Алексей Вязовский

Я – Распутин

© Алексей Вязовский, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

В истории человечества есть загадочные личности, о которых мы окончательно ничего не узнаем до Страшного суда Божия. Иной раз необходимо отказаться и от исследования этих личностей – эти исследования заранее обречены на бесконечные и бесплодные словопрения. Но тем более должны отказаться от того, чтобы восхитить себе суд Божий о человеке.

Архимандрит Тихон о Распутине

Глава 1

– Эй, Распутин, ты с нами?

Со ступеней крыльца главного здания СПбГУ мне призывно махали рукой однокурсники. Распутин! Я чуть не выругался, криво улыбнулся двум студенткам, что хихикнули на мою кличку. Вот же подсуропили предки, при нашей фамилии Новинский нарекли Григорием. В школе все дразнили Бульваром, а продвинутые студенты-историки мгновенно прилепили кличку Распутин.

– Идите без меня, – я спустился вниз, закинул на плечо сумку с конспектами и ноутбуком.

– Распутин, да ты что! – меня за рукав схватил староста группы – Федя Быстров. Здоровяк, культурист, главный мачо курса. – Погуляем на природе, пожарим шашлычка. Рядом там экодеревня – всякие ламы да альпаки, я договорюсь насчет баньки! Девки размякнут, подобреют… Сечешь фишку?

Мы невольно обернулись на однокурсниц. Среди них были две королевы – длинноногая пышногрудая Варя Соколова и голубоглазая блондинка Вика Андреева. К последней я давно уже клинья подбивал, но в мою сторону она даже не смотрела.

– Все правильно понимаешь! – покивал Федя. – Она как раз с парнем рассталась, нальешь ей винца, посочувствуешь. В баньке есть отдельные комнаты с кроватями.

– А что это ты такой добренький сегодня? – я пристально посмотрел на старосту. Раньше он меня не замечал, дружил с такими же мажорами. Тачки, дрифт на ночных улицах, поездки в Европу. Золотая молодежь. Даже удивительно, что родаки не отправили Федю куда-нибудь в Лондон учиться. Хотя теперь, когда в Кремле декларировали «национализацию элиты», богачи предпочитали учить детишек дома. МГУ, СПбГУ, МГИМО, Вышка…

– Ты мне – я тебе, – развел руками староста. – Так мир устроен.

Ясно, ему что-то от меня надо.

– Курсовая? – спросил я.

– Бери выше, – ухмыльнулся Федя, – диплом.

На пятом курсе нам надо было написать и защитить магистерский диплом. Не такое уж трудное дело, но староста не хотел напрягаться.

– Тема?

– Личность Григория Распутина и его влияние на царскую семью.

Он было заржал, но увидел мою реакцию и тут же прекратил:

– Не, серьезно, Распутин и царская семья, можешь у профессора Колганова узнать.

Однокурсники уже поглядывали в нетерпении на нас, а еще наверх – там набегали тучки, и переменчивая питерская погода грозила порушить все планы с деревней и шашлыками.

– Ты же писал на третьем курсе курсовую по Гришке, – уточнил Федя. – Да и в архивах ты со всеми вась-вась.

– Тоже нашел дурака, – покачал я головой. – За одну прогулку в экодеревне идти к тебе в дипломное рабство?

– Так это же прогулка с Викулей. Банька, все дела, – Федя плотоядно оглядел девушку, которая стояла к нам спиной. Короткое платье подчеркивало все прелести фигуры. Которые, да… манили.

– Нет!

Я развернулся и пошел прочь. Поехать на природу с однокурсниками хотелось. Очень. Да и с Викой поближе пообщаться. Глядишь, и выгорит, несмотря на то что она постоянно крутила носом – то я недостаточно решителен, то не смог сделать дорогой подарок… Но ишачить на Федю… Благодарю покорно.

– Ну и дурак ты, Распутин, – обиженно произнес в спину староста. – Мы тебе в вотсап пришлем фотки, как нам хорошо. Жди…

Я только сильнее сжал зубы и прибавил шагу. Я не они. К мажорам не принадлежу, с золотой ложкой во рту не родился. Родители – обычные питерцы, отец – строитель, мать – травматолог в городской больнице. Жил я от стипендии до стипендии, подрабатывал в архивах. Родаки, конечно, что-то подкидывали, но явно не на загулы по экодеревням.

C двумя пересадками я доехал до Центрального государственного архива Санкт-Петербурга, показал пропуск охраннику, поднялся на шестой этаж. Тут раньше был читальный зал, а теперь находился отдел первичной сортировки во главе с Антониной Николаевной Фельдман. Статная пожилая дама железной рукой руководила пятью сотрудниками и тремя стажерами. Одним из которых был я.

– Новинский, ты почему не в маске?

Фельдман выглянула из своего кабинета, погрозила мне пальцем. Я матернулся про себя, нацепил намордник. Достал из шкафчика белые перчатки и персональную чашку. Кофе и чай на работе пить разрешалось, но, разумеется, не за рабочими столами. ЦГА даже расщедрился на дешевую кофемашину.

На летучке Фельдман сообщила, что из томского архива поступила новая партия документов. Их нужно отсортировать и рубрицировать.

– Танцуй, Новинский! – начальница подвинула ко мне ветхую папку на тесемках. – Пришли опросные листы из архива Тобольской консистории.

Я потер руки. Жену Распутина допрашивали несколько раз по делу о хлыстовстве старца. Листы считались утерянными, но, кажется, томские коллеги накопали что-то новое. Это могло стать исторической сенсацией. А могло и не стать – по делу Распутина было столько фейков и фальшивок…

Стоп. Я в сомнении посмотрел на Фельдман. Зачем она отдала папку стажеру? Начальница лишь понимающе усмехнулась. Значит, фальшивки.

Настроение упало, я вернулся в наш рабочий зал, включил настольную лампу, развязал папку. Приготовил фотоаппарат для фиксации всех листов, разложил документы – официальные с печатью Тобольской консистории, пояснительные записки царских чиновников. Но один, желтый, лист выделялся на общем фоне.

Его я и взял первым. Озаглавлен он был ни много ни мало «Завещанiе Григорiя Распутина Новыхъ из села Покровское». Начиналось, как и все другие «завещания», с послания царю. «Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января уйду из жизни. Я хочу Русскому Народу, Папе, русской Маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, Русский Царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне» – в этом месте от листа пошел какой-то странный жар, мое зрение помутилось, дыхание участилось, и я почувствовал нарастающий стук сердца.

Я попытался встать, но не смог. Листок продолжал нагреваться, издавая странное свечение.

– Гриша, что с тобой? – это были последние слова, которые я услышал.

Сердце встало. Вспыхнул свет, ударил по глазам. И полная темнота. И тут же снова свет.

Мое тело дергалось на полу, легкие с трудом втягивали воздух. Рядом суетились люди.

– У него припадок!

– Держите голову, господа!

– Ольга Владимировна, надо послать за доктором.

– Не надо, сейчас пройдет.

Слова женщины оказались верными – спазмы перестали бить тело, я смог вдохнуть полной грудью. Несколько рук меня подняли, понесли куда-то.

– Осторожнее, Ивашка, ступеньки.

– Не первый раз, ваш-дит-ство, – пробасил кто-то, приподнимая меня. – Понимаем-с.

Переноска завершилась благополучно, меня опустили во что-то мягкое.

– Господа, оставьте нас. Страннику нужен покой.

Послышались шаги, хлопнула дверь. Мне ко лбу приложили мокрое полотенце, обтерли лицо. Я чуть не застонал от удовольствия – так это было приятно, и открыл глаза.

Я лежал в кровати в большой светлой комнате. Рядом сидела брюнетка с породистым лицом и сложной, высокой прической. Одета она было в глухое платье «под старину».

– Очнулись, Григорий Ефимович? – женщина нежно провела ладонью по моему лицу.

Почему Ефимович? Я же Петрович… Рука брюнетки дошла до бороды, спустилась на грудь. Бороды?!

Я чуть не закричал, резко сел в кровати. Голова закружилась, меня качнуло. Женщина забеспокоилась:

– Дорогой мой, не надо волноваться, будьте любезны, ложитесь обратно… – Под нажимом ее ладоней я вновь опустился в кровать, глубоко вздохнул. Тело слушалось плохо, я был словно космонавт в необмятом скафандре.

– Сейчас скажу повару, чтобы согрел вам куриный бульон, вам всегда помогает после припадков.

Брюнетка, шурша юбками, вышла из комнаты, а я с трудом спустил ноги на пол и оглядел комнату в поисках зеркала. Нашелся только таз с водой на табуретке, и в нем отразилось… обветренное морщинистое лицо с крупным бугристым носом, полными плотоядными губами, длинной черной бородой и глубоко сидящими глазами. Длинные волосы были разделены пробором надвое. Пробор, которого я никогда не делал… Да что со мной? Я поднял руку потрогать пробор и нащупал справа большую шишку. Почему-то открыл рот, посмотрел на ровные белые зубы. Ощупал себя руками.

Тело не мое. Руки не мои. Я не я.

А кто?

Женщина сказала «Григорий Ефимович».

И тут меня подбросило. Я что, в теле Распутина?!

Я рухнул на кровать, завывая от ужаса, и снова провалился в темноту.

В себя я пришел только ночью. Открыл глаза – комната на месте. Закрыл глаза.

Если я потерял сознание в архиве и до сих пор не пришел в себя? И все вокруг – галлюцинация? Тогда надо спать и надеяться на врачей. А если нет?

На стенке рядом с подушкой зашуршало, я снова открыл глаза и увидел таракана. Это было так реально и так неожиданно, что я шарахнулся.

– Очнулись, Григорий Ефимович?

Оказывается, я в комнате был не один, рядом проснулась сиделка. В полумраке ее не разглядеть, лампадка у икон дает слишком мало света… Лампадка! Я застонал и снова потерял сознание.

Вроде бы ненадолго – все еще ночь. Или это следующая? Глюк никуда не делся, стоило мне пошевелиться, как сиделка завозилась и открыла глаза; пришлось мне замереть и изобразить спящего.

Распутин! Юродивый сибирский крестьянин, целитель, друг царской семьи. Был застрелен в декабре 1916 года в доме князя Юсупова.

С большим трудом я не поддался истерике. Глюк, глюк, конечно же глюк… Но внутренний голос мерзенько подначивал: ага, конечно, головой ты не ударялся, в роду подобных болезней не было, не кололся, не нюхал…

Нюхал!!! А что если Федя подсыпал мне клофелину, или что там подсыпают? Ну да, мы поехали на шашлыки, вот там и… «А почему ты тогда не помнишь поездку? – осведомился внутренний голос. – Память отшибло?» Ну да, как там мама это называла – ретроградная амнезия.

А если не глюк, если я действительно Распутин? Тогда мне конец. Я же ничего тут не знаю, не умею… даже эти чертовы портянки сам вряд ли намотаю. Я хоть и служил год в армии, но у нас уже были берцы с носками. Господи, о чем я думаю…

Господи!!! Да меня только за незнание молитв сожрут с потрохами, Гришку в хлыстовстве обвиняли, духовная консистория – эдакие православные инквизиторы – расследовала. И он чудом проскочил мимо монастырской тюрьмы, а там как бы не хуже, чем на царской каторге. Я напрягся, вспомнил «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся». Проговорил про себя Символ Веры. Нет, кое-что я из православного НЗ вполне знал. Но сильно ли мне это поможет?

Сдаваться властям? Рассказать правду? Так туда же, в монастырскую тюрьму и упекут, как свихнувшегося на религиозной почве. Сиди себе на цепи да жри хлеб с водой. Ладно, хватит паниковать, делать-то что? Если это глюк, то ничего, ждать помощи извне. А если… нет?

А если нет, то надо быть Распутиным – наглым, самоуверенным, властным, иначе сожрут и косточек не оставят. Я как-то раз уже был им – несколько лет назад, к столетию Февральской революции, на истфаке сделали драматический проект «Гибель империи», и меня под общий хохот определили на роль Гришки… Вот оттуда и пошел мой интерес, тогда я впервые зарылся в документы, а худрук театрального кружка ставил мне жесты и повадку, ну, как он сам это понимал, все же лучше, чем ничего.

Хорошо, тогда надо определиться, где я. Как там эту тетку называли, Ольга Владимировна? А мужика – ваш-дит-ство? А, это ваше превосходительство, значит, он в генеральском чине. Так, кто из поклонниц Распутина носил такое имя? Головина – нет, Вырубова – нет, Лохтина – да! Именно Ольга Владимировна! И она замужем за действительным статским советником, инженером Лохтиным, смотрителем дорог в Царском Селе. А действительный статский – как раз генеральский чин.

Распутин вылечил Лохтину от какого-то кишечного заболевания – и с тех пор она стала его большой поклонницей. Судя по нежным поглаживаниям, даже больше чем поклонницей. Если я в доме Лохтиных, то на дворе 1905-й или 1906 год. Русско-японская война уже закончилась, расстреляно в Москве Декабрьское восстание. Революция еще протянет годик, потом семь лет покоя, война и вторая Смута с Гражданской…

Мои мысли перескочили на семью. Мою, не Распутина. Если в том, моем времени я умер и сюда переместилось только сознание – родители же с ума сойдут. Я единственный ребенок – ни братьев, ни сестер. Но если сознание просто раздвоилось? И в Распутина угодила моя копия? Я прислушался к себе. Никакого отклика настоящего старца в голове не ощущалось.

Меня снова захлестнуло ужасом, и я чуть не заорал. Столько лет изучать Распутина и угодить в тело старца. Хотя какой он старец. Распутину… то есть считаем, что мне, тридцать шесть лет – самый расцвет сил. В селе Покровское, что рядом с Тюменью, его ждут жена и трое детей.

Два дня я валялся в кровати, слушал разговоры и выгонял хозяйку и прислугу при любом неприятном вопросе. И молчал, молчал, читал газеты – я потребовал принести все доступные. Да, слишком подробный глюк, до мелочей, не надо так долго копаться в архивах. Октябрь шестого года…

«Из Загреба получено сенсационное известие, что партия старочехов внесла вчера в городской совет предложение просить монарха при его посещении Боснии присоединить Боснию и Герцеговину к Кроации и вместе с Далмацией и Сла-вонией восстановить старинное хорватское королевство под скипетром Габсбургов».

«”Союз русского народа” проявляет в настоящее время небывалую по энергии деятельность. Неизвестно откуда появились крупные средства, и союз стал по всей России рассылать огромные тюки черносотенных листков, призывающих к немедленному избиению жидов и крамольников».

«В ночь полиция конфисковала в помещении редакции журнала “Русское Свободное Слово” вышедший на днях 3-й том сочинений графа Л. Н. Толстого, в котором помещены следующие статьи: “Так что же нам делать?”, “Исповедь”, “К политическим деятелям”, “Восстановление ада”, “Стыдно” и “Требование любви”. Все эти статьи, напечатанные в других изданиях, до сих пор конфискованы не были».

Проснувшись на третий день, я наконец встал, пошатнулся, но все-таки подошел к окну. На улице белел снег. Серое питерское небо не позволяло точно определить время дня. Конец октября. «Мой» первый визит в Царское Село уже был. Распутин привез Николаю икону святого Симеона Верхотурского, видел его детей и царицу. Молился о здоровье царевича Алексея. Значит, обратной дороги теперь точно нет. И мне остается только быть Распутиным.

«Покуда я жив, будет жить и династия!» – Я пафосно вытянул дрожащую руку, перекрестил окно. Вышло неплохо. Да, вот так и будем.

Я обошел комнату, прислонился к теплой изразцовой печке. Оглядел весьма аскетичную обстановку – кровать, стул, стол, табурет с тазом. На крючке висели коричневый армяк и картуз, у входа стояли стоптанные сапоги.

Заглянул под кровать, обнаружил тут плетеный короб. Да, пора бы посмотреть, чем богат, а то все газеты да бульончик. Внутри, завернутая в чистую тряпочку, нашлась паспортная книжка. На крестьянина Тобольской губернии Григория Распутина, с перечислением основных примет, годом и местом рождения. Там же, в тряпочке, лежало пятьдесят рублей десятью синими пятерками и перевязанная веревкой пачка писем.

В кожаном кошельке на завязках позвякивала медная мелочь, а также неказистый серебряный перстенек с православным крестом. Я поворошил чистое исподнее, нашел кусок мыла и щетку с коробкой зубного порошка, потертый Молитвослов. Вот и все богатство. Да… негусто.

– Отче, что же вы встали? – дверь открылась, вошла Лохтина. Позади нее толпились какие-то господа в пиджаках. На лицах было написано искреннее любопытство.

– После смерти отлежусь, – буркнул я, опуская взгляд. Ноги босые, но я хотя бы одет. Серые полотняные штаны, холщовая рубашка.

– Пророчество, сейчас будет пророчество, – послышалось возбужденное перешептывание публики.

Кажется, Распутин часто выдавал прорицания после своих приступов. А мне что выдать?

Я взял под руку зардевшуюся Лохтину, потянул ее к печке. Тихо спросил:

– Что, из дворца есть известия?

– Пока нет, ждем курьера. Вы же помните, отче, о своем обещании?

Черт, еще какое-то обещание всплыло! Я поморщился, вздохнул. Повисла пауза.

– Нет, никак нельзя нарушить слово, данное помазаннику Божьему!

Народ опять зашушукался. Я что-то пообещал Николаю за номером два, но что?

– Слово Распутина – крепче стали. Раз сказал, значит сделаю. Ольга Владимировна, голубушка, – я понизил голос, – после приступа в голове полный туман. Сегодня портянку хотел навернуть – так не вышло!

Лохтина удивленно на меня посмотрела. То ли поразилась голубушке, то ли туману.

– Я пришлю Авдея, он поможет, – она помолчала и так же тихо спросила: – Отче, а были вам какие новые видения?

– Были! – громко ответил я, поворачиваясь к гостям. – Бог ниспослал мне доброе видение. В следующем месяце будет долгожданное облегчение крестьянам. Разрешат выходить из общины, выделят землицу.

Народ пооткрывал рты.

– Об том уже давно разговоры ведутся, – вперед вылез худой мужик в визитке и с котелком в руках. – Какое же это откровение?

– Ты чьих будешь? – рявкнул я, входя в образ.

– Ваш тезка. Григорий Бессмертных. Из газеты «Копейка». Прослышал-с про ваши таланты, вот, явился к Ольге Владимировне, так сказать, лично убедиться…

– Тогда слушай меня, копейка! – я высморкался в штору, вытер об нее руки.

Гости жадно смотрели на это представление, ну прямо как тогда на истфаке, тогда тоже больше ржали над такими фортелями, чем слушали.

– Точно тебе говорю. Крестьянам вскоре разрешат выходить из общины. Указ на сей счет будет. От самого Столыпина.

Журналист вытащил из внутреннего кармана блокнот и карандаш, быстро что-то в него записал.

– Да… об этом вы узнать никак не могли, – покивал головой Бессмертных. – И как крестьянство воспримет сие?

– Общиной – сильна земля русская, – я вздохнул. – Многие дела в селе только миром порешать можно. Трудно будет единоличнику. Да и мироедов опять прибавится.

– Значит, плохо вы, Григорий Ефимович, оцениваете реформу?

– Где уж моим умишком угнаться за министрами, – осклабился я. – Но раз уж выкупные платежи отменили, надо дальше идти, дать землицу-то крестьянину.

Журналист покивал, еще что-то записал. А я вперил свой взгляд в Лохтину. Та задышала, начала терзать кружевной платочек. Надо поднять «градус».

– Бог все видит! – продолжал я, повышая голос. – Воздастся мироедам по грехам ихним! Ждите! Идет, идет конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следует за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.

Что там дальше было у Иоанна Богослова, я не помнил, поэтому уселся на кровать, мотнул головой:

– Подите все прочь, нет моих сил больше.

Народ, перешептываясь, подался в коридор, Лохтина захлопнула дверь, упала передо мной на колени:

– Отче, как же жить дальше? Научи!

Я бы тоже хотел знать ответ на этот вопрос. Распутин пока не успел нажить серьезных врагов, но совсем скоро против него ополчатся все – православная церковь, двор, чиновники, интеллигенция. Аристократы так вообще составят заговор и решат убить старца. Во главе встанут князь Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович, племянник Николая. А еще руку к убийству приложит офицер британской разведки Освальд Рейнер.

Я прямо чувствовал, как пули черносотенца Пуришкевича входят в мою спину. Передернуло. Может, ну его, уехать обратно в Тюмень и жить простой крестьянской жизнью? Чушь. Пахать я не умею, деревенских навыков нет, жена Распутина меня мигом раскусит. И настучит в консисторию, а там и так дело о хлыстовстве на мази. И в концовке – та же монастырская тюрьма.

Нет. Все мои плюсы – они лишь в знании будущего. А оно печально. Что для России, что для Распутина. Только вперед, только буром, не сомневаться, давить уверенностью.

Я тяжело вздохнул.

– Молись, Оля, Богу. Вот и вся учеба.

* * *

Обедали скромно. Суп, бифштекс с картошкой, пироги, квас, настойки. За столом было четверо. Гость – доктор Калмейер, массивный мужчина с пышными бакенбардами. Сама хозяйка дома и ее муж – пожилой чиновник с бородкой клинышком а-ля Калинин. Правильно я вычислил – его превосходительство господин действительный статский советник Владимир Михайлович Лохтин, гражданский генерал. А Ольга Владимировна, получается, у нас генеральша.

Сначала обсудили мое пророчество. Но так, вскользь, тема общины публику не волновала. Потом беседа перескочила на странную смерть бывшего генерал-губернатора Петербурга Трепова. Того самого, который в прошлом году объявил бунтующей столице, что армия «холостых залпов давать не будет» и патронов тоже не пожалеет. Беспорядков и уличных боев, в отличие от Москвы, действительно, не случилось – метод угроз подействовал.

Затем разговор перешел на состояние детей Столыпина. После недавнего взрыва на Аптекарском острове пострадали сын и дочь премьера. Если первый отделался ушибами, то Наталья стала инвалидом. Ей даже сначала хотели ампутировать обе ноги, но в итоге врачи спасли конечности.

– Ходить не сможет, – констатировал со вздохом Калмейер, который оказался лечащим врачом Натальи.

– Это почему же? – встрял я.

– Сложные, смещенные переломы с осколками, – коротко ответил доктор, не глядя на меня.

По его лицу было видно, что он не одобрял увлечение Ольги Владимировны оккультными личностями.

– Молитва отца Григория исцеляет не только душу, но и тело, – Лохтина отпила вина из бокала, посмотрела на меня влюбленными глазами.

Я поежился. Рядом сидит муж с ножом в руках, пилит бифштекс. Надо уезжать из этого дома. И поскорее.

– Тут обедней не поможешь, – покачал головой доктор. – Осколки молитвой правильно не сложатся. Девушка будет расти, а кости…

Калмейер махнул рукой, снял заложенную за воротник салфетку. Бросил ее на стол.

– Божья молитва может все, – уверенно произнес я, поворачиваясь к Лохтиной. – Лист бумаги нужон да карандаш.

Все с любопытством уставились на меня.

– Позвольте узнать, зачем? – поинтересовался Владимир Михайлович, тоже снимая салфетку.

– Займемся инженерным делом.

– Вот как? – Лохтин смотрел на меня с изумлением. – Какие науки вы изучали, в каких университетах?

Похоже, надвигается сеанс публичной порки.

– Владимир, я прошу тебя! – попыталась сгладить хозяйка дома, позвонила в звонок.

Горничная принесла мне лист бумаги, карандаш. Я отставил тарелку прочь, сложил руки.

– Господи, прости нас грешных… – дальше я молился молча, попутно вспоминая аппарат Илизарова. Мать, хирург, не раз меня брала к себе в отделение. Насмотрелся.

Закончив молитву, я под удивленными взглядами присутствующих нарисовал кольца, спицы, винты. В принципе аппарат очень простой, ничего сложного в нем не было.

– Вот это, значица, спицы, – я ткнул карандашом в лист. – Они вводятся в кость дрелью выше и ниже перелома. Найдется у вас тонкое сверло?

Калмейер открыл рот, закрыл.

– Ну ежели не найдете, вон, инженеров попросите, – я кивнул на обалдевшего Лохтина, – они сделают.

– И что же дальше? – заинтересовался доктор.

– Спицы вводятся крест-накрест. После чего крепятся к кольцам. Закручивая или откручивая винты на кольцах можно смещать осколки да складывать их по-нужному. Сложили да оставили сращиваться.

За столом повисло молчание. Доктор и статский советник осмысливали мою речь, Лохтина смотрела влюбленным взглядом.

– И где вы такое видели, позволю себе спросить?

– Само в голову пришло. Но спробовать надо. Сдается, что так можно кость сжимать или растягивать. Медленно. Месяцев за несколько нарастить кость. Или уплотнить.

– Спицы занесут заразу, – сообразил Калмейер.

– А ентот ваш, как его, нож, которым режете, не заносит?

– Его стерилизуют! На пару или спиртом!

– Вот и протрите спицы спиртом, – пожал плечами я.

– А что, Артур Борисович, – очнулся Лохтин, – это как стальными тяжами ветхое строение подкрепляют. Может сработать, берусь сделать прототип в наших мастерских.

– Неужели это… – доктор взял лист в руки, – было дадено вам… э-э… в откровении свыше?!

– Ну не снизу же, – я поковырялся в зубах, чувствуя себя Шариковым за столом у Филиппа Филипповича Преображенского.

«Желаю, чтобы все!» Водки, что ли, выпить? На душе стало тоскливо, я опять вспомнил родителей, свою прежнюю жизнь. До изобретения пенициллина еще тридцать с лишним лет, можно легко загнуться от любой заразы. Впереди две мировые бойни, тоже то еще приключение, не говоря уж о революции и гражданской войне. Предопределена ли история, или ее можно изменить? Вот главный вопрос, на который мне предстоит ответить.

* * *

После обеда дом всполошился – звонили из Царского Села.

– Григорий Ефимович, вам телефонируют! – ко мне в комнату ворвалась Лохтина.

А я только собрался разобраться с письмами Распутина… Пришлось идти к специальной подставке в гостиной, крутить ручку.

– Слушаю! – я вслушался в хрип и скрип в трубке. Слышимость оставляла желать лучшего.

– Это Танеев у аппарата. Начальник собственной его императорского величества канцелярии, – официальным голосом на том конце провода произнес мужской голос. – Господин Распутин?

– Да, слушаю.

– Ваш завтрашний визит в Зимний дворец одобрен. Петр Аркадьевич будет ждать вас в полдень.

– Благодарю, – на автомате ответил я и спохватился. – Ало, ало!

Но в Царском Селе уже повесили трубку.

– Отче, что вам сообщили?

В дверях гостиной меня караулила Лохтина.

– Завтра меня в полдень ждет Столыпин.

– Так это же замечательно! – Ольга Владимировна всплеснула руками. – Разве не этого вы хотели?

– Я хотел?!

Распутин. Распутин да, хотел. Первый его визит в Царское Село произвел на Николая с семьей такое впечатление, что он попросил старца заглянуть и к Столыпину, помолиться над его больной дочкой. Вот, значит, что мне завтра предстоит!

Глава 2

19 октября 1906 года, 12:30

Санкт-Петербург

– А я думал, ты, Гришка, обычный мошенник! – Столыпин вперил в меня свой грозный взгляд, но я его проигнорировал. Перекрестился на красный угол, без спросу уселся за массивный стол. У нас у самих грозный взгляд. Да и настроение, если честно, не очень.

С утра «генерал» уехал на службу, а я отстоял заутреню в соседней церкви, вернулся в дом Лохтиных и задумался над тем, что мне делать. Войти в царскую семью не так уж и сложно. Экзальтированная императрица хочет чуда. И она его получит, Алексею станет лучше. Николай – подкаблучник, сделает все, что хочет жена. Да и сам не чужд религиозному мистицизму. Но тут такая ситуация, что вход рубль – выход два.

Вокруг трона – огромная свора аристократических псов, каждый из который в гробу видел крестьянина из Сибири, пусть он трижды праведник. Коим Распутин, конечно, не был. Съедят и не подавятся! И первым меня начнет есть вовсе не Столыпин, который никак не отойдет от взрыва на Аптекарском острове, а дядя царя – великий князь Николай Николаевич. Именно его жена Стана познакомила Распутина с императорской семьей, но она же вместе с сестрой Милицей будут первыми против меня, когда я буду захаживать в Царское Село мимо «черногорок». Так в столице зовут этих двух княжон.

Пока я размышлял над этой дилеммой, в комнату проскользнула Ольга. К моему удивлению, она заперла дверь на ключ, принялась стаскивать уже расшнурованное синее платье.

– Что же ты лежишь?! Помоги!

– Ольга Владимировна! Уместно ли сие?

– Я вся горю, мочи нет. Да помоги же!

Пришлось помогать. Сначала снимать платье, потом сорочку и чулки. А дальше Лохтина управилась сама – села сверху, начала покачиваясь двигаться.

– Это божественно! Еще, еще…

Ее стоны могли переполошить весь дом. О чем я и сказал, придерживая женщину за крупные ягодицы.

– Всех слуг отослала с поручениями, ну же! Не останавливайся.

Остановиться пришлось совсем скоро. В дверь дома требовательно постучали. Я скинул с себя Лохтину, бросился вниз. Пригладив волосы, перевел дыхание. Как хорошо, что в постели я даже не потрудился снять штаны. Открыл дверь, вопросительно посмотрел на лакея в ливрее. Позади него стоял роскошный Fiat Brevetti, вокруг которого клубилась ребятня. Кряжистый водитель в крагах отгонял пацанву, одновременно протирая фары.

– Господин Распутин? – осведомился лакей, удивленно меня разглядывая.

– Он самый. Чего надо?

– Экипаж подан, извольте пожаловать.

Черт, как не хватает часов! Куплю их первым делом! Я зашел обратно в дом, не прощаясь с Лохтиной, быстро оделся.

Доехали мы быстро – через час я уже вышагивал вслед за лакеем по анфиладам Зимнего дворца. Именно сюда определил Николай Столыпина с семьей после покушения. У каждого входа стояли гвардейцы с винтовками, во дворце ощущалась атмосфера нервозности.

Спешащие чиновники с удивлением поглядывали на мой наряд, но никто даже не притормаживал – в Зимнем ощущалось биение настоящего пульса империи.

* * *

– Поклепа много… – пожал я равнодушно плечами, оглядываясь. – Чайку бы испить, замерз.

Столыпин покачал головой в удивлении, позвонил в звонок. Лакей быстро сервировал на столе для совещаний чай для двоих.

– Вот, посмотри, какая на тебя папка в Охранном… – Столыпин полистал мое дело. – Разврат с женщинами в бане, воровство, конокрадство…

Глупо было полагать, что Распутина пустят к царю, не изучив его подноготную.

– Завистники доносы пишут. – я отхлебнул чая, хрустнул баранкой. – Пущай пишут. Бумага все стерпит.

– Не крал, значит? – премьер усмехнулся, уселся рядом. Взял чашку, подул на чай.

– Ежели бы крал – уже на каторге был бы.

Столыпин задумался.

– О вашей договоренности с архимандритом Феофаном я знаю, полностью поддерживаю план.

Тут я насторожился. Помимо Милицы, Феофан был вторым человеком, который помог Распутину попасть в царскую семью.

– Сделаю, что смогу… – я допил чай, отставил чашку. – Благодарствуйте. Когда можно будет помолиться над болящей?

– Я еще не закончил с тобой. – Столыпин забарабанил пальцами по столу. – Скажи-ка, друг любезный, а это что такое?

Передо мной легла газета «Копейка». Номер за 19 октября. В нем рассказывалось о новом старце в Петербурге, которому приходят разные видения. В статье журналист описывал пророчество о земле, что дал Распутин в связи с будущим указом о выходе из общин.

– Говори, кто из моих проговорился об указе?! – Столыпин выхватил газету, тряхнул ей перед носом.

– Петр Аркадьевич, не веришь ты в Бога. – Я покачал головой.

– Богу верю, а тебе нет! Мы проект указа в тайне держали, кто проговорился? Царь?

– Указ не в тайне надо бы держать, а со всем обчеством обсудить да обкашлять. А еще бы в Думе утвердить.

– Дума распущена! – прихлопнул рукой премьер.

– Так новую соберите! – я тоже повысил голос. – Все меж собой хотите решать, а потом удивляетесь, что же народ-то бунтует?

Столыпин зло на меня посмотрел, но сдержался. Пересел за рабочий стол.

– Доктор Калмейер телефонировал мне. Говорит, что аппарат какой-то тебе привиделся. Коим дочери он сможет ноги выправить.

– Истинно так… – покивал я. – А тако ж святая молитва Богу.

– Ладно, тебя проводят к Наталье. Но смотри, Гришка! За тобой будут самым тщательным образом наблюдать.

– Ну хоть чаем напоили, и за то благодарствуйте. – Я встал, поклонился в пояс.

– Шут!

Из кабинета Столыпина я вышел разочарованный. Да, властный, деловой, полезный стране. Но какой-то… слишком командир, что ли? Шашкой махать, впереди на лихом коне – это его, а все проекты составляли Крыжановский да Ромейко-Гурко, своего рода «мозговой центр» премьера.

Да и как составляли, с помещичьей точки зрения, дескать, сейчас как облагодетельствуем Россию, а что там крестьяне думают, в расчет не брали. Так что получилось серединка на половинку – и вроде результат есть, да какой-то сомнительный. Вон, в Сибирь сколько народу переселили, миллионы, да пятьсот тысяч вернулось – голые, босые, многие семьи потеряли, вот оно и полыхнуло в семнадцатом. Или затеяли выделение крестьян на отруба, вроде как фермеров создать – а землемеров в стране кот наплакал, растянули процесс на годы и так и не завершили. Или вбухали в обеспечение реформы казенные, удельные и кабинетские земли, но на невыгодных для крестьян условиях.

А главное, реформа не поколебала глубинное ощущение народа, еще с освобождения 1861 года, что «помещики истинную волю утаили», и твердое убеждение, что аристократы владеют землей не по правде.

Я вздохнул, погладил рукой по бедру скульптуру «Спящая Ариадна» работы Паоло Трискорни. Через сто лет будет стоять в Эрмитаже и радовать народ.

Про какой же план с Феофаном все-таки говорил Столыпин? Я резко остановился в коридоре, задумался. Со стен на меня смотрели портреты царей, цариц, каких-то князей и полководцев. Грозно так смотрели.

Чиновник, что сопровождал меня, тоже притормозил, откашлялся:

– Что же, Григорий Ефимович? Наталья Петровна ждет-с! С самого утра.

– Погодь… – что-то в голове щелкнуло.

Ага, вот о чем говорил Столыпин. Феофан и другие православные иерархи крайне недовольны царем, а особенно царицей – таскают во дворец всяких религиозных проходимцев. Причем большей частью иноверцев.

Сначала был астролог Демчинский, потом французский оккультист Филипп Низье, наконец, ученик Филиппа, известный как Папюс. Последний так и вовсе не стеснялся – проводил массовые спиритические сеансы для аристократии, вызывал дух Александра III и давал советы, как выражался булгаковский доктор Преображенский, «космического масштаба и космической же глупости».

Феофан, тут надо отдать ему должное, придумал ход конем. Раз уж царская семья так падка на все эзотерическое – давайте подсунем им нашего, исконно-посконного православного старца, схимника. Судя по тому, что в столице Распутин объявился с рекомендательным письмом от казанских священников, кастинг был объявлен по всей России.

* * *

Наталья оказалась измученной, бледной девушкой лет пятнадцати-шестнадцати в сорочке, укрытая одеялом. В палате витал тяжелый дух лекарств, дежурила пожилая сиделка.

– Ой, пророк пришел! – девушка натянула одеяло выше, открыв ноги в лубках.

– Я не пророк, красавица… – кивнул сиделке, сел рядом на стул. На прикроватном столике стояло множество склянок, среди которых я отметил детские капли с кокаином. Нормально так лечат ребенка! Или кокс тут в качестве болеутоляющего?

