помахал мне рукой манекена. – Умерла прошлой ночью, – сказал он, будто это могло объяснить этот фарс.

– Да, – подтвердил Шпала. – Неприятная история. Ничего, выкрутимся… Так сколько мы тебе должны?

– Триста, – проговорил я, жалея, что не сказал изначально пятьсот.

Шпала отсчитывал деньги, уже хотел их отдать, как послышался гулкий стук. Я аж подпрыгнул. Удары!

– Закрой дверь, – страшным шепотом скомандовал мне Шпала, и я бросился к замку, взялся за ручку, не зная, как закрыть дверь.

Опять смех. Все смеялись надо мной. Я почувствовал себя дураком. Разыграли, говнюки! Шум шел не от двери. Кровать, на которой полулежали, приделывая искусственную голову к манекену, Кустарь и Эркки, ходила ходуном. Что-то билось под ней, волновалось, что-то ползло, усиливая во мне ощущение дурноты, – ну, что там еще? Из-под кровати показался карлик Тёпин.

– Фу ты, мать моя женщина! – запыхался он, встал, потянулся. – Ох! Дышать там нечем, – сказал он, снимая с усов паутинку. – Хоть бы пропылесосили…

– Да сидел бы уж, нормально справляешься, – сказал Кустарь.

– Как там рычаги? Удобно? – спросил Эркки.

– Да удобно, вот только пыль… – Тёпин нахохлился, как воробей, вжал свою громадную голову в плечи и яростно чихнул. – Ох!..

– А ну, быстро полезай обратно! – топнул на него Шпала. – Нотариус уже едет. Не вздумай там чихнуть!

– Эх, служить так служить, – сказал Тёпин.

– Останешься посмотреть? – спросил меня Шпала, давая деньги. – Или поедешь?

– Поеду, – сухо ответил я.

Елозя ногами, карлик полез под кровать.

Только в автобусе я вспомнил, что не вернул двадцать евро пацану. Вспомнил его приоткрытые глаза, стало не по себе.

На следующий день я нашел в себе силы, преодолел отвращение и позвонил Кустарю; рассказал про ружье, вознаграждение, волка…

– Да, да, – отвечал он, посмеиваясь, он слушал невнимательно и не почувствовал драматизма моего рассказа, он смеялся и отвечал невпопад, – да ерунда, брат, все уладим… конечно, пацану двадцать евро… – Ему было не до меня, не до моих волков. – Тут кое-что интересное намечается… Вот Эркки идет… Эркки!.. – И он передал ему трубку.

С ним я разговаривал, едва сдерживая раздражение. Он слушал меня и тоже посмеивался:

– Ну, что ты завелся?.. Во завелся-то, во дает!.. Да не кипятись ты так! Думаешь, мне нравится тут торчать, с этой куклой? Нет, конечно. Дело надо довести до конца. Дал слово. С другой стороны, слышь, это же прикол! – Он хохотнул. – Такой спектакль! Ты бы видел… – Это меня разозлило. Нет уж, я не хотел смотреть их спектакль. – Да будет тебе. Ты бы умер от смеха! – Я сказал, что больше не поеду в Пыргумаа. Я видел волка. – Ну и что? Подумаешь, волка он видел. Я с живым крокодилом в Африке разговаривал, с крокодилом в обличье человека. Это, я тебе скажу, такой ужас, я удивляюсь, что в штаны не наложил. Он сказал, что, ежели мы не приведем гребаное судно в порядок и не отвезем кое-что куда следует, нас всех съедят, понял! Я думал: все, приехали… И смотри, ничего. У меня второе дыхание открылось! – Я спросил, что они собираются делать с телом Нивалиды. И что будет, если обман выяснится? – Откуда мне знать! Мое какое дело? Я слова выдуваю… Ха-ха-ха! Вчера полчаса нотариуса за нос водили. Это был пик нашего мастерства с Кустарем. Она была как живая, клянусь тебе! Настоящая Хозяйка… Он к ней так уважительно – госпожа Кирс, а мы ему… – Послышался хохот. Долго смеялся. Наконец успокоился и сказал: – Для меня как вентролога это высшее, пик!