– Кто же?

– Странник. А звать меня Григорий Ефимович Распутин.

– Распутин – это от распутный человек? – поинтересовалась дочь Столыпина.

Ничего так, живая, любопытная.

Сиделка осуждающе покачала головой.

– Нет, милая. Распута – это перекресток, пересечка дорог. На нем стоит мое село Покровское.

– В Сибири?

– Там, красавица. В Тобольской губернии.

Сиделка тихо ушла, но в комнате тут же появилась статная дама, с такой увядшей русской красотой и припухшими от слез глазами.

Я поднялся, поклонился. Она представилась официально – Ольга Борисовна Столыпина.

– Мамочка, отец Григорий пришел! – Наташа пошевелилась в кровати, но тут же сморщилась и чуть не заплакала.

– Не отец он, доченька, и не пророк – простой сибирский мужик, даже не рукоположен.

Я лишь пристально смотрел в глаза жены премьера. Промолчал.

– Не надо меня мессимизировать, господин Распутин. Я во все эти сказки не верю!

– Не веришь и не надо… – я пожал плечами, принюхался, прошелся вдоль левой от входа стены. Женщины смотрели на меня в удивлении.

– Тяжкий тут дух-то… Поди недалече спальня Катьки Мужеубийцы.

– Ой, и правда… – Наталья посмотрела на меня в удивлении. – Сиделка говорила, что за соседней стеной Екатерина Великая умерла. А почему мужеубийцы?

– Поди вам в гимназиях не рассказывали?

Столыпина нахмурилась, произнесла, цедя слова:

– Не надо пугать девочку! Делайте то, ради чего посланы, и убирайтесь!

– Мамочка, ну пусть Григорий Ефимович расскажет!

– У Екатерины муж был, Петр Третий… – я посмотрел на Столыпину. Заткнет или нет?

Жена премьера лишь сжала губы.

– Знаю, – кивнула Наталья. – Внук Петра Первого.

– Ему сосватали невесту. Из немецких принцесс. Будущую Екатерину Вторую. Но семейная жизнь у них не задалась… – я замялся, не зная, как продолжить про любовников Фике. Посмотрел на Столыпину. Та лишь незаметно покачала головой.

– И она убила своего мужа?? – не выдержала Наталья.

– Не сама конечно же, подручные у нее были.

Прошелся еще раз по комнате, встряхнул руками.

– Тяжкий дух, тяжкий… – я покачал головой. – Но святая молитва завсегда помогает. Почистим сейчас ваше обиталище.

Я встал на колени перед кроватью Натальи, начал «Отче наш». Молился громко, медленно.

Столыпина быстро потеряла терпение, вышла из комнаты. А Наташа на последних словах даже присоединилась ко мне, перекрестилась.

– Исповедуешься ли, чадо? – спросил я.

– Исповедуюсь и причащаюсь, – кивнула дочка Столыпина.

– Тверда ли твоя вера?

– Тверда, отче!

– Тогда и пугаться нечего. Поправишься ты. И ходить будешь. Веришь ли моему слову?

– Верю, Григорий Ефимович!

* * *

Вот в этом вся российская власть. Нужен был – подали к крыльцу ландо, привезли. Нужда отпала? Иди домой пешком.

А мы не гордые… Я вышел из Зимнего, вдохнул морской воздух полной грудью. Рядом Нева несла свои свинцовые воды, дул холодный ветер. Но октябрьское солнышко постепенно нагревало город и уже успело расплавить снег. Дворники сгребали конские яблоки, по брусчатке мимо проехала богатая карета, запряженная четверкой лошадей.

Ко мне подошел усатый городовой с шашкой-селедкой на боку, строго спросил:

– Почто колобродишь у дворца? Кто таков?

– Тобольский крестьянин, Распутин. Вызывали к Столыпину.

– К самому первому министру? – поразился городовой.

– К нему.

– И зачем же ты ему нужон?

– То дело секретное, касаемо его детей.

Городовой снял фуражку, в сомнении почесал затылок.

– Ладно, иди.

И я пошел по Невскому. Он практически не изменился за сто лет – все так же по нему фланировала разодетая публика, сияли начищенные витрины магазинов и рестораций. По проспекту шла самая настоящая конка, и я не удержался – проехал пару остановок. Это было… необычно!

У дома Гейденрейха я вышел, заглянул на почту. Дал две телеграммы в Покровское. В одной коротко сообщал жене, что со мной все в порядке, я молюсь за нее и детей, высылаю переводом денег. Во второй, адресованной шурину Николаю Распопову, спрашивал не хочет ли он, вместе с моим покровским сомолитвенником Ильей Ароновым приехать в столицу. Имена односельчан я узнал из писем – судя по дружескому тону в переписке, это были люди, на которых можно положиться. А мне такие в Питере ой как нужны!

Пятьдесят рублей разделил так. Двадцать послал жене, тридцать Распопову на дорогу. Третьим классом как-нибудь доедут. Обратным адресом указал собственный дом Лохтиных.

Я точно собрался из него съезжать – от увядших прелестей Ольги надо бежать, но куда?

Остро стоял вопрос с деньгами. В кармане звенела мелочь, все свои капиталы я выслал в Покровское. Срочно нужен был источник пополнения финансов. Царь? Деньгами в семье заведовали скупая Алекс и министр царского двора. С этих поди получи хоть что-то.

Можно было бы взять патенты на разные изобретения, которые появятся в будущем. Но когда от них пойдет отдача? А деньги нужны прямо сейчас.

В мрачном расположении духа я вернулся к дому Лохтиных и обнаружил перед ним толпу народа.

Народ гудел, переругивался. Многие щелкали семечками, сплевывая на мостовую. Я увидел пару журналистов с камерами на треногах.

Была чистая публика – стояла даже чья-то коляска-двуколка. Но в основном клубился простой люд – крестьяне, мастеровые.

Я встал за углом, прислушался. Одна женщина в платке рассказывала соседке:

– …ожег меня своими глазищами, я вся замерла аж… А внутри так тепло стало…

Другой старичок на клюке интересовался:

– Как же старец-то излечивает? Силой молитвы, али какие заклинания знает?

Ему отвечали:

– Да православный он. Заклинания-то читать грех большой!

Ясно. Мне предстоит целое представление.

Быстрым шагом я вышел из-за угла и сразу стал крестить народ:

– Господи помилуй! Поздорову ли, православные?

– Григорий, он!

– Распутин, Распутин!

Толпа подобралась, стала напирать. Ослепляюще щелкнули вспышки магния в фотоаппаратах.

– Почто стоите тут, кого ждете? – я взобрался на крыльцо, скинул армяк на перила. А прохладненько так! Солнышко зашло за тучки – переменчивая питерская погода показала свой обычный норов.

– Благослови нас, отец родной!

– Помоги деньгой!

– Исцели, исцели!

Просьб о лечении было больше всего.

– Не я врачую, лишь Бог. Через молитву святую! Ежели и правда хотите оздоровиться, помните! Исцеления телесного без духовного не бывает! Молитесь, причащайтесь да исповедуйтесь. И не грешите.

– Благослови нас, святой человек!

Толпа еще что-то кричала, но я затянул «Царь Небесный» – третью из тех молитв, которые знал более-менее:

– Царь Небесный, Утешитель, Дух истины, везде сущий и всё наполняющий…

Народ дружно подхватил.

Молились мы в унисон, и на последних словах выглянуло солнце. Луч света появился сначала на крыше дома, спустился на крыльцо и, наконец, попал в толпу. Никаким чудом это, разумеется, не было, но люди решили иначе.

– Свят, свят! – раздались возгласы.

Я перекрестил всех, зашел в дом. Можно сказать, даже сбежал.

Внутри уже ждала бледная Лохтина. Пока меня не был, Ольга переоделась в темное платье, накрылась платком. Женщина схватила мою ладонь, стала целовать.

– Ольга Владимировна! – я попытался отнять руку, но какое там…

– Прости, отче! – шептала она. – Согрешила я утром, не удержалась! Бес в меня вселился. Грех это – святого соблазнять!

– Я не святой! – почти выкрикнул я.

В прихожую заглянул широкоплечий бородатый мужик в хорошем шерстяном костюме. Его глаза навыкате смотрели на нас с испугом.

– Слышу шум, а драки нет, – пробасил гость, потирая рваный шрам на щеке.

– Кто ты? – невежливо ответил я, наконец выдергивая руку у Лохтиной.

– Это сосед наш, по даче. Капитан Стольников… – представила мне мужика хозяйка. – Дело у него до вас, Григорий Ефимович. Важное…

– Не до дел мне сейчас. – Общения с толпой хватило с лихвой. Хотелось покоя.

– Не откажи, отче! – губы капитана задрожали. – Умираю я!

Я оглядел здоровенную фигуру Стольникова. Не похоже, что он умирал. Разве что рак какой внутри. Так тут я не помощник.

– Духовно погибаю… – добавил капитан. – Сил нет, хоть в петлю лезь!

– Ну пойдем в гостиную, – тяжело вздохнул я, повернулся к Лохтиной. – Ольга Владимировна, нам бы чайку.

– Сейчас все будет, прислуга уже вернулась.

Как только мы расположились в гостиной, кукушка в часах прокуковала дважды. Время обеда, а в желудке пусто.

– Измучило меня мое горе, отче.

– Не священник я, не рукоположен.

– Так даже лучше… – покивал Стольников. – Был я у попов в лавре и вообще… Обошел все главные монастыри. Нигде мне не захотели помочь, везде гнали бородатые вороны.

– Какой же грех на тебе? – удивился я.

– Смертный… – повесил голову мужчина. – Ольга Владимировна сказала, что я капитан. Но на самом деле я в отставке уже пять лет как. До этого работал в одесском пароходстве. Возили каторжан на Сахалин.

– Их разве не железной дорогой отправляют?

– Дорого и долго, – пояснил Стольников, – морем быстрее. Как открыли Суэцкий канал, так наши корабли начали возить кандальников. Тот рейс сразу не задался. Сначала котел сломался. Пока чинились, пропустили свою очередь в канале. Жара стояла невообразимая. Прошли Суэц, Аден, Коломбо, что на Цейлоне. Малаккским проливом добрались, наконец, до Южно-Китайского моря. И тут нас шторм накрыл. Да такой, каких я ранее не видывал. Мотало туда-сюда два дня. Не видно ни зги и ветер все усиливается. Котел опять сломался, нас понесло на рифы. Смотрю по карте, не вырулить нам. Как ударились носом, я сразу дал команду спасаться. Спустили с трудом шлюпки, а каторжане будто почувствовали – долбят в трюме, кричат. Жалобно так, сердце разрывается.

Капитан повесил голову, к чаю, что нам принесла прислуга, даже не притронулся.

– Нет в том твоего греха… – я тяжело вздохнул. – На все воля Бога.

– Так это еще не все… – Стольников потер лицо руками, продолжил: – Я уходил последним, открыл замок на люке трюмном и сразу в лодку прыгнул. Отходим, а они высыпали на палубу. Корабль-то уже погружается, на правый бок его заваливать начало. Каторжане в воду и к нам.

Тут уже и у меня внутри похолодело, а капитан и вовсе закрыл руками лицо. Плечи вздрагивают.

– Ну-ну…

– Мы их веслами по головам, а они цепляются за борта, молят…

Стольников заплакал. А я даже и не знаю, что делать. Как утешить этого здоровяка?

– И это еще не все… – спустя пару минут капитан справился с собой. – Отошли мы от места крушения, взяли путь на юг. Шторм-то усиливается. Сначала одну лодку перевернуло, потом другую – только мы их и видели. Нашу понесло на запад. День плыли, два. Уже и шторм стих. Только вот лодка все сильнее текла. Откачивали воду круглые сутки, а ее все больше и больше. Но повезло. Увидели землю. Это были острова Ай-рабу. Поплыли к ближайшему. Гребли так, что руки отваливались – торопились. Там поймал нас прибой и как поволок по рифам. Всю лодку изломало, пятеро нас выплыло.

Капитан замолчал. А я уже понимал, куда все идет. Это только в сказках Робинзон Крузо себе персональную цивилизацию выстраивает на острове. А в реальности…

– Островок маленький, за десять минут обойти можно… – Стольников тяжело сглотнул. – В центре скалы крохотное озеро. Вода собирается дождевая. С водой-то нам повезло…

– А с едой нет… – закончил я за капитана.

– Вообще ничего. Ни одного кокоса. Креветок да мидий мы в первый день подъели. Пытались ловить рыбу руками – бесполезно. День голодаем, второй. Через неделю решили тянуть жребий.

Я встал, подошел к окну. Видеть капитана уже не мог. Но и остановить его исповедь тоже рука не поднималась.

– Решили так… – глухо продолжал Стольников. – Кто вытянет короткую щепку… Ну вскроет ножом себе жилы. Потом его съедим.

За окном продолжал толкаться народ, появилось несколько новых калек. Один юродивый в обносках что-то вещал толпе, показывая пальцем на крыльцо. Узнать бы что…

– Жребий Юрчику выпал. Юнге нашему, – совсем тихо произнес капитан.

– Я уже все понял… – все-таки не выдержал. – Сколько вас осталось?

– Трое.

– А спаслись как?

– Еще через неделю корабль мимо проходил. Китайский. Вытащили нас.

– И ты, вернувшись домой, пошел к попам, думал, очистят они тебя от греха-то смертного?

Стольников скрипнул зубами:

– Гнали взашей.

Юродивый увидел меня в окне, поклонился в ноги. На шее у него закачались железные вериги.

– Вы не думайте, отче, я не с пустыми руками.

По столу что-то стукнуло. Я обернулся и увидел, что капитан достал саквояж, открыл его. Он был забит пачками денег.

– Тридцать тысяч. Рубль к рублю. Копил на часовенку или даже церквушку, чтобы, значица, отмолили мои грехи там. Но священники не взяли. Отдам все вам. Только умоляю, отчитайте грех. Жить так больше не могу – хоть в петлю лезь. Как засыпаю – перед глазами Юрчик.

Юнгу уже не вернешь, а вот капитана еще можно спасти… Я посмотрел на Стольникова, подошел, закрыл саквояж.

– Плохие деньги.

– Ольга Владимировна сказала, – всхлипнул капитан, – что вы святой человек…

– Звать-то тебя как?

– Никодим.

– Одной отчиткой тут не обойтись. Жизнь за жизнь надо вернуть, Никодим. Двоих убили вы, осквернились – двоих спасти надо.

Капитан согласно закивал.

– Все сделаю! Жизни не пожалею. Только научите, отче.

– Остальные моряки где?..

– Один с ума сошел, в одесском желтом доме содержится. Другой в Москве осел, что с ним – не знаю. Но адресок есть.

– Жди тут.

Я вышел в коридор, шуганул лакеев, что подслушивали разговор. В своей комнате нашел Молитвослов, пролистал его. Самая сильная молитва для отчитки была «Живый в помощи Вышняго». Читали её в самых критических ситуациях, от врагов и во время бедствий. Состояла она из упоминания обещаний Бога сохранить и спасти своих. Самое то для профилактики самоубийства. Да и народ её уважает.

– Будешь при мне… – я вернулся обратно, показал капитану Молитвослов. – «Живый в помощи» над тобой буду читать каждое утро. Ежели сможем через тебя помочь людям каким, а паче спасти кого и почувствуешь ты себе облегчение, значит, все у нас сработало.

Стольников бросился целовать руку.

Глава 3

В полночь меня разбудили.

– Григорий Ефимович, просыпайся. – Над кроватью стояла со свечой Лохтина. На женщине была только белая ночнушка и больше ничего.

– Что случилось?

– Из дворца казаков прислали. С царевичем Алексеем беда.

Я ждал этого. Встал, быстро оделся. Саквояж с ассигнациями засунул подальше под кровать. Надо что-то решать с деньгами, хранить такую большую сумму в доме Лохтиных было безрассудно. Отдать обратно капитану? Расспросив Стольникова после молитвы, я понял, что моряк не так уж и беден. На суше он устроился концессионером – принимает заказы на перевозку грузов, работает по всей России, зашибает большие деньги.

– Где там старец?! Чево тянете? – недовольно спросил мужской голос в коридоре.

Я вышел из комнаты и нос к носу столкнулся с рослым усатым казаком в башлыке и бурке.

– Ты Распутин? Что-то не похож на старца!

– Много ты их видел!

– Что?..

Казак цапнул плетку, что была у него за поясом. А я обхватил его руками так, что он не мог пошевелиться. Сила у Распутина была будьте нате – легко, словно ребенка, я удерживал крупного казака, прижав его к стене коридора.

– Службу забыл? – рявкнул я в лицо усатого. – Кто таков?

Казак еще поерзал, но потом все-таки сдался:

– Вахмистр Собственного его императорского величества конвоя. Петр Северцев.

– Приказ тебе какой даден?

– Доставить Распутина со всей быстротой во дворец.

Я отпустил вахмистра, тот поправил башлык, покачал головой:

– Силен!

– Вот и доставляй, раз приказали!

Мы вышли во двор, и я понял, что срочная доставка будет осуществляться лошадью обыкновенной: второй казак с факелом держал под уздцы гнедого жеребца, тот приплясывал, косил черным глазом.

– Ночью поломаемся по дороге.

– Ничо, сюда же доскакали! – успокоил меня Северцев.

Умею ли я ездить на лошади, никто даже не поинтересовался.

– Почему не телефонировали? – спросил я, хватая поводья жеребца.

– То нам неведомо… – пожал плечами вахмистр.

Ясно. Секретариат спит, а сам царь звонить не будет. Дал команду – выполняйте как хотите. Автомобиль прислать? А казаки зачем?

Я одним рывком вскочил на лошадь, сжал колени. Жеребец заплясал подо мной, а я прислушался к телу. Есть, есть навыки… Ездил Распутин на четвероногих друзьях, да и как крестьянину-то без лошадки в селе?

– Ну, с Богом! – я махнул встревоженной Лохтиной рукой и стукнул коня пятками.

Спустя два часа мы были в Царском Селе. Охраняют его весьма и весьма – два поста подряд, один с пулеметом.

Тело затекло, я с трудом слез с коня возле парадного крыльца Александровского дворца и поразился обстановке – как будто в другую Россию приехал. Парк был мило так освещен электрическими фонарями, встречать нас выбежали не только конюхи, но и виляющие хвостами пухлые сеттеры.

Я чуть не сплюнул. Темная, голодная Россия с покосившимися заборами и эта пастораль…

– Извольте сюда, скорее.

Меня чуть ли не под руки внесли внутрь, служитель при входе отряхнул специальной щеткой снег с плеч, принял армяк.

Лакеи в старомодных ливреях и напудренных париках открывали массивные двери, долговязый, чопорный дворецкий с церемониальным посохом вел меня по хорошо освещенной анфиладе дворца. При этом успевал наставлять:

– В ноги его императорскому величеству не падать, рук не целовать!

– Что с царевичем? – перебил я его.

– Кровотечение. Дежурный доктор никак не может остановить.

– Откуда?

– Из носа.

Я чуть не фыркнул. И ради этого была вся эта безумная скачка по ночным дорогам?

Дворецкий что-то почувствовал, остановился. Наклонился ко мне, деликатно пояснил:

– Ее императорское величество очень волнуется. Кровь из носа идет не первый раз, но никогда не шла ночью.

Волнуется – это мягко сказано. У императрицы была истерика, Александра Федоровна плакала, заламывала руки. Рядом суетились фрейлины и лакеи, император стоял у окна, нервно курил папиросу.

На входе в Палисандровую гостиную я встал и оглядел царскую чету. Невысокий бородатый Николай производил впечатление сельского учителя. Ухоженный, весь такой домашний, в халате поверх белой сорочки. Александра Федоровна же была в муаровом закрытом платье. Статная, холеная. Тонкие черты лица, породистый нос, капризные нервические губы. Я не мог оторвать взгляд от нее. В Аликс явно было что-то притягательное.

– Григорий Распутин! – дворецкий громко объявил меня, отдал поклон царской чете.

Все присутствующие разом обернулись.

Я тоже поклонился, прошел в центр гостиной.

– Григорий! Спасибо, что так быстро приехал, – царь затушил в пепельнице папиросу, страдальчески посмотрел на Аликс.

Ага, так быстро, аж задница отваливается.

– Tu es notre vrai ami! – по-французски что-то произнесла Александра Федоровна, вытирая слезы.

– Алекс, говори по-русски, – вздохнул Николай, а я вперил в нее свой грозный взгляд.

Проверим эффект. Есть! Работает. Глаза императрицы остекленели, она даже перестала плакать. Да она гипнабельна! Вот в чем секрет…

– Ежели дела плохи, надо к малому идти, – я сам разрушил очарование момента, когда Алекс смотрела на меня, как мышь на удава.

– Да-да, пойдемте, – царица первая вскочила со стула, пошла вперед. В ее голосе чувствовался немецкий акцент, но говорила она чисто.

Вся свита отправилась за нами.

Опять череда бесконечных помпезных комнат, гостиных, залов… И вот мы в правом крыле, лакеи открывают двери детской. Тут рядом с кроватью стоит плешивый доктор в белом халате. Очки подняты на лоб, в руках окровавленное полотенце. Другое полотенце комком пухленькая медсестра с красным крестом на переднике прикладывает к носу маленького бледного мальчика.

– Все слава богу, ваше величество! – доктор улыбнулся царской чете, но заметив меня, прямо переменился в лице.

– Как удалось остановить кровь, Константин Харитонович? – царица подошла к Алексею, погладила его по голове.

Я пригляделся к врачу. Нет, это не знаменитый Боткин! Но похож.

– Приложили лед, и все прошло.

– Позвольте представить вам нашего друга, Григория Ефимовича, – откашлялся Николай. – Он большой молитвенник, и его заступничество помогло прошлый раз Алексею.

– Я никогда не сомневался в силе целительной молитвы, – пожал плечами врач. – Константин Харитонович Хорн. Лейб-медик цесаревича.

– Чем же лечишь, медик-архимедик? – грубо поинтересовался я, подходя к Алексею.

Тот с удивлением смотрел на огромного бородатого мужика.

Хорн поморщился, но ответил:

– Аспирином, лекарство германской фирмы «Бауер».

Твою же мать! Взял склянку со столика у кровати и под изумленные взгляды царя, царицы и всей свиты, кинул на пол и растоптал сапогами.

– Не лекарство сие, а отрава! – мой голос заполнил всю комнату. Взгляд Аликс опять остекленел, народ впал в ступор. Все, кроме Хорна.

– Что вы себе позволяете?! – взвизгнул он.

– Да, Григорий, что происходит? – очнулся Николай.

– Сия отрава разжижает кровь у Алексия. А надо давать то, что сгущает!

– Откуда вам это известно? – врач не собирался уступать.

– Не твое дело… – грубо ответил я. – Но проверить за мной легко. Возьмите десятерых козлят или бычков, дайте етого аспирину пятерым из них. И отворите кровь…

– Всем? – Александра Федоровна приоткрыла алые губки, посмотрела на меня с испугом.

– Всем. Ежели те пятеро, что выпили аспирину, будут кровоточить дольше другой пятерки, значица, Гришка Распутин спас Алексия. Вот и весь сказ!

Я перекрестился, а за мной перекрестился царь и вся свита.

– Давай, маленький, и ты с нами, – подвинув сиделку, я взял цесаревича за правую ручку, приложил ее ко лбу, к животу к правому и левому плечам. Ребенку это понравилось, он заулыбался.

– А что же сгущает кровь? – поинтересовался царь, подходя ближе.

– Так петрушка, – просто ответил я. – Молите ее сушеную мелко и давайте Алексию в каждой еде. Подали кашу – туда петрушку, суп – тако ж травку внутрь.

Все продолжили пялиться на меня с удивлением.

– Это какой-то антинаучный бред, – фыркнул Хорн, – шарлатанство.

Как раз бредом это и не было. В петрушке из всех продуктов больше всего витамина К, а он сгущает кровь. Мой отец страдал тромбами – мать запретила ему есть эту зелень, так я и запомнил.

– А тако ж давайте жирное, – продолжил я, игнорируя врача, – сальце там, маслице…

– Я отказываюсь это слушать, ваше величество! – Хорн все никак не мог успокоиться. – Если лечение цесаревича будет вестись по рецептам… этого… господина, я снимаю с себя всю ответственность!

– Постойте, постойте, Константин Харитонович, – Николай растерянно посмотрел на жену, та пожала плечами. – Ведь можно проверить как-то эту… теорию? На тех же бычках.

Свита закивала.

– Бычки не будут есть сало, – усмехнулся Хорн, – но в принципе эту теорию можно проверить в клинике доктора Калмейера. Я с ним знаком, могу попросить набрать пациентов для изучения вопроса.

– Уж будьте любезны, Константин Харитонович, – царь посмотрел на меня задумчиво. – А с тобой, Григорий… Хочу приватно переговорить.

Мы вышли в соседний кабинет, который оказался классной комнатой. Стены были оклеены матовыми обоями оливкового цвета, стояли стеллажи с книгами и специальная грифельная доска. Пол был закрыт бобриковым ковром цвета морской волны. Ясно, тут учатся цесаревны.

Я посмотрел на теорему Пифагора на доске, потер пальцем меловый след.

– Если насчет аспирина ты прав… – Николай сделал паузу, подошел к окну. Открыл форточку, достал папиросу из золотого портсигара. Начал ее мять в руках, не решаясь закурить, рядом как тень возник лакей с горящей спичкой. Тут же испарился, будто его и не было – Николай слугу даже не заметил, «мебель» она и есть мебель.

– Надобно не только немецкие лекарства, а вообще все проверять поперву, – я встал рядом, посмотрел в окно. Среди деревьев парка чернела вода Детского пруда.

– Слыхал, что героин да морфий хужее водки будут. Людишки в иступление от них приходят. А купить можно в любой аптеке! А еще кокаин прямо в водку добавляют, балтийский чай называется. Сколько народу от этой гадости поумирает… трудно сосчитать. Героин тут даже младенцам дают. Зубки режутся? На тебе тяжелый наркотик в капельках.

– Что же делать? – растерянно спросил Николай.

– Пущай сначала проверяют каждое лекарство, как привезут в Россию, – я закашлялся от сигаретного дыма, отошел подальше. – Все дурманы продавать токмо с разрешения врача. Принес бумажку с печатью от дохтура – на, покупай. Здоровым людям да детям запретить давать под страхом казни. На сей счет дать указку полиции.

– Дельно! – кивнул царь. – Скажу Столыпину, чтобы сделали предписание аптекам да лечебницам.

Николай задумался, разглядывая меня. Я же прошелся по классной комнате, полистал учебник на столе, поразглядывал шкафы. За стеклом было много книг детской писательницы Чарской, лежали игрушечные куклы… На стенах висели религиозные рисунки и акварели, расписание уроков.

– Как мне тебя отблагодарить? – самодержец наконец очнулся – Проси, что хочешь.

Как там у Пушкина?

Не хочу быть вольною царицей,

Хочу быть владычицей морскою…

– Служить царю уже награда, – уклонился я от ответа.

– Вот! Вот он истинный русский дух, – глаза Николая увлажнились, он кинул папиросу в пепельницу, обнял меня.

– Отблагодарю достойно, даже не сомневайся, Григорий. Как с аспирином станет ясно, будет насчет тебя отдельный указ. А пока… пока разрешаю приезжать во дворец в любое время, без приглашений. Покои тебе выделят в левом крыле, можешь оставаться на ночь.

– Благодарствую, ваше величество! – я поклонился царю – Отслужу, не сумлевайтесь.

* * *

Вернулись в спальню Алексея, а там уже четыре дочки Николая и Аликс – Ольга, Татьяна,

Мария и Анастасия. Последняя реактивным самолетом носилась по комнате, а няньки и усатый грузный матрос в форменке пытались ее поймать.

– Вот, дети от шума проснулись, – смущенно улыбнулась царица.

– Да, да, пойдемте обратно, – сообразил Николай.

Не обращая внимания на царя, я подошел к матросу, протянул руку:

– Григорий Ефимович. Распутин.

– Андрей Еремеевич, – удивился матрос, но руку пожал, – Деревянко.

Ага, это дядька царевича Алексея, взят Николаем из Гвардейского экипажа.

Наконец, младшую из дочерей поймали, мать погладила детей по головам, поцеловала в лобики, и няньки увели их спать.

А я смотрел вслед, и у меня сердце перехватывало. Подвал Ипатьевского дома, выстрелы, окровавленные штыки и кислота… Глядя на великих княжон, я поклялся себе этого не допустить. В лепешку разобьюсь, а детей спасу.

– Что же вы не идете, Григорий Ефимович? – царица удивленно смотрела на меня в дверях. А я на нее.

Нет, спасти Александру Федоровну и Николая может оказаться не в моих силах. Слишком тяжела их вина в Ходынке, Кровавом воскресенье… Плясать на балу французского посланника с его женой, когда по Москве везут сотни трупов в телегах… Широким жестом «простить» тех, кто шел к нему с просьбой и в кого стреляли…

Я мрачно вздохнул. Не мне судить царя. А кому? Разумеется, русскому народу. И этот приговор еще не вынесен.

– Устал с дороги, – я поклонился всей свите сразу и никому конкретно.

– Да-да, – согласился Николай, – нам всем надо отдохнуть.

Царь нашел взглядом дворецкого, кивнул на меня. Слуги засуетились, повели в отведенные комнаты.

Покои оказались шикарными. Большая кровать под балдахином, фарфоровые вазы с букетами. Я подошел ближе, присмотрелся. Судя по тонкому голубому рисунку, одна из ваз и вовсе была эпохи Мин. Дорогая игрушка. Очень. Кучеряво так живут Романовы. Сколько же у них денег… А кстати, и правда, сколько? Я помнил, что сразу после восстания 1905 года Романовы эвакуировали часть своих капиталов из России и вложили деньги в бумаги Прусского консолидированного займа на секретных счетах в Германском имперском банке. И было тех ценных бумаг на десять миллионов золотых рублей. И это ведь только малая часть их капиталов, очень-очень малая. Кто там говорил, что деньги – это кровь экономики? Маркс? Энгельс? Да… много «крови» высосали Романовы из народа.

Я стащил с кровати матрас, бросил его на пол. Сверху положил одну подушку и одеяло. Знаю я придворных… Лягу на кровать – завтра весь двор будет судачить о том, что старец на мягких перинах дрыхнет.

Сон не шел. Я встал у окна, открыл форточку, чтобы померзнуть – старое испытанное средство от бессонницы. Среди деревьев парка светились огоньки, а мне снова начали мерещиться образы: Ипатьевский дом, трупы в шахте, расстрелы княжон, слуг…

А почему я жалею только этих детей? Сколько еще умрет от голода, от пули? Всю Россию спасать надо. Причем ото всех – и от своры великих князей, и от невежества народа, и от войны. Само собой и от Николая. И одному тут не справиться.

Нужна сила, своя, разумная. Союз спасения! Нет, это уже было у декабристов.

Я прошелся по комнате, потер лицо руками.

Люди нужны, и перемены, но никак не резкие. Что с резкими переменами бывает, я, как историк, хорошо знаю. Военный коммунизм и гражданская война мне категорически не нравились. Всякая крутая сволочь вроде Корнилова или Колчака тоже. Николай? Слабый, зависимый правитель, довел страну до ручки. Каков же выход?

Я опять крепко задумался. Может, сделать из полусамодержавной страны, в которую превратилась Россия после манифеста 17 октября, – это тот, который про свободу совести, слова, собраний, свобода союзов и неприкосновенности личности, – приличную конституционную монархию?

Вон сколько их даже в XXI веке было – Швеция, Норвегия, Дания, Голландия, Англия… Та же Япония. И не сказать, что плохо живут. Ну сидит себе на троне король. Или королева. Олицетворяют нацию, ее историю, традиции. А правят – представители текущей элиты. Снос правящей группы не означает сноса страны. Ну, сменилась команда одного зарвавшегося и охреневшего премьер-министра на другую, одна власть ушла, пришла другая. Поправила ошибки, развернула корабль, прущий на рифы, в сторону. Или вообще сняли его с рифов. Чем плохо?

Обратная связь. Вот чем всегда была слаба власть в России. Не любят у нас хоть в Кремле, хоть в Царском Селе получать обратную связь от общества, предпочитают не замечать, а ошибки накапливаются. А потом бац, количество по Гегелю переходит в качество, и все государство летит под откос. После чего семьдесят лет приходится в кровавом поту строить заново.

Я понял, что сегодня никак не заснуть, вышел в коридор. Полутемный дворец спал.

А, нет, бодрствовали лакеи! Стоило мне подойти к двери, как она распахнулась. Рослый голубоглазый парень в ливрее поклонился, посмотрел вопросительно.

– Не угодно ли что вашему… – слуга подбирал мне статус, – степенству? Могу накрыть на стол – разбужу повара.

Выпить было можно. Вина. Или даже водки. Но так и спиться недолго.

– Проводи на крыльцо, не спится.

– Сей секунд.

Лакей приглашающе распахнул вторую дверь, еще раз поклонился. Какой вежливый.

– Как звать?

– Прохор Ефимович Старков.

– Я тоже Ефимович, только Григорий. Выходит, мы с тобой, Прошка, тезки…

Пока шли, я выяснил подноготную лакея, которого приставили ко мне. Выходец из разночинцев, служил сначала в одном из путевых дворцов династии, потом его приметила мать Николая – вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Велела перевести в Зимний. Оттуда Прохор попал в Царское Село. Не женат, но в Рязани живет невеста.

– Это крыльцо с выходом в Цветочный сад, – лакей слегка откашлялся в кулак, смущенно спросил: – Изволите верхнюю одежду доставить?

– Я недолго, – махнул рукой, вышел на крыльцо как был в поддеве.

Снаружи было свежо, шел легкий снежок, похоже, завтра он опять растает. Справа у перил кто-то курил табак.

Я подошел ближе и обнаружил пышущего трубкой Деревянко. Матрос кивнул мне, пробасил:

– Куришь, Григорий Ефимович?

– Нет, – коротко ответил я, но уходить не стал.

Облокотился на перила, всмотрелся в едва подсвеченный Цветочный сад. Тут проектировщики явно сэкономили на электрической разводке.

– Тоже не спится, Ефимыч? – Деревянко пыхнул дымом, облокотился рядом.

– Ночью встану у окна, – решил пошутить я, – и стою всю ночь без сна. Все волнуюсь об Расее, как там, бедная, она?

Матрос закашлялся, потом засмеялся. Выбил трубку в пепельницу.

– А говорили, дикий ты, прям из Сибири в чем был пришел к нам! А ты вона… виршами шпаришь!

– Кто говорил?

– Антриганы всякие.

– Не виляй, рассказывай, раз начал.

– Да есть тут протопоп один, Афанасий, служит при домовой церкви. Как выпили с ним винца, говорил, что никакой ты не старец и не схимник, так, перекати-поле человек, то здесь, то там. Много по монастырям постранствовал, да сколько таких на Руси… Феофана какого-то ругал.

Ясно. Не все в духовенстве довольны интригой, которую придумали Феофан и Сергий.

– Вот и скажи мне, мил человек, святой ты или как? – Деревянко хитро на меня посмотрел.

Этот ушлый хохол в Тобольск с Николаем не отправится. Сбежит из Царского Села, как только царь отречется. Да еще и обворует его.

– Давным-давно жил один человек, – начал я, – такой святости, что даже ангелы дивились. И нарочно сходили с неба, посмотреть: как земной человек может так уподобиться Богу?

Вот и попросили Бога: «Господи, сделай его чудотворцем!» Согласился Господь. Но велел узнать у праведника, какой дар он пожелает. Ангелы спросили человека: «Хочешь исцелять наложением рук?» И ответил святой: «Нет, пусть лучше Сам Господь творит это». – «Хочешь словом обращать грешников к покаянию?» – «То дело ангелов, а не слабого человека. А я помолюсь за грешных». – «Хочешь привлекать к себе добродетелью и тем прославить Бога?» – «Нет, так я буду отвлекать людей от Бога». – «Чего же ты хочешь?» – «Да не лишит меня Господь милости Своей! А с ней у меня все будет». Но ангелы настаивали, и тогда святой сказал: «Я хочу творить добро так, чтобы самому об этом не ведать».

Я замолчал, вздохнул.

– Вот ты какой, Григорий Распутин, – протянул удивленный матрос, – хочешь творить добрые дела…

– Уже творю, – я похлопал Деревянко по плечу и пошел спать.

Но так и не заснул. Все крутил в голове, что да как, куда бежать, что делать.

Революционеров за два года Столыпин и без меня заровняет, до 1912 года, до Ленского расстрела, тишь да гладь будет. Вот и не будем ему мешать, а займемся другим флангом, там черносотенцы. Надо у них православную и монархическую повестку отобрать, вон, христианско-демократическое течение вполне в ХХ веке востребовано. Название, конечно, надо будет другое.

Вот и союзники вырисовываются – правые кадеты да левые октябристы, люди образованные, культурные, им только наглости и решительности не хватало, чего у Распутина – хоть ложкой ешь. Добавить активных, но управляемых православных, и пусть кадеты в Думе сидят, а радикалы на улицах бузят. Но это почти что Гапоновская программа получается… Так и хорошо! Людей его бесхозных под крыло и взять, чего зря организации пропадать. А разбавить… да хоть иоаннитами! Они, конечно, с крышей набекрень, Иоанна Кронштадтского за Христа почитают, но неужто Гришка их в свою веру не обратит?

Решено. В ближайшее время нужны контакты с иоаннитами и с остатками Общества фабрично-заводских рабочих. И написать христианскодемократическую программу.

Никаких радикалов, идем посередке, без революций, постепенно.

И как только соберу хоть каких людей, немедленно создавать легальную организацию – с высочайшего разрешения, разумеется. Мол, видение мне было, только так кровь 9 января отмолить можно.

Глава 4

Утром Прохор принес мыло, зубную щетку и даже по моей просьбе подровнял бороду. Я, невыспавшийся и злой, разглядывал себя в зеркало. Надо что-то делать с прической. И с одеждой. С ней в первую очередь. «По одежке встречают». А провожают не по уму, а по тому, что его заменяет – болтовне. Красиво трепаться мне, дитю XXI века, совсем не трудно. С крестьянами буду по-простому. С аристократами загадочно. Купцы и промышленники предпочитают деловой стиль – тоже что-нибудь придумаю. А я ведь еще владею английским языком! Но решать вопрос с одеждой и штаб-квартирой надо скорее. И с оружием!

Еще до заговора Юсупова меня должна ткнуть ножом в живот мещанка Гусева. А направлять ее будут великий князь Николай Николаевич и глава партии «17 октября» Родзянко. Я невольно потер живот. Хорошо бы еще каким-нибудь бронежилетом обзавестись. Сейчас в ходу тяжелые стальные нагрудники для солдат – поди поноси такой каждый день. Надо думать…

Завтрак мне накрыли отдельно, в небольшой столовой с желтыми обоями. За окном стояла серая питерская погода, шел мокрый снег. Где-то в парке громко каркали вороны. Кажется, Николай любил на них поохотиться – видать, не все поголовье еще извел.

Завтрак оказался вполне себе английским – жареная колбаса, вареные яйца, тосты с маслом, чай. Для полной картины не хватало только овсянки. «А кто это там воет на болотах, Ватсон?» – «А это, Холмс, русские олигархи тоскуют по Родине».

– От его величества записка вашему степенству… – поклонился мне Прохор, подавая листок бумаги с имперским вензелем. В записке Николай приглашал меня в Воскресенскую церковь на панихиду по батюшке царю, Александру Третьему. Ровно двенадцать лет назад «Миротворец» умер от нефрита в Ливадии.

Голому собраться – только подпоясаться. Я протелефонировал в дом Лохтиных и уже через час был в Воскресенской церкви, ждал в притворе начала службы. Толстый протопоп (не тот ли Афанасий, о котором рассказывал Деревянко?) разговаривать со мной не пожелал, даже сделал вид, что плюет через правое плечо. Придворная публика тоже сторонилась – никого из вчерашней компании в церкви не было. Сторонились все, кроме двух аристократок, которые сразу подошли ко мне, стоило только выйти им из кареты.

– Григорий! Ты ли это?

Первая женщина откинула вуаль, подала манто подскочившему слуге. Красивая такая. Чернобровая, черноокая. Южанка. Но, как и у Лохтиной, красота ее уже пропела лето, наступила осень. Вторая дама тоже была из гречанок или турчанок. Нос бульбочкой, ухоженная, вся в драгоценностях.

Служка поднес аристократкам незажженные свечи, они перекрестились на иконы.

– Я, матушка, как есть я… – хотел поклониться, но потом решил не ломать спину, лишь кивнул.

Женщинам это явно не понравилось.

– Что же ты, Гриша, помимо нас в Царское захаживаешь?. Договорились же вместе!

– Стана, тише! – одна из дам склонилась к уху другой. – На нас смотрят.

Ага. Это, значица, Стана и Милица. Две сердечные подруги царицы Александры Федоровны. Любительницы всего тайного, оккультного. Стана – принцесса черногорская, герцогиня Лейхтенбергская и русская великая княгиня. Супруга герцога Георгия Максимилиановича Лейхтенбергского, а вскоре великого князя Николая Николаевича. Милица – сестра ее из той же династии Петрович-Негош, супруга другого великого князя, Петра Николаевича. Две большие интриганки, главные организаторы травли Распутина. Но сейчас, кажется, у нас с ними полное сердечное согласие.

– Как же не прийти во дворец было, матушка, – пожал плечами я, – коли вызвали?

В церкви появился царь с царицей. Позади шли свитские, несколько священников… Все присутствующие подались вперед, показаться на глаза Николаю. Мне помог мой рост – я на голову возвышался над толпой. «Хозяин земли русской» заметил меня, приветливо кивнул.

Протопоп запел первые строчки начальной молитвы: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков…»

Встречаться с Николаем после панихиды я не планировал – задержит еще во дворце, а у меня много дел. Россия сама себя не спасет.

В самом конце службы тихо, по-английски, выскользнул из церкви, только у припаркованных карет вышла заминка. Не я один такой решил уйти пораньше – Стана забиралась на подножку, оглянулась. Поманила пальчиком в лайковой перчатке.

– Григорий! Чтобы вечером непременно был у нас. Расскажешь, как лечил царевича.

Ага, сейчас, только шнурки поглажу. Я нахмурился.

– Что же ты рожу кривишь?!

А вот это уже грубость. Я развернулся и, не отвечая, пошел прочь.

– Эй, паря, низзя так с княжной! – с облучка спрыгнул мордатый кучер, щелкнул кнутом.

Ловкий, сукин сын – самым кончиком кисть ожег. Я обернулся, потирая руку, кучер нагло скалил откормленную ряху, и терпение у меня разом лопнуло. Я прыгнул к нему, схватил правой рукой за грудки на камзоле, левой за пояс.

Рванул и под удивленный вскрик Станы бросил наглеца головой в сугроб у дороги.

– Охолони, защитничек!

* * *

После собрания боевой дружины товарищ Мирон как обычно уходил вместе с Дрюней. Слабый снег падал на город, Дрюня прокручивал в голове преподанную сегодня премудрость и оттого внимательных взглядов провожатого не замечал.

Уже у Нарвской заставы Мирон вдруг остановился, придержал парня за плечо и опустил ему в карман пальто нечто тяжелое.

– Завтра. В шесть утра за тобой зайдет Цапля.

– Что завтра? – растерянно спросил Дрюня. Он опустил руку в карман и выдернул ее, будто ожегшись – там, в драповой глубине, лежала холодная сталь пистолета.

– Завтра, – повторил товарищ Мирон. – Отомстишь за батю.

Дрюня закаменел, неуверенно кивнул, вновь полез в карман и обхватил рубчатую рукоятку «браунинга».

Почти год назад, 9 января, совсем рядом от этого места, у Нарвских ворот, винтовочная пуля догнала отца. Был он человеком работящим, искренне и глубоко верующим, так же и детей воспитал – старшего, Петра, Дрюню и трех сестер.

После похорон Дрюне пришлось уйти из Политехнического – без отцовского жалованья стало трудно, надо было работать, подрядился на ломовой извоз. И тогда же ему в голову стали приходить разные мысли вразрез с христианским «не убий», а потом друг детства Демка позвал его в кружок, где и познакомил с товарищем Мироном.

Мало-помалу к Дрюне присмотрелись и летним днем взяли за город, где научили стрелять. Такие поездки становились все чаще, и вот, наконец, настоящее дело.

На следующий день Демка, известный в кружке как Цапля, не подвел, забежал в шесть. Через час они сидели в мастерской на Псковской и слушали Мирона, разложившего на столе карту города.

– В одиннадцать часов из портовой таможни, с Гутуевского острова выедет карета. Поедет по Обводному, Петергофской, Садовой и Подъяческой. Везут в губернское казначейство три баула – золото, кредитные билеты и процентные бумаги.

«Откуда знают?» – мелькнуло в голове Дрюни. «Ограбление?» – догнала следующая мысль.

– Охрана обычная, восемь жандармов, двое в карете, шестеро верхами. Теперь смотрите сюда, товарищи, – Мирон развернул поверх карты нарисованную от руки схему. – Вот здесь перекресток, карета пойдет медленней. И до казначейства уже близко, охрана расслабится. Тут мы их и встретим.

Еще за час распределили роли, кому где стоять, куда стрелять. Оказалось, что Мирон и еще два товарища за последнюю неделю все улочки и переулки вокруг этого места промерили шагами и просчитали расстояния. Дрюне поручили пролетку с лошадью, стоявшую в конюшне мастерской.

– Встанешь вот тут, у ресторана Кина. Делай вид, будто упряжь чинишь, седоков отшивай. Как сядет к тебе товарищ Труба, – Мирон глазами показал на барышню в пальтишке с каракулевым воротником и муфточкой, – так сразу гони сюда. Вопросы есть?

– Так это что, ограбление?

– Ограбление – это если мы эти деньги пропьем и прокутим. Но это экспроприация, и эти деньги пойдут на помощь нашим товарищам на каторге, в тюрьмах, на издание газет и листовок. Понятно?

Дрюня кивнул. В кружке много говорили об экспроприациях, и он сам мечтал отнять много денег у царских сволочей, чтобы помочь рабочим, чтобы сделать жизнь свободной.

Почти в половину двенадцатого Дрюня поставил пролетку у ресторана, слез с козел и принялся ковыряться с постромками, поглядывая по сторонам. Место было тихое, немноголюдное, не сравнить с соседним Вознесенским проспектом. Кое-какое шевеление было только у дверей портерной лавки, да шедший в сторону канала крестьянин с длинными распущенными волосами ожег Дрюню пронзительным взглядом.

Дрюня поежился, поглядел ему вслед и только сейчас заметил, что тот был не один, рядом шагал широкоплечий мужик с мрачным лицом. А крестьянин как будто почувствовал взгляд, обернулся и снова зыркнул своими глазищами, да так, что у Дрюни сердце ушло в пятки, погрозил пальцем и потопал дальше, к пешеходному мостику.

И сразу за ним из-за угла показалась карета с охраной.

Показалась, проехала перекресток с переулком и не успела скрыться за другим углом, как грохнул первый взрыв.

Дрюня подскочил и только инстинктивно успел схватить поводья и придержать захрапевшую лошадь.

Вдоль канала валил дым и сыпались стекла, страшно кричал бившийся на земле конь.

Застучали первые выстрелы.

И второй взрыв, аж земля вздрогнула!

Упала вывеска портерной, трех жандармов сбросило с седла, лошади поднялись на дыбы.

В сторону метнулся окровавленный человек.

Выстрелы звучали все чаще, вступила вторая группа товарищей.

Жандармы кое-как отстреливались, один присел за тумбой спиной к Дрюне, в каких-то двух десятках саженей, и Дрюня полез в карман за пистолетом, но вовремя спохватился, что его дело сегодня вовсе не стрелять.

Из портерной выскочили трое, товарищ Мирон на бегу выстрелил в жандарма за тумбой, тот повалился кулем, боевики подскочили к карете, распахнули двери, вытащили баулы и кинулись врассыпную.

Со всех сторон стали слышны крики прохожих и свистки городовых и дворников.

Послышался и троекратный свист Мирона – сигнал на отход.

Мимо Дрюни пронесся Цапля, на ходу закинул баул в пролетку, и тут же из дверей ресторана вышла Труба, повелительно махнула рукой и села в коляску. Дрюня поклонился, бросил постромки, запрыгнул на облучок и тронул.

– Хватай их!

По другой стороне пробежал еще один боевик с баулом, стреляя за спину, ему отвечал городовой, и Дрюня хлестнул лошадь еще раз, обернулся и увидел упавшего в крови Цаплю, которого добивал прикладом набежавший солдат, а офицер стрелял из револьвера в другого боевика.

На канал он свернул мимо убитых и раненых лошадей, пяти неподвижных тел на мостовой и ползущих к дому жандарма и боевика.

За обоими тянулся широкий кровавый след.

– Держи! Лови!

На мостике косматый мужик и его спутник обхватили каждый по боевику и выламывали им руки – одному с пистолетом, второму с баулом.

Последним он увидел товарища Мирона с поднятой рукой, из которой выпадал пистолет.

Свистнули запоздалые пули, за поворотом, в переулке, бухнул еще один взрыв, но Дрюня уже мчался в сторону от побоища, подгоняя лошадь вожжами, мимо спешащих к центру событий городовых, дворников, солдат…

– Вылезай, Труба, приехали, – грубовато кинул Дрюня за спину, загоняя пролетку во двор мастерской.

Труба сидела, открыв рот с ровными зубками, привалившись к правому бортику, и смотрела в небо широко распахнутыми мертвыми глазами. Тонкая кисть, сжимавшая маленький «браунинг», наполовину вылезла из муфточки.

Дрюня понял, что остался один. Цапля и Мирон погибли, больше связи не было ни с кем. Самое меньшее двоих схватили, и значит, жандармы скоро будет здесь.

Баул.

Тугие пачки красных и синих ассигнаций, пуд или даже полтора…

И за все это заплачено десятком жизней.

Господи, прости!

Дрюню охватило отчаяние, он хотел было добежать до канала и утопить баул, но тогда… тогда все жертвы зря.

В мастерской нашелся драный кожушок, картуз с треснутым козырьком, два рогожных куля через плечо… Дрюня пересыпал пачки, завалил сверху найденной тут же ветошью, переоделся и кинулся в бега.

Через заборы и дворы он выбрался на Садовую, потом на Фонтанку и остановился на углу Дровяной.

Куда идти?

Домой ему точно нельзя. Теперь уже никогда, и Дрюня сглотнул слезу, до конца осознав весь ужас своего положения. Куда же?

Вдали тренькнули колокола Троицкого собора.

Помолиться за убиенных!

И он зашагал на звон.

* * *

Со Стольниковым уговорились встретиться на углу Фонарного и Мойки, он собирался разузнать про один дом на Екатерининском канале, а у меня был шоппинг. Придумал я себе одежду, чтоб все вздрагивали, вот и пошел к портным. Адресов мне накидали Ольга и капитан, я выбрал те, что поближе к Фонарному, чтобы зря ноги не бить. Но первые два не понравились – один был на публику побогаче, влезть со скандалом было можно, но что мне это даст?

Второй не понравился из-за слишком ушлого приказчика, а вот третий был что надо. Ателье явно видело лучшие времена, так что за денежного клиента уцепятся и сделают все, как потребую.

– Чего желаете-c? Костюм, пальто, сюртук, визитку? – поклонился хозяин.

Ну точно, даже подмастерьев нет, все сам.

– Нет, то без надобности.

– Видите ли… – замялся портной, – если армяк или поддевку, то это не по моей части, могу порекомендовать…

А он еще и честный малый, совсем хорошо.

– Нет. Смотри.

И я попытался изобразить Нео – длинная гладкая куртка с широкими рукавами, глухая застежка до самого воротника-стойки.

– Довольно необычно, вам такой фасон точно подойдет?

– Ты не спрашивай, ты делай.

Дальше он уточнял про материю, сыпал ничего не говорившими мне названиями – донегол, драп, шевиот, английский габардин, – и, наконец, по моей просьбе принес обрезки шелка. Я перебрал их и ткнул в плотный кусок зеленого цвета.

– Такой, но темно-синий.

– Дорогая ткань, – с сомнением поглядел на меня швейных дел мастер. – Рублей на тридцать пойдет.

– Пущай, – я вытащил пачку и отсчитал шестьдесят. – Бери на два.

Портной сразу стал называть меня а-ля Прохор – ваше степенство, полчаса порхал вокруг с сантиметром в руках и карандашом за ухом и под конец застенчиво попросил рублей десять задатка. Получив их и требование сделать все быстро, назначил первую примерку на завтра.

В магазине товаров для спорта и охоты мне навстречу выскочил приказчик – вот точь-в-точь, как показывали в сериалах про это время. Прилизанные волосы, пробор посередине, завитые усишки, стоячий воротничок, белые нарукавники, жилет…

– Чего изволите? Можем предложить исключительный выбор ружей для охоты-с, – затараторил он, с ходу определив меня в категорию деревенских охотников.

– Не мельтеши, – подвинул я его с дороги. – Где тут у вас пистолеты?

– Револьверы-с? Прошу за мной. Пожалуйте, револьвер «Бульдог», бельгийской работы, центральный бой, вороненый… нет? Вот револьвер фабрики Смита и Вессона в Америке, много лет состоят вне конкуренции-с, удивительная прочность и сила боя… Тоже нет?

Глаза разбегались. Тут были изящные дамские револьверчики, способные пристрелить разве что муху, велодоги, чтобы гонять собак, рекомендованные пистолеты, которые разрешалось покупать офицерам вместо штатного нагана… Как там автоматические пистолеты назывались?

– Самозарядный нужон.

Он придирчиво оглядел меня и предупредил:

– От двадцати рублей.

Я молча показал пачку денег, и приказчик, улыбнувшись, как кот на сметану, зачастил снова:

– Тогда вас может заинтересовать-с вот это. Коробка присоединяется в качестве приклада, получается легкий охотничий карабин с отличной точностью-с, – он все еще считал, что мне нужно оружие для охоты. – Немецкая фирма Маузера. Модель для туристов.

Нефиговые тут туристы, однако.

Минут за десять мы просмотрели штук восемь или девять разных пистолей, прежде чем добрались до реально необходимого.

– Пистолет-самозарядчик Браунинга. Семь патронов-с, предохранитель, меткость необыкновенная-с.

– Во, давай.

Приказчик замялся и поведал, что ввиду известных событий последнего года в империи, согласно приказу генерал-губернатора, подобные пистолеты продают только на основании именного свидетельства, выданного градоначальником. Я попытался было решить проблему, предложив ему сверху красненькую, и жадность, мелькнувшая в его глазах, совсем было убедила меня в успехе, но…

– Никак невозможно-с, – с сожалением проводил глазами уплывающую десятку торговец, – за нарушение означенных постановлений-с полагается трехмесячный арест или штраф в пятьсот рублей.

Ну, за пятьсот рублей и я не готов покупать ствол. Придется решать проблему по-другому.

На углу Фонарного меня дожидался Стольников, и мы тронулись смотреть дом. Уже когда прошли весь переулок, у последнего дома перед каналом капитан ткнул меня в бок и показал на извозчика, ковырявшего упряжь.

– Дерганый малый, ему постромку вязать, а он все по сторонам зыркает.

И точно, молодой парень-извозчик был странный, он неуловимо отличался от тех, кого я успел тут повидать, и его больше интересовало происходящее на углу, чем собственный экипаж. Мы встретились взглядами, и он немедленно уткнулся в пряжки и ремешки упряжи, но косил глазом.

Уже на углу я обернулся и опять поймал его взгляд, из чистого озорства погрозил ему пальцем и потопал к пешеходному мостику через Фонтанку.

Дальше за спиной процокали копыта и начался ад.

Грохнули несколько взрывов, засвистели пули, нас осыпало осколками стекла.

Я толкнул капитана за каменный столбик моста и нырнул туда сам.

Ржали и хрипели лошади, стучали выстрелы.

Снова бахнуло, мимо пробежали трое с пистолетами.

Да, сходил за хлебушком… Весело тут живут, не ровен час, голову отстрелят. Нет, нужен бронежилет.

Заливались трели свистков, кто-то орал «Держи! Хватай!», стрельба стала реже, и я высунулся поглядеть. Прямо на нас, отстреливаясь от преследователей за спиной, бежали по мостику двое.

– Взяли! – рявкнул капитан и первым выскочил им навстречу, я невольно кинулся за ним.

Они даже не поняли, что произошло, когда Стольников обхватил первого, а я врезал второму по руке с пистолетом и заломил ее за спину.

Стрельба закончилась. Со всех сторон набегали городовые, солдаты и дворники. Прохожие пытались побить пойманных нами, но полицейские разогнали доброхотов и потащили нас в участок.

Мимо лежавших на земле трупов жандармов и боевиков, растерзанной кареты, бившихся в судорогах лошадей, мимо засыпанного осколками стекла пятачка.

– Посмотрели дом… – протянул Стольников, как только мы вышли из полиции.

За час с нас сняли показания, переписали имена-фамилии и где проживаем, велели из города не отлучаться. Двух помятых боевиков упрятали в каталажку, но самый фурор случился, когда открыли небольшой кожаный баул. Внутри, в тканевом мешочке лежали золотые монеты. Много, несколько сотен. Такое богатство мимо прошло, да что уж теперь.

Но был от визита в полицию и плюс. На дознание в околоточный участок примчался сам Владимир Гаврилович Филиппов – начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга. Раскормленный «морж» со свисающими щеками. Его начальственный рык прибавил скорости полицейским, а мы были удостоены благодарственного кивка. Под это дело я попросил выдать разрешение на «браунинг». Филиппов сначала поморщился, но как только увидел записку от Николая с царским вензелем, сразу подобрел. В участке уже были чистые бланки градоначальника на оружие, так что оформление документов не заняло много времени.

– Помолиться бы за убиенных, – нерешительно предложил капитан, когда мы вышли на улицу и вдохнули морозный питерский воздух.

– Правильно мыслишь, только где тут церковь?

Вдалеке как раз тренькнули колокола Троицкого собора.

Глава 5

Здоровый дьякон в широкой хламиде поднял правой рукой парчовую ленту и забасил:

– Вся святыя помянувше, вновь и вновь миром Господу помолимся!

– Господи, помилуй! – вступил хор.

– О принесенных и освященных честных дарах Господу помолимся!

– Господи, помилуй!

Вот тоже задачка. Я же ни порядка, ни текста служб толком не знаю, Часослов, что ли, купить. Уровень моей, так сказать, христианской культуры ужасающе низок по сравнению даже со средним здешним прихожанином. Он-то, по крайней мере, знает, в каком месте надо креститься, а мне приходится косить глазом на молящихся и повторять, маскируясь неторопливостью и размеренностью жеста.

– Об избавлении нас от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся.

– Господи, помилуй!

– Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас. Боже, Твоею благодатию.

– Господи, помилуй!

Народу было не так чтобы много, середина дня, но очень разного, от классических старушек до крепких краснорожих молодцев. Было несколько небольших групп солдат, скинувших при входе круглые барашковые шапочки, как у Меньшикова в «Сибирском цирюльнике». Служивые быстро разошлись к разным иконам, уверенно так, по-хозяйски, видно, не первый раз здесь.

Заскочил мальчишка-разносчик, воткнул копеечную свечку у иконы и торопливо, шевеля губами, читал молитвы. О чем? Милый дедушка, забери меня обратно?

Или вон, молодой парень, явно деревенский, с мешками, в драном тулупчике, бьет поклоны перед иконой. На ней – святой и косой крест, наверное, Андрей Первозванный.

Ой! Ну и локоть у Стольникова, второй раз уже так поддает, что дыхалку перехватывает. Надо отучить его от этой привычки, мужик он здоровый, не ровен час ребра мне поломает. Я придержал руку Никодима и вопросительно дернул подбородком.

– Вон, у Первозванного… – зашептал капитан.

– Парень?

– Ага, тот самый.

– Какой тот самый?

– Что постромки вязал.

Я пригляделся – и точно, это был тот дерганый извозчик, которому я грозил пальцем.

– Сдается мне, он из бунтовщиков, что на карету напали, – продолжал Стольников.

– Пошли поближе.

Через минуту мы встали позади парня. Молился он истово, а когда дьякон возгласил «Прощения и оставления грехов и прегрешений наших у Господа просим» и хор запел «Подай, Господи!», прямо затрясся в рыданиях.

Я положил ему руку на плечо.

Парень вздрогнул, повернулся, и его глаза расширились от ужаса. Он было дернулся от меня, но там его придержал капитан.

– Плохо тебе, паря?

Он обмяк и закивал, размазывая слезы по щекам.

– Поди, за убиенных молишься?

Он заплакал еще пуще.

– Мы тоже. Спастись хочешь?

– Да! – и столько веры и надежды было в этом «да», что я сразу понял – парня бросать нельзя.

– Соединение веры и причастие Святаго Духа испросивши, сами себя, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим!

– Тебе, Господи!

Из церкви вышли вместе.

* * *

– Что делать-то думаешь, паря?

– Не знаю, – он шмыгнул носом и потупился. – Один я.

– Звать как?

– Дрюня. То есть Андрей.

– Жить есть где?

– Теперь нет. Домой нельзя, ищут небось, а там мама и сестры.

– Ну так сам дурак, зачем в такое дело полез?

– Несправедливость не люблю. Эксплуататоров. И за отца отомстить.

– Так кто же ее любит? Только такое дело, справедливость у каждого своя. Тебе вон справедливо, чтобы семья хорошо жила, крестьянину – чтобы урожай был да недоимки не тянули, купцу – чтобы товар выгодно продать. Вы же что за справедливость считаете, отнять и раздать всем?

Дрюня кивнул.

– Ну так сам прикинь, вот есть миллионщик, сто миллионов у него.

От такой колоссальной суммы даже Стольников обомлел и крякнул в кулак.

– И вот поделим на всех в Рассее, сколько нас народу, миллионов сто пятьдесят? Сам посчитаешь? Вот! – продолжил я, увидев по Дрюниному лицу, что он свел баланс. – Меньше рубля на нос, оно того стоит?

– Так миллионщиков не один в стране!

– Правильно, но сколько их? Меньше тысячи, и не у каждого сто миллионов, у большей части по миллиону-два. Но пусть все разделим и каждому рабочему или крестьянину по тыще рублей достанется.

Это уже была представимая сумма, и Дрюня вполне знал, что с ней можно сделать.

– Так одежды накупить, книжек, еды, машинку там швейную…

– Ага, и каждый точно так подумает. А где сто пятьдесят миллионов машинок взять, а? И книжек на столько народу кто напечатает? И одежды нашьет?

Дрюня подумал, повспоминал читаные брошюрки и сказал:

– Так надо эксплуататоров прогнать и самим все сделать!

– А ты умеешь? Или товарищи твои, они знают, как фабрикой управлять? Вот, видишь, без опытных людей никак. И пусть у твоих ксплотаторов будет добра впятеро, вдесятеро, главное, чтобы у каждого в России были книжки, одежда, да еды вдоволь! Делить и отнимать просто, а вот попробуй складывать да умножать. И уж совсем худо, когда из-за идеек разных людей убивать начинают. Ума на то много не надо, а творение Божье жизни лишать – душу свою губить. Вот представь, коли твои товарищи всех богатеев поубивают и своего добьются, как ты с душегубами рядом жить будешь?

Дрюня даром что рот не разинул:

– Вы прямо как мой отец говорите…

– Ну, значит, умный человек был твой батя. Ладно, что с мешками делать думаешь? Ну теми, что с кареты взяли.

– Забирайте, – страдальчески поморщился парень. – Видеть их не могу, кровь мерещится.

– Ништо, отсчитаем, очистим и на такое дело пустим, чтобы у каждого хорошая жизнь была! Ты как, согласный?

Андрей облегченно кивнул.

В бауле лежали пачки четвертных билетов, но была пачка пятидесятирублевок и несколько пачек десяток, а также пятерки и трешки. Когда пересчитали – ахнули. Триста шестьдесят две тысячи рублей.

* * *

Дом удалось найти не сразу, посмотрели мы четыре или пять. Теперь, когда денег было реально много, надо было брать «на вырост», под будущую организацию. А показывали нам либо очень маленькие, либо очень большие дома. Мы было отчаялись, но Никодим вычитал в газете о распродаже винного склада с лавкой и потащил смотреть. Я вроде засомневался – продает-то не дом, но Стольников убедил меня, в конце концов, кто из нас здешнюю коммерцию лучше знает?

Здание понравилось сразу – три этажа, с большущей винной лавкой на первом и здоровенным подвалом под бочки. Вход в лавку, вход в подвал, вход в контору, вход в квартиры – чисто лабиринт. А еще черный ход! Вот и хорошо, вместо лавки сделаем зал для собраний, а в подвал… а типографию поставим. Надо же нам печатать воззвания да прокламации. Может, и собственную газету…

На собственный двор выходили торцевые стены двух соседних зданий, в промежутках – крепкий забор высотой метра три. Две калитки, обитые железом, здоровенные висячие замки. Каретный сарай, конюшня – битюгов и повозки уже продали. Дровяной склад.

– Что скажешь, Григорий Ефимович?

– Пойдет.

И капитан ринулся в бой. Хозяину было уже крепко за семьдесят, сыновей не случилось, зятьям бизнес передавать не хотел наотрез, а сам уже не тянул. И надумал все распродать, уехать в родную деревню под Архангельском, а дом сдавать.

– Так, Василий Михайлович, это ж сколько возни будет! – вился вокруг Стольников. – Смотри, чини, деньги с нанимателей собирай.

– На то управляющий будет, – ответствовал старец, но к доводам капитана прислушивался.

– Э, управляющие… дело такое, без хозяйского пригляду блудить начинают, больше не об деле, а о своем кармане думают. Ей-ей, одна морока выйдет. Вот если б вы в Питере остались – другое дело, свой глазок – свой смотрок.

И уломал. Дед подумал, почесал в затылке, припомнил всякие случаи из своей долгой жизни и буквально хватил шапкой оземь.

И начал торговаться. С жаром, страстью, с артистизмом. Впрочем, Никодим ничуть не уступал, и я, как завороженный, смотрел на это представление истинных мастеров торга. Они сходились, почти били по рукам, расходились, выискивали умопомрачительные резоны поднять или сбить цену, взывали к совести друг друга, к Богу и, похоже, сами наслаждались этим спектаклем.

Через час, наверное, дед сдался.

– Уморил, ох уморил, черт языкастый. Где ж так выучился?

– Так капитан я, торговый.

– Тогда ясно. Ну-с, пожалуем к нотариусу, честь честью купчую подпишем. Но магарыч с тебя! – оставил за собой последнее слово хозяин.

– Коли магарычи выпиты, то и дело покончено, – согласился Стольников.

У нотариуса все оформили довольно быстро, перед подписанием я взял прочесть составленную бумагу.

Так, я, такой-сякой гильдии купец… продал покупщику, торгового флота капитану… принадлежащий мне дом с дворовыми постройками и подвалом… имущество свободно от запрещения… Деньги выплачены сполна и мной получены…

Юридический язык Российской империи был ничуть не проще такового же Российской Федерации. Я наморщил лоб и выдавил показавшийся мне важным вопрос:

– Надо бы указать, на основании чего продавец владел имуществом.

И тут как органчик включился.

– Мнение, что неуказание в купчей акта укрепления, по которому имение дошло к продавцу, есть неправильное, – загнусил нотариус, – ибо, как истекает из систематического толкования статьи 1426, она относится к обрядовой стороне совершения купчей крепости, причем купчая отнюдь не должна содержать в себе под страхом недействительности все изъяснения, указанные в статье, а лишь может содержать таковые.

Ух, силен! Это он на одном дыхании выдал, и наизусть!

Покупку обмыли в близлежащем трактире. И чего дед жаловался, что дела вести тяжело? Вон, водку как молодой, стаканами пьет, мне не угнаться… Почему это не угнаться? Грише Новинскому да, не получится, а Гришке Распутину запросто. И я замахнул стакан не отрываясь.

Получили мы ключи и пошли осматривать приобретение. Вместе с домом нам достались два рыжих кобеля неизвестной породы, собственный колодец, несколько саженей дров.

Но стоило зайти с парадного входа, как на меня шибанул винный запах. Оно бы и ничего, но сюда будет приходить много людей – сразу найдутся доброхоты, будут нашептывать царю и царице: «Старец хлещет, как не в себя, весь дом провонял».

– Ништо, Григорий Ефимович, – выручил Стольников, – способ известный, сперва мыла настругать в горячую воду, да отдраить все, а потом нашатыря тоже в воду и по второму разу. Ну и проветрить.

– Так это ж весь дом скоблить!

– Кликнуть баб, рубль в день, они тебе такой аврал устроят – любо-дорого, потом хоть белым платочком сможешь косяки да перила протирать.

– Тогда бабы и аврал – на тебе, Никодим. Чтоб с Дрюней вычистили все, еще неделю на то, чтобы подправить, подкрасить, поменять чего, а там и переедем. И вот еще. Хороший банковский сейф нужен. За ценой не гонись, купи самый надежный.

Капитан только руками развел. А ты как хотел, армейский принцип: инициатива имеет инициатора.

* * *

24 октября 1906 года, 10:10

Санкт-Петербург

На подворье Троице-Сергиевой лавры меня доставили практически под конвоем.

К дому Лохтиных приехали на санях два хмурых монаха в тулупах поверх подрясников, шуганули толпу под окнами.

Надо сказать, народа в окрестностях прибавилось, местные власти даже отрядили городового следить за порядком. Больше стало всяких кликуш, юродивых. Очень докучали попрошайки. Эти стучались в двери, заглядывали в окна.

– А почто ты, Гришка, к архимандриту не идешь? Какой день тебя преподобный ждет, – пробасил один из монахов, крестясь на красный угол.

– Писано было тебе идти на подворье, еще вчера, – включился в разговор второй инок.

– А вон гляньте, святые отцы, сколько мне нынче шлют, – я кивнул в угол, где был свален мешок с письмами и телеграммами. – Поди разбери.

– Вам, Григорий Ефимович, секретарша нужна, – Лохтина опасливо посмотрела на гостей.

– Думай, что говоришь, женщина! – бухнул первый монах. – Это смущение ума и соблазны! А ты, Григорий, собирайся, поедем к архимандриту.

Ну мы и поехали.

Город жил своей жизнью – колонной шли матросы Балтийского флота, гудели друг другу редкие пока автомобили. В центре Питера каждый день целые пробки из карет, ландо, телег… Да, если жить в новом доме – придется решать транспортный вопрос. Метро в городе нет, содержание лошадки, а уж тем более выезда, встанет в копеечку. Благодаря эсерам деньги есть. И много. Но они быстро разойдутся. Одна типография сколько денег съест. А еще открывать отделения партии по России, вербовать народ. Я задумался о названии организации, но потом мои мысли вернулись к транспорту. Может, обзавестись байком? По пробкам удобно, в Царское подскочить тоже быстро. В обществе будет шок – старец на байке, но так мне этого и надо. Буду дальше эпатировать публику. Решено.

Зимой перекантуемся как-нибудь, а на лето возьму мотоцикл. Меллер еще на Дуксе не запустился, зато Лейтнер делает «Россию» за 450 рублей. В будущем можно снабдить им всех эмиссаров движения. И устроить рекламный мотопробег по империи. На «России» по России.

– Приехали, – мои размышления прервал монах, который правил санями.

Под колокольный звон мы завернули на подворье, остановились у архиерейского дома.

Я вылез, размял ноги.

– За мной иди… – второй инок отряхнул снег с тулупа, начал подниматься на крыльцо.

В сенях было натоплено. Я скинул армяк, подскочивший служка протянул домашние тапочки. Пришлось стягивать сапоги. По такой погоде скоро понадобятся валенки.