Последние кадры

Премьера нашего фильма состоялась в Нарвском колледже Тартуского университета (при поддержке посольства Германии и Goethe-Institut) в рамках панельного обсуждения визуального искусства и политики на большой конференции, посвященной тридцатилетию падения Берлинской стены. Это было похоже на конгресс сектантов, которые то ли праздновали вознесение очередного святого, то ли ожидали пришествия инопланетян, – все выглядели счастливыми. Нам устроили экскурсию по городу, всюду попадались веселые, улыбчивые люди с особым взглядом, будто ускользающим за горизонт. Свежая краска на асфальте и скамейках наводила на мысль, что нас выгуливали по особо отведенным местам.

Мы показывали фильм в числе семи приглашенных документалистов и местных, было еще два немецких, девушка из Белоруссии, был один питерский начинающий режиссер игрового кино с тремя актерами, и один совсем юный (двадцати еще нет) документалист из города Никеля, что на самой границе с Норвегией, его фильм был о детях и милитаристском воспитании. За ним по заданию приехали тролли и гугушки: гугушки во время показа испускали отвратительные вздохи и как по команде бормотали под сурдинку: «враки», «ложь», «пиздеж» или «бляпиздецговнокакое». Досталось всем, тролли активно срывали круглые столы, не давая российским артистам говорить, обвиняли их в искажении фактов и кричали, что ничего такого, о чем те снимают и говорят, сами тролли в российских реалиях не наблюдают. «Вы все врете! Вы все врете!» – скандировали они.

«Везет им, – сказал Кустарь, имея в виду российских режиссеров, – какая команда поддержки! Смотри, успех гарантирован. А на нас никто не обратит внимания».

И он был прав. Все внимание было захвачено гугушками и троллями. Их снимали, а вместе с ними и россиян, на которых кричали гугушки и тролли. Куда бы ни приезжали теперь россияне – киношники ли, художники или литераторы, – я заметил, что к ним всегда особое внимание, от них словно чего-то ждут, как если бы Россия действительно была пупом Земли, где родятся редкие таланты. Насчет кино и прочих искусств не знаю; что же касается литературы, то с нею там давно разобрались, учредив премию Большая книга – эту грандиозную могилу, в которой каждый год триумфально хоронят русскую литературу, возводя над нею три обелиска. Я догадываюсь, отчего столько внимания к россиянам у европейцев: они не ждут появления исключительно даровитых поэтов или невероятных достижений в области искусств, они ждут просвета на затянутом тучами горизонте, они ждут оттепели. На нас всем было как-то наплевать. Нас и не заметили бы, если бы Кустарю не пришла гениальная идея выпустить меня перед показом фильма в костюме «Нептун 2.0». Я жарился в костюме, ходил по залу, прохаживался по коридорам колледжа, сидел на плитняковом подоконнике с книгами и стопочкой дисков, меня никто не узнавал, и отлично. В моем стимпанковом костюме я чувствовал себя спокойно. Если бы кто-нибудь меня узнал, я бы шутливо поиграл лампочками. Если бы это не отпугнуло любопытных, я мог и сиреной взыграть. В крайнем случае, сказал я себе, дурея от духоты, если кто-то начнет говорить, будто я лью воду на чужие мельницы, то устрою взрыв мозга – хлопну себе по мембране, и все вокруг в кровавом дерьме!

В середине фильм провис, было слишком много нашего клуба. Томилин зачем-то добавил несколько Костиных монологов, которые под конец превратились в фарс: на девятом этаже Театра сидит Эркки с куклой Константина – председатель в сиреневом пиджачке, Эркки почти нет в кадре, есть его бедро, на котором и сидит кукла на фоне зала. Кукла открывает рот и взмахивает ручками, будто говорит, но говорит Константин, настоящий председатель, они сверху наложили его монолог, один из записанных на диктофон, и говорит он вот что: «…Стало спокойней жить? Наоборот, стало хуже. Нет ни гармонии, ни покоя, ни красоты. Одна пошлость и грубость, один раздор и раздрай, грызня, сплошная грызня и проклятый национализм. Я бы даже сказал: большевизм возвращается. И в наши страны Евросоюза тоже, но в другой шкуре. Какие ценности провозглашают в современных государствах? Образ жизни… какие-то лозунги… все те же масскульт, массовый психоз, массовое потребление… Но в первую очередь: что такое европейские ценности? Я пытаюсь постичь. Я не понимаю… какова цивилизаторская миссия Европы? Я теряю надежду понять. Я хотел бы увидеть в современном обществе провозглашение ценностей развития человека – без национальности – просто человека, свободного, необязательно сверх– или богочеловека, нет, я говорю о таком человеке, который не повязан корпоративной этикой, чихал на политкорректность, не носит маску, костюм, галстук, человек, не одержимый карьерным ростом или устремленностью к благам. К черту блага, комфорт и стандарты! Мы задыхаемся в этом пластиковом мусоре! Я говорю о развитии человеческих качеств в каждом индивиде! Мне плевать на тех, кто ругает эту девушку. (Речь идет о шведской студентке, которая не позволила самолету взлететь, потому что в нем находился афганский беженец, которого должны были депортировать в Афганистан.) Я восхищаюсь ею. Ее слезами, эмоциями, ее справедливым возмущением. Молодец, говорю я. Потому что она живая. В мой адрес летели всякие упреки, самые разнообразные камешки запускали в мой огород. И исламоненавистники, и беженцефобы, и ксенофобы, и кто только не… но я не боюсь, не боюсь… Некоторые вполне разумные люди говорили мне: все это бессмысленно потому, дескать, что этого афганца все равно тю-тю обратно в Афган отправят, в другом самолете, на следующий день или… Но это будет другой самолет! Понимаете? Это важно. Система запнулась. Так я говорю: пока есть самолет, хотя бы один из ста тысяч, в котором найдется девушка, которая встанет и не позволит, чтобы беженца отправили обратно в Афган или другую страну… Я сейчас не о судьбе несчастного депортированного говорю… честно говоря, речь в данном примере не о нем вообще!.. Я хочу, чтобы она была тем человеком, которого выбирают в качестве представителя нас, европейцев. Чтобы было так: если говорят европейцы, то вспоминают ту голубоглазую шведскую девушку. Она – лицо Европы. Я немного не о том, что называют прагматическим аспектом волевого решения, я не о рациональном вообще. Я скорее о бессознательном, которое необходимо насыщать осознанными волевыми актами, один из которых ее поведение в самолете, и я бы хотел, чтобы такие волевые акты наполняли наше коллективное бессознательное все больше и больше, чтобы обогащался каждый из нас. Я знаю, что скажут трезвомыслящие, они скажут: а зачем нам это нужно? этот бунт… эта анархия… эта юношеская строптивость… что она вскочила?.. что она знает о том человеке?.. что нам известно о том беженце? Ничего, отвечу я. Ага, скажут они, так, может, его справедливо и по закону отправляют? Да, скажу я, очень может быть. Но я не о том сейчас говорю. Я говорю о воле, об эмоции, о слезах, о желании выразить свой протест, я говорю о способности человека вопреки порядку и институционализации встать со своего места и сказать «Нет!», я говорю о человеческом духе, о человеческом сопротивлении, о способности человека возмутиться и сказать: я не согласен, я не буду сидеть сложа руки, я не согласен с тем, что человека куда-то там депортируют, не согласен, у меня есть Я и оно вопиет! Я говорю о живом проявлении человеческих чувств. Голос единицы тоньше писка, заметят мне. Да, он тоньше. Но есть одна бесценная, на мой взгляд, фотография предположительно Августа Ландмессера. В толпе приветствующих Гитлера нацистов стоит человек, который не поднимает руку. Я об этой руке, которая не поднялась в знак приветствия Гитлера. Я об этой силе духа сейчас говорю. Она с нами, эта сила в нас. Я спрашиваю: есть ли в нас эта сила духа?..»