Меня провели в светлую горницу, где на высоком стуле с фигурной спинкой сидел целый митрополит. Толстый грузный мужчина с хитрыми глазами, окладистой бородой. Опознал его я по особой шапке – митре и панагии на груди. Рядом с ним стоял с папкой документов худощавый священник в черной рясе и острым взглядом. Это явно Феофан.

Я размашисто перекрестился, подошел к руке митрополита. Тот дал руку поцеловать, указал пальцем на стул рядом.

– Вот, Гришка, жалуются на тебя, – вздохнул архиерей.

Кто же это? Я никак не мог сообразить.

– Кому не угодил, ваше преосвященство? – коротко поинтересовался я.

– Моей духовной дочери, Стане, – включился в беседу Феофан.

– Так дура она, – выдал я, всем видом демонстрируя простодушие.

Тут к женщинам, особенно у попов, отношение так себе, должно сыграть. А нет, так укрепим репутацию баламута и скандалиста.

– Не смей так о герцогине говорить! – пристукнул кулаком по подлокотнику митрополит.

– Баба и есть баба, сосуд греховный. Падка на суеверие, через то многое смущение делает.

Архипастырь внимательно посмотрел в мои честные глаза и, видимо, внутренне согласился, но продолжил:

– Почто ты ее озлил недавно на панихиде? Нам во дворце поддержка ой как нужна!

– Я? Озлил? – я развел руками в недоумении. – То был весьма радостный день. Царевич Алексей пошел на поправку, у всех ангелы пели на душе.

Священники переглянулись.

– И как же тебе удалось сие? – поинтересовался митрополит.

– Сказал царю убрать от царевича немецкую отраву. Вот ему и полегчало.

– Вот так приехал в Царское и сказал? – удивился Феофан.

– С Божьей помощью, вестимо.

Все перекрестились, повздыхали.

– Об нашу тему тако ж скоро переговорю с Помазанником. Ныне я у него в доверии.

– Какую нашу тему? – не понял митрополит.

– Как какую? – я посмотрел на архиерея ясным взором. – Насчет патриаршества.

Митрополит аж подскочил в кресле, Феофан тоже вздрогнул.

– Владыка Антоний! – священник даже отшагнул прочь. – Не было промеж нас с Григорием таковых разговоров! Богом клянусь, не было!

Понятно. На разговор меня вызвал сам митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний. Значительная фигура в православной церкви.

– Верю, Феофан, верю, – успокаивающе махнул рукой Антоний. – Но мыслит Григорий правильно. Понимает наши чаяния.

Митрополит задумался, Феофан мимикой мне пытался что-то сообщить, но что именно, я не понимал. Осознав мою тупость, архимандрит склонился к уху Антония, что-то зашептал. Я навострил уши, но ничего не услышал. А хотелось бы.

– Вот что, Григорий Ефимович… – митрополит согласно покивал Феофану. – Про твои дела во дворце мы и так знаем. Ты сейчас иди с Богом, мы как обсудим промеж собой, тебя позовем.

Ого! Сразу по отчеству начали величать. Хорошая морковка теперь будет висеть перед архиереями. Надо подумать насчет кнута.

* * *

Тридцатого октября ударила оттепель. С сосулек начала капать вода, улицы развезло.

Ольга Лохтина тоже развела сырость:

– Уезжаешь, значит? – плакала женщина в платок.

– Не уезжаю… – по пятому разу объяснял я. – Буду жить недалече, на Обводном. Дом там наш будет, общинный.

– Да что за община-то? Поди плохо у меня тебе было? – Ольга по-бабьи завыла. Будто хоронит.

– Не плохо, а даже хорошо… – Я вспомнил бурные ночи и даже покраснел. Похоже, муж совсем не интересовался женой. А в Лохтиной жил настоящий вулкан страстей. – Я же не запрещаю приходить, навещать. Общине помощь опять же можешь оказывать. То будущая партия наша. Небесная Россия. А мы – будущие небесники.

С трудом удалось успокоить Лохтину. Пока ее уговаривал, сам завелся внутри. И где брать членов нового движения? Всех помощников – капитан да Дрюня. Нет, работниками они оказались, чего греха таить, отличными. Дом и лавку отмыли, подвал подготовили к установке оборудования типографии. Работали день и ночь. Но мне требовался другой масштаб. А для этого нужны люди. И где из взять?

Я посмотрел в окно. Там все так же толпился народ. Да вот же люди! Под окном стоят, ждут.

Выйдя на крыльцо, я зычно крикнул:

– Кто возжелает жизнь свою прежнюю отринуть да за мной идти? Почитать меня как отца родного и не перечить ни в чем. Становись вправо.

Толпа заволновалась.

– А чудеса сотворишь?

– Умолкни, Васька, прошлый раз над старцем нимб был!

– Правда ль, что царевича он вылечил?

– Точно ли спасемся через тебя?

Выкрики продолжались, а я молча стоял, оперевшись на посох. Его мне вырезал Дрюня, который оказался очень неплох по дереву. В навершии посоха он соорудил восходящее солнце с лучами, выкрасил в желтый цвет. Солнце в его трактовке означало зарю нового мира, который я пообещал парню в скором будущем.

Народ начал по одному переходить вправо, мужчины, женщины, была даже семья с детьми. Всего человек сорок. Пожилые, молодые, всякие…

– А теперича уйдите те, кто трезвую жизнь вести не похочет. В нашей общине будет сухой закон.

– Что, ни капли в рот? – заволновался мелкий, бородатый мужичок в лаптях.

– Ни капли!

Правых стало сразу на шесть человек меньше. Поколебавшись, ушел еще один.

– Пойдите прочь, кто не хочет учиться. Грамоте, счету да наукам всяким…

Народ переглянулся, строй покинули трое. Осталось тридцать один человек. Двадцать один мужик, семь женщин, один подросток и двое детей.

– Идите за мной. И будет вам земля обетованная.

* * *

Пока шли на Обводный, чувствовал себя натуральным Моисеем. Веду за собой избранный народ, но куда?

Дабы отвлечься от непростых мыслей, начал разглядывать окрестности. А ведь тут в будущем будет элитный район, дорогая недвижимость, парки. А сейчас дыра дырой. Речка какая-то непонятная. То ли замерзла, то ли еще нет. Грязные дома, угрюмые местные, горы конского навоза на снегу…

Ну ничего. Мы вас железной рукой в светлое будущее-то загоним. Я ударил посохом с солнцем по мостовой. Народ опасливо покосился.

Стоило нам подойти к винному складу, как навстречу выбежал капитан. Лицо Стольникова выглядело встревоженным.

– Что случилось? – поинтересовался я. Начинаются проблемы.

– Дрюнька с крыши упал!

Под лай собак я вбежал во двор, увидел лежащего на земле Андрея. Он держался за шею и постанывал.

За мной потянулся народ.

– Да как же это случилось? – спросил я, наклоняясь к парню и ощупывая его. – Тут болит? А здеся?

Кроме шеи, у Дрюни все было цело.

– Полез на крышу, проверить кровлю над лавкой да дымоходы – сверзился вниз головой.

Да… такие травмы и в будущем не очень хорошо лечатся. Все, что связано с позвонками – это беда.

– Голову-то убрал, да шеей ударился, а тама что-то хрустнуло… – продолжал бубнить Дрюня. Тело у него слушалось, значит, перелома позвоночника нет. Просто травма шеи. Я осмотрелся, прикрикнул на «небесных», чтобы не толпились. Увидев ствол березы, подошел, оборвал кору по кругу, обломал кое-где. Забрав у капитана шелковый шарф, обернул им дранку. Самоделка, конечно, но для начала сгодится.

Осторожно приподняв голову Дрюни, я надел на шею доморощенный воротник-шину Шанца. Пока возился, по моей просьбе капитан принес снятую с петель дверь.

– А ну, дружно взяли…

В восемь рук мы переложили парня на филенки, подхватили, занесли в дом. Положили на кровать в одной из комнат.

– Лежи так и не двигайся, – приказал я. И тут до меня дошло, что воротник-шину вполне можно использовать еще в одном милом месте. В котором я недавно был. В Царском Селе! Истеричная царица постоянно жалуется на мигрень, на то, что у нее отнимаются ноги. Николай даже самолично возит супругу в специальном кресле-каталке иногда.

Попробовать надеть на нее воротник и заставить поносить пару недель. А вдруг это какое защемление в шее и ей поможет? Наберу еще очков. Если же не поможет – ничего, по сути, не теряю. Только надо материал для воротника нормальный подобрать. Не тащить же во дворец кору… Не поймут.

– И колик мне так лежать? – поинтересовался Дрюня.

– Пока все не пройдет. Доктора тако ж позовем к тебе. Эй, там, кто-нибудь!

В комнату заглянула одна из женщин, что ушли со мной. Разбитная бабенка лет тридцати, в платке и лаптях.

– Шо надобно, батюшка? – прошепелявила женщина. Во рту у нее недоставало несколько зубов.

– Пошлите за доктором. Пущай Дрюньку посмотрит. И скажи всем во дворе строиться. Будет вам мое слово.

Глава 6

Народ я разбил на пятерки, назначил старших. Толкнул приветственную речь. Про новую жизнь, про Небесную Россию. Закончил тем, что «на Бога надейся – а сам не плошай». Подействовало.

Шепелявая Манька сама-сама забрала власть над бабами, и вот они уже домывали дом, мыли окна и наводили образцовый порядок. Ну вот и славно, есть у нас старшая по общежитию.

Из мужиков нашелся знакомый со столяркой, его погнали проверять рамы-косякиперила, еще одного – посмотреть и записать, где нужно подклеить, подкрасить или заштукатурить. Кое-где требовались внутренние перегородки.

Так, теперь надо было сообразить, как их всех расселить.

Себе я забрал третий этаж целиком. Комната-приемная. Еще одно помещение – под кабинет. Ну и спальня. В будущем кабинете уже стоял двухъярусный сейф братьев Смирновых.

Вместе с капитаном мы заперли туда все наши капиталы, пистолет Дрюни. Себе отложили десять тысяч на текущие расходы – по пять штук на брата.

– Надо идти вниз, раздавать капиталы-то… – Стольников тяжело вздохнул. – Тридцать душ… Как всех обиходить?

– Тридцать одна, – поправил я капитана, – с нами тридцать три.

Мы спустились вниз и попали в круговорот проблем.

Нужны кровати-одеяла, столовые приборы, еда! Разогнал всех проводить ревизию, сам сел с карандашиком накидывать список, чего нужно.

Нужно было все. Подушки, простыни, зубной порошок, дрова, спички, тарелки, занавески, ведра – буквально все. Я прямо схватился за голову. Ладно, первую ночь как-нибудь перекантуемся, а завтра что-нибудь придумаем. Вот же не было печали, купила баба порося. Взвалил на свою голову… Впрочем, по сравнению с глобальной задачей эта – сущая мелочь, вот и проверю себя. Смогу ли? Если не потяну управлять тридцатью людьми – за Россию даже браться не буду.

Вернулись мужики с инспекции, не все, столяр уже взялся за дело с тем инструментом, что нашел в сараях. Вот еще проблемка – инструмент и всякое имущество, чтобы за домом следить.

– Нужно краски для рам фунтов пять, жести три больших куска, обоев, известки да купоросу, если белить надумаете.

– Тут поважней дело. На чем спать, с чего есть будем, где взять?

– Так на интендантских складах, – как о само собой разумеющемся сказал седой как лунь, но еще крепкий дедок. Лазал он по дому наравне со всеми, несмотря на хромую ногу. – Найти там кого сообразительного, да и договориться.

– Сумеешь?

– Чего ж не суметь, дело известное. Дай только, отче, записку, чего и сколько надо.

– Известное? А ты кем раньше-то был?

– Дак по морям плавал, всю морскую науку превзошел, а последние годы боцманом, пока ногу не сломал.

Стольников от двери показал большой палец. И точно – в боцмана просто так не попадают, должность многохлопотная.

– Звать как?

– Мефодием.

– А по батюшке?

– Акинфичи мы.

– Тогда, Мефодий Акинфич, назначаю тебя десятником. Дело твое за домом следить, за имуществом, за исправностью, чтобы всем всего хватало.

Дед даже повеселел, видно, обрадовался, что снова почти что в боцмана вышел, только сухопутные.

Разобрались по задачам, потом с капитаном и дедком сели за список. Хорошо, когда знающие люди есть, они-то здешние условия куда лучше меня знают.

– Дак можно нары сколотить, долго ли умеючи.

– Нет, вповалку спать не будем, негодно это. Надо каждому отдельное место, шкапчик или сундучок для вещей. А семейным – комнатки или выгородки хотя бы.

– Ну… – Акинфич потеребил бороду, – тогда для начала можно у тех же интендантов походных кроватей прикупить.

А что, хорошая мысль. Мы постепенно перейдем на нормальные, а эти будут на случай резкого увеличения общины.

– Тогда вот, – я отсчитал десять четвертных и передал деду, – чтобы завтра к вечеру все было.

Тот только крякнул.

– А не боишься, отче, деньги-то немалые?

– Кто меня обманет, тот обманет Бога. Были такие умники, как не быть. Только прожили потом не больше полугода. Кто от болезни, кто с лошади грянулся, кого бревном придавило…

Дед как-то посерьезнел. Да и Стольников на меня поглядел с опаской. Ничего, лишний слушок не помешает.

Пришел пожилой доктор, посмотрел Дрюню. Подивился воротнику, что я соорудил, но одобрил.

– Держать в покое, – велел эскулап, – прикладывать лед.

Вот еще тоже задачка. Пока зима – устроить в дом ледник. Будет своя морозильная камера.

Вечером бабы натащили из ближайших лавок еды, накашеварили, что бог послал, подручными средствами, мы поужинали, я рассказал о планах и задачах на завтра и объявил отбой.

* * *

Следующий день начался с суеты и детского крика – плакал ребенок у семейной пары. Только позавтракал и «отчитал» капитана – пришли телефонисты. А за ними и телеграфисты. На частный телефон, прямо как в советское время надо было стоять в очереди. И уж тем более трудно было представить собственный телеграфный аппарат. Но деньги решают все. Большая взятка в конвертике, и вот рабочие уже тянут провода к дому.

– Лихо! – оценил капитан темп работ. – А телеграф зачем?

– Будет типография – сможем газету делать. А новости для нее откель брать?

– Журналисты пусть работают.

– Это само собой. Но можно получать через Санкт-Петербургское телеграфное агентство.

А еще это отличный способ связи с агентурой. Договориться о шифре – что-нибудь торговое – и вот, они тебе телеграммы, ты им тоже. Можно связываться и через газету – обязательно потребуется раздел объявлений.

– Мудрено, – вздохнул Стольников, в дверь заглянул Акинфич, доложил:

– Григорий Ефимович, по кроватям я все обкашлял, будут. Ежели похотим – интенданты и другую мебелю продадут со складов. Столы, шкапы, стулья… Есть списанные, есть новые…

– Бери новые. Закажи еще шкапы или там полки под книги, – я собирался сделать в доме хорошую библиотеку. Да и журналистам понадобятся.

Завхоз почесал в затылке, осмысливая услышанное.

– Лошаденку бы, с санями.

Да, транспорт нужен. В первую очередь возить дрова, их, как продукты, в руках не натаскаешься.

– Покупайте… – я отсчитал еще пачку денег. Средства таяли, как снег на солнце. – И ледник, ледник сделайте!

* * *

Телефонисты справились первыми. Отзвонились на станцию, проверили связь. Оставили толстенный справочник абонентов. Больше трех тысяч фамилий и номеров. Солидно так Эриксон развернулся в Питере. Аппарат новейший, двадцать пять рублей. Абонентская плата – пятьдесят пять рублей в год, восемь за «удаленность от центральной станции», еще три за «индуктивный звонок». Итого пять с полтиной в месяц, это при том, что средняя зарплата по городу пятнадцать. Нехило так.

Первым делом я позвонил в Царское. Телефон взял секретарь, я оставил ему свой новый номер, поспрашивал о здоровье царевича. Меня узнали, поэтому ответили обстоятельно – встает с постели, играет, вчера даже гуляли на улице.

Второй звонок совершил в дом Лохтиной. Хозяйку не застал, зато поговорил с ее мужем, действительным статским советником. Владимир Михайлович был холоден, сообщил, что не одобряет знакомств жены со мной, никакой номер передавать не будет и вообще просит больше не звонить. Ну ничего, я не расстроился – просто попытаюсь застать в следующий раз саму Лохтину. Эту связь я прерывать не собирался.

Зато мне очень обрадовались в клинике доктора Калмейера. Трубку взял сам профессор, громко заговорил со мной:

– Григорий, голубчик, куда же вы пропали? Привезли ваш аппарат, господин Лохтин все сделал. Нужна консультация!

Вот статский советник – бука, а дело сделал!

Пообещал днями зайти в клинику и помочь чем могу.

Хотели меня видеть и в Зимнем. Секретарь Столыпина записал мой номер, сообщил, что со мной свяжутся.

После этого обзвона я сходил проверить Дрюню. Боец не унывал, откуда-то достал грифельную доску и мелом что-то на ней рисовал, лежа. Рядом сидели двое детей младшего возраста и белобрысый подросток с заячьей губой.

– Учитесь? – я погладил по голове девочку лет семи-восьми.

– Скучно, отче, – вздохнул Дрюня. – Вот штудируем счет.

– Вечером соберем всех взрослых. Начнем их тоже учить.

Парень уронил мел.

– Взрослых?

– Ты же отходил год в Политехнический? Вот и вспомнишь азы. Ничего сложного не надо. Чтение, математика, чистописание…

Поболтав с Дрюней, я вышел во двор. Тут кипела работа. Бабы собирались на Обводный стираться, мужики кололи дрова, красили забор, даже кобели были кем-то заботливо вычесаны.

– Отец родной! – ко мне подошла семейная пара. Жена вся такая опрятная, лучащаяся улыбкой. Муж – сгорбленный крепыш. Под сорок лет оба. – Неладно, что красного угла-то нет в доме.

Бывший хозяин и вправду забрал все иконы.

– Схожу в соседний храм, попрошу батюшку… – покивал я.

– Вот, глянь, Григорий Ефимович, – крепыш снял короб со спины, достал оттуда древнюю, почти черную икону. Богоматерь держала на руках младенца Христа. Смотрела на него грустно-грустно!

– Откуда сие?

– Отец отдал в руки, умирая. Список с Иверской иконы. Древний.

– Вижу, что древний… – я посмотрел внимательно на пару – А детки-то ваши где?

– Так умерли в голод-то, – улыбнулась женщина. – Все трое. А я с той поры неплодна.

– Что же тут радостного? – удивился я.

– Детки наши нынче у престола Господнего. Отмаливают наши грехи. На душе хорошо!

Да… просто тут относятся к детской смертности. Дай бог, один из трех доживает до подросткового возраста.

Семейная пара оказалась из Поволжья. Мужа звали Федотом. Жену – Авдотьей. Голод, говорят, страшный был, да не в одной губернии, ели лебеду, крапиву… «Житья никакого не стало, – заключил Федот. – Снялись и пошли по белому свету, так и ходим, почитай, пятнадцать лет без малого». Пятнадцать лет! Это их, значит, в великий голод 1891–1893 годов зацепило, помню, изучали на факультете. Катастрофа была настоящая, впервые дело до иностранной помощи дошло.

– Вот что… В красный угол я иконы найду. А эту… – я посмотрел на Богоматерь. – Повесьте на стену дома, что глядит на улицу, над входом. Пущай плотник сделает доминку малую под икону да место для лампадки.

– Так даже лучше… – покивал Федот. – Идет человек по улице и видит, что тута люди Божьи живут.

* * *

Оставил личный состав обживаться под надзором капитана с боцманом, а сам к портному, примерка же. Тот встретил радостный и назвал по имени. Вот те раз, я же ему не представлялся? Оказалось, вчера следом за мной пришли двое, спросили, тут ли Григорий Ефимович обшивается, портной по имени не знал, но ему описали внешность. Как убедились – заказали себе по костюму.

Вот тут я удивился. Если без заказа, то понятно, шпики, скорее всего, дворцовой полиции. А коли денег потратили… Это что же, у меня тайные поклонники есть?

А портной вился вокруг меня, подкалывал сметанный на живую нитку крой булавками и закидывал вопросами. А какой рукав, а какой длины, а насколько высокий воротничок… А я знаю?

– Ты портной, ты и думай. Я те нарисовал что хотел.

– Тогда последний вопрос – застежку какую делать? Крючки, пуговицы плоские, пуговицы шариком?

Может, эти, как их, со смешным названием, клеванты, во! Не, слишком на китайскую куртку похоже получается. У Нео пуговицы мелкие, за них крест цеплять будет…

– Делай на крючках.

– На одних крючках не получится, расстегиваться будет.

– Значит, подогни крючки-то, чтобы петелька не соскакивала.

Пора, пора изобретать молнию и что там еще – скрепку, кнопку и промежуточный патрон с командирской башенкой. Ладно, шутки в сторону, нужен крест. Большой, серебряный, на цепи. Надо напрячься и вспомнить занятия по истории религии, нам вроде рассказывали. Называется он наперсным, носят его иереи… стоп, а не сожрут ли меня феофаны-антонии, если я крест не по чину сделаю? Может, не серебро? Точно, резной, дубовый! И красиво, и без гордыни.

– Завтра пополудни все будет готово.

– Оба?

– Нет-с, оба никак не успеть, первый покамест.

Хм, а если за мной к нему клиенты потянутся, то он раскрутится, и неслабо.

– Ты вот что, бери подмастерья.

– Пока никак невозможно, – замялся портной.

– Бери-бери, не прогадаешь, обещаю. Будут еще заказы. И вот, запиши нумер.

– Телефон? – удивился мастер.

– Он самый. И адрес тако ж – дом Стольникова, бывший Василия Козлова, где винная лавка была. Чую, много туда придется одежки носить.

Не могу сказать, что он прямо вот так поверил, но огонек надежды в глазах загорелся.

* * *

Вернулся на Обводный… вот это муравейник! Акинфич уже пригнал подводы со складов, и мужики таскали в дом имущество, не отставали и бабы. И все веселые такие, видно, до этой минуты сомневались. И то – привел в пустой дом, живите, люди добрые, наслаждайтесь. А сейчас вон, кровати тащат, дрова разгружают, шепелявая гонит занавески шить, все при деле. Такими темпами день-два и обживут дом.

Мой этаж обживали еще быстрее. Капитан где-то купил резные лавки в старорусском стиле, на пол приемной кинул медвежьи шкуры. Уже стояли столы и стулья для секретаря, в кабинете тоже все было устроено – слева телефон, справа телеграфный аппарат, выдает бегущую ленту от Санкт-Петербургского агентства. Дал команду кроме письменного стола поставить стол для совещаний, повесить карту мира на стене. Раздобыть портреты царской семьи, пока хоть из «Нивы» вырезать. Будем вживаться в роль «правильного, системного» человека. Самовар еще нужен. Сейчас все большие дела делаются либо за стопкой беленькой, либо под чай.

– Батюшка, Григорий Ефимович! – крикнули снизу в пролет лестницы. – Тут до вас из полиции!

Кого это еще принесло? Или по ограблению?

– Проси сюда! – гаркнул в ответ, усаживаясь за стол.

По ступенькам поднялся полицейский с толстой прошнурованной тетрадью под мышкой, в шинели, фуражке, при шашке.

– Ты тут за старшего? – начал он в простоте.

Я откинулся на стуле, забарабанил пальцами по столешнице, выдерживая паузу.

– Я. А ты кто таков будешь? – отплатил я той же монетой.

Он чуть не поперхнулся и встопорщил тараканьи усы.

– Околоточный надзиратель Арефьев! А ну, покажь паспорт!

– Это можно. Да ты садись, садись, в ногах правды нет.

От взрыва спас капитан, вовремя переключил внимание на себя, помог служителю закона скинуть шинель, пододвинул стул. Я, пользуясь тем, что они заняты, успел вложить царскую записку в паспортную книжку и протянул полицейскому. Тот даром что не вырвал ее, взгромоздился на стул и принялся листать.

– Распутин, Григорий, из крестьян Тобольской губернии… Что-то ты больно дерзок, Гриш… горий Ефимович.

Ай, хамелеон, ай, молодец! Второй раз меня записка выручает. Увидел царский вензель и среагировал мгновенно! Видать, опытный служака, не одну собаку съел. А тут еще и телефон задребезжал. Капитан подошел, взял трубку.

– Григорий Ефимович, из Царского Села, спрашивают, ждать ли вас завтра на обед?

– Раз государь звал, значит, буду непременно. Так как вас по батюшке величать? – повернулся я обратно к околоточному.

– Саввой Силычем, – проглотив комок в горле, выговорил тот.

Удивил – значит, победил. Побеседовали мы с ним, рассказал я про общину нашу, про коекакие планы, даже вступить предложил. Тот обещал подумать, но, скорее всего, откажется, у нас сухой закон, а он, надо полагать, на стопку рассчитывал. Но пришлось ограничиться двумя стаканами чаю, принесенного Манькой-Шепе-лявой.

Переписал он всех обитателей дома, остался последний вопрос: кто дворник?

– Такое дело, дворник нужен обязательно.

– А зачем, Савва Силыч? Нешто мы без дворника не управимся?

– Нет, нужен человек, с которого спрос – за дом, за мостовую, за уборку улицы.

Ну и за догляд полицейский, само собой, закончил я невысказанную мысль.

– Ну так у нас этим Мефодий Акинфиевич ведает, человек заслуженный, степенный, в возрасте. Подберет кого.

– Паспорта общинные бы переписать. А ну, кто в розыске?

У некоторых из «небесников» банально не было никаких документов. Снялись с земли и пошли странствовать, паломничать. Эту проблему надо было как-то решать.

– Все сделаем, но позже… – Я вздохнул, залез в карман. Попробуем старым, дедовским способом. Сложил листок бумаги конвертиком, засунул туда две красненькие купюры. – Вот, хочу взнос сделать. В пользу столичной полиции, на дело защиты горожан.

– Это завсегда пожалуйста! – оживился Савва Силыч. – Я тогда через месяцок, под Рождество зайду. Уж будьте любезны, почтенный Григорий Ефимович, обеспечьте паспорта к тому времени.

* * *

Следующим визитером стал местный поп – «пивной бочонок» на толстых ногах. Одышливый товарищ еле забрался на третий этаж, вытер пот со лба. Поискал куда перекреститься, не нашел. Нахмурился.

– Только заселились, батюшка, – успокоил я попика и тут же предложил чаю. Священник вздохнул, всем своим видом показывая, что он и на что покрепче согласен, но удовлетворился и напитком из Китая.

– Протоиерей церкви Воскресения Христова Евлампий, – представился визитер, шумно прихлебнул из чашки. – Вижу, склад-то Васьки Козлова заселяется новыми жильцами, решил зайти. Освятить бы надо. Десять рублёв.

Круто так попик начал. Сразу с бабок. Вот глядишь на такого сребролюбца и понимаешь, почему вся продвинутая революционная публика ненавидит РПЦ и рассказывает о своем атеизме через одного.

– Место-то черное, – продолжал стращать Евлампий. – Тута в пятом годе человек погиб. Бочкой с вином задавило. Поди, душа неприкаянная бродит…

Ты наверняка с Козлова денег срубил за отпевание да освещение места… Я разглядывал попа и все никак не мог решить, что делать.

– Все крещеные? Иноверцев нет? – перешел в новое наступление Евлампий.

– Вот десятка… – я выложил купюру на стол, но прикрыл ее рукой от жадного взгляда протоиерея. – Надо бы не только освятить место, но и икон дать из храма, а тако ж мои люди будут заходить в церковь Воскресения на причастие да на исповедь.

Я выложил еще десять рублей на стол.

– Исповеди те никому не пересказывать, да не наушничать церковному начальству!

– Как так? – удивился Евлампий. – Не по правилам сие!

Тайна исповеди? Нет, не слыхали.

– Дело наше новое, на днях имел о нем беседу с его преосвященством Антонием.

Попик открыл рот и забыл закрыть.

– Да, да, – покивал я. – Тако ж знаюсь с архимандритом Феофаном – можешь на подворье Троице-Сергиевой лавры вызнать про меня. Распутин я.

– Что-то слыхал уже… – нахмурил лоб Евлампий. – Это не ты ли лечил царевича святой молитвой?

– Я.

– Ну что же сразу не сказал! – сразу подобрел поп, протянул руку к деньгам. – Все сделаю, с народом твоим поговорю, укреплю их веру в новое, нужное дело!

Какое дело у нас было – Евлампий даже не поинтересовался. Схватил купюры, начал засовывать под рясу.

* * *

Хорошая вещь – телефон. Так вот взял, позвонил портному, передал пожелание, и все завертелось. Да только нет у него телефона, послал мальчишку с запиской и десяткой. Дескать, кровь из носу, но одеяние нужно завтра к утру.

А сам побежал готовиться к визиту. Надо, чтоб монаршая чета от одного моего вида в оторопь впадала. Сапоги ладно, сшить по мерке не успеть, нашел прилично выглядящую лавку. Стоило зайти – меня буквально «облип» приказчик. Вот каким они местом чуют, что у покупателя есть деньги?

– Пожалуйте, ваше степенство, чего изволите? Есть поддевки, картузы, английской шерсти пальто-с… Что пожелаете?

– Сапоги нужны. Хорошей мягкой кожи.

– Не извольте сомневаться, сейчас пошлю, – он крикнул мальчишку, и тот умчался дальше по улице. – Из одежды что подобрать?

– Штаны добротные, плотной хлопчатой ткани. Белья две смены. Портянки. Все упаковать и доставить вот по этому адресу сегодня же.

– Непременно-с, – он все кивал и кланялся.

Неудивительно, район тут небогатый, хорошему клиенту рады.

– И чтоб все без гнили и без обмана. Хорошие вещи будут – тебе пятерку сверху.

Тут он кликнул второго мальчишку, и тот умчался вслед за первым. Вот же ухарь, небось, хотел сапоги с картонными подошвами впарить! Читал я про такое, целые деревни «сапожников» туфту тачали. Или шили одежду из прелой ткани гнилыми нитками. Наденешь, наклонишься – рвется и по швам расходится. Нафиг-нафиг, мне такой позор в Царском Селе не нужен.

Сапоги мне понравились, только малость жали, ну так новые же. Приказчик посоветовал на первый раз внутрь водки влить, чтобы по ноге растянуть. Вот уж не знаю, но завтра водкой пахнуть не лучшая идея, придется потерпеть и разнашивать на себе.

Рассчитался, мальчишкам по гривеннику, приказчику синенькую сверху, но пригрозил:

– Смотри, если облапошил, лавку сожгу! – и зыркнул фирменным распутинским взглядом.

Проняло, еще как проняло. Закрестился, побожился, что все отменного качества, век воли не видать, в смысле святой истинный крест! Похлопал я его по плечу, чтоб в себя привести, и выспросил, где очки на заказ сделать могут, да чтоб быстро.

– Оптическая фабрика Урлауба, главный магазин и мастерская на Невском-с. Есть поближе, на Гороховой, но там только магазин.

Пришлось свистеть извозчика и рысью на Невский. Если черные очки не сделают там – значит, не сделают нигде. Успел до закрытия, обрисовал задачу, у мастера аж лицо вытянулось. Нет, очки с черными и синими стеклами они делали, но вот с прямоугольными… Ничего, надо же когда-то начинать. Заказ приняли, к утру обещали сделать.

Эх, все на бегу, все срочно, все с доплатой и переплатой…

Вернулся затемно – как раз озадаченный столяр пришел показывать свою поделку. Воротник из бересты, с деревянным каркасом, фиксируется на шпильках и поверх ремнем. Ну, пока хоть так, если сработает, будем делать настоящий, у того же Лохтина закажу, чтоб из стали и алюминия. А подкладку… что тут есть? Резина, каучук, гуттаперча? Ничего, что-нибудь да придумаем, главное идею подать.

Бабы сшили к воротнику мягкую подкладку, набили ватой продолговатый мешочек из бумазеи и простегали его крест-накрест. Тоже на первый раз сойдет, а дальше думать будем, из чего делать. Мало ли, вдруг от какой другой ткани шея потеет меньше.

Выслушал доклады Никодима и Мефодия, нарезал задач на завтра.

Сел на кровать, стащил сапоги, откинулся на подушку и… все. Черный провал, даже портянки не снял. Так и продрых до самых петухов.

Утром привел себя в порядок, обмылся в деревянной шайке. Наскоро поел, оделся в новое, взял посох и помчался. Очки так себе вышли, кот Базилио, версия 2.0. Или это я ко всяким рэй-банам привык, а для нынешних времен и это прорыв. Ладно, глаза закрыты, выгляжу загадочно, и то хорошо. На Невском же зашел к парикмахеру. По-местному – куафёру. Велел бороду остричь благообразно, а волосы в хвост оформить. На меня посмотрели, как на полоумного, но сделали. В соседнем магазине купил большой крест в серебре. На один раз сгодится, а там дальше сделаю резной дубовый – не придерешься.

А вот портной порадовал – сел мой сюртучок как родной. И крючки защелкнулись, как надо, очень правильно мастер их подогнул. Или не мастер – у него там второй человек появился, похоже, всю ночь шили.

Глянул на себя в зеркало – сам не поверил глазам. Впечатляет. Надел сверху крест, накинул старый армяк, чтобы раньше времени не пугать публику, и ножками-ножками, через черный ход на Царскосельский вокзал.

Глава 7

– Ты ли это, Григорий?!

Царь даже обошел меня по кругу, разглядывая.

– Это что? Такая теперь мода? Но откуда?! Нет, господа, посмотрите! Каков сюртук…

Свита состояла всего из двух мужчин в придворной форме. Смотрели они на меня… как на пугало огородное. Но молчали.

– А очки такие странные зачем? – Николай все не унимался, ходил вокруг. – Глаза болят от света?

– Больно мне на зло смотреть, что вокруг творится. На беззаконие.

– Это какое же беззаконие? – удивился император.

– Крестьянам-то нынче вышло послабление с выкупными, а вот рабочим? Они как?.. Брошены ваши дети, царь-батюшка, как есть брошены.

– И с чего ты это решил?

– Фабриканты да заводчики выжимают из трудового народа все соки. Походил я тут днями по питерским фабрикам да мануфактурам. Стонут людишки-то…

Николай нахмурился, один из чиновников наклонился к нему, тихо проговорил на ухо:

– Гапон с таким доигрался, ваше величество.

Я расслышал, снял очки, посмотрел ему глаза в глаза. Тот сбледнул.

– Ну, и что же ты предлагаешь? – царь растерялся.

– Заботу проявить о народе. Вон, мундирный Гапона помянул, так что же? Отец Георгий человек путаный был, царствие ему небесное, но к тебе вел народ с просьбой от сердца.

– Это было недопустимой дерзостью!

– Пусть так, но вижу, что кровь невинных не отмолена и тяжким грузом лежит на царствующем доме.

В зале повисло тягостное молчание. Теперь на меня мрачно смотрели все трое. Наконец, Николай проговорил сквозь зубы:

– И как ее отмолить?

– Дать трудовому народу закон, чтоб от хозяев защитить. Дать право на союзы, чтоб сообща могли правду отстаивать. И сверх указанного на работы не гонять, а то ведь мрут.

– А это зубатовщина, – еще тише произнес первый чиновник.

Задушил бы гадину.

– Это как в Англии будет!

– Так почему нет? Англия – страна богатая, процветающая, всяким товаром знаменита. Напиши брату своему Эдуарду, спроси совета.

– И кто же за исполнением новых законов будет следить? Фабричные инспекторы и так не справляются, – произнес второй чиновник с пышными бакенбардами.

– Да те же союзы. Только не сами, а сообща, чтобы все три стороны были, рабочие, хозяева и от власти губернаторы или городское начальство.

В мое время это называлось «трехсторонними комиссиями», механизм так себе, но сейчас и такого нет!

– И пущай тот совет кровопийц рублем наказывает, оне быстро в разум-то придут. И народ ой как возрадуется!