Для меня этот монолог был полным сюрпризом. Томилин основательно все перекрутил, там было много того, чего я не видел совсем, и чего не было в титрах, которые я переводил на английский. Признаюсь, титров было много (больше ста страниц), я устал, мне помогла секретарша, она здорово нас выручила.

В финале появились фотографии, которые сделал Томилин. Я их долго ждал, и они мне понравились. Черно-белые стилизации под литографию. Они красиво выплывали и, вращаясь, уплывали. На каждой был уничтоженный мною объект искусства. Фотографии чередовались кадрами, на которых я сжигал их. На мне «Нептун 2.0», на спине рюкзак с зажигательной смесью и баллоном. Я направляю сопло на сгнившую статую скелета с обломанными клешнями, он опирается о распятие, я сжигаю его, иду дальше по залу, на экране долго горит скелет, он охвачен пламенем, с него стекают ручейки сгорающей пластмассы и прочего горючего материала, горят остатки плоти, горят нейлоновые суставы, древесная труха, трескаются кости, лопается гипс, отваливается, как скорлупа, показался проволочный каркас, стальные штыри, по которым стекает сгорающий пенопласт. За кадром Кустарь говорит: «Одно мое творение уничтожает другое… (Он имел в виду „Нептуна“, конечно, а не меня.) На место уничтоженной статуи я поставлю новую. Я не Сатурн, пожирающий своих детей. Я всего лишь иду вперед. А когда идешь вперед, неизбежно оставляешь что-то позади. Мы решили, что очищение зала огнем будет иметь символический характер. (Поэтому выбрали меня – человека Сатурна.) Но это не значит, что мы уничтожаем мои работы, и Театр исчезнет. Вовсе нет. Мы починили обогрев, здание будет отапливаться котельной, я сам буду котельщиком, и еще есть люди, все нормально. Я иду дальше. Поэтому место надо освобождать. Я вижу, и я творю. Я выпускаю из себя творения (на экране появляется мастерская Кустаря, где много начатых работ). Для чего я это делаю? (Он повторяет вопрос, который неожиданно задал ему Томилин, он и делал это интервью для фильма – последние удары кистью.) Я не знаю, я не задумываюсь, я иду дальше. Не задерживаюсь. Не позволяю крови застаиваться. Я хочу добраться до самых больших скоростей и мощностей. Я хочу увидеть поток такой, с которым я уже не смогу совладать. (Вопрос: «И что вы сделаете, если такой поток увидите?») Я брошусь в него, не задумываясь. Понимаете, я думаю, что нет смысла бояться и жить, если ты не живешь на полную мощь. Мне уже за шестьдесят, отступать, как говорится, некуда. Для чего я живу? Чтобы порождать и порождать этих странных существ. Создавать композиции, писать картины, которые я наконец-то имею возможность здесь выставить на всеобщее обозрение, хотя место для выставочного зала очень странное, но вполне уместное, тут все совпало, я считаю, все совпало. Думаю, что Вселенная так устроила, чтоб именно так и получилось. Мне кажется, в кои-то веки я в гармонии со Вселенной. В ней тоже, в основе основ ее, буйствует творческая сила, которая творит, порождает, создает планеты, звезды, существ, не задумываясь, а для чего я это делаю? Глупый вопрос, я думаю. Сила ткет миры, выдувает космическую пыль. Мы не знаем, для чего. Я следую этой силе. Я с ней танцую. Я с ней пою, ваяю. Я чувствую ее во мне. Она идет сквозь меня. Потом это прекратится. Придут другие. Они будут ваять, ломать, объявлять меня фальшивкой, чтобы создавать свое, что-то, что они объявят подлинным, но в их основе будет буйствовать та же творческая сила, что движет мной пока что…»