– Да уж, Григорий, умеешь ты удивить… – царь подошел к окну, задумался. – Мы-то тебя на обед позвали, так сказать, в семейном кругу.

– Обед подождет, – отрезал я. – Душа болит за людей-то.

– И у меня болит… – перекрестился Николай. – Но такие законы можно только через правительство проводить.

– Дайте мне записку к Столыпину, пойду к нему, упаду в ноги.

– Не надо в ноги… – царь посмотрел на чиновников, те пожали плечами. – Тот первый указ про аптеки да наркотические вещества дельным оказался. Подумаю насчет трудового законодательства, было у нас уже обсуждение на этот счет.

Николая надо было дожать, но как – я не представлял. Брать в осаду и долбить дятлом мозг?

В компании лакеев мы прошли в столовую, где уже сидела Александра Федоровна с царевнами. Я поклонился, поставил посох в угол.

Царевны разглядывали меня с жадным любопытством, Аликс даже встала из-за стола, подошла ближе. Как и Николай, обошла по кругу.

– Не узнаю, Григорий. Друг мой, где так шьют?

Царская чета переглянулась.

– На Мойке есть мастер один… – уклончиво ответил я, поправляя крест.

Собственно, дальше можно было ничего не делать. Царил за столом я. На все вопросы отвечал уклончиво, туманно, нагонял жути. Николая с женой очень интересовали мои видения, как и почему случаются приступы. Похоже, кто-то из тех, кто видел меня у Лохтиных, успел натрепать среди питерской публики. То-то мешок писем пришел…

– У тебя, Григорий, явно есть некий целительский дар, – заключил Николай во время десерта. – Его надо как следует изучить.

Разговор повернул в нужную сторону. Махнул я Прохору, ждавшему у дверей со свертком, и на стол лег воротник-бандаж для Аликс. Он тут же пошел по рукам, царь чуть ли не на зуб его попробовал.

– Точно поможет?

– На сей счет было мне откровение. Поможет… – я пристально посмотрел на царицу, «подержал» ее взглядом. Внушение – великая сила. Даже если лучше не станет, Александра Федоровна может убедить себя сама.

Осторожно закрепил воротник на мраморной шейке царицы. Та подвигала головой, пожаловалась:

– Ничего не чувствую!

– А пока и не надо. Позжее польза пойдет.

После обеда мы посетили спящего Алексея. Выглядел он неплохо, по крайней мере, уже не был таким бледным.

– Твоя теория относительно аспирина подтвердилась… – Николай положил мне руку на плечо, благодарно сжал ладонь. – Будь любезен, зайди в левый флигель. В Парадном кабинете тебя ждет мой министр двора, барон Фредерикс. Он озвучит награду. Поверь, она велика.

* * *

Ну что сказать? Награда нашла героя. В торжественной обстановке целый министр, барон с огромными, размашистыми усами а-ля Буденный гулким голосом поздравил меня с потомственным дворянством. «Пожалованием по особому усмотрению самодержавной власти». И тут Николай сэкономил. Зачем мне дворянство в бессословном обществе, которым совсем скоро станет Россия? Повесить грамоту на стену туалета?

И вопрос стоит только один. Это бессословное общество появится кровавым образом, когда пролетарии выпилят все дворянство явочным порядком, или все-таки удастся сгладить противоречия и провести «Титаник» под названием «Царская Россия» мимо айсберга революции и гражданской войны.

На словах же я поблагодарил барона, поинтересовался, почему все-таки дворянство?

– Его величество недавно перечитывал жизнеописание деда – Александра Освободителя. Его очень впечатлила история с картузником Осипом Комиссаровым, который спас царя, оттолкнув руку с пистолетом террориста Каракозова. Сей спаситель впоследствии был возведён в дворянское достоинство с фамилией Комиссарова-Костромского.

Я взглянул в жалованную грамоту. Ага, мне тоже фамилию добавили. Распутин-Тобольский.

– Сведения о сем будут внесены в восемнадцатую часть Общего гербовника в ближайшее время. Еще раз поздравляю.

Я поклонился, пошел на выход. Но не дошел, попал в полицию.

Перехватил меня на полпути высокий человек, плавно принял под локоток и пригласил пройти. Мундир на нем странный был, вроде как военный, но погоны полицейские. Думал, жандарм какой, так нет, лазоревого цвета не видно.

Пока голову ломал, он сам представился – подполковник Герарди, Борис Андреевич, начальник дворцовой полиции. Пригласил «на беседу». Так это спокон веку называется.

Беседовали мы у него в кабинете, под сенью парадного портрета Николая в гусарском мундире. Доломан, ментик, кисточки на сапогах, все дела.

Начал он с обращения на «ты», пришлось ответить тем же, дрогнул у него глаз, но лицо подполковник сдержал, руками не размахивал и ногами топать не стал.

Так и пошло – на «ты», но по имени-отчеству.

Слов наплел много, начал с поведения во дворце, типа инструктажа, что можно, что нельзя. Прямо как правила проживания в общаге

СПбГУ – ночью не шуметь, электроприборы не включать, баб не водить, по всем вопросам к старшему лакею, а коли беда какая – прямиком к нему, к Борису Андреевичу.

Оттуда сделал пару аккуратных заходцев, мол, его дело особу государя и семейство августейшее охранять, так если я где чего услышу или увижу, или унюхаю, то чтобы прямиком к нему, а лучше к его заместителю, поскольку сам не всегда на месте. Вербовал, в общем, куда ж без этого. Но без огонька.

Я такой вариант предполагал и включил «старца», уповая на божий промысел и силу животворящего креста. Он и отступился, но, надо думать, еще попытку сделает, а пока галочку поставил.

Поправив зачес на залысины, принялся убалтывать на охрану. Ты же, говорит, Григорий Ефимович, теперь особа, приближенная к императору, в семейные покои вхож, тебе без охраны никак нельзя. Ходишь по городу, а вдруг на тебя злоумыслят или в карманы чего тикающего подбросят, большая беда выйти может.

А я опять все на Бога валю, не допустит, спасет и сохранит. Охрана-то она охрана, но шпики будут постоянно со мной шататься и обо всем наверх докладывать – где был, что делал, с кем говорил… А у меня планов много, и такие есть, о которых никому знать не надо. Отбоярился кое-как, пришлось даже комедию ломать – поклоны бить перед иконкой, что на комоде у него стояла.

Вогнал он меня в пот, и чувствую, в моей воображаемой анкете много виртуальных плюсиков и минусиков наставил. Непременно будет проверять и подходы искать тоже будет. Дело он, похоже, знает, на дурака, по протекции на место севшего, не похож, хоть и увешан аксельбантами.

Закончил я разговор в раздрае, взбудораженный весь. И времени еще сколько ушло, а в городе люди и дела ждут! Подполковник вежливо так проводил меня до двери, я уж думал, тут и раскланяемся, но нет, повел дальше.

И в очередном зале навстречу как раз дурак по протекции, прямой как палка великий князь Николай Николаевич Младший, первый жених на Царском Селе, будущий муж Станы. Со свитой. Вот уж точно: «у него наград не счесть: весь обвешанный, как елка, на спине – и то их шесть!» Мазнул по мне взглядом и на Герарди перевел, а тот, краем глаза вижу, головой отрицательно крутит, почти незаметно. Ага, Борис Андреевич, ясно, чья вы креатура, буду иметь в виду.

Ник Ник же после жеста подполковника на меня рыкнул, типа прочь с дороги, клоун. Я тут самый главный иду, расступись, или по стенкам размажу.

И уперся в меня взглядом уже серьезно, задавить желает, сломать, показать, кто тут альфа. И вариантов никаких не предусматривается, тут целый командующий гвардией, генерал и великий князь. Да еще и роста у него под два метра, смотрит сверху вниз, по определению все людишки черви перед ним.

Ну что же, Григорий Ефимович, твой выход! Отведешь глаза сейчас – считай, пропал, сожрут с потрохами. А не отведешь – дерзость запредельная. Максимум позволенного – вид лихой и придурковатый, а мужику перед такой фигурой только шапку ломать можно, кланяться да в землю смотреть.

Но я-то не мужик, я Распутин-Тобольский, человек божий! А фигура… велика фигура, да дура, как говорится. Остановился, оперся на посох.

Собрал волю в кулак, сжал зубы и принялся накручивать себя, плюща его взглядом. Ах ты говно великокняжеское, полковник по рождению, стратег недоделанный! Думаешь, все вокруг стелются от масштаба личности? Хрен! Не ты такой, обстановка такая!

Навесили на тебя в первый же день жизни ленту Андрея Первозванного, чинов да званий надавали, а ты лишь вешалка для всего этого. Сорви этикеточку «великий князь», и чего ты стоить будешь? Думаешь, все под тебя и так прогибаться должны? Шалишь, я – человек божий! И ты не со мной, ты с Богом взглядом бодаешься! Понял, чмо?

И – сработало.

Моргнул он раз, другой, да и отвел взгляд. Молча обошел, двинул дальше. За ним потопала свита.

Я же только тяжело вздохнул. Но боюсь, теперь у меня во дворце враг до гроба. Как же, мужик перед великим князем не склонился!

* * *

По дороге домой я размышлял о сложившемся положении. Ник Ник не отстанет, ему конкуренты за влияние на царя даром не сдались. Филиппа Низье ославили по всей столице, как только у него смертельно заболела дочь, а он не захотел, точнее, не смог ее исцелить. Оккультиста Папюса так и вовсе выдавили из России сразу, как он начал вызывать Николаю дух его крутого батюшки – Александра III и через этот спиритизм влиять на императорскую семью (в основном в сторону набивания карманов деньгами).

Стоило начать свою игру, слегка наступить на ногу всякой мелочовке – фармацевтам да аптекарям – как пошли предупреждения уже мне. Сначала «черногорки», потом Феофан с Антонием. Тогда я смог отбазариться, и вот «заговорили большие пушки» – начальник дворцовой полиции.

Вон в поезде до Питера аж три агента меня сопровождают – даже не скрываются.

Чтобы успокоиться, я от вокзала доехал до Невского на извозчике, побродил по магазинам. Купил себе хорошую бобровую шубу, лисью шапку с хвостом. Закинул лишнее тому же извозчику, велел везти в оружейный магазин. Тот насоветовал Чижова, не иначе рассчитывает копейку с приказчиков стрясти за то, что денежного покупателя привез. Пока трюхали по Симеоновской на Литейный, велел остановиться у церкви, отдал армяк нищему на паперти. Расстался, можно сказать, с последней вещью из жизни настоящего Распутина.

У Чижова магазин оказался невелик, так, лавочка на первом этаже доходного дома, и я уж было решил ехать в другое место, но приказчик мгновенно пресек мою нерешительность.

– Не извольте беспокоиться, ваше степенство, магазин наш при складе, две тысячи ружей, до трех тысяч пистолетов-с, – ворковал он, заводя меня внутрь. – Торгуем по каталогу-с, чего нет на витринах – мигом доставим, прошу-с.

Усадил, приволок каталоги, да они, в общем, и ни к чему. Я точно знал, что нужно, порасспросил Дрюню и капитана. Сейчас самый толковый пистолет это «браунинг», автоматический, плоский, в двух ипостасях – номер один и два.

Я взял оба, первый маленький такой, как раз в рукав пойдет – прикреплю сбруей на резинке, сам в ладонь прыгать будет. А второй побольше и размером, и калибром, на ТТ похож, основное оружие будет.

Бумага от Филиппова свое дело сделала, и пришла пора расставаться с деньгами. Номер первый восемнадцать рублей, номер второй тридцать, две коробки по сотне патронов за шесть и восемь рублей, запасные магазины рубль штука… Приказчик нахваливал «кобуру из шагреневой кожи», но мне она ни к чему, надо сыскать мастера по коже, сшить плечевую, чтоб не видно было под мышкой. И бронежилет не забыть! Ведь читал где-то, что как раз в это время некий изобретатель сделал жилет из надцати слоев шелка, и ничего, пулю держал.

Облегчили меня на шестьдесят пять рублей с учетом скидки, упаковали железки и со всем почетом проводили до пролетки.

А там шпики стоят, внаглую, извозчик с ними язык чешет.

Ладно, они хотят войны? Они ее получат. В распахнутой шубе, нацепив очки, я добрался до Обводного, зашел во двор дома.

Народ остолбенел. Даже кобели перестали лаять, завиляли хвостами. Чуют хозяина.

– Григорий Ефимович, ты ли это? – пораженный капитан почти слово в слово повторил слова царя.

– Азм есмь, – пошутил я, прошел в дом. И тут меня ждало два больших приятных сюрприза.

Во-первых, приехали мои односельчане. Шурин Николай Распопов – вертлявый, низкий мужичок лет тридцати с хитрыми глазами и шрамом через всю щеку. И сосед – Илья Аронов. Этот был полной противоположностью Распопову – массивный, словно медведь, медлительный. Глаза навыкате смотрят строго, даже сурово. Борода такая густая, что ее даже поди сбрить не получится.

Оба подивились моему внешнему виду, принялись обстоятельно рассказывать о делах в Покровском. Все было слава богу, все живы, здоровы. Передали письмо от жены, которая благодарила за деньги, звала домой: «ну колик можно странствовать по свету?»

Из разговора я понял, что Илья был заядлым охотником, ходил и на вепря, и на медведя. Отлично обращался с двустволкой.

Николай же был явно с криминальным прошлым, обмолвился, что был «взят за приставы» по некоему темному делу.

Оба хотели знать, зачем я дернул их в столицу.

– Погулять по Питеру – дело приятное, – покивал Распопов, – но ты же не просто так нас вызвал.

– При царе я нонче, – тихо, под дружное «ох» я выдал свой главный секрет. – Врагов у меня много стало. А вот друзей мало.

– Дык мы за тебя горой, Ефимыч! – засуетился шурин. – Только скажи, кого придавить – придавим.

Аронов лишь мрачно кивнул.

– Позжее поговорим – идите, обустраивайтесь, наш боцман Акинфыч определит вам комнатку да отведет поснидать.

Второй сюрприз тоже был приятным и неожиданным. В спальне меня ждала Лохтина. Ольга сидела с ногами на кровати – что-то вышивала. Как только я вошел, она вскочила, бросилась на грудь:

– Гриша! Не могу жить без тебя! Ушла, ушла я от мужа постылого!

В углу спальни я заметил чемоданы с вещами. Да… вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Драматургия на марше.

– Как же ты адрес разузнала? – поинтересовался я, обнимая женщину за талию. – Звонил я тебе, муженек твой зло со мной говорил, ругался.

– Знаю, все знаю, Гришенька. Пошла я к жене Стольникова и все там обспросила про него, про тебя, небесников… Она же мне и адрес дала.

Я удивился тому, что у капитана, оказывается, есть жена – он ни словом об нее не обмолвился. Но потом эта мысль ускользнула, нас захватила страсть. Все, что я успел – это запереть дверь спаленки.

* * *

Община понемногу устаканивалась, разделили дом на спальные помещения, мало-помалу привели в порядок бывшую винную лавку, натащили скамеек, повесили иконы, портрет императора, покамест бумажный, и флаг. Надо повспоминать, как вообще такие вещи оформляют, чтоб у каждого входящего сразу шаблон рвало.

Пока бегал по лестнице вверх-вниз, упарился и вышел во двор, вздохнуть. Смотрю – а там пацанчик лет десяти в уголке блюет, а его девчонка такая же по спине гладит.

– Что случилось?

– Ой, батюшка…

– Не батюшка я. Зовите дядей Гришей. Так что случилось?

– Минька после обеда блюет. Может, съел чего, – объяснила девчонка.

– Так, парень, где чего ел, куски хватал?

– Не, – слабым голосом ответил спрошенный, держась за живот, – что с кухни дали, то и ел.

Угля бы им активированного… Побежал к соратникам, спросить, смотрю, еще народ за живот держится. Поспрашивал – у всех после обеда. Угля… а зачем активированный, для начала березовый сойдет! Кинулся на кухню, только до печи, в которой березовые дрова жгли, не дошел.

Бабы кашеварили, как привыкли – в той же одежде, что на улице ходят, одна над кастрюлей так наклонилась, что концы платка даром что не в вареве плещутся. Поглядел по сторонам, понятное дело, надо срочно чистоту наводить.

– А ну, все вон отсюда! И собрать всех в зале!

Минут через пять все, кто был в доме, столпились в бывшей лавке. Из нее сделали полноценный зал, я даже планировал мини-сцену организовать. Животом маялись человек десять или двенадцать, треть общины. Эдак мне всех перетравят.

– Зашел я нонче на кухню, дети мои, а там грязь и неустройство! Мы же за чистоту небесную и у нас все должно быть в чистоте – и душа, и тело, и вокруг все! Посему накладываю на всех епитимью за кухню – два дня на ржаных сухарях и воде! Мефодий Акинфич, Маня, Никодим, ко мне подойдите.

Поднялись, подошли поближе.

– На кухне беда, грязь. Если бабы так и дальше кашеварить будут, все животом поперемрем.

Посему слушайте. Первое – все, что сейчас там наготовлено, вылить.

– Как зе так! – всплеснула руками Шепелявая.

– Вот так. Дюжина потравленных в общине, куда уж больше. Второе – кухню заново вымыть, вычистить. Все кастрюли, котлы, ложки-тарелки перемыть, кипятком ошпарить. Чистота – на тебе, Мефодий Акинфич, чтоб все сияло, как палуба при царском визите.

Моряки ухмыльнулись, кивнули понимающе.

– Именно так. Ты, Маня, придумай кухонным халаты какие-нибудь из белого полотна, чтобы всякая грязь сразу видна была. И никого на кухню без мытья рук не пускай.

И санитарной книжки, кстати. Бог весть, кто чем болен. Врача, врача надо в общину.

– За продовольствием догляд есть, теперь и за чистотой нужен. И помните, это у себя на кухне чего хочешь можно делать, сам напортачишь, сам и дристать будешь. А тут ты затащил заразу, а погибают другие. Негоже так. Нам всю Россию вылечить предстоит через веру и любовь, везде чистоту навести, так и начинать надо с себя. Ясно? – я вперил фирменный распутинский взгляд в собравшихся.

– Ясно! Сделаем, батюшка! – зашумело собрание.

И пошел я мастерить «эсерика», как его называл Дрюня. Парню уже было лучше, и он с удовольствием расписал конструкцию – две петли да эластичная связка. Но потом спохватился, как же это, если мы за веру и любовь, то к чему оружие?

– Христос как сказал? Не мир я принес, но меч. Вот и мы должны мечом владеть.

Лохтина все собрание просидела в уголке, на кухню не пошла, невместно. Ничего, есть и для нее дело.

– Смотри, Ольга, и запоминай. Вот это, – нарисовал я на бумаге знакомую с детства «монополию», – игра такая, будет называться «Мироед». Вот три лавки, три мельницы, доходные дома и так далее. Паровоз, податная, сундук общинный…

Дальше я худо-бедно адаптировал американскую классику к русским деревенским реалиям, заменив «тюрьму» на «холодную», «улицы» на «трактиры», «маслобойки» и прочие сельскохозяйственные дела. Судя по загоревшимся глазам Лохтиной и десяткам вопросов – получилось неплохо.

– Собери всех, кто сейчас без дела шатается, подумайте, как сделать домики и фишки, из чего деньги, и все остальное. Найди через газету художника. А то и двух. Вот тебе денег… – я отсыпал из кармана купюр. – Запустим дело, будем по всему городу торговать, доход общине пойдет.

– А потом что? – задала логичный вопрос Лохтина.

– А потом будешь учиться на пишущей машинке работать. Мне много бумаг печатать потребуется.

Озадачил и пошел с «эсериком» тренироваться.

* * *

К встрече со Столыпиным я основательно подготовился. Хватит экспромтов, нужна планомерная осада. Этот камень можно сдвинуть только постоянным давлением. Гапон пытался наскоком – чем это кончилось, я помнил.

Первым делом, рядом с Большим Гостиным двором я нашел фотоателье и за пять рублей подрядил фотографа съездить со мной в клинику. Носатый чернявый выкрест по имени Андрей, спотыкаясь и вздыхая, уныло тащил штатив с массивной камерой, попутно расспрашивая о работе.

– Несколько фотографий, не сильно умаешься, – отмахнулся от его бесконечных расспросов. – Лучше скажи, как тебя на самом деле зовут.

– Адир.

– Что же ты, Адир, веру отцов поменял?

– А вы знаете, как живут евреи за чертой оседлости? Про погромы слышали?

– Слыхал, слыхал. А еще рассказывали мне, что ваши общины подмяли под себя все самые интересные промыслы в местечках, дешево ссужаете соплеменников и других не пущаете в гешефты ваши. Ростовщичеством занимаетесь, православный люд в большие долги вгоняете. А потом по исполнительным листам имущество залоговое забираете себе. И богатеете еще больше. На чужом-то горе.

– Они сами берут! – возбудился Адир. – Их никто не заставляет!

– И это правда. Но оттого ваше богатство праведным-то не становится.

Вот в таких разговорах мы добрались до клиники Калмейера. Оказалось, что Артур Борисович, не дожидаясь меня, уже сделал операцию по установке аппарата Распутина на ногу одного из пациентов. Тот был вполне румян и чувствовал себя прилично.

– Зачем же Распутина? – расстроился я. – Назовите иначе.

– А как? – удивился доктор и принялся задавать мне вопросы, ответы на которые я не знал. С какой скоростью вращать винты, как быстро нарастает костная ткань и так далее.

– Пробуйте так и сяк, – пожал плечами я. Адир уже установил штатив, залез под покрывало. – Поставьте аппарату на других болящих, чем больше их будет, тем скорее все узнаете.

Расстались разочарованными.

Второе дело, которым я занялся после получения фотокарточек, – составление программы партии «Небесная Россия», ее устава. Думал так. Покажу Столыпину морковку – ноги дочери можно вылечить, и она будет ходить. Под это дело подпишу устав и, может быть, даже успею поучаствовать в выборах Думы в следующем году.

Нашел и подрядил машиниста пишущей машинки «Ремингтон». Тот мне все красиво оформил, составил тезисы по пунктам.

Глава 8

– Даже слышать не хочу! – Столыпин пристукнул рукой по столу, стоило мне появиться в его кабинете в Зимнем. – Уже имел неприятный разговор с его величеством.

– Насчет чего? – кротко поинтересовался я, снимая черные очки.

Премьер посмотрел на меня с удивлением, остановил взгляд на новом сюртуке. Спустя мгновение продолжил:

– Насчет того, что деревенский мужик будет нам объяснять трудовое законодательство. Ах, прошу покорно извинить! – Столыпин привстал, сделал издевательский поклон. – Как же я забыл. Не мужик. Дворянин Распутин-Тобольский!

– Я своего мужичества не стыжусь… – я кинул папку с документами на стол. – И от него не отказываюсь. Царь наградил дворянством – ну и ладно. Дают – бери. Бьют – беги.

– Вот-вот! – поддакнул премьер. – За такие инициативы с трудовыми законами не только меня, все правительство промышленники забьют кольями. Не убежим. Только-только начало оживать производство, пошел рост, подати собираются. Даже за границу поставлять начали кое-какую номенклатуру, а не только зерно гнать. И что? Подрезать крылья фабрикантам? В своем ли ты уме, Гриша?

Да… Тяжелый случай. Столыпин-то у нас главный лоббист мироедов. Об этом я и забыл.

– Ну, нет так нет.

Премьер удивился столь быстрой моей сдаче позиций:

– Тогда зачем пришел?

– Поперву показать вот это… – я положил перед Столыпиным фотографии Адира. Получилось очень наглядно. Премьер долго перебирал карточки, несколько даже забрал себе.

– Покажу жене. Измучилась вся.

Я покивал.

– Спасибо тебе… – после долгого молчания произнес премьер. По его лицу пробежала тень. – Ты дал нам надежду.

– Дочери пока не говорите – не надо.

– Сам понимаю. – Столыпин побарабанил пальцами по столу. – Судя по папке, ты не с пустыми руками пришел.

– Партию свою хочу основать, – бухнул я. – Крестьянскую.

Премьер скривился. Оно и ясно. Во Вторую Думу всячески пытаются не пустить крестьян – даже ввели специальный ценз (наличие домохозяйства) и особые «сенатские разъяснения».

– Выборы уже в феврале… – пожал плечами Столыпин. – Никак не успеть. Даже начинать не стоит.

– Стоит, еще как стоит! – настаивал я, проталкивая на стол премьеру устав и программу партии.

– Да есть же партии, которые занимаются крестьянскими вопросами! Зачем еще одна?

И РСДРП, и эсеры… Не говоря уж о народных социалистах, трудовиках!

Сейчас за новую Думу борются, в общем, четыре главных течения. Во-первых: правые монархисты, стоящие за укрепление самодержавия. Это Русское собрание, Союз русского народа, Союз русских людей, Русская монархическая партия. И как же без аристократов – Объединённое дворянство. Во-вторых, это октябристы, принявшие программу Столыпина. Разумеется, кадеты. И наконец, левый блок, объединивший социал-демократов, эсеров и другие социалистические группы.

Устраивается много шумных предвыборных собраний с «диспутами» между будущими депутатами, открываются отделения по всей России, печатаются прокламации.

– Партии есть, а крестьян тама нет. Одни краснобаи из адвокатишек да всякие разночинцы. Живут в своих европах да столицах… да что они могут знать о России?

Я еще ближе подвинул документы к Столыпину, тот, покачав головой, начал их просматривать.

– Дельно написано.

Спустя четверть часа премьер закончил читать, отложил бумаги.

– Крамолы не вижу. Даже не к чему придраться. Название, правда, странное. «Небесная Россия»… – Столыпин взял перо, окунул в чернильницу.

– Ладно, польза от тебя, Григорий, есть… – премьер нашел взглядом фотокарточки, улыбнулся. – Во Вторую Думу ты уже не успеваешь зарегистрироваться. Вреда особого не вижу.

Столыпин начертал в правом углу размашисто: «Рассмотреть».

Отлично! С такой подписью я скручу в бараний рог всех чиновников да столоначальников МВД.

* * *

Шпики начали конкретно так напрягать. Следили не только за мной, но и за капитаном, заводили разговоры с «небесниками» – пытались вербовать агентуру в общине. Пора было дать по рукам Ник Нику и Герарди. Больно так дать.

Собрались впятером – я, Стольников, выздоровевший Дрюня и оба покровца.

– Подрезать бы их в темном углу… – сразу поднял ставки Николай Распопов, как только я озвучил проблему. – И под лед. Пропали и пропали!

– Без смертоубийства… – осадил я шурина. – Под лед тоже не пойдет. Там… – я ткнул пальцем в потолок, – должны понять и осознать.

– Можно и без смертоубийства. – Илья Аронов выпростал из рукава кистень.

– Нужен план, чтобы нас не заподозрили, – резюмировал капитан. – Лиговка!

После вечерни в храме Воскресения я вышел наружу, свистнул извозчика.

– На Лиговку гони, – тихо произнес я.

– Не, барин, не поеду, – покачал головой пожилой извозчик с бляхой номер тридцать три. – Ограбят, коня сведут.

– Трешка.

– Эх, барин… Высажу на окраине.

Я оглянулся. К филерам подкатили собственные сани, они встали в хвост за нами. Проехав Фонтанку, мы повернули направо. Дома стали хуже, улицы грязней. Даже свежевыпавший снег не маскировал окружающее свинство.

И чем дальше мы катились по скверной, нечищеной улице, тем паршивее становились строения. Пошли откровенные «трущобы». Питерская «Хитровка» – во всей красе.

Извозчик остановил лошадь, повернулся ко мне:

– Все, дальше не поеду. Страшно.

Я отдал трешку, выбрался из экипажа. Проверил пистолет в кобуре, взмахнул руками. Второй «браунинг» легко скользнул в ладонь. Со стороны это, наверное, выглядело странным. Стоит барин в бобровой шубе и машет руками.

Филеры выскочили из саней, разошлись по обе стороны улицы. Двинулись за мной.

Я вспоминал план, который начертил мне капитан. Ага, здесь вроде бы налево.

Публика встречалась весьма подозрительная – все без исключения пялились на меня.

Шатающийся мужик развязно крикнул вслед:

– Эй, бобер, шапка не жмет?

Я проигнорировал нахала, свернул в первый переулок. Судя по плану, мне нужен был второй справа. Два филера отправились следом, третий остался на улице. Пейзаж не изменился – разбитые фонари, полуразвалившиеся дома с пустыми окнами.

Вдруг из подворотни вынырнул звероподобный, косматый мужик, вытащил нож.

– А ну, дядя, давай лопатник. – Меня обдало водочным запахом.

Черт, как не вовремя! Я дернул рукой, «браунинг» влетел в ладонь. Ткнул дулом в пах грабителя.

– Ща яйца отстрелю. Всосал?!

Мужик посмотрел вниз, с трудом сглотнул.

– Убрал нож и кивай.

Я приблизился ближе, заметив краем глаза, что филеры остановились рядом, начал громко проповедовать:

– Да будет тебе известно, брат, что Иисус Христос был распят посреди разбойников. Их было два: один покаялся и отправился в рай с Богом, другой – нет, сейчас в аду воет от ужаса. Ты хочешь спастись?

Грабитель что-то промычал утвердительно, старательно смотря вниз.

– Повторяй. Посреди двух разбойников мерило праведное обрелось – крест Твой, Господи.

Эту проповедь я слышал совсем недавно в церкви. Кое-что запомнил.

Мужик начал, запинаясь, повторять.

– Одному, низводимому во ад через тяготу хуления, а другому – к облегчению грехов и к познанию богословия. Христе Боже, слава Тебе!

Я перекрестил разбойника свободной рукой, прошептал:

– Вставай на колени.

Тот, помявшись, бухнулся в снег. По своей инициативе перекрестился.

– Иди, брат, и не греши более.

Я отпустил «браунинг», он незаметно скользнул по руке в рукав. Не оглядываясь, быстро пошел по переулку, зная, что шпики все слышали и видели и сейчас догоняют меня. Резко завернув за угол, я отскочил за дровяной сарай у мусорной кучи. Успел даже хлопнуть по плечу шурина, что стоял, курил папироску в компании Дрюни и Аронова.

Филеры вылетели следом и тут же натолкнулись на мою боевую команду.

– А шо эта у нас тут за фраера, шастают… – сразу начал напирать Николай. – Давай, выворачивай карманы, сымай клифты!

Один из шпиков полез за пазуху, видимо за пистолетом. Распопов просто, без затей ткнул ему папиросой в глаз. Раздался жуткий вопль. Илья взмахнул кистенем, обрушил его на голову второго филера.

Дрюня дернул первого агента на себя, подставил подножку. Повалил в снег, начал обыскивать. Нашел револьвер, полицейский жетон.

– Легавые! Тикаем, ребя!

Вся троица заспешила прочь, а я перевел дух. Чисто сработали. Но надо дождаться развязки.

Раздался свисток, в переулок со стволом наперевес вбежал третий филер. Увидев кровавое побоище, заматерился, начал поднимать коллегу с разбитой головой. Тот шатался, потом все-таки встал, и его тут же вырвало на пальто главного.

Наконец, все пострадавшие утвердились на ногах, покачиваясь и цепляясь за третьего, пошли прочь.

* * *

Проинспектировать общину явился лично Феофан. Причем сделал это по-тихому, никого не ставя в известность. Мои боевики отсыпались после вчерашнего дела, капитан уехал к нотариусу – архимандрит прошел на территорию нашей базы никем не остановленный. Общинники даже к нему подходили получить благословение. Все это я увидел в окно третьего этажа и сделал себе зарубку в памяти – ввести на базе пропускной режим.

Шлюз с двумя дверями, вооруженные охранники. А то ведь даже кобели-предатели, полаяв для галочки, ушли к себе в конуру. Все это может плохо кончиться.

– Григорий! Поздорову ли? – Феофан успевал все. И быстро оглядеть Ольгу за секретарским столом в приемной, и перекреститься на красный угол, и облобызаться со мной.

– Все ладно, отче. Проходи, покажу, как устроились.

– А я уже посмотрел краем глаза. Молодец, заботишься о людишках-то… мануфактуру налаживаешь, народ у тебя в крепкой вере. Про партию твою тоже слыхал. «Небесная Россия»? Звонко, православно!

Нет, ты посмотри, каков пройдоха. Обо всем знает, про все слышал…

Мы устроились в кабинете за столом для переговоров, Манька притащила чашки, самовар. Лохтина с улыбкой занесла пряники и малиновое варенье в вазочке.

– Чаек то у тебя кяхтинский, душистый – похвалил архимандрит.

– Двенадцать рублев за фунт… – покивал я. – Много людишек-то заходит почаевничать да излить душу. Как их не угостить?

– Видел, видел. Опять толпа собирается возле твоего нового дома. И как прознали только?

– Неведомо. Больных много ходит… – я тяжело вздохнул, как бы эпидемию какую не занесли. – Исцеления просят.

– И что же ты? Помогаешь?

– Мало кому. Исцеляю не я – Бог. И только по святой молитве. А нынче мало людей крепких в вере. На словах-то все во Христе, а начинаешь расспрашивать…

– Да, один грех вокруг да упадок нравов. – Феофан помолчал, посмаковал чай. Явно что-то собирается мне сказать важное.

– Не думай, Григорий, что мы не ценим твоих заслуг. Его величество стал более ревностный в нашей вере, ходит к каждому причастию, хочет соблюдать весь рождественский пост. Ее величество тоже радует православный клир, исповедуется духовнику, отвергла от себя всякий богомерзкий оккультизм…

Тут я поставил себе плюсик в карму. Аура тоже резко засияла.

– В благодарность за твои труды – держи… – архимандрит протянул мне какой-то документ. Я развернул книжицу – это оказался выездной паспорт. Причем уже сразу на мою новую фамилию.

– Теперь ты можешь исполнить свою мечту и совершить паломничество по святым местам Иерусалима. На Александровское подворье я отпишу – тебя там будут ждать.

Ясно. Не мытьем, так катаньем меня решили удалить от двора. Как там писал Филатов?

Чтоб худого про царя

Не болтал народ зазря,

Действуй строго по закону,

То бишь действуй… втихаря.

Какие молодцы! С выдумкой работают.

– То большая честь для меня и радость! – я встал, убрал паспорт в ящик стола, пригодится.

Сел обратно, стал дуть чай. А Феофан так зыркает, мол, ну что, когда свалишь-то? А я хрущу баранками и в ус не дую.

Терпение у архимандрита быстро закончилось:

– Ежели выедешь прямо завтра, на Крещение будешь в Святом городе.

– Надо бы поперву помолиться. В таком большом деле без благословения Божьего никак нельзя.

– Даю тебе благословение… – Феофан аж заерзал. – Митрополит тоже.

– Сие весьма отрадно… – покивал я. – Только вот оскудел я, все деньги в общину вложил. На что ехать-то?

– Дам рублей сто, – скривился архимандрит.

– Сто поди мало будет. Подарки надо привезти старцам нашим в Иерусалиме? – начал загибать пальцы я. – Надо. Денег семье выслать? Общинникам рублев полтысячи оставить?

– Ты что же… – Феофан заиграл желваками, – содержишь их? А мануфактура? Пятьсот рублей, видано ли! Пусть сами зарабатывают!

– Дык мануфактура только открылась, нету доходов – с чего людишкам-то жить? Голодать будут. Нет, без тысячи рублей никак нельзя бросить тут все.

Жадность у Феофана боролась с долгом.

– Узнаю в епархии насчет вспомоществования общине, – мрачно произнес архимандрит.

Разговора дальше не получилось. Допив чай, священник отбыл к себе на подворье.

* * *

На этом веселенький день не закончился. Только я добрался до Дрюниного «класса», где он ребятишкам буквы объяснял, как сверху раздались крики и топот. Подрались там, что ли? Только нам мордобоя внутри общины и не хватало. Подхватился, через две ступеньки пробежал по лестнице, ввалился в приемную, а там…

Там скандал в благородном семействе. Самолично господин штатский генерал Владимир Михайлович Лохтин явились и права качают. Да еще как!

В тот момент, когда я вошел, он как раз тянул Ольгу за рукав. И сдается мне, я слышал треск ткани. Ольга голосила, Лохтин нависал над ней и бухтел басом:

– Ты немедленно собираешь вещи и возвращаешься домой! Такое положение нетерпимо!

– Оставь меня, постылый!!

– Что за шум, а драки нет? – поинтересовался я от двери.

– Не ваше дело! Извольте оставить нас.

– Чегой-то не мое? – я скинул руку Лохтина, оттеснил его прочь. – Ольга Владимировна в общине поселилась, я тут за всех отвечаю, так что мое.

– А с тобой, мужицкая харя, вообще отдельный разговор будет! – рассвирепел его превосходительство.

– Григорию Ефимовичу высочайшим указом дворянство пожаловано! – влезла Ольга.

Вот что бы ей помолчать, а?

– А-а-а! – радостно заорал Лохтин. – Дуэль! Стреляться! Вызываю!

Видимо, совсем у инженера кукуха поехала на почве ревности. В приемную начали сбегаться общинники. Первыми прибыли Дрюня и Аронов. Причем у обоих были пистолеты в руках. Я махнул им рукой, чтобы вышли, усмехнулся:

– Ну, коли вызываете, то я оружие выбираю, так?

– Выбирайте-выбирайте, – Владимир Михайлович достал перчатку, кинул ее мне.

Ох, какой пафос! Я даже не потрудился ее поднять.

– Тогда пошли во двор.

– Это еще зачем? – он закончил приводить себя в порядок и поддернул манжеты.

– А там в каретном сарае оглобли есть, вот ими и драться будем.

Я думал, он лопнет. Как раскаленный камень, на который плеснули ледяной водой; как его удар не хватил, не понимаю. Вроде даже пар из ушей шел.

– Убью! Как бешеного пса!

Ольга вскрикнула, прижала платок к губам.

Продравшись через толпу, Лохтин вылетел из приемной с нечленораздельными звуками и только внизу лестницы проорал, что поутру пришлет секундантов.

* * *

Всю ночь Ольга меня утешала. Да так, что едва кровать не сломали. А поутру, не дожидаясь секундантов, я засобирался в Царское Село. О грядущих событиях надо было поставить в известность Николая, а также его супругу. Точнее наоборот. Аликс и уж потом Помазанника.

С собой я прихватил первый комплект «Мироеда» – он вышел на загляденье. Лохтина нашла через газету студента-живописца из Санкт-Петербургского университета, который подрабатывал шаржами и портретами. Как я обалдел, когда узнал имя и фамилию – не описать. Это был художник Витя Савинков. Брат будущего главного террориста Российской империи, главы Боевой организации эсеров – Бориса Савинкова. Я даже сначала не поверил. Но потом Ольга разговорила Витю и выяснила, что таки да, брат есть.

Рисунки на карточках и на игровом поле получились удачные, слегка в карикатурном стиле. Савинков тут же получил новый заказ. Теперь уже на оформление «Крокодила». Как говорится, «куй железо, не отходя от кассы». Потихоньку прикормим к себе Витю, а там и на его брата выход будет. Таких людей надо держать в поле зрения – Боря еще не раз «взорвет» русское общество.

В Царское я приехал, что называется, с корабля на бал. Что идет какое-то торжество, было уже ясно по количеству карет и ландо возле парадного входа Александровского дворца. Праздновали день рождения старшей из цесаревен – Ольги. Это мне рассказал Деревянко, который курил трубочку, трепясь с кучерами. Царевне исполнилось одиннадцать лет.

Меня узнали, пропустили внутрь. Во дворце играла живая музыка – оркестр наяривал что-то веселое.

Встречать меня вышел сам Герарди. Дельно удивился моему визиту.

– Его императорское величество разрешил являться во дворец без предуведомлений, – напомнил я. – Мне даже выделили лакея и комнату.

– Это все так. – Герарди покивал. – Но сегодня очень домашнее, можно сказать, интимное торжество. Только для родственников.

Ага. То-то во дворце толпится столько высокопоставленных чиновников. Может, и не приглашены, но попасть на глаза явно хотят.

– Потом ваш вид может фраппировать публику.

– Я уже обедал с его величеством в таковом виде. Кстати, на обеде были и цесаревны. – На каждую «подачу» начальника дворцовой полиции у меня был встречный «эйс».

– Я, кстати, доложил Николаю Александровичу и Александре Федоровне о ваших сомнительных знакомствах на Лиговке.

Дошли наконец до главного. Шли, шли и дошли. Даже интересно, как там шпики? Подлечили болезных?

– Наш Бог Иисус Христос проповедовал разбойникам даже на кресте.

– Кем это вы себя возомнили?

– Гонителем бесовской силы, – повысил я голос. Пора поднимать ставки. Даже интересно, захочет ли Герарди скандала на дне рождения? Как далеко он готов зайти.

Дрогнул, дрогнул, начальник дворцовой полиции.

– Вынужден вас лично досмотреть, – сухо произнес он. – Поступили сведения, что вы приобрели пистолет.

– Смотри, не жалко! – Я благоразумно оставил все оружие в сейфе.

Я скинул на пол шубу, шапку. Стал расстегивать крючки сюртука.

– Что вы делаете?! – зашипел Герарди. – Не здесь же!

– А мне перед честным народом скрывать неча! – я скинул сюртук, начал стягивать с себя исподнюю рубаху.

На нас стали удивленно оглядываться.

– Ща, до штанов дойду, погодь.

– Прекратите! Сейчас же прекратите этот фарс!

Нас окружили лакеи, которые своими фигурами закрыли от окружающих всю мизансцену. Эх, жаль, подштанники не удалось показать – алые, фланелевые. Последний писк моды в Питере.

– Ну раз хватит, то ладно.

Я послушно начал одеваться обратно. Красный, как рак, Герарди развернулся на месте, так что в паркете образовалась дыра от каблуков его сапог, поспешил прочь.

– Ну что, почтенные! – громко обратился я к публике, которая разглядывала меня в монокли и лорнеты. – Кина не будет, електричество закончилось.

* * *

– Ах, Григорий, друг наш! Как хорошо, что ты пришел!

Удивительно, но в Портретном зале, где проходило все торжество, мне были искренне рады. И царь и царица. А уж как обрадовались девочки, когда я открыл коробку с «Мироедом»… Крестьянская монополия пошла по рукам, вслух были зачитаны правила, разложена карта. На этом, собственно, день рождения закончился.

Я только успел увидеть сморщенные, как от дегустации лимонов, лица великих князей и их жен, как меня потянули за стол, заставили сыграть первую игру. Во вторую уже играли все – Николай, Аликс, дети. Надо было видеть, с каким азартом Ольга и Анастасия торговались за мельницу!

Маленькому Алексею было скучно, поэтому я взял несколько листов чистой бумаги – сложил пару несложных фигурок оригами. Журавля и лягушку. Потом запустил летать самолетик. Все. Алексей тоже был весь «мой».

Помазанник оригами обрадовался даже больше царевича – начал рассказывать про свой визит в Японию, про удар самурая катаной. Я все ждал, когда ход дойдет до татушек с драконом на спине, но нет, про эту историю Николай умолчал.

Поговорить с Аликс удалось только ближе к обеду. Царица пригласила меня в свои покои, чтобы рассказать, как ей стало лучше, и показать способ, которым фрейлины усовершенствовали воротник – добавили в подкладку ароматных трав. Тимьяна, лаванды…

– Уже многие дамы хотят такое изделие – могу ли я тебя рекомендовать, друг мой?

А вот и еще одно дело для мануфактуры. Большого рынка воротников не существует. Но аристократы отвалят любые деньги, чтобы было как у царицы. Будут носить, даже если шея не болит. Снимем сливки.

– Могу ли я на эту поделку ставить вензели с именами ваших императорских величеств?

Фактически я запросил санкцию на то, чтобы явочным порядком стать поставщиком двора ЕИВ.

– На эти и другие поделки, – мило улыбнулась Аликс. – Я сейчас напишу записку министру двора.

Царский подарок, чего уж говорить. У меня сразу в голове возникла идея с франшизой. Обойти крупных оптовиков и производителей, предложить им схему с выпуском и продажей под маркой общины различной продукции. Да тут миллионы светят!

Пока Алексис писала, я ей рассказал историю с дуэлью. Императрица ужаснулась.

– Сей же час пошлю за Лохтиным и самым прямым образом запрещу ему дуэлировать. В конце концов, это просто непорядочно!

Глаза императрицы засверкали, любопытствующие фрейлины подошли ближе.

– А что же… – Аликс замялась. – Что же послужило причиной вызова?

– Поклеп и навет, – твердо ответил я. – Жена Лохтина помогает нашей общине. «Небесная Россия»…

– Что-то слышала… – замахала веером царица, глаза ее лукаво блеснули.

– Ну вот и клевещут разные антриганы…

– Даже не стоит беспокоиться. Дуэли не будет!

Глава 9

Жалует царь, да не жалует псарь. История с дуэлью не только не заглохла, а после моего возвращения из Царского Села еще и набрала оборотов.

Утром, вернее, как только рассвело, под дом притарахтело авто. Вещь по нынешним временам весьма редкая, на весь город штук сто, может, двести. Подошел к окну посмотреть, кого там принесло, а там два бойца из ларца, одинаковых с лица. Офицеры, молодые, оба с маленькими усиками. И лица у них странные.

Что красные – неудивительно, автомобили нынче открытые, по зимним погодам и ветерку хочешь не хочешь, а покраснеешь. А вот выражение не поймешь. С одной стороны, что называется нос воротят, сильно им не по нраву все вокруг. С другой – лежит на рожах отсвет высшего долга. Оглядели дом, сказали что-то шоферу, поморщились, перекинулись между собой парой слов со смешочками, но пошли внутрь.

Я сверху, не дожидаясь, крикнул пропустить, скандала нам еще не хватает – вчера вечером договорились внутренние помещения на запоре держать и посадили у двери дежурного, кто – куда – к кому. Общага и вахтерша баба Дуся, ей-богу.

Загремели сапоги по лестнице, а детишки наши, наоборот, вниз ссыпались – еще бы, антанабиля! Это же сколько потом разговоров будет! Прибежали еще соседские, облепили машину как саранча и начали шофера вопросами закидывать. Бедолага оказался, как медведь посреди своры лаек – непонятно, от кого первого отбиваться.

А эти двое добрались до верха, шинели нараспашку, но снять отказались, на грудях всякие побрякушки болтаются в такт кисточкам на сапогах. Это значит, гусары, либо гродненские, либо лейб-гвардейские. Тут в городе тысяч тридцать строевых солдат и офицеров, не считая прочих министерских и проживающих, весь цвет аристократии форму носит, неизбежно всю эту тряхомундию с погонами, названиями и нашивками впитывать начинаешь.

Брякнули на стол конверт и перешли к делу:

– Вам, господин Тобольский, вызов. Извольте принять.

– И вам доброе утро, господа хорошие. А вы кто будете-то?

– Секунданты господина Лохтина. Визитные карточки в конверте, ваши секунданты должны с нами связаться в течение двух дней.

Сделали поворот кругом через левое плечо, даже не козырнули и почти что строевым шагом вышли из комнаты.

Или я чего-то не понимаю, или одно из двух. В дуэльном кодексе разбираюсь так себе, но мне кажется, что для начала секунданты должны были потребовать извинений, а уж затем, в случае невозможности примирения сторон, следует вызов. Не говоря уж о том, что воспитанные люди первым делом здороваются. А тут – сунули тебе и хорошо, что конверт, а не в морду. Опять же, Лохтин человек штатский, пусть и смотрителем в Царском Селе работает, а секунданты военные. У него наверняка друзья-знакомые среди офицеров есть, но эти двое по возрасту не подходят, мальчишки совсем.

Кликнул ребятню, расспросил. У них глаза горят, как же, такую штуку повидали, даже на клаксон нажали разок! Рассказали наперебой, кто да что. Шофер нос задирал и хвастался, один из приехавших оказался целым князем, второй – бароном. Ну, это неудивительно, в таких полках графьев считать – пальцев не хватит. А вот то, что шофер ляпнул, что приехали прямиком от самого командующего гвардией и обратно к нему поедут, многое прояснило.

Кто у нас гвардией командует? Правильно, Ник Ник. И он же бывший командир лейб-гвардии Гусарского полка. Оттого и рожи у посыльных такие кислые были – сибирскому мужику вызов везти. Но действовали по приказу, не отвертишься. И как картель передали, поехали обратно, докладывать.

А мне что делать? Отказаться – значит, на весь Питер заявить, что никакой я не дворянин и, что хуже, подставить царя. Он мне милость оказал, а я ее просрал. Будут шептаться: «Вот урок царской семье, не тащи мужиков в дворяне».

Стреляться? Сомневаюсь, что Лохтин в воздух бахнет, а я убивать его совсем не хочу. Да и секундантов у меня нет, нужны ведь лица дворянского звания, не капитана же с боцманом слать.

Куда ни кинь, всюду клин. Надо думать, как с пользой вывернуться. Первое – к портному, пусть из нескольких слоев плотного шелка сошьет «бронежилет». Такая поддевка нож останавливает, может, и пулю тоже. Если не остановит, то хоть ослабит. И под верхней одеждой не видно.

Подло? Не по кодексу? А вызывать крестьянина, который за всю жизнь мог пистолета ни разу не видеть, это как? Нет уж, тут не до сантиментов.

Второе – оговорить в условиях дуэли максимальную дистанцию, а то назначат восемь шагов и все, оба насмерть. И секундантов искать, а где? Значит, дорога мне опять в Царское Село.

* * *

– Вот примерно так. Один слой, поверх следующий, потом третий. И нужно прямо завтра.

– Не успеть, никак не успеть, – посетовал портной.

– Сказано было подмастерьев брать, не отлынивай. Вот задаток, нанимай хоть на один день, но завтра чтобы было. И никому ни слова, вещь секретная. Сболтнешь – все дело прахом пущу.

– Да ни в жизнь, Григорий Ефимович! Разве я не понимаю?

От портного на Невский, в фотоателье. Это что, у меня теперь каждый день так будет? Бежим, спешим, ужасная погоня? А куда деваться, ты же сам дорожку выбрал, наперегонки со временем.

– Как прибыля? – спросил я Андрея-Адира, уныло сидевшего за стойкой и вскочившего при моем появлении.

– Ой, вы меня спрашиваете! – махнул рукой выкрест, а потом подскочил к портьере и заглянул за нее. – Хозяина спросите, мое дело заказы выполнять.

Пока ехали в клинику, Адир успел мне нажаловаться на владельца фотоателье. Жадный, держит работников в черном теле… Карточки мастер выполнил быстро, качественно – я сделал вывод, что выкрест неплохой профессионал.

– А хочешь на меня работать? На газету новую?

Андрей округлил глаза:

– Сколько денег положите?

– Сколько сейчас и еще двадцать рублей сверху.

– Ну, сейчас мне хозяин сорок пять в месяц платит, – он стрельнул глазами в сторону портьеры.

Врет, как есть врет. Тридцатник, не больше. Пришлось выдать фирменный распутинский взгляд «я тебя, сукина сына, насквозь вижу и еще на три метра вглубь». Помогло, сторговались.

– Где ателье будет?

– На Рыбинской, в общинном доме. В подвал типография и ателье легко встанут, еще и место останется.

Поморщился, еще бы, с Невского в такое захолустье.

– А ты не кривись, не надо. Ты вот че подумай: тут тебе любой черносотенец по голове съездит и поминай как звали, а там ты под защитой.

– Я православный, – мрачно заметил фотограф, – могу паспорт показать.

– Так бьют-то не по паспорту, а по морде.

Андрей грустно вздохнул, согласно махнул рукой.

– Вот и ладненько. Только смотри у меня… – я погрозил пальцем. – Не воровать, секреты не выбалтывать.

– А будут секреты? – удивился мастер.

– Бери выше. Целое тайное задание. Проверить тебя в деле. Ну что? Не передумал?

Я вытащил пачку денег из кармана, небрежно пересчитал их. Глаза у Андрея загорелись.

– Не передумал!

Вот и еще одного уболтал. Эдак я скоро у Керенского его будущую кличку «Главноуговаривающий» перетяну.

* * *

Разговор с Адиром имел еще одну позитивную сторону. Услышав про подвал и типографию, мастер обмолвился, что бедуют журналисты «Слова». Эта газета стояла на позициях «Союза 17 октября», консерваторов, но более или менее близких к умеренным центристам, которые мне были вполне симпатичны.

Тем не менее власти уже дважды приостанавливали деятельность «Слова», и как раз сейчас оно опять закрыто. Слово, так сказать, замолчало. Не жжет глаголом.

Надо было ехать в Царское, искать секундантов. Но газета была важнее. Я свистнул извозчика, сел в сани и отправился на Фонтанку. Пока ехал, а точнее плелся в «лошадиной» пробке – читал письма и телеграммы, что мне вручила Лохтина перед отъездом.

Большая часть была мусором. Разные просьбы, сомнительные предложения, писала даже парочка откровенных аферистов. Но были и ценные послания. Во-первых, объявилась жена Столыпина. Прислала письмо с приглашением посетить светский раут в Зимнем. Ольга Борисовна фактически завуалированно просила у меня прощения за грубость во время последней встречи и даже просила захватить с собой новомодный «воротник Распутина».

Хм… И где я его возьму? Надо срочно налаживать производство.

Во-вторых, в пачку с документами и письмами было вложено положительное решение столоначальника МВД о регистрации партии «Небесная Россия». К решению капитан, который занимался оформлением документов, приложил записку, что уже можно открывать банковский счет и встречаться с главой избирательной курии Санкт-Петербурга.

Тут я задумался. Во Вторую Думу мы уже не успевали пройти по спискам городской курии – они утверждены. Но «двоечка» просуществует недолго – до лета. А там на подходе и Третья Дума, в которую надо не только попасть, но и не дать ее закрыть.

Рушить слабенькое государственное устройство только из-за польского вопроса? Ну уж увольте. Пшеки не заслужили такого внимания. Тем более впереди Первая мировая война – несколько лет будет вообще не до польского вопроса. Мобилизовали мужское население – и на фронт. Там демонстрируйте свою воинственность.

Да, Третья Дума закрылась не только из-за вопроса с выборами в Польше – шло противостояние с Госсоветом. Тот в свою очередь воевал со Столыпиным. Все грызли друг друга, и никто не хотел уступить. Николай, как водится, занял позицию «а я тут при чем? Давайте там сами». Оскорбленный спикер Думы – Гучков – в знак протеста отказался от своего звания, и на его место был избран Родзянко. Тот еще интриган – критиковал «болезненный мистицизм» императрицы Александры Фёдоровны, готовил дворцовый переворот. Заговорщиков, конечно, взял бы к ногтю Столыпин, но через пять лет его застрелит в киевском театре анархист Багров. Который (сюрприз!) окажется осведомителем Охранки и попадет на место преступления по пропуску, выданному местными «бурильщиками».

Я тяжело вздохнул. В этот серпентарий с кобрами мне совсем скоро придется глубоко нырнуть. Удастся ли вынырнуть?

Прошло полчаса, а мы все еще тащились в пробке. Ржали лошади, переругивались извозчики. Сверху сыпался мокрый питерский снег.

* * *

Обстановочка в газете была так себе, вроде работают, а вроде и нет. Витал над всеми дух неопределенности – а ну как не откроют после третьего-то запрещения?

Художник вяло чиркал на листочке бумаги, кружок репортеров оживленно обсуждал в углу, куда податься, этим же заняты были и два фельетониста. Писал только один репортер – быстро так, красиво. Прям каллиграф.

– День добрый, господа хорошие, – я скинул шубу у входа и решительно прошел в зал.

– Добрый, вы, надо полагать, господин Распутин? – отозвался старший среди присутствующих, благообразный старичок с седым венчиком волос и длинным носом. Прям Буратино в старости.

Однако шустрые тут газетчики, уже в курсе. Краем уха уловил шепотки – «новый фаворит царя», «дворянство дали», неплохо, неплохо, так и до всероссийской славы дойдем. А там и до мировой рукой подать.

– Распутин, Григорий Ефимович. О чем пишете? – поинтересовался я у «каллиграфа», чтобы как-то завязать разговор.

– В «Метрополе» открылся двухзальный электротеатр «Опера-Кинемо»… – вздохнул мечтательно репортер. – Новое слово в синематографе. Вот, руку набиваю.

– Господин Распутин, – «Буратино» подошел ближе, – а чем, собственно, можем быть полезны? Только учтите, газета под запрещением, объявлений не принимаем.

– А мне объявлений и не надо. Мне вся газета нужна.

– Это как же? Статья на все полосы? – недоуменно спросил высокий репортер в клетчатом пиджаке, сразу напомнивший мне Коровьева, только пенсне не хватает.

– Поднимай выше, вся газета нужна, целиком. Пойдете ко мне работать? – повысил я голос и оглядел всех разом. – Деньгами не обижу, будет не меньше. А коли сумеем на широкую ногу поставить, так и больше.

– А вы, надо полагать, опытный в издательстве человек? – ехидненько спросил фельетонист помоложе, с карандашом за ухом. – А то ведь угробить газету дело нехитрое.

– Она у вас и так уже угробленная, – усмехнулся я. – Не боись, справлюсь. Да и вам-то что за дело, печатай, что говорят, да жалованье получай.

– Направление газеты какое предполагаете?

– Христианско-демократическое.

– Это как? – озадаченно спросил «Буратино».

– А вы, собственно, кто будете? – поинтересовался я у старичка.

– Я Перцов. Петр Петрович. Издатель и главный редактор газеты. Ныне закрытой. – «Буратино» тяжело вздохнул.

– Так откроем заново, – задорно подмигнул я. – Иду к Столыпиным днями – попрошу уважить.

Репортеры оживились, Перцов нахмурился.

– Ну а все-таки! Каково направление, ежели мы согласимся с вами работать?

– А вот какое. Что-то от октябристов, что-то от кадетов, что-то от православных. Но никакого черносотенства! Несть для нас ни эллина, ни иудея.

При последних словах пара лиц разгладились. Ну да, соплеменники Адира, неудивительно.

Полчаса еще уговаривал и отвечал на вопросы, но почти все согласились. Трое или четверо только в отказ пошли, видимо, уже присмотрели себе новые места и решили не рисковать. Объяснил, где типография будет, велел связаться с капитаном, коли будут вопросы по хозяйству. Оставил задаток. Повезло еще с тем, что у редакции было собственное издательское оборудование – пресс, наборный стол, резаки и прочее. Все это потребует дополнительных расходов на выкуп, но дело того стоило.

Заодно дал команду найти помещение и снять от имени партии «Небесная Россия», показал полицейское разрешение. Это произвело впечатление. Теперь бы еще выкроить минуту и набросать основы редакционной политики…

* * *

Всероссийская слава действительно близко, судя по тому, что на Царскосельском вокзале мое появление произвело некоторую заминку. Не фурор, конечно, но все-таки. Два господина в хороших шубах постарались сесть со мной рядом, удалось только одному, с острой хорьковой мордочкой. Да и шуба на нем тоже хорьковая, вот прикол будет, если и фамилия у него Хорьков.

Крысеныш поначалу бросал на меня взгляды исподтишка, потом, удовлетворившись увиденным, начал малозначительный разговор и ловко свел его к коммерческим операциям, я даже дремать перестал. А ничего так, вполне мог бы кое-кого из всех этих коучей-тренеров НЛП – горячих продаж за пояс заткнуть, соседи вон как ведутся. Или они подсадные? Впрочем, мне-то что до того, я тут только зритель.

– Верное дело! – вещал хорек. – Надежные люди сообщили, ожидается подряд на бязевое белье. Если стакнуться и выкупить склады по Питеру, то на рубль вложенный два с полтиной получить можно, только нужно кое-кого подмазать. А если еще кто сможет слово за нашу коммерцию замолвить, там, наверху – тогда и до трех рублей можно. Ну и благодетеля не обидеть, конечно.

И так хитро на меня поглядывает. Ага, только шнурки поглажу.

– Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, – цитатой из Библии ответил я, – нежели богатому войти в Царствие Божие.

Хорек резко расстроился. Соседи начали злорадно улыбаться.

В Царском Селе вышел на перрон, потянулся и только шагнул к выходу – жандарм. Козырнул:

– Григорий Ефимович, господин Распутин?

– Чего тебе, служивый?

– Велено вас сыскать, а сыскав – представить, прошу за мной.

– Куда это? – удивился я не самому вниманию правоохранительных органов, а неожиданной вежливости в обращении.

– Во дворец, санки дожидаются.

Оп-пачки. Я теперь ВИП, судя по трансферу. Проследовал, сел в сани с медвежьей полостью, дворцовый кучер щелкнул кнутом и с криком «Эх, залетныя!» домчал минут за пятнадцать, городовые только честь отдавали.

Жандарм сдал меня на крыльце выскочившему лакею, тот, кланяясь, провел внутрь и, едва дав раздеться, потащил за собой. Не останавливаясь, прошли парадную часть, деловую, ага… Личные покои императрицы. Как интересно…

Аликс была одна, глаза у нее были заплаканы.

– Друг мой! – стоило выйти лакеям, как царица неожиданно взяла меня за руку. – Григорий! Тебя хотят убить!

Я присел на диван рядом с Александрой Федоровной, начал ее слегка гипнотизировать взглядом.

– Что же ты молчишь??

– Все в руце Божьей – плакать, матушка, не о чем!

– Я говорила, говорила Никсе. Но он замкнулся. Его будто заворожил великий князь.

– Николай Николаевич?

– Он! Это ужасный человек. Супруг его боится. Вся гвардия стоит за князем, стоит ему отдать приказ… Впрочем, не будем о плохом.

Мы помолчали, царица слегка успокоилась под моим взглядом, достала веер.

– Я говорила с господином Лохтиным. Увы, он тоже отказался урегулировать этот конфликт. Настроен очень серьезно. Ах! Как не вовремя Никса дал тебе, Григорий, это дворянство!

– Бог не попустит быть убитым попусту, – уверенно произнес я. – А ты, матушка, могла бы мне помочь по-иному.

– Как же? – заинтересовалась царица. Веер в ее руке так и замелькал.

– Секундантов вели мне дать, хоть бы из конвоя. Надежных чтобы.

– Чем же это тебе поможет?

– Ежели свой человечек будет договариваться об условиях дуэли – все у меня сложится. Веришь мне, матушка?

Мой «гипноз» подействовал. Я вышел в соседнюю комнату, Аликс вызвала к себе командира конвоя князя Трубецкого и, как тот ни сопротивлялся, выбила из него целых двух подъесаулов, Долгова и Шапринского.

С ними у меня через час состоялся трудный разговор. Оба казака не горели желанием секундировать мужику – так прямо в лицо и заявили. На что я лишь пожал плечами:

– Сегодня мужик – завтра в князья прыг!

Эта немудреная шутка слегка развеяла атмосферу, но все равно пришлось потрудиться, чтобы убедить подъесаулов помочь мне. Туманно намекнул на то, что при дворе есть силы, которые хотят погубить царевича Алексея, пообещал отблагодарить обоих, если дуэль пройдет гладко. Вроде убедил. По крайней мере, конверт с картелем и визитками взяли, обещали завтра поехать к гвардейцам договариваться об условиях. Сорок шагов, по одному выстрелу и так далее.

* * *

– Просыпайтесь, сони!

Я постучал костяшкой пальца по двери, моя «боевая группа» заворочалась в постелях.

Вернулся я из Царского уже поздно, но дело не терпело отлагательства.

– Жду в столовой.

Спустился вниз, сел за стол. В зале было пусто, общинники уже разошлись по комнатам, где-то тихо играла гармошка, раздавался веселый смех.

Боевики по одному, позевывая, зашли в столовую, притащили лавки.

– Вот что, други мои. Хватит вам отлеживать бока – пора поработать для нашего дела.

– Это мы завсегда… – покивал Распопов. – А что нужно сделать?

– Пора нам избавиться от одного настырного великого князя. Николая Николаевича. Романова.

– Мы будем убивать великого князя? – у Дрюни отвалилась челюсть.

– Тихо ты, дура, – шикнул на парня побледневший Илья Аронов.

– Нет, конечно, – я тяжело вздохнул, принялся объяснять: – Царем нашим шибко вертят во дворце трое, нет, четверо человек. Во-первых, это его маманя – вдовствующая императрица. Но нынче она в Дании и нам не опасна. Во-вторых, это его супружница, царица Александра Федоровна. У меня с ней сердечная приязнь, тут все хорошо. Есть еще третий фрукт – Столыпин. С этим у меня бывают затыки, но решаемые. А вот с дядей царя…

– …Великим князем, – закончил за меня Дрюня.

– Да. С Ник Ником у меня не сложилось. Надо бы его подвинуть от трона. Аккуратно так. Человек он важный, всю царскую гвардию возглавляет. В армии ему в рот тако ж все смотрят. Не подступишься. Есть у меня пара идей, но треба вызнать про него всё.

– Говори, что надо делать. – Илья сжал огромные кулаки. Вот такой человек Аронов – ни одного вопроса или сомнения.

– Из дома нашего общинного съезжаете… – я выложил на стол сразу десять тысяч в пачках. – Снимите рядом квартиру. О двух входах. Найметесь извозчиками. Все как положено – патент, жетон… Начнем следить за Ник Ником – где бывает, что делает. Дрюня, ты веди дневник – записывай все. Но так, кодом, не напрямки.

– Не дурак, понимаю.

– Начните с Царского. Там не только дворец, но и офицерские собрания гвардейцев. Вот вам шифр… – я дал Распопову две картонки с прорезями. Третью оставил себе. Это была знаменитая решетка Кардано. Да, того самого изобретателя, который придумал и карданный вал. Объяснил, как пользоваться трафаретом, предложил передавать послания молоком на обратной стороне обычного письма с объявлением. Письма надо было слать или приносить в редакцию газеты – поди, отследи их среди вала корреспонденции.

Да, шифр был простой, взламываемый. Но лучше такой, чем никакой. Обучиться легко, пользоваться могут даже бывшие крестьяне, которые и перо-то в руках с трудом держат.

Обговорили также варианты для экстренной связи и встреч. На том и расстались. «Боевики» ушли готовиться к переезду, а я вкалывать дальше. Похоже, спать я сегодня вообще не лягу.

Глава 10

Портной не порадовал, даже с двумя подмастерьями к утру смог сделать только половину, уж больно мелкая да кропотливая работа оказалась. Я было впал в панику, но потом сообразил – мне же спину защищать не надо! Только грудь!

Повеселевший мастер тотчас заверил меня, что в таком случае завтра к утру все будет готово и еще раз погнал меня снимать мерки. На всякий случай сказал ему, что шить все-таки надо со спиной, просто там сделать не многослойку, а как у обычной одежды с подкладкой, чтобы была одинаковая толщина. А то перетянет еще тяжелый шелк, бухнусь носом в снег на дуэли, вот смеху будет.

На следующее утро завтракать не стал, чтобы зря не терять время, да и, не дай бог, ранение в живот, лучше иметь его пустым. Сразу поехал к портному за жилетом, переднюю панель он сделать успел, и теперь у меня есть перевязь, то есть «бронежилет Портоса» – офигенный спереди и никакущий сзади, но хоть так.

Надел, покрасовался перед зеркалом – хорош, ничего не скажешь. Ну, может, малость толще, чем обычно, но кто там разберет? Свистнул извозчика и поехал на Выборгскую сторону, где меня должны ждать подъесаулы – стреляться уговорились в Лесном парке, где спокон веку принято. Там даже церковь была построена в память знаменитой дуэли, а места дуэлянтов отмечены тумбами – на восьми шагах. Это, я так понимаю, смертельная дистанция, без шансов, у нас хоть сорок.

О самой дуэли меня известили по телефону – прогресс пришел и в дуэльное дело.

Невыспавшиеся конвойцы сообщили условия – один выстрел, если кто будет ранен и не сможет произвести свой выстрел, то дуэль закончена, осечки не в счет.

– Осечки? А из чего стреляться?

Казаки посмотрели на меня как на полного чайника. Нет, так-то рассказ Северцева, как я его заломал, на них впечатление произвел, но вот полное невежество в вопросах поединков…

– Из пистолетов, вестимо, – начал один, но, увидев непонимание на моем лице, продолжил: – Дуэльная пара, капсюльный замок.

Я чуть не присвистнул. Это что, древние кремневые пистолеты, как в кино? Вот это старье? Так у них же калибр как у маленькой пушки! Какой тут бронежилет… И что теперь, убивать Лохтина? Но он мне ой как нужен.

Пока шли к тем самым тумбам, мрачное питерское небо просветлело. А за нами потащились два репортера с фотоаппаратами, их было шугнули, но безуспешно. Только они установили треноги – прикатили подряд сразу два экипажа. И все с вензелями на дверях. Один, ясное дело, от Ник Ника. Наблюдать и бдить. Второй мне был неизвестен. В нем сидели две дамы в вуалетках – так думаю, фрейлины царицы.

На месте нас ожидали оба корнета, Лохтин, казаки и доктор. Его предусмотрительно направил князь Трубецкой.

Гусары тоже наверняка гулеванили всю ночь и выглядели недоспавшими, но больше всего в них была заметна тревожность. Служба офицером в гвардии подразумевает понимание раскладов в высших сферах, и тут ребятам, судя по тому, как они оглядывались на вторую карету, было кисло. Ежу понятно, что мужик Распутин самостоятельно обзавестись секундантами из Собственного его императорского величества конвоя никак не мог, а мрачные рожи казаков свидетельствовали, что и они тут по приказу. А кто мог им приказать? Князь Трубецкой? А ему кто? То-то и оно, почуяли, в какие игры вляпались.

Представились, кто не знаком был, кивнули друг другу, Лохтин ушел в сторону, а мне подъесаул махнул в другую, типа вали. И рожи у господ офицеров, что в фуражках-шинелях, что в бурках-папахах, были мало не презрительные, еще бы, лапотный мужик дуэлировать вздумал.

Секунданты и доктор тем временем коротко переговорили, достали коробку с пистолетами.

Даже с моего места видно – красота, солидная работа. Ящик красного дерева, в нем два пистоля с черными рукоятками и всякие приблуды вроде молоточка, пороховниц и бог знает чего еще.

– Желают ли стороны примириться?

– Это как Владимир Михайлович решит, – развел я руками.

– Примирение невозможно, – почти в унисон сказал Лохтин.

Один из секундантов быстро отбарабанил правила, спросил, все ли понятно. Другие тем временем зарядили пару и разыграли, кому какой ствол достанется.

Мне выпал с номером два. Удивительно, но никакого волнения я не ощущал, рассматривал оружие с интересом – металл с гравировкой, серебряная насечка, на рукоятке мелкая резьба, листики-цветочки. Ну все, теперь «Сходитесь!» и поминай, как звали.

– Прекратить! Немедленно прекратить! – раздался окрик со стороны.

Ого, городовые, дюжина человек, конные и пешие. А следом солидный дядечка в полицейской шинели и каракулевой шапочке с гербом. Рявкнул, что дуэль допущена быть не может, пистолеты отобрал и велел явиться за ними в градоначальство. Репортеры только успели магнием пшикнуть, как он развернулся и величественно удалился. Городовые следом.

Вот так вот, административный ресурс рулит. Зря только с бронежилетом возился…

* * *

В санях, пока до дому ехал, дошло до дурацкой головы, что бронежилет бронежилетом, а пуля могла и повыше прилететь. И было бы у меня в голове на две дырки больше.

Тут меня и накрыло отходняком – пот, слабость, руки затряслись, бери меня тепленьким. Прямо хоть нашатырь нюхай. Как доехали – из саней сам выйти не смог, хорошо у дверей уже выставили дежурных, подняли, подхватили, под удивленные причитания довели до зала. Лохтина все бросила, прибежала, засуетилась, закудахтала.

– Прочь. Все прочь. Что с тобой, Гришенька? Знамение было?