Улыбка Кустаря, немного застенчивая. Улыбка человека, который не хочет казаться излишне самоуверенным. На мгновение улыбка исчезает, и я вижу, как Кустарь счищает, медленным движением, пятно с руки, размазывая это пятно. Томилин показывает нам это неспроста. Он замедляет съемку. Я не смотрю на пятно, я смотрю на лицо художника: это лицо несгибаемого человека, который произнес каждое слово не просто так – за всем сказанным была его несокрушимая уверенность и что-то еще, без чего он не стал бы тем, кем он стал для нас.

⁂

Мы с Эркки отвезли мои книги на склад. Там он заигрывал с молодой кладовщицей, я забегался – пачки были тяжелыми, и было их немало, – так замаялся, что споткнулся о поддон, растянулся. Они расхохотались.

– Ну, ты, писятель, даешь!.. – засмеялся он. – Не тянешь, брат, ты больше не тянешь! Ха-ха-ха! Давай помогу.

Я не обиделся, тоже посмеялся, но ногу сильно расшиб. Он помог с книгами, стрельнул номер телефона кладовщицы, мы отъехали покурить, встали в укромном кармане, я попытался его подковырнуть:

– Ты к такой молодой подкатил, я тебе удивляюсь, а что жена?

– Ой, она после Африки меня в дом не пускает, говорит: неизвестно, какие болезни ты мог подцепить, пока не проверишься, на порог не пущу. – И рассмеялся.

– И что, ты будешь жить в Пыргумаа? Как там дела, кстати?

– Да кто знает. Пока там с Кустарем расширяемся, много дел, и Шпалик платит реальные бабки, и не надо в поле в маске бегать… Нивалиду похоронили, чин чинарем, проводы устроили, скромная пьянка, Шпала взялся экономить, никакой пальбы, никаких масок…

– Все теперь принадлежит ему?

– Да. Он уже кое-что продал. Хочет продать как можно больше земли эстонцам. Чтобы строились и жили – чтобы не говорили, мол, «русская деревня». Достало, говорит: «русское гетто», «русская деревня». Сколько можно жить, как вошь на лобке! Не знаю, кто ему это втолковал, хочется верить, что он прислушался к моим советам, но у него без меня советчиков хватает. Ну, с воображением у Шпалы всегда было в порядке. Он и тут ведь неплохо развернулся. Придумать такой хоррор – надо воображение иметь. Он и пытал не просто так, а под Marillion! Короче, последний раз он вообще сказал, что хочет привести в Пыргумаа город. Понимаешь? Говорит, мы не станем сидеть на отшибе. Сделаем, говорит, так, что они сами сюда придут. Жить отдельно не имеет смысла. Надо, чтоб здесь жило друг с другом как можно больше людей, всякой всячины, рестораны, супермаркет, уже с литовцами ведет переговоры, предлагает «Максиму» открыть, но, понятное дело, пока людей нет, никто не откроет. Не знаю. Социальный дом для бомжей хочет из административного здания делать, прикинь! Это вообще! Замыслы генеральские. А там посмотрим. Пока по всему видно, крепкий будет Хозяин!

Я вспомнил про волка, но он перебил, рассказал, как они дурили людей с Кустарем, держали под кроватью Тёпина, катали куклу Хозяйки в инвалидном кресле, все подходили, здоровались с ней… Он смеялся, а мне это не показалось смешным, но я подсмеивался… Докурили и поехали. Всю дорогу обсуждали фильм, который ему после монтажа показался чужим. Он придирался: Томилин переставил эпизоды по-своему, откусил там, порезал тут…

– Все не так, как я задумал…

Я не стал говорить, что никто не знал, каким Эркки свой фильм задумывал…

– Даже назвал не так.

Никто не помнил, было ли название… Он и заканчивать его, как мне казалось, не собирался. Это был очень лохматый проект. Эркки с ним сжился… а теперь фильм закончен, и сделал его Томилин. Эркки ревновал и злился.

Мне фильм понравился, и Кустарь, и Костя были довольны. После просмотра Костя подошел ко мне и негромко сказал, что фильм получился сильный и для нашего клуба программный; он удивился тому, как находчиво мы использовали его монологи; нигде еще так громко и полновесно его заявления не прозвучали, как за кадром фильма.

– Я хотел, чтоб было больше личных историй, а он все убрал. – Эркки вздохнул. – Я делал раскадровку, но он все переставил! Все!

Сам уехал, все бросил, а теперь возмущается! Но я только спросил:

– Ты недоволен?

– Да нет, доволен. Гора с плеч…

– Вот и отлично. Томилин проделал огромную работу.

– Да, конечно! Не, он молодец! Дело сделано. Самое главное, дело сделано…

– Вот именно. Дело сделано.

– Да, – согласился он. – Пока другие нас костырили, мы во им! – Заломив правой рукой в локте левую, он показал в окошко шиш и расхохотался ненормальным смехом. – Во! Видали? Вот так! Ха-ха-ха! Что сделали они, все эти клинические комментаторы новостных порталов, что они сделали?.. А мы… О го-го! Документалка! И это важно! Потому что Кустарь в любой момент может все в пепел обратить. Он же такой. Сегодня строит, завтра сжигает. А у нас вот – документальное свидетельство трудов его и наших. Пусть все видят! Мы же не птахи небесные, мы – люди. Все должны знать, что мы жили не так, как все. Правильно я говорю?.. Мы не по струнке ходили все эти годы. Мы боролись!

Я с ним осторожно согласился. Опасаясь, что он опять взорвется, я надвинул шапку на глаза и притворился, что немного отключился. Ехали молча. Затем встали.

– Что там такое? – Он вглядывался, прищуриваясь. – Ничего не вижу…

– Что?

– Что там впереди? Пробка, что ли?

Действительно, впереди была большая дорожная пробка. Двигались какие-то огоньки поперек дороги.

– Дети с фонариками? Сегодня вроде не День святой Люсии…

– Да у нас и не отмечают… Вон полиция… Смотри, патруль стоит. В чем дело? – Эркки тер глаза. – От дорожных огней и всей этой монтажной мутотени у меня стали болеть глаза. Ничего не вижу… Нет, это не дети… Ах, твою мать, вот в чем дело, понятно…

– Что? Что?!

Он изменился в лице, высунулся в окно и крикнул несколько финских ругательств. У меня тоже зрение слабое. Почему он вышел из себя, почему кричит на огоньки? Присмотревшись, я понял: это были не дети с фонариками, это шла колонна людей с факелами и транспарантами. Они бодро пересекали дорогу, видимо, направляясь на митинг. Их было на удивление много. Кое-кто шел между вставшими в пробке машинами и делал отвратительные жесты. Высокий, наголо бритый парень важно прошел в нескольких машинах от нас, он шел задрав нос и нагло ухмылялся, поглядывая на водителей. Его куртка была распахнута. Видны были крупные ключицы, мясистая грудь. На голой толстой шее болтался черный лапчатый крест. Еще один бритый, с вызывающей татуировкой на виске, так же выкатив грудь, шлепал по луже большими военными ботинками на шнуровке. Третий, ростом пониже, в тяжелом кожаном плаще, нес на плече большой флаг. За ними тащилась небольшая ватага парней с девушками, они галдели и помахивали флажками совсем как футбольные болельщики…

– Чтоб вас черти поимели!.. sead!.. nazi pigs!..[24]

– Тихо, тихо ты!..

– Не надо меня одергивать, – огрызнулся он, – я знаю, что делаю. Пусть только подойдут! Я вас размажу по асфальту, вашу мать!

– Остынь ты!..