– Так и есть… – сил хватило подняться по лестнице к себе, – все это плохо кончится.

– Да что же? Какое знамение-то?!

– Позже! – рявкнул я, захлопывая перед ее носом дверь.

Полчаса отлежался, встал – вроде в порядке, сердце не колотится, руки-ноги двигаются. Решил проверить, насколько я все-таки дурак, стащил с себя жилет, взял с кухни нож, большой «браунинг» и побрел в сарай. Кто пытался прилепиться по дороге – цыкнул, двух мужиков, что рядом дрова пилили, погнал на кухню чайку попить.

Зашел в сарай, повесил жилет на пару гвоздей у стены. Сначала со всей силы ткнул ножом. Пробило, но не сказать, чтобы сильно. Потом отошел к другой стене, выстрелил.

Дурак. Еще какой – пуля навылет пробила. Значит, неверно я вспомнил, как шелковая защита делается. Может, у самого изобретателя заказать? Как там его, «галицийский Эдисон»? Вот пусть репортеры узнают, кто да что.

Распахнул дверь сарая – мать моя женщина! Вся община навстречу, глаза по пять копеек, у Лохтиной с два блюдца.

– Чего всполошились?

– Живой! Живой, батюшка! Слава богу!

– Что мне сделается? А ну, все по работам!

– Григорий Ефимович! Гриша! – подруга бросилась на грудь. – Мы ж думали, такое тебе видение тяжелое было, что ты самоубиваться пошел!

С темы видения и стрельбы общинников надо было срочно переключать. Иначе тут массовый психоз начнется.

– Не мельтеши. Веди давай, покажи, что с играми.

Художник первые картинки доработал, потому как для клише требования другие. Сделал два варианта, для черно-белой и цветной печати, но меня от цветной отговаривали – и дороже, и качество выходит так себе, все равно до технологий лака и ламинации нам еще далеко. Так что вместо цветов пока штриховка – пунктирная, сетчатая, косая и так далее. И в правилах написали, что желающие могут раскрасить сами, рекомендованные цвета такие-то.

Так что завтра в печать, а моим останется только коробочки клеить да фишки точить. Артель для умственно отсталых, ей-богу.

* * *

Начался Рождественский пост, Александра Федоровна вдруг резко впала в православный мистицизм. Надела черное платье, зачастила в церковь. Фрейлины тоже преобразились – синие и серые тона, платки на головах. Прямо не узнать. Все игры, развлечения были под запретом – дети учились и тоже не вылезали из Воскресенского храма.

Николай же… укатил стрелять зубров на Царскосельскую дачу!

И тут Аликс совсем заскучала. Стала требовать меня во дворец каждый день, просила рассказывать, как я «обратил разбойника» (Герарди растрепал), и вообще не отпускала от себя ни на минуту.

– И что же там дальше?

– …Он был облачен в одежду, обагренную кровью, – зачитывал я Откровения Иоанна Богослова. – …Он пасет народы жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Вседержителя.

– Боже помилуй! – царица перекрестилась. За ней перекрестилась вся свита.

– Дальше, дальше!

– Кто поклоняется Зверю и образу его – тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, – продолжал я цитировать Библию, – приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере святыми Ангелами.

На последней фразе я добавил угрозы в голосе.

– Да, да, чаша гнева, чаша сия ждет нас всех, – кивала царица, перебирая платок. – Как отмолить, Гришенька? Посоветуй, научи!

– Об том будет отдельное видение… – поднял нравоучительно я палец. – Бог не оставит своих верных, узнаем скоро, как отмолить кровь да злодеяния.

Я многозначительно замолчал, царица побледнела. Фрейлины испуганно на меня посмотрели, зашептались.

– Мне надо помолиться за вас, матушка, за деток ваших. – Я поднялся, отложил Библию. Даже не спрашивая разрешения, покинул покои царицы.

Вслед за мной точно так же, не спросившись, вышла Анечка Танеева – любимая фрейлина Александры Федоровны. Пухленькая, но пока еще стройная, миловидная девушка лет двадцати с лишним. Через год или полтора она обвенчается с морским офицером Александром Вырубовым, брак их долго не просуществует – почти до самой смерти Аликс Аня будет вместе с царицей. В железнодорожной катастрофе она получит тяжелые увечья, после Февральской революции ее неоднократно будут арестовывать, допрашивать, держать в тюрьме подолгу. Но самое необычное с ней случится, когда ее поведут на расстрел – она сумеет сбежать от конвоя и затеряться в толпе.

Несчастная, тяжелая судьба.

Обо всем этом я размышлял, разглядывая эту хорошенькую, живую девушку, которая стояла, мяла платок и не знала, как начать разговор.

– Анна Александровна, – первым нарушил молчание я, – у вас до меня какое-то дело?

– Да, Григорий Ефимович. – Танеева наконец решилась, подняла глаза. – Поговорите с Аликс! Она хочет найти мне жениха и повенчать.

– И что же в том плохого?

– Я не хочу замуж!

– Фу-ты ну-ты, – я решил показать свой непростой характер. – И когда же на Руси девок спрашивали о таком?

– Я не девка! Это во-первых. А во-вторых, сейчас просвещенные времена! В Финляндии женщинам даже разрешили голосовать на выборах и самим определять свою судьбу.

– Ну ты сравнила с чухной! – не согласился я. – Они там малохольные все, делать им нечего…

Впрочем…

Я задумался. Выходить ей замуж за Вырубова и вправду не стоило. Александр был одним из тех, кто принимал участие в прорыве блокады Порт-Артура. Броненосец «Петропавловск» наскочил на мину, затонул. Из 750 человек экипажа спаслось всего 83 матроса и офицера. Вырубов в том числе. Плавание в водах Желтого моря наложило неизгладимый отпечаток на его психику.

– Ежели я сам тебе найду жениха, – поинтересовался я, – достойного, доброго молодца… Пойдешь ли за него?

– А точно хорошего? – засомневалась девушка.

– Христос плохого не попустит.

Я взял Танееву за руку, заглянул в глаза.

– Веришь ли мне?

– Да, отче! – девушка зарделась, задышала. – Тебе верю!

Я оделся, вышел прогуляться в парк. Двинулся было к Екатерининскому дворцу, так из-за сугроба выдвинулся чин дворцовой полиции. Не положено-с.

И тут я из своего отстраненного состояния увидел, что таких по всему парку натыкано. Немудрено, года не прошло, как в белокаменной бои были, а теперь и по всей империи пальба, что ни день, то полковника или судейского валят. Так что пусть стерегут, я мешать не буду, не то настроение, чтобы буром переть.

Шел, думал обо всем сразу – нужно скорее заканчивать с регистрацией «Небесной России» и встречаться с иоаннитами. Община у них большая, разветвленная. Станут отличным подспорьем.

Партии же требуется какое-то громкое дело. Может, попросить царя, а точнее царицу отпустить кого-то из умеренных революционеров из тюрьмы? На поруки. Это стало бы символом примирения в стране. Если это сработает, то можно будет поставить на поток эту своеобразную «амнистию».

Кто там из самых известных сейчас томится? Горький? Он и двух недель не просидел в Петропавловке. Троцкий? Тоже выпущен, отправлен в ссылку, откуда уже успел сбежать за границу. Да и кто такой сейчас Троцкий.

Я потихоньку выбрался из парка и пошел, ориентируясь на светлую колокольню Сергиевской церкви. Пока шел, стемнело, по зимнему времени да питерскому расположению, но газовые фонари кое-где горят, и, главное, кругом белым-бело и светит отраженным светом. Лепота, снежинки легкие медленно-медленно падают. Поймал парочку на язык, подумал – много ли для счастья надо? Может, сосульку с фонаря сбить?

А дальше уже огороды и поля, переход села Царского в обыкновенное. Морозец пробирать начал, и только я подумал, что надо бы шубу поплотнее запахнуть, как сзади послышался топот.

Обернулся – бегут трое. Ну, бегут и бегут, кругом казармы, мало ли куда солдатиков послали. А у меня застежку заколодило, пришлось шубу распахнуть, чтобы перестегнуться.

И как оказалось, очень вовремя, поднял я глаза, а бежавший в трех шагах впереди уже – замахивается. Ну, я и пригнулся, он со всем своим замахом и беспощадной силой инерции через меня в сугроб улетел.

А как разогнулся, остальные наскочили. Я в сторону, крутнулся, распахнутая шуба по воздуху, как у Нео, только замедленной съемки и не хватает, думать некогда. Ударил наугад, попал, получил по башке.

Да шапка толстая, а голова у Гришки крепкая.

Врезал я опять, уже точнее, второй загнулся, но тут из сугроба вылез первый, снова двое на одного.

И молча так с двух сторон кинулись, а у меня маневра нет, на краю дороги стою, дальше снега навалено, там не попрыгаешь и «слоу моушен» не поделаешь.

Заорал я тут нечеловеческим голосом, пальцы скрючил и сам на них ринулся, на испуг. Третий шарахнулся, поскользнулся да грохнулся на спину, ну я со всей силы первого молотить начал, а он меня.

Хорошо что я шубу распахнул, хоть как-то двигаться можно. И даже очень – достал я его в грудину, он хекнул и сел на задницу.

А тут третий встал, а второй отдышался, и поперли оба, опять я в меньшинстве. Схватил не глядя ближнего за ворот и крутанул навстречу дальнему, по скользкой дорожке.

А здоров Гришка, медведь сибирский, да только вот первый уже поднимается, теперь так и пойдет – одного валишь, другой встает. Так что валить надо в другом смысле, я и кинулся в просвет и припустил что есть мочи в сторону фонарей на Волконской улице.

А оттуда мне навстречу бородатый дворник со свистком. Как чайник, только дворник. И солдатики – вжух! – и нет их.

– Ваше степенство, что случилось? Кто напал?

А я встал, упер руки в колени, грудь как меха туда-сюда, слова сказать не могу. Ну он опять в свисток, аж в ушах зазвенело, а я пока отдышался и выпрямился.

Смотрю – а у меня в руке погон. Это, похоже, когда я последнего закрутил, вцепился в плечо, сорвал да так и не выпустил.

– Ваше степенство, вы в порядке?

– Да, все хорошо, – выдохнул я.

– Так что за ироды?

– Не знаю, налетели, напали…

Со стороны Волконской затопали сапоги, на свист прибежал городовой, дворник ему доложил.

– К околоточному надо, прошу за мной.

* * *

Околоточный оказался более сведущ в придворных делах и сразу меня опознал, отчего в участке поднялась ненужная суматоха. Телефонировали во дворец, оттуда обещали прислать санки, а пока меня расспросили, записали и даже напоили чаем.

Очень заинтересовал полицейского погон. Алый, с вензелем Николая.

– Лейб-гусары, значит, озоруют…

– Почему же?

– Погон первого эскадрона, шефского. Пропало-с что?

Я похлопал себя по карманам. Не было бумажника. Видимо, выпал, когда махались. Сейчас лежит в сугробе, сто двадцать рублей ждут своего счастливчика.

– Кошелька нет… – я еще раз себя ощупал, спохватился: – Так надо сейчас построить этих гусаров и посмотреть, у кого погона нет!

– Экий вы быстрой, они полиции не подчиняются, тут целое дело, чтобы к ним в казарму зайти. Разве что дворцовую полицию привлечь…

Разумеется, Герарди никуда привлекаться не захотел:

– Не имеем права! Надо делать запрос великому князю. Без санкции Николая Николаевича никак нельзя!

Начальник дворцовой полиции ядовито улыбнулся, потер руки. Уел Гришку. Сейчас! Как бы не так.

Дергать Аликс, которая отправилась на вечернюю службу в церковь, я не стал – поехал поездом в Питер. Сразу к Столыпину.

В Зимний меня пустили без вопросов. Я показал охране приглашение от Ольги Борисовны на раут, меня сразу провели в Белый зал.

Тут, конечно, было людно. Мужчины во фраках, женщины в вечерних платьях, увешанные драгоценностями. И я… в костюме Нео, в черных очках.

Стоило мне войти, как все обернулись, некоторые даже начали тянуть шеи, чтобы разглядеть.

– Это же Распутин!

– Тот самый крестьянин-дворянин…

– А я читала в газетах, что он дуэлировал с Лохтиным.

– Нет, ту дуэль прервали распоряжением властей…

– А правда, что он может вызывать духов?

Я молча стоял на входе, давая себя разглядеть публике. Вокруг меня даже образовался круг людей, но никто не решался заговорить или подойти.

– Григорий Ефимович! – сквозь толпу быстро прошла Ольга Борисовна в фиолетовом платье с глубоким декольте и диадемой на голове. – Спасибо, что зашел! Давай я тебя представлю гостям. – Женщина подозвала жестом официанта с подносом. На нем стояли бокалы с пенящимся шампанским.

– Не до празднований мне, матушка, – громко, на весь зал сказал я. – Тем более в пост-то. Грех это.

– Зачем же тогда явился? – поджала губы жена Столыпина.

Толпа еще больше увеличилась, струнный квартет перестал играть музыку.

– Ограбили меня, как есть ограбили. Гвардейцы из Царского Села.

Публика охнула, еще сильнее зашепталась.

– Идем-ка со мной! – Ольга Борисовна решительно подхватила меня под руку, вывела из зала. – Какой афронт! Скандал! И у меня, на первом званом вечере после взрывов… Григорий, убил, просто убил…

– Меня тако ж чуть не забили насмерть, – мрачно ответил я. – Куда мы идем?

– К мужу. Он у себя в кабинете, еще не выходил к гостям.

Дошли мы быстро, секретарь в приемной предупредительно открыл дверь, даже не спрашивая.

– Оленька? Что случилось? – Столыпин был тоже во фраке, привстал из-за стола. – Григорий?! И ты тут?

– Вот, полюбуйся, Петр Аркадьевич… – Ольга Борисовна всплеснула руками. – Явился, кричал на весь зал, что его ограбили. Шокировал всех гостей.

Позади нас адъютант грел уши, даже не подумав закрыть дверь. Скандал! На весь Питер.

– Как это понимать?! – премьер вперил в меня грозный взгляд.

– А вот так и понимать! Ты, Петр Аркадьевич, глава всех полицмейстеров в стране? Ты! – я невежливо ткнул пальцем в Столыпина. – Так почему честному человеку отказывают в защите? Где закон?

– Да что случилось-то? – Ольга Борисовна подошла к мужу, успокаивающе положила руку ему на плечо.

– Избили, ограбили… – Я бросил на стол премьера погон, который так и не отдал околоточному. – Полицмейстер обмолвился, дескать, это гвардейцы из гусаров. А до них им хода нет. Герарди, гад ползучий, тако ж только посмеялся.

– Ограбили? Избили?

– Дворник тамошний видаком у меня… – приврал я. – Кошелек о ста двадцати рублей увели, тумаков надавали!

– Так это разбой! Глава десятая Уголовного уложения третьего года, – хищно улыбнулся Столыпин. – Ой, кто-то у нас тут доигрался. Душа моя, – премьер повернулся к жене, – иди к гостям, я скоро буду. Надо телефонировать кое-кому.

Я думал, что Столыпин будет звонить царю, но, разумеется, никакой телефонной связи с Царскославянской дачей не было. Премьер покрутил трубку телефона, поднял трубку:

– Максимилиан Иванович? Хорошо, что застал дома. Ко мне собирался? На прием? А вот не получится развлечься.

– Кто это? – тихо спросил я у Ольги Борисовны, которая и не думала уходить.

– Трусевич, – ответила женщина, – директор департамента полиции.

Вот как все пошло-то… Вся полиция подчиняется министру внутренних дел. То есть Столыпину. А дворцовая пусть постоит в сторонке. На каждый болт найдется своя гайка.

– …поднимай полуэскадрон, – инструктировал Саввича премьер. – Да, в ружье. Пошли с ними толкового обер-офицера в Царское Село. В казармы лейб-гвардейского гусарского полка. Что случилось? Распутина избили и ограбили какие-то варнаки из гусар. Да, того самого. Откуда я знаю, что гусары? У меня на столе их погон лежит оторванный. Да и свидетели есть. Пусть офицер заглянет к местному околоточному. Опознать?

Столыпин посмотрел на меня, спросил:

– Опознать нападавших сможешь?

– Темно было, но попробую.

– Распутина я к тебе отправлю, ты там выстрой шефский эскадрон, осмотри форму, да на предмет синяков и ран. Кто отсутствует – сразу в розыск. Думаю, много нам сразу откроется.

Глава 11

Ольга Борисовна наконец ушла. А я завел с задумчивым Столыпиным осторожный разговор о газете «Слово». Дескать, вполне себе нормальное издание, никакой крамолы в ней нет.

– Тебе какое дело до них? – премьер мысленно был где-то далеко, видимо, тоже сводил счеты с Ник Ником – не одному мне успел нагадить великий князь.

– Хочу купить газетку-то – больно глядеть, как мучаются репортеры-то… Оголодали.

– Эти оголодавшие лезли туда, куда не следует!

И я, кстати, тоже.

– Куда же?

– Раскапывали подряды – кто-кому-чего…

А, ну да… Как там говорил Салтыков-Щедрин? Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют. А подряды – это то место, где воруют больше всего.

– Я ужо им покажу! Буду держать в ежовых рукавицах.

– Ну раз так… Скажу, чтобы сняли запрет. – Столыпин достал из жилета часы-луковицу, посмотрел время. – Спускайся к парадному подъезду, сейчас сани дворцовые подадут, домчат до Царского вмиг.

О как премьеру припекло!

Уже в дверях Столыпин меня тормознул:

– Так, стой! А откуда у тебя деньги на газету? Да и дом ты купил большой в Питере. Мне докладывали.

Быстро так настучали.

– Так жертвуют людишки-то! – я снял очки, посмотрел Столыпину глаза в глаза. – Куды деньжата-то девать?

Премьер лишь махнул рукой.

Но тут уже я остановился:

– Сам-то не хочешь дать на богоугодное дело? Вернется стократ.

– Это какое же?

– Да беспризорных много по городам и селам. Людишки мрут, а их детки христарадничать идут. Или вообще на улицы с кистенем. По Лиговке не пройти – подскакивают сзади какие-то шкеты, бьют по голове. Потом обирают сумлевшего. А по малолетству в тюрьму их низзя.

– Знаю об этой беде – делать-то что?

– Дак трудовые общины. Набрать отставников военных, да пущай работают, по мастерству какому, за животинкой ходят, доглядывают. Сделать такие общины в каждой губернии, а в Московской да Питерской две али три.

– И что же… – Столыпин с любопытством на меня посмотрел. – Ты готов этим заняться?

– Готов. Токмо денег дай.

– Да… все денег просят, – премьер вздохнул. – Ладно, давай так. Сделай одну образцовую детскую колонию… эх, слово-то какое неприличное. Пусть будет община. Средства на это мы найдем. Я приеду, посмотрю. Если все ладно, откроем финансирование из бюджета.

– Мудрено говоришь, но я понял. Сделаю и позову.

* * *

– Вот, извольте видеть, шестеро с покоцанными рожами, у второго справа один погон новей другого.

Я осмотрел через щелочку собранных на гауптвахте. Один был ну настоящий гусар, в доломане, расшитом золотыми шнурами, со смушковыми обшлагами и всей этой бижутерией на груди. Вот только вместо твердо ассоциирующегося со словом «гусар» кивера была меховая шапка с кокардой и султаном. Остальные были одеты в обычные армейские гимнастерки, шаровары и бескозырки, разве что с гусарскими розетками на сапогах.

– Чегой-то он, с парада?

– Никак нет, с дежурства. Вчера заступил, сегодня, как сменился, его и определили сюда. Я так думаю, непричастен.

– Угу. И вон тот, с синяком на пол-лица тоже.

– Это почему?

– Дак сразу видно, лошадь копытом приложила, человек так не сможет.

– А что остальные?

– Вроде похожи. Тока они все на одно лицо, волосы русые, морды бритые, усатые. Поди разбери, темно было. Вот что, милай, давай тех двоих в сторону, а я с оставшимися поговорю.

Начальника царскосельской гауптвахты от моего обращения «милай» к полицейскому чиновнику аж перекосило, ну да ничего, потерпит. А вообще странное дело – что в армии, что в университете я таким наглым да эпатажным не был. Мог при случае съязвить или подраться, но чтобы вот так, нахрапом? Интересно, а это может быть воздействием тела реципиента? Биохимия всякая, гормоналка, они ведь никуда не делись?

Пока я размышлял, лишних увели, осталось четверо, ну я к ним и вышел.

– Ну здравствуйте, голуби. И кто же из вас мой лопатник прибрал, а?

Двое как на дурака смотрят, «ты что мелешь, дядя?», а вот другие дернулись. У того, что с новым погоном, смотрю, вообще от шеи вверх краснота полезла и глаза забегали. Ага, понятненько.

Шепнул полиции оставить с ним наедине.

– Рассказывай, как обгонял, как подрезал…

– Не резал я никого! – встрепенулся солдатик.

– Ну да, ну да, и со мной вчерась ты не махался. И погон я твой с плеча не сорвал, и в морду тебе не от меня прилетело.

Сжал он губы и в потолок уставился. Обошел я его кругом – здоровый парень, кровь с молоком, а каких же еще в гвардию брать?

– Ты кто будешь-то? Обзовись.

– Рядовой лейб-гвардии Гусарского его величества полка Тимофей Удальцов, денщик его благородия корнета Палицына! – заученно оттарабанил арестованный.

– А родом откуда?

– Ярославский, Ростовского уезда, Борисоглебской слободы.

– Ну вот я туда и отпишу, какого орла вырастили, по ночам татьбой занимается, кошельки сшибает.

Лицо у гусара вытянулось, и он неверяще посмотрел на меня.

– И родителям твоим, и становому – пусть порадуются.

Жаль, конечно, но тут такие жернова, что мама не горюй. А парень поплыл, надо дожимать.

– Кто надоумил-то? Небось, корнет твой? Расскажешь – дело замну, ничего не было, обознался и все, вот те крест.

Посопел он, посопел и рассказал все.

Подбил его на это дело денщик корнета Граббе Иван, он же подговорил и третьего гусара, Алексея. Причем сам Иван в драке отметин не получил и оттого на гауптвахту его не замели. Отпустил я пока Тимофея, попросил доставить Алексея и уже с полученной информацией вытряс из него подтверждение.

Пока разговоры разговаривал, за стеной шум поднялся да гам, крики и командирский рык. Прибыл самолично генерал-майор свиты Петрово-Соловово, командир лейб-гусар, и бушевал, требуя немедленно их освободить и призывая всяческие кары на головы полицейских, командира гауптвахты и мою в том числе.

А потом с матюками вломился в комнатку, где мы с Алексеем беседовали.

– Рядовой, немедленно в полк, – рявкнул он, топорща завитые усики.

– А мне, батюшка, куда прикажешь?

Тот только хекнул, поправил усы рукой да и вышел вон. А я следом. Доложился растрепанной полицейской команде, что нет, не те. Обознался. Темно было.

– А погон?

– А что погон? Может, злодей как раз удальцовский срезал да себе пришил, чтобы парня подставить. А рожа битая – при лошадях немудреное дело.

И поехал я обратно в Питер – думать, что дальше. И вот что надумал. Прямых улик нет, зато есть понимание, как все было организовано. Ник Ник дал команду найти секундантов, корнетов отправили выполнять, там они огребли мешок неприятностей, а все из-за кого? Из-за мужика, не из-за великого князя же. Вот и надо мужику вломить, чтобы помнил. Самим невместно, на то денщики есть. И очень в строчку ложится то, что выручать денщиков прибыл Петрово-Соловово, вот больше делать командиру полка нечего, кроме как своих драчунов отмазывать. И если все эти факты эдак полунамеками подать, да в газете пропечатать, типа журналистское расследование, то очень большой резонанс может быть.

Так что вечером написал я статью, со всеми ходами-переходами. И своим стилем, никто в жизнь не догадается, что это Гришка такие слова знает и так фразу строит.

* * *

Ситуация с Ник Ником становилась все опаснее – я решился на залп «главных калибров». Пора было уже потопить этот «броненосец», дал сигнал об экстренной встрече «боевикам», после чего позвонил в Ямские бани, забронировал отдельный кабинет.

Проверившись на предмет слежки, филеров не обнаружил. Видимо, Герарди урок усвоил и наглеть не решился. Тем не менее я стерегся, в кабинет заходил один, сразу спросил у служителя пива, вяленой рыбки, веников. Загрузил по полной и пошел в общую парную. В первом классе было пусто, поэтому я поддал и спокойно разлегся на полке, вдохнул горячий влажный воздух, насыщенный запахом полыни.

Спустя пять минут в парную вошел Дрюня. Разложил простынку, лег рядом.

– Каждый вторник и четверг великий князь встречается со Станой на Павловском шоссе в доме инженера Сигизмунда Дейчмана.

– Что за дом?

– Большая деревянная дача. – Парень замолчал, вспоминая. – Красивая. С башенками. Бывший дом художника Сверчкова.

– Давай про слуг.

– Слуги являются за два часа до встречи, все готовят. Еда ресторанная, привозят за полчаса до рандеву.

О каким высоким штилем заговорил Дрюня.

– В дом проникнуть можно?

– Легко. Днем он стоит пустой, лишь сторож рядом в будке спит. Он ночью ходит кругом с трещоткой, а потом отсыпается.

Дрюня добавил, что Распопов хорош с отмычками – зайти внутрь сможет быстро.

В парную заглянул банщик:

– Господа, кого пропарить веничками?

– Ну не в первый же заход… – отмахнулся я. – Позжее.

Служитель пропал, а я дал команду Дрюне на сбор завтра утром. Как раз наступал вторник.

* * *

В дом и правда попали легко. Зашли с другой стороны, Николай поддел крючок на черном входе забора ножом, заглянул на территорию:

– Никого.

На лица мы натянули шарфы, опустили шапки пониже, но все равно было слегка стремно. Адир так и вовсе трясся, как осиновый лист.

– Схватят!

– Кто? Сторож спит, собак нет… – в сотый раз я начал успокаивать фотографа.

Тот бережно нес самую новую модель Кодака Model B-3. Идеально подходит для тайной фотосъемки.

Распопов побренчал отмычками, открыл задний вход.

– К окнам не подходить, ноги обтереть насухо, – напомнил я, разглядывая убранство дома. Кучеряво так – медвежьи шкуры, картины на стенах, камин. Массивные хрустальные люстры дополняли дизайн роскоши и богатства. В этот домик неплохо так денег было вложено.

Мы поднялись на второй этаж, Аронов заглянул в одну комнату, в другую. Довольно скоро мы нашли спальню с большой кроватью и будуаром. Соседние комнаты – гардеробная и какой-то чулан.

– Тут режьте.

Илья достал из сумки бур, начал делать дырки, потом выпиливать кружок в деревянной стене между спальней и чуланом.

– Спрячетесь в чулане, – инструктировал я Дрюню и Адира. – Как пойдут главные утехи, тихо вытащите пробку из стены, сфотографируете князя со Станой.

– Услышат щелканье затвора… – наморщился выкрест.

– Подожди, пока женщина начнет стонать, – нашел выход я. – Потом тихо вставьте пробку обратно.

– В спальне может быть темно, а магниевую вспышку мы использовать не можем, – напомнил Дрюня.

– Тогда ничего не поделаешь, – развел руками я. – Ограничимся фотографиями, как они заходят в дом.

Мы с Распоповым и Ароновым вернулись в Питер, зашли в дешевый чадный кабак, чтобы дождаться результата. Сидели в углу как на иголках, даже водка в горло не лезла. Да и нельзя было напиваться. Ждали долго.

Рядом орали извозчики, кто-то играл на гармошке «Барыню». Несколько нетрезвых граждан неопределенного образа жизни пытались танцевать, выкидывая коленца.

– Все готово! – рядом за стол плюхнулись бледный Адир и Дрюня. У последнего глаза задорно блестели. – Прошло как по маслу. Как начали кувыркаться – тихо щелкнули несколько раз. Князь-то забавник такой – любит при свете, да еще привязал черногорку к кровати.

Сибирские мужики вылупились на парня.

– Зачем привязал? – первым очнулся мой шурин.

– Так слаще любится… – пояснил я. – Князья да аристократия жизнью пресытились. Ничто уже не радует дураков. Дурь занюхнул, бабу привязал к кровати, а может, еще и слегка придушил…

– Да ладно. – Аронов все никак не мог отойти от подробностей сексуальной жизни царской семьи. – Не может такого быть! Так же и удушить можно. Насмерть.

Я задумался над тем, что еще Николай мог привезти из вояжа по Японии. Поди, водили его по борделям. Интересно, видел ли он шибари?

– Некогда балясы разводить… – я кивнул в сторону выхода. – Поехали проявлять фотографии. Посмотрим на этих затейников.

* * *

Пришла пора познакомить эту реальность со спамом. Нет, не с американской ветчиной, а с массовой рассылкой. А чего стесняться? Клише с названием новой газеты мне сделали – «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства и столичной полиции». Да, прямо вот так, внаглую. Как верстается издание – я тоже вчерне понял.

Всю прошлую неделю, пока монтировали пресс да наборные доски, я вникал в печатный процесс. Перцов мне вполне все объяснил – что, куда и зачем. Казалось бы, вник. Но когда ночью с «боевиками» на подхвате начали делать фейковую газету – все посыпалось.

Ладно, статью я написал, набрал литерами. Сделал тестовый оттиск, вычитал. Сам в одном лице и репортер, и редактор, и наборщик с печатником. Но как заверстать фотографии? Они получилась даже не сказать пикантными – настоящая порнография во всей красе. Думаю, фальшивый выпуск «Ведомостей» здорово двинет в России сексуальный прогресс.

Позвал Адира. Начали вместе разбираться, пробовать и так и сяк.

Получилось сделать газету-листок только на следующую ночь. Да и то половину тиража запороли – удалось напечатать едва пять тысяч копий.

К этому времени капитан с боцманом купили на барахолках почтальонские шинели и фуражки, и мы вшестером отправились в центр. Распределили, кому какой район обходить, обговорили детали.

– Только богатые дома, халупы обходим мимо, – закончил я инструктаж. – Ежели повстречаете настоящего почтаря – говорите, что новичок, заблудился из другого квартала.

– Дворникам так же врать? – поинтересовался хмурый капитан. Ему вся эта афера не очень нравилась.

– А городовым что говорить? – боцман тоже был неспокоен.

– Да они, глядя на вашу форму, и не спросят ничего, – успокоил я общинников, посильнее затягивая шарф вокруг шеи.

– Ну, с Богом, – подытожил Аронов, первым выпрыгивая из саней. За извозчика остался Дрюня, который должен был подвозить к нам новые пачки с газетой.

* * *

«Бомба» рванула уже на следующее утро. Я отсыпался после ночного «забега», когда в дверь спальни сильно застучали.

– Григорий Ефимович! – я узнал голос Перцова. – Скандал! Скорее просыпайтесь.

Ольга уже давно встала, пришлось, кряхтя, подниматься и мне.

Пока я одевался, главный редактор, потрясая нашей фейковой газетой, рассказывал о скандале, который разворачивается в столице. В телеграфе уже закончилось две катушки ленты, телефон раскалился от звонков коллег Перцова.

– Невероятное дело, и кто только посмел?! Это же тюрьма! Нет, хуже! Это каторга! В Царском такое не простят.

Я косо посмотрел на главреда.

– О скандале сем в «Слове» ни полслова! – скаламбурил я. – Газету токмо открыли, мигом прикроют обратно.

– Но это же невозможно скрыть! О скандале напишут все европейские газеты!

– Пусть пишут. А мы вот о чем напишем. – Я подал главреду тезисы статьи про трудовые колонии. – Столыпин лично одобрил идейку с детскими сиротскими общинами.

– Да? Это любопытно! – Перцов начал вчитываться в тезисы, а я, попрощавшись, отправился в Царское. Надо было держать руку на пульсе.

И этот пульс частил так, что императорскую семью того и гляди разобьет инсульт или инфаркт.

Во дворец съехались все великие князья, с охоты вернулся бледный Николай. Его вышли встречать всей толпой. На Ник Ника царь даже не взглянул, прошел мимо.

К вечеру стало известно, что, во-первых, послали телеграмму вдовствующей императрице с просьбой срочно вернуться в Россию. Во-вторых, Ник Ник отставлен со всех постов, ему предложено прокатиться с дружественным визитом в страны Азии. Китай, Французский Индокитай и далее по списку. Примерно так на полгодика, но если все займет год – никто не расстроится.

А я только потирал руки от удовольствия, расхаживая в толпе чиновников и пророчествуя о падении нравов, ну и громко, на разный лад, повторяя 7-ю заповедь.

Тут же метался красный Герарди, следя за тем, чтобы никто не осмелился притащить во дворец газету. Несколько экземпляров были отобраны у слуг, сами лакеи с позором выгнаны со службы.

Ситуацию попробовала исправить Стана. Заплаканная княгиня попыталась проникнуть к царице. Но та грубо отказала ей в приеме. Обеим черногоркам было предписано сидеть под домашним арестом дома – дворцовая полиция вывезла из Царского под конвоем.

* * *

Не успел вернуться домой, как затрещал телефон. Плохо, что я в электротехнике не шарю, заменил бы эту трещотку чем-нибудь мелодичным, каждый раз подскакиваю, вспоминаю ревун тревоги в армии.

Снова Перцов, настоятельно просил прибыть в редакцию, темнил и юлил. Выудил из него, что желает меня видеть какой-то высокопоставленный военный по причине статьи о дуэли. Интересно… Сейчас все прихвостни Ник Ника должны бегать кругами, искать новых покровителей, но чтобы вот так сразу и ко мне? Не похоже. И на месть от отчаяния тоже, зачем же для этого светиться в редакции? Интересно… надо ехать.

Подтвердил Перцову время встречи, быстренько пробежался по общине – все при деле, кругом порядок, не забыть боцману и капитану благодарность выкатить. Деньгами обязательно, а может, еще и какие внутренние медали сделать. Для особо отличившихся.

И помчался в редакцию.

Однако все на лету, все давай-давай, надо бы организовать все как следует, невозможно везде быть самому, да еще с этими лошадиными силами. Даже автомобиль не спасет – медленные они сейчас. Секретарь, наверное, нужен, даже референт – почту обрабатывать, распорядок вести и прочее. И пора свой выезд завести или отложить, пока деньги не начнут стабильно идти?

– Где генерал твой? – спросил я Перцова, как только вошел в его кабинет.

– Через пять минут обещался, – ответил он, бросив взгляд на часы.

– Тогда распорядись насчет чая и второе кресло сюда подвинуть надо.

Выпер хозяина, расселся, сгреб гранки, начал читать, да с улицы клаксон автомобильный задудел. Подошел к окну – ба! знакомые все лица! – то же авто, что корнетов привозило. И шофер тот же, и даже детишки набежали точно так же.

Глянул в зеркало – орел. Крест висит, сюртук шелком отливает, борода, усы, лапы и хвост. А тут и гость пожаловал, скинул генеральское пальто на красной подкладке в редакционной и ко мне. Интересно, их, как солдатиков, по одному шаблону отливают? Все здешние военные выглядят как один – мундир, погоны, иногда аксельбанты, как у этого вот, на шее крестик, борода-эспаньолка и буденновские усы. И прямые все, как палка.

Пригладил он волосы на лысеющей голове и представился:

– Генерал-лейтенант Палицын.

Ага, вот на чьем автомобиле корнет Палицын катался, не иначе отец прибыл, за кровиночку просить. И точно, отец, но просил он скорее не за кровиночку (статья-то без имен-фамилий вышла, лишь с обозначенным намерением позже их огласить), а за свою работу. Он всю карьеру бок о бок с Ник Ником работал, тот его продвинул на должность начальника Генерального штаба, что ли, я точно не вникал. Но судя по разговору, это как раз то, чего так не хватало российской армии – парадокс был в том, что офицеры Генерального штаба были, а самого Генерального штаба не было. Вот его и создали, и даже отделили от военного министерства, как во всех «цивилизованных странах». А теперь, после того как Ник Ника турнули, все повисло на ниточках. И если сейчас еще и прямо назвать фамилию корнета, то Генеральному штабу кранты, сделают из него еще один отдел в министерстве. Нет, так-то все заинтересованные лица знали, что за корнеты там отличились, но одно дело секундировать в сомнительной дуэли по приказу начальства, а другое – науськивать денщиков. К тому же, если назвать фамилию, это как в моем времени «официально предъявить обвинение». А сын молодой, дурной, любимый, младшенький. Первые два у генерала в младенчестве померли, двое служат, и вот третий только-только в полк выпустился, и тут такой афронт.