– Да что остынь!.. Я насмотрелся на это дерьмо. Сейчас я им покажу! – И он ударил по клаксону: фа!.. фа!.. фа!.. – Ненавижу! Моя мать не родилась в Эстонии, я не родился в Эстонии, я не совсем эстонец, потому что с акцентом говорю! Да я больше вас эстонец!!! Потому что я – европеец! – Фааааа!!! – Нигде этого не понимаешь лучше, чем в Африке. Вот там я понял. Осознал полностью.

Фаааа! Фаааааааа!

– Поверь мне, легче не станет.

– А, станет не станет… Не могу, и все тут! Я с этим дерьмом всю жизнь сталкиваюсь. Им только дай волю… Отпор, каждый раз, когда это видишь, выражать свое возмущение! Мне еще в армии, помню, да и вообще, в России, говорили: а что имя такое странное?.. Я говорю: финн я, по национальности, этнический, судьба такая. А мне: а, ну-ну, так это, в Финку поехать можешь, вон, казахстанские немцы в Гермашку, а ты в Финку… а через какое-то время зависть вылезает, орут: уебывай нах в свою Финляндию!.. ты ваще не русский, молчи, недочеловек!.. Понял? Вот такое мне приходилось слышать, вот такое, брат, слышать приходилось, и терпеть. Я терпел, очень многое вытерпел! Я – гражданин и европеец! Я за идею Европы. Я понимаю, что такое европейские ценности. Костя не понимает, а я понимаю. Я, может, это понимаю больше, чем Меркель и Макрон, вместе взятые. Потому что родился и вырос в СССР. Жил в Азии и – побывал в Африке. Я ценю Европу и ее достижения. Я понимаю, что такое человечность. Я весь насквозь ею пропитан! Я к этому всю жизнь шел. И я серьезно к этому отношусь, потому что я не родился в Раю, натерпелся. – Эркки поднял указательный палец и с волнением произнес: – I care. Понимаешь? Вот. I care. Не могу оставаться равнодушным. Я должен быть активным гражданином Европы! Сейчас как никогда!

С этими словами Эркки Кенёсин выскочил из машины. Я глазом моргнуть не успел, как он бросился мимо машин к толпе марширующих.

– Куда?! Эркки?!

Я поставил машину на ручник и побежал вслед за ним.

– Эркки!.. Стой!.. Ты куда?!.

Он меня не слышал. Он стремительно удалялся. Его куртка металась из стороны в сторону, его волосы вздыбились. По тому, как стремительно он приближался к толпе, по посадке головы, по округлившимся плечам – я понял: будет страшно. Я остановился в нерешительности. Было поздно его останавливать. Эркки бросился в толпу, как в море.

– Господи!..

Я видел, как от него шарахнулись. Он махнул рукой – кто-то упал. Он шел вперед, орудуя кулаками, его локти ходили из стороны в сторону. Брюхом вперед Эркки наседал. Факелы поколебались. Поток расступился и сомкнулся – человеческая трясина всосала Эркки Кенёсина. Пропал он, только вопли доносились, кулаки мелькали и гасли огни. Вдруг волнение хлынуло со всех сторон, густо сжалась людская масса, тугим узлом завязываясь; и стало тускло, у меня екнуло сердце. Я на мгновение лишился слуха, а потом опять стал слышать. Сигналы машин, крики… К месту потасовки со всех сторон сбегались полицейские, целый отряд! И женщины среди них были… Они живо лезли в толпу. Поток шел и изгибался, спины и ноги колебались. Я подождал еще, надеясь, что Эркки выплеснет, мы нырнем в машину и уедем, но он не показывался. Волнение толпы усилилось. Отчетливо прозвучал женский вопль: Issand jumal![25] Если б она выкрикнула что-то другое… или хотя бы Issand!.. От слова jumal у меня в животе образовалась яма, и стало тяжело, точно она была полна мутной жижи, тины, палой листвы и прочей дряни. Повинуясь какому-то внутреннему зову, я подбежал совсем близко, из толпы на меня выскочил лысый молодчик, толкнул меня и понесся дальше, за ним второй, третий… Я шарахнулся в сторону, едва не сбили. За ними бежали полицейские. Я увернулся. Поток двигался дальше, оглядываясь на кого-то… Кто-то лежал на асфальте… Над ним стояли полицейские… Поток двигался… На меня шли люди, что-то говорили, от чего-то отворачиваясь со страшными лицами. Я пятился, уступая дорогу, пятился… пока не увидел его на дороге…

Сколько-то времени я смотрел на него, ожидая, что он пошевелится, встанет. Эркки, вставай! Но Эркки лежал и лежал, ветер трепал его волосы, и казалось, он что-то говорит и крутит головой, – я протолкнулся поближе, в надежде… сделал два шага надежды… Нет, Эркки молчал, он лежал неподвижно. Он больше не встанет, понял я и все равно никак не мог уйти, будто меня что-то не отпускало. Я даже отвезти от него глаз не мог, меня толкали, его загораживали – плечи, лица, флаги, факелы – но я видел его, только его. Это были очень тягучие мгновения. Наконец, что-то во мне переключилось, что-то отпустило. Все, сказал я себе, теперь все, надо идти. И пошел прочь, будто я посторонний и к машине, которую оставил за спиной в колонне, не имел отношения; прочь, говорил я себе, не оглядывайся; я уходил, унося с собой затвердевавшее воспоминание: фрагмент мостовой, неестественно вывернутая рука, яркий жилет полицейской, знакомые ботинки на безжизненно раскиданных ногах.

Сноски

1

Мои дамы и господа, наш путь лежит туда! Чертово колесо! (нем.)

2

Парные хижины, которые индейцы Северной Америки использовали для целительных и оздоровительных ритуалов и церемоний.

3

Нет мира нечестивым (англ.).

4

Комната для семинаров (эст.).

5

Буфет: от эстонского слова «puhvet».

6

National Health Service – Национальная служба здравоохранения.

7

Des lits-clos (фр.) – затворенные кровати, средневековые спальни с дверцами, похожие на шкафы.

8

Мы встроены в жизнь рукой смерти. Теренс Маккенна.

9

Начальная военная подготовка.

10

Где ты? Что случилось с тобой? Куда ты направляешься, Человек Двадцать Первого Века? (англ.)

11

Это меньшее, что я могу сделать (англ.).

12

Да, весьма хорошо… – ну, тогда так и сделаем… – ну да, готово, зашибись! (эст., нем.)

13

Художественный музей KUMU (эст. Kumu Kunstimuuseum).

14

Паутина жизни соткана из смешанной пряжи, добротной и негодной. Уильям Шекспир. «Все хорошо, что хорошо кончается» (англ.).

15

Фердинанд Шеваль – французский сельский почтальон, построивший в одиночку дворец, известный как Идеальный дворец, шедевр наивного архитектурного искусства.

16

Моя голова в жопе (фр.).

17

Абсолютно непригодные для проживания, мой друг! (нем.)

18

Мой датский дядя (дат.).

19

Имеется в виду giro indbetalingskort – платежка (дат.).

20

Евгений Юфит – художник, кинорежиссер, некрореалист; имеется в виду фильм «Папа, умер Дед Мороз».

21

Мир – это цельное сущее, из которого ничто не исключено (англ.).

22

Причудливое, макаберное, извращенное (англ.).

23

Хозяин всего мусора в городе (англ.).

24

Свиньи (эст.); нацистские свиньи (англ.).

25

Боже мой! (эст.)

Content

Андрей Иванов
Театр ужасов

I. Нептун

II. Психоделический клуб

III. Цветная пряжа паука

IV. Пыргумаа

V. Психоделический клуб

VI. Кустарь

VII. Гость, которого никто не ждал

VIII. Лабиринт

IX. Казимир уехал в Сенегал

Сноски