Понравился мне генерал. Спокойный, без барства, чаем не побрезговал, изложил ситуацию доступными для понимания мужика словами. Объяснил, что без Генерального штаба армии нельзя, ну это я и без него знаю, и как историк, и как военнослужащий. Наверное, будет неплохо, если я его поддержу, пусть пока как в одном фильме: «у меня дядя замначальника Генштаба, а в Министерстве обороны никого».

– Так не опознал я никого, Федор Федорович. Темно было, да и в свалке кого разглядишь? – выдал я генералу, прихлебывая чаек.

Он отставил стакан и совсем было собрался задать вопрос, но я продолжил:

– И полиции точно так все и сказал. И в бумагах их все так и прописали. Неизвестные. А за газету не беспокойтесь, прослежу.

Поблагодарил и даже руку пожал. А чо, мне сам император жал, может, я ее и не мыл с того времени?

В дверях остановился, сказал:

– Если могу чем-то в ответ помочь…

– Мне, Федор Федорович, видения иногда приходят, вроде божьих откровений.

– Да, об этом вся столица судачит, – покивал генерал.

– Матерьялисты не верят, плюются. – Я обхватил стакан ладонями, вздохнул. – А мне порой страшно бывает. Да так, что, очнувшись, вдохнуть воздух не могу.

– Чем же я могу помочь? – растерялся Федор Федорович. – Высокие материи не мой конек… Но я, разумеется, верю, что горние силы порой посылают нам сигналы. Кому-то меньше, кому-то больше, как вам. – Генерал замялся, не зная как продолжить.

– Вижу, человек вы хороший, из наших, правильных.

– Весьма польщен сей аттестацией. – Федору Федоровичу все еще было неловко.

– Ежели я мог бы делиться моими откровениями с кем-то настроенным благожелательно, без издевок…

– Буду польщен. Честное слово! – генерал аж воспрял. – Вот моя визитка, можете являться домой без уведомлений, семью и слуг я предупрежу.

Отлично! Вот он, еще один кирпичик в моем здании новой России. Я прям зажмурился от удовольствия.

Только гость уехал, опять телефон! Из общинного дома, пока до трубки дошел (ну не бегать же учредителю издания на глазах сотрудников), так хлоп и бросили трубку. А принявший звонок пояснил, что там паника и срочно требовали.

Да что ж такое, туда беги, сюда беги… Побежал, куда деваться.

Подъезжаю – а у нас маски-шоу! Ну, как это нынче выглядит. Дом полицией оцеплен, даже конные городовые имеются, у входа в типографию целый караул и несколько солидных санок. Вот тут я чуть в штаны не навалил – неужели спалились с липовыми «Ведомостями градоначальства»? Это же все, кранты… Клише мы уничтожили, набор рассыпали, неужто кто проболтался? Адир? За остальных-то я уверен… или… капитан? То-то он так нехотя…

Да что гадать, не удирать же. И полез в печатню.

А там полицейский на полицейском и сам Филиппов. Ну я морду кирпичом и к нему, одна надежда на второе счастье, то есть наглость.

– Владимир Гаврилович! Что же вы как снег на голову? Мы бы подготовились, встретили, как положено…

– Оставьте, Григорий Ефимович, ваши подходцы. Вот это вот что? – и сует мне несколько смятых бумажек.

Всю силу воли употребил, чтобы руки не тряслись, взял, расправил…

– Деньги, Владимир Гаврилович.

– Какие, к черту, деньги?!

– Не поминайте нечистого, грех это.

– А фальшивки печатать не грех?!

Тут уж я засмеялся. Да и печатники наши хихикать начали, а через минуту все в голос хохотали. Одни городовые усы топорщили и грозным видом пытались на нас подействовать.

– Маааалчать! – рявкнул взбешенный Филиппов.

– Ох… – я вытер слезы с глаз.

Да, нервная разрядка она такая.

– Это деньги из игры «Мироед», что мы печатаем. Весь Питер в нее играет!

– А герб почему?

– Поставщики двора, по всемилостивейшему разрешению. А в чем дело-то?

– Да в том, что вашими деньгами расплачиваются! И сидельцы в нескольких лавках их приняли!

– Так за чужую дурь мы не ответчики!

Филиппов сделал фейспалм. А я подумал, фига себе уровень культуры, это что получается, можно любую бумажку напечатать, и ее будут за деньги принимать.

– А сделаем вот что. Впредь на денежках наших герб печатать не будем, закажу художнику рисунок попроще, вроде как у Шустова на коньяке. И название на них поменяем, вместо рубля пущай будет гривна. По рукам?

– Смотри, Григорий Ефимович! – Филиппов погрозил мне пальцем, развернулся и махнул рукой городовым. – Сворачиваемся.

Глава 12

Скандал с фальшивой газетой имел последствия. Сначала местного характера, связанные с усилением контроля за печатными СМИ – так, все издания заставили сделать тестовый оттиск всех типографских литер и сдать его в МВД на хранение. Такое же распоряжение пришло по печатным машинкам.

Мигом возник черный рынок перепродажи нашей фальшивки. Экземпляр газеты из-под полы шел по двадцать и даже по тридцать рублей. Полиция гоняла спекулянтов, но какое там… Эх… знать бы заранее – заначили бы пару тысяч экземпляров.

Были, так сказать, и глобальные последствия. Оскорбленный Георгий Максимилианович, 6-й герцог Лейхтенбергский, подал на развод. Его прошение Синод мигом удовлетворил, Стану выслали в Черногорию, ее сестре Милице – за попытки интриговать при дворе – было указано уехать в имение Дюльбер в Крыму с запретом являться в столицу. При этом, что удивительно, на место Ник Ника главой гвардии был назначен его брат и супруг Милицы – великий князь Пётр Николаевич.

Я сначала не понял смысла этой рокировки, но познакомившись с приехавшим из Европы Петром Николаевичем, понял, в чем цимес подобного решения.

Во-первых, брат Николая Николаевича – пожалуй, единственный среди великих князей имел репутацию порядочного и кристально честного человека. Он не унижал подчиненных, как его брат. Не воровал, как генерал-адмирал Алексей Александрович. Ни в чем плохом замазаться не успел. Во-вторых, характера он был крайне спокойного, можно даже сказать – меланхоличного. Отличился на поприще инженерного дела, увлекался живописью и архитектурой. Совсем не опасный для Николая II человек.

Насколько он был способен руководить гвардией – вопрос открытый. Также было не ясно насчет Милицы – супруги уже давно не жили вместе, но поддерживали общение по переписке.

Что удивительно, Петр Николаевич первым изъявил желание познакомиться со мной – подошел в Царском, сначала завел беседу ни о чем. Погода, то-се… Окружающие смотрели на нас с удивлением, и я понял, что мои акции при дворе еще больше выросли. Предыдущий глава гвардии чуть ли не матом орал на «мужика», новый – ищет совета. Эх… высоко я взлетел, больно падать…

Петра Николаевича беспокоил вопрос авторитета царской семьи в обществе.

Интрижки с балеринами, скандальные, морганатические и близкородственные браки, которые осуждались не только народом, но и Церковью – все это наносило моральный ущерб императорской фамилии.

Смысл заходов «инженера» – так я решил про себя называть Петра Николаевича – был очевиден. Он хотел вернуть в Россию двух важных родственников.

Во-первых, великого князя Кирилла Владимировича, который состоял в близкородственном браке с Викторией Мелитой. Николай II не признавал данный брак, во многом под влиянием жены и ее личной неприязни к Виктории. Тут я обещал помочь, повлиять на Аликс.

Вторый зарубежный «сиделец», которого «инженер» хотел вернуть в страну, был великий князь Михаил Михайлович. По кличке Миш Миш. Этот тоже отчудил – самовольно женился в свое время на Софье Николаевне, старшей дочери принца Николая Вильгельма Нассауского, был подвергнут Александром III остракизму, жил то на Лазурном берегу, то в Лондоне. Имел обширные связи среди европейского истеблишмента.

– Пора вам собраться всем, по-родственному, – посоветовал я Петру Николаевичу. – Да учредить собрание великих князей. Кто в семье самый больший вес имеет?

«Инженер» поморщился, но ответил:

– Безусловно, великий князь Владимир Александрович.

Ага, это тот самый бывший «хозяин Питера», начальник гвардии до Ник Ника, третий сын императора Александра II. Когда он умрет? Я попытался вспомнить и не смог. Но явно не в этом году и не в следующем. Прожил он долго, успел отметиться во всяких исторических событиях. Мощный мужик.

Понятен мне был и смысл этой интриги. Владимир Александрович как раз и был отцом князя Кирилла. Раньше все его инициативы вернуться в большую политику после отставки блокировались Ник Ником и вдовствующей императрицей, но теперь путь был открыт. Что ж… Не самый плохой вариант, надо признать.

Мария Федоровна еще не успела вернуться из Дании, Аликс я скручу в бараний рог, а через нее и Николая. Только тут надо хорошо подумать, что попросить взамен.

– Мыслю так… – я отвел в сторону «инженера». – Народу треба, чтобы закон был и для царской фамилии тако ж. Чтобы все в России подчинялись единому уложению. Набедовал – отвечай! Не так, как ваш хенерал-адмирал… хапнул и в Париж. Ищи-свищи.

Петр Николаевич побледнел, но смолчал. Ага, вот так – привыкай. Теперь правду-матку тебе будут резать прямо в глаза и во дворце.

– Закон нужен. Вам же легше будет… – я решил дать князьям и морковку. – Пропишите в законе, что можно жениться на ком хошь, ежели это не родственник и по согласию.

– На простолюдинках?

– Как там царь-батюшка Александр Третий графу Витте написал? «Да хоть на козе!» Да и нет нынче простолюдинов… – развел я руками. – После Манифесту 17-го подданные равные права имеют. Но выходит, что некоторые-то… – я кивнул на парадный портрет Ник Ника на стене Александровского дворца, – равнее других.

– Учредить бы совещание великих князей, – начал размышлять вслух Петр Николаевич, – да принять статьи о фамилиях и титулах супругов и потомства от разных браков…

На самом деле все это было первым шагом к тому, чтобы подобное совещание пришло к идее так называемого «великокняжеского манифеста» – «О полной конституции русскому народу». Только лет на десять так раньше. Ведь если любого из царской семьи можно выслать из страны, лишить имений императорским секвестром, как случится еще с одним великим князем – Михаилом Александровичем, то это значит, что гражданские права не распространяются и на русскую аристократию тоже. Чтобы получить закон для себя – надо сначала сделать его для всех.

Вот эту мысль я и должен заронить в головы родственничков Николая II. Тогда они первыми побегут впереди паровоза русской Конституции.

* * *

В самом конце разговора с «инженером» я не только намекнул насчет Конституции, но и поднял вопрос о Герарди. Мол, не тянет, интриг от него много, а дела мало. Рассказал историю разбоя с гусарами.

Петр Николаевич понимал, что начальник дворцовой полиции – «хромая утка». Покровителя теперь нет, многие захотят провести своего человека на хлебное место.

– И кого же вы, Григорий Ефимович, видите на должности Герарди? У вас есть протеже?

– Не знаю этих мудреных слов. А человечек хороший есть. Филиппов.

– Начальник сыскной полиции?

– Он. Русак, умом быстр, взяток не берет, всех варнаков наперечет знает, даст им укорот.

Филиппов не был «моим» человеком. Но вполне мог им стать. Хотя бы потому, что я о нем позаботился. Потом Николая надо было окружать русскими. Хотя бы по фамилии. Не потому, что немцы плохи. Просто как ни крутись – нас ждет Первая мировая. И воевать надо будет с Германией. Воевать тяжело (хотя тут есть варианты). Аликс и так «немка» при дворе – болевая точка царской семьи. Одной царицы-«шпионки» вполне достаточно.

– Поговорю с Никсой, – кивнул «инженер». – Подумаем.

На этом мы раскланялись, и я отбыл домой. Меня ждало важное дело.

* * *

К Лауницу, который фон дер, но при этом православный, мы с капитаном отправились выпрашивать помощи на детскую колонию. Или требовать – если учесть записочку от Аликс. Богоугодное дело на ее нынешнее состояние легло на отлично, а немецкая сентиментальность, растревоженная рассказом о бедных сиротках, добавила градуса. Если дело хорошо пойдет, надо будет стрясти с нее «высочайшее покровительство», она не откажется вставить такую шпильку любимой свекрови, занятой благотворительностью «по должности» руководителя «Ведомства императрицы Марии».

Будет «высочайшее» – найдутся и деньги, и здание. Но кое-что надо бы заранее обсудить с полицией, мы же не трехлетних сироток набирать будем, которых только корми, гуляй да спать укладывай. Мы же беспризорников, уличную шпану собирать будем, вот эту самую «республику ШКИД», от которой всем соседям никакого житья не было. И хорошо бы придумать, как их в узде держать без решеток на окнах и полицейских на каждом углу.

В градоначальстве нас ждал облом – стремительный, как электровеник, Лауниц умчался на очередное протокольное мероприятие, освящение церкви в Императорском институте экспериментальной медицины. Организация известная, солидная, в ней трудится единственный на сегодня русский нобелиат – Иван Павлов. А создан институт принцем Александром Ольденбургским. Вот сколько я про него читал, получается, что он был самым деятельным и толковым из всего августейшего семейства. К тому же он занимался почти тем же, чем планируем мы – был попечителем, так сказать, культурно-спортивного общества для молодежи «Маяк» и приюта имени себя. Да и с «Ведомством императрицы Марии» сотрудничает, небесполезный нам человек.

Покумекали с капитаном и решили градоначальника догонять, заодно попробуем с Александром Петровичем познакомиться. Кликнули извозчика, покатили на Аптекарский остров, мимо так и не восстановленной до конца дачи Столыпина.

Институт занимал примерно шесть гектаров у северного берега острова, никакой пропускной системы и в помине не было. Так, служители без определенных обязанностей – мазнули по нам глазами, сами себя убедили, что мы гости на освящение церкви, и вернулись к своим делам. Беспечность невероятная, особенно для меня, но вполне в духе нынешнего непуганого времени – вон, даже великие ученые таскают пробирки с радиоактивными материалами в карманах, а потом думают, чего это у них ожоги и облысение.

Да что сейчас… Даже спустя полвека ученые будут косячить с ядерными материалами – мама не горюй. Так в 1946 году в секретной лаборатории в трех милях от Лос-Аламоса, в штате Нью-Мексико – там же, где впервые была создана атомная бомба, – Луис Злотин, канадский физик, показывал своим коллегам, как можно довести ядро атомной бомбы до подкритического состояния. Злотин брал полусферу из бериллия, представлявшую собой отражатель нейтронов, и медленно опускал ее на ядро, останавливаясь ровно в тот момент, когда полусфера уже почти соприкасалась с плутонием. Бериллиевая сфера отражала нейтроны, излучаемые плутонием, запуская тем самым короткую цепную ядерную реакцию. Злотин держал отражатель в левой руке. В правой руке он держал отвертку, которую необходимо было просунуть между двух полусфер. Пока Злотин опускал бериллиевую полусферу, его коллега Ремер Шрайбер ненадолго отвлекся от эксперимента, полагая, что эксперимент на данной стадии ничем не примечателен. В этот самый момент Ремер услышал громкий звук за своей спиной – отвертка Злотина соскользнула с отражателя, и полусфера целиком свалилась на ядро.

Нет, ядерного взрыва не случилось. Но ослабленная цепная реакция запустилась – оба ученых увидели вспышку синего света и почувствовали волну тепла на своем лице. Вызвали «скорую», и почти вся лаборатория была эвакуирована. На девятый день Злотин умер от радиационного облучения, Шрайбер тоже получил огромную дозу облучения и долго лечился.

– Приехали, господа! – извозчик трпукнул, сани встали.

А это мы удачно зашли. Я огляделся в церкви. Службу ведет митрополит Антоний, за обширными брюхами рясоносцев пряталась тщедушная фигура Феофана. Ну и весь бомонд, куда же без него – принц императорского дома во главе, всякая шушера помельче следом. Золота, орденов и брильянтов – на три хороших музея, а вот насчет мозгов не знаю, не знаю… Хотя нет, вон мозги стоят, отдельной кучкой, сотрудники Института, впереди выделяется снежно-белой бородой сам Павлов, точь-в-точь как на портретах.

И лица у элитки такие серьезные, одухотворенные, будто не ради светской тусни приехали, чтобы рядом с целым принцем постоять и лично от митрополита благословение получить, а прямо о судьбах мира радеют. Шеи тянут, вперед потихонечку проталкиваются… Все при деле, разве что трое у колонн сзади вперед не лезут, только зыркают нервно. Барышня в шелковом платье и двое молодых парней, тоже во фраках.

– Ты смотри, – капитан как обычно ткнул меня локтем, – фу-ты ну-ты, разоделся как франт. А фрак топорщится, сидит как седло на корове.

Я пожал плечами – вот мне еще всякую «золотую молодежь» рассматривать. Я ее еще в СПбГУ насмотрелся по самое не могу. СПбГУ? Кольнуло воспоминание, я удивленно всмотрелся… и точно – очень похожа на Вику Андрееву, мою несостоявшуюся пару…

Достояли до конца службы, я уже немного приноровился – где надо крестился, где надо кланялся, даже хору подпевал. Отмахал Антоний кадилом, кропилом потряс, дьякон последний раз взревел – и все повалили из церкви.

– Теперь, надо полагать, будет банкет для особо приближенных, – шепнул мне на ухо капитан.

– Тогда вперед, надо градоначальника до того перехватить.

Следом за толпой мы двинулись на лестницу, бесцеремонно раздвигая всех на пути к нашей цели – группе самых почетных гостей.

А когда до разодетого, с модными завитыми наверх усищами Лауница оставались ступеньки две или три, слева мелькнула фигура во фраке. Я еще успел подумать, что не я один тут такой шустрый и наглый, и повернул голову в ту сторону.

Фигура сунула руку за пазуху и выдернула пистолет. Я шагнул ей наперерез, как-то даже флегматично заметив, что больно часто я во всякие заварухи попадать стал. Карма, что ли, притягивает?

Еще шаг – и «браунинг» фрачника почти уперся в затылок градоначальника, но я успел – ударил по руке снизу.

Оглушительно бахнуло, в мою сторону полетела гильза.

С потолка сыпануло штукатуркой.

Сзади раздался еще один выстрел, и взревел капитан.

Недолго думая, я со всей силы врезал террористу в челюсть и обернулся – Стольников медведем ломал второго стрелка. Тот вырывался и успел даже еще раз нажать на спуск, когда они вдвоем грохнулись на ступени, куда секундой раньше осел вырубленный мной первый.

Капитан прижал судорожно сжатую руку с пистолетом к лестнице, а я просто наступил на кисть.

Раздался вой, наверное, я что-то сломал. И тут меня клюнула мысль: а где девица?

Рядом стоял полицейский офицер, зачем-то вытянувший саблю из ножен. Он что, собрался фехтовать с террористами? В толпе? Толпа кричала от страха, жалась по стенам, из всех собравшихся, пожалуй, только принц Ольденбургский не имел на лице выражения оторопи – он задвинул себе за спину шедшую рядом даму.

Даже фон барон, которому по должности положено реагировать быстро, ловил ртом ворон.

А наверху лестницы, в уголке, стояла та самая девица и смотрела на меня широко распахнутыми глазами, роясь правой рукой в ридикюле. Неужели у нее там пистолет? Фу… пронесло. Только платок.

Тут, конечно, поднялась суета сует. Набежали служители и городовые, повязали парней, увели. Когда толпа слегка рассосалась, девушки уже не было.

Александр Ольденбургский и Лауниц долго трясли руки, благодарили. Подошли благословить нас митрополит с Феофаном. Последний хитро так смотрел, чуть ли не подмигивал. Прошептал, чтобы я зашел днями на подворье, пообщаться. Неужели все-таки нашел деньги на паломничество?

Лауниц не глядя подмахнул нам прошение насчет здания под коммуну, а принц тут же, под восхищенные охи дам, достал чековую книжку, выписал нам десять тысяч рублей «на благое дело».

– Берите, берите, господин Распутин… – чек мне был буквально всунут в руку. – Я про вас много слышал хорошего от Аликс, буду всегда рад видеть вас у себя дома, приходите без церемоний!

– Не было ни гроша и вот алтын. – Уже на выходе, после получасовой беседы с присутствующими о божественном провидении, спасении мы с капитаном стояли на улице и разглядывали чек. Именной, с вензелем.

– Возьмут в любом банке.

Рядом кричали питерские вороны, начинался легкий снежок.

– Ну вот, Никодим, за одного посчитался.

– Что? – не понял капитан.

– Отчитка сегодня какая была?

– Особенная. Как начал ты молитву говорить, отчет, так солнышко из-за туч выглянуло.

– Ну вот! Одного человека взамен своего юнги ты спас. Половина греха с тебя снялась.

– Точно, – сообразил Стольников, засиял будто новенький червонец. – Работает твоя метода, Григорий Ефимович. Я и до этого для тебя что хошь готов был сделать, а теперь и вовсе!

Мы зашли в хорошую ресторацию, слегка обмыть событие. К моему удивлению, внутри было аж двое господ, видом очень похожих на меня – черные круглые очки, волосы в хвостах. Один даже щеголял в похожем шелковом сюртуке с воротником.

Народ меня узнал, начал перешептываться. Официант провел за самый лучший столик. В центре ресторации. Я снял очки, оглядел зал.

Подействовало. Народ еще больше зашептался. Как говорится, почувствуйте разницу. Оригинал и подделки.

Мои «копии» стушевались, раз-раз и пошли прочь из ресторана.

– Никодим, теперь вот что… – Мы выпили, закусили. – Иди на почту, давай телеграмму знакомым отставникам. Можно флотским, а тем скажи, что и армейским будем рады. Пущай приходят к нам в общину, скажем, в следующий четверг – будем выбирать дядек для пацанвы.

– Как же выбирать-то?

У меня из головы все не шла «Вика» в церкви. Читал, что покушение на Лауница организовали эсеры – в градоначальника стрелял некто Кудрявцев, который потом сразу покончил с собой. Был еще и второй, но сколько я ни напрягал память, никаких блондинок не было. Не было. История пошла другим путем?

– Григорий Ефимович! – капитан разлил водку. – Что же ты молчишь?

– Да не велик труд-то. Первым делом заполнят бумаги – кто, откуда, семейный али нет. Нам нужны семейные, но лучше бездетные. Взрослые женщины в детской общине тоже потребуются.

– Увечных берем?

– Берем.

– Начальник нужен… – вздохнул капитан. – И таков, чтобы не воровал.

– Будет воровать – выгоним, – отмахнулся я и подозвал к себе официанта: – Эй, человек! Где у вас тут телефон?

Меня отвели к аппарату, я дал кодовую телефонограмму на квартиру «боевиков». Надо было кое-что выяснить.

* * *

Встречались опять в Ямах, только теперь парились в парной все вчетвером. Народу было побольше, но нас опять никто не беспокоил. Если кто заходил – я на него зыркал злобно. И человек мигом испарялся. Прямо как вода на каменке.

Как вышли из парной, обрадовал односельчан и Дрюню зарплатой. Каждому выдал по тысяче рублей. Все трое поразились сумме, начали неумело засовывать банкноты в кошельки. Пачки денег туда не влезали.

– Рубли с собой не таскайте, по кабакам не шикуйте. Зайдите в банк и откройте себе счета, – инструктировал я «боевиков», – сразу много не кладите, рублей сто-двести. Пошлите денег родным, тоже не сильно много, чтобы подозрений не возникло. А тако ж на… – я дал шурину еще пять червонцев. – Вышли за меня в Покровское матушке моей, вишь я весь в делах…

– Все сделаю, Гриша, не сумлевайся, – покивал Распопов. – Зачем звал?

– Вы двое… – я кивнул односельчанам. – Езжайте в Ораниенбаум. Там есть большая община. Иоанниты.

– Что-то слыхал, – прогудел Аронов, – протоиерея Иоанна почитают як Бога, кажись.

– Так и есть. Походите там, квартирку снимите. Пообщайтесь с народом. Этих иоаннитов после смерти протоиерея окормляет старец Димитрий Назарий. Есть там тако ж некта Матрена. Ее общинники почитают за Богоматерь.

– Сектанты… – отмахнулся Дрюня. – Скоро их митрополит в бараний рог согнет.

– Согнет, да не всех. И не сразу, – не согласился я. – Они мне нужны. А вы всё разузнайте.

– А мне что делать? – поинтересовался бывший студент.

– Тебе же, мил человек, идти обратно к своим дружкам эсерам. Опять бузить начали. Слышали, что утворили сегодня?

«Боевики» покачали головами.

– На градоначальника покушались.

Односельчане перекрестились, Дрюня отвел взгляд. Совсем недавно он еще сам был готов браться за наган.

– Найдешь дружков своих, скажешь, что после экса испугался, спрятался у родственников. Но в розыске тебя нет, поэтому ты снова готов послужить делу свержения монархии.

Дрюня покраснел.

– Да-да, как у вас там пелось? Весь мир насилья мы разрушим: до основанья, а затем мы наш, мы новый мир…

– Григорий Ефимович, ну хватит! Я уже все понял!

– Кто старое помянет – тому глаз вон, – покивал Аронов.

– А если спросят, где деньги от экса? – поинтересовался Дрюня.

– Скажи, что не знаешь, кто-то из старших товарищей забрал. Ты же испугался и сбежал. Поругают, но не сильно.

– Ну вроде ясно. А зачем все это?

А затем, что боевая группа эсеров хоть сильно пошатнулась из-за дела Азефа, но Савинков ее старательно пытается восстановить. Человек он талантливый, неизвестно, что у него может получиться. Вон, Лауница чуть не укокошили.

– Надо бы понять, когда и где соберется их цэка. Кто в него нынче входит, да за кем сила. Думается, этих товарищей надо держать на коротком поводке.

– Яко пса… – блеснув золотой фиксой, засмеялся Распопов.

Глава 13

Разговор с Филипповым не сложился. Вроде все правильно организовал, со всем уважением позвал в «Палкинъ» – лучший ресторан Питера. Отдельный кабинет, все дела…

– Я тебя, Гришка, насквозь вижу! – погрозил мне пальцем Филиппов, засовывая белоснежную салфетку за отворот пиджака. – Купить меня хочешь? И Лауниц уже телефонировал, из дворца прислали приглашение на званый обед…

Я молча встал, кинул свою салфетку на стол, вышел прочь. Надо было властному сыскарю показать свой характер. Без этого работа не сложится.

В гардеробе, оттолкнув бежавшего официанта, поймал метрдотеля, одетого во фрачный костюм, сунул сотку:

– Господину Филиппову лучшей еды и шампанского. Французского! Чтобы с собой собрал тако ж хорошую посылку. Понял?

– Как не понять, Григорий Ефимович, – залебезил метрдотель. – Все сделаем в лучшем виде. А что же вы?

– Во дворец вызывают, – соврал я, – цесаревич посмурнел.

Завтра весь Питер будет обсуждать, как я опять спасал Алексея, которому на самом деле становилось все лучше и лучше – мальчик набрал вес, активно играл с Деревянко, с сестрами.

Тем временем Николай продолжал стрелять ворон, его жена – молиться и поститься, а Россия, словно скоростной поезд – летела под откос.

В самом гнусном расположении духа я приехал на Обводный. Перед общинным домом стояла неслабая очередь. Начиналась она у самого канала, стояла в ней как «чистая» публика, так и мужики в поддевках и бабы в платках.

Это была очередь в нашу лавку, в которой продавали «Мироеда».

А раз так, надо срочно использовать конъюнктуру и запустить другие игры. Сейчас-то нормальных настолок только два типа – ходилки «брось кубик и пройди на столько-то шагов вперед» и разного рода «осада крепости». Есть еще крайне хитровыдуманные творения с такими замысловатыми правилами, что о них стараются забыть после первой же игры. А надо простое, понятное. Во что я играл сам – «Каркассон», «Эрудит», «Билет на поезд», «Риск»… Во, последняя игра вообще на ура, там в основе наполеоновские войны, Бонапарт же фигура популярная. А из «Каркассона» вполне можно сделать исконно-посконное «Княжество». А из «Эрудита»… тут большинству слово будет непонятно… так «Слово» же! Прямо под маркой газеты и выпускать!

И пошел я вспоминать правила и оформление. Очень непростая задача оказалась – вроде все помнишь, все как перед глазами стоит, а детали ускользают. Сколько карточек в игре? Сколько фишек? Какие? А там точно больше ничего нет?

До головной боли прямо. Сидел в кабинете, марал бумагу, на пытавшихся войти рычал. Потом пришло озарение, что точность не нужна, тут ведь никто эти игры и не видел еще, будет просто некий вариант. Разве что проверить, насколько все стыкуется. Сосредоточился на «Каркассоне», тьфу, на «Княжестве», там карточки четырех типов и фишки-человечки и все. А правила подсчета не так важны, в конце концов, никто не мешает выпускать варианты игры, даже лучше будет.

Спустился вниз, озадачил художника карточками, а сам пошел искать боцмана.

– Мефодий Акинфич, резчик нужен.

– Чего резать?

– Вот такие фигурки, – показал я свои каракули.

– И много?

– В каждую игру по сорок штук.

– Так это, – с сомнением глянул на меня дед, – тут резчик не нужон. Тут надо в столярной мастерской фигурный штапик заказать, а потом напилить его на дольки и всех делов.

Точно! Напилить, покрасить, собрать в комплект – вот как раз работа для колонии, не фотоаппараты же им собирать.

* * *

Илья и Николай приехали из Ораниенбаума задумчивые. И привезли с собой двух мужичков, их пока определили в общинную столовую, налили чайку и насыпали баранок. А Распопов с Ароновым сразу ко мне.

– Знаешь, Гриша, чудные они, – начал шурин. – Как мешком ударенные.

– Да какое мешком! Оглоблей! – перебил его Илья. – Двое так точно с глузду съехали, еще трое не пойми что, а вот Матрена ихняя это вообще беда, с ней точно никакой каши не сваришь.

Вот те на, там получается не секта, а собрание умалишенных? Жаль, очень жаль… Хотя не могут же быть чокнутыми все поголовно, кто-то наверняка под влиянием, кто-то от безысходности.

– Давай-ка поподробнее.

– Отца Иоанна Кронштадтского считают Христом, кругом его портреты и даже иконы, молятся ему. Матрену эту самую почитают Богородицей и тоже молитвы возносят.

О, так у нас всякие Белые братства и Последние Заветы вон когда появились. Так-то читаешь историю, а там только староверы, синодальная церковь и какие-нибудь хлысты. А тут вон какие дела творятся.

– Всем собранием управляют Матрена и человек пять ее помощников, в первую голову Назарий, его величают «старцем». Есть еще Матфей и с ним еще двое, точно на голову двинутые. Ну и по стране еще человек пять-шесть странствуют.

– Я так думаю, – влез Аронов, – если этот десяток с Матреной куда поглубже запихать, остальные разбегутся. Потому как порядки у них там хуже, чем в армии – делай, что набольшие сказали, и никакой воли. Слабому человечку самое то, думать не надо, бей поклоны да радуйся.

Даже хуже, чем предполагалось, тоталитарная секта по всем признакам.

– Мы там двоих привезли, Пустошкина Василия и Ксенофонта Виноградова, – продолжил Николай. – Первый из ближников Матрены, я так думаю, с ним дела не будет. А вот второй интересный, говорит хорошо, но проскакивает в нем нечто от мира сего, жизнь любит. Вот с ним бы наедине поговорить, но Пустошкин его прям за рукав все время держит.

– Понял. Ольга! – крикнул я Лохтиной. – У нас портрет отца Иоанна есть?

Через минуту она ответила, что только если из «Нивы» вырезать.

– Годится. Вешайте его поближе к красному углу, этих двух ведите сюда, но только после того, как я выйду. Посмотрим, насколько они в своей вере крепки.

А как привели, выдал «Распутин-шоу» – налетел, очками сверкнул, громовым голосом поставил на молитву, а потом каждому в глаза посмотрел. Со значением.

Пустошкин, мелкий мужичок крестьянского вида, впечатлился и в дальнейшем разговоре со мной все время мелко крестился и кланялся. А Ксенофонт точно себе на уме, его я уволок показывать общину. Василий было за нами увязался, но я ему вкатил епитимью и оставил молиться на портрет Иоанна. Да, наглость – второе счастье.

Виноградов все осмотрел, а когда мы добрались до зала собраний, хитро так спросил:

– Так чего тебе, Григорий Ефимович, от нас надобно?

– Спасти вас, дураков, хочу.

– От чего же?

– Ведомо мне стало, что синодальные хотят вас расточить, а кто заупрямится – упекут в дальние монастыри, на покаяние.

Вот на секундочку, но мелькнул у него страх в глазах. Быстро соображает, не глуп, да и школу закончил. Пусть церковно-приходскую, но грамотен, импозантен, говорит легко. Ценный кадр.

– Ага, вижу, знаешь ты про это «покаяние», как бы на каторге не легче было.

Так и сошлись, с умным человеком всегда договориться можно. Он, конечно, хитер и себе на уме, но при должном контроле никуда не денется. А порешили мы народ от иоаннитов к нам под крыло переманить, с тем и отправил ходоков обратно. А сам, чтобы быстрее дело пошло, поехал я к Феофану. Обещал ведь, что Синод секту давить будет? Вот и надо это организовать.

В этот раз Феофан на подворье был один, и все прошло совсем в деловом ключе. Сначала архимандрит с тяжелым вздохом выложил на стол пачку денег. На паломничество.

– Рад бы поехать, – я развел руками, – да царица от себя не отпускает. День и ночь требует в Царское. Ваше высокопреподобие, поговори с ней, сил уже нет!

– У каждого свой крест… – Феофан нахмурился, забарабанил пальцами по столу. Потом быстрым движением убрал купюры в ящик.

Ага, тема сплавить меня подальше окончательно накрылась медным тазом. Дабы Феофан сохранил лицо, я деликатно сменил тему:

– Были у меня гости, иоанниты, – рассказывать архимандриту о том, что я их сам зазывал и посылал за ними ближников, я счел неразумным.

– И как?

– Люди там истовые, но с пути сбиты.

– Да там секта зловредная!

– Еще нет, но если оставить на самотек, обязательно будет.

– Да что только с ними ни делали… – Феофан тяжело вздохнул. – Испытание наше в том, что отец Иоанн слишком сильным проповедником был. А всякий сильный проповедник, если не сектант, то несет в себе как в бомбе заряд сектанта. То есть может в такового превратиться.

– Вот что думаю, отче. Если Матрену да приспешников ее убрать куда подальше, а остальным дать наставника покрепче, то большую часть сих овец спасти можно.

– Уж не себя ли наставником видишь?

– А хоть бы и себя. Я-то вон, весь на ладони, у исповеди и причастия бываю и священство почитаю. Всяко лучше, чем Матрена. А людишки мне пригодятся, и в нашем деле тоже.

С иоананитам все завертелось быстро. Уже не следующий день за мной приехали сани, на козлах сидел трудник с подворья.

Поехали в Ораниенбаум. А там уже были и монахи с Феофаном и полицейские. Матрену – визгливую бабу лет пятидесяти – схватили, кинули в сани, будто боярыню Морозову. В соседний экипаж под охраной доставили «старца» да основных помощников. Иоанниты – человек сто с лишним – кричали, суетились, но полицейские их быстро оттеснили прочь.

Я взобрался на крыльцо, зычно крикнул:

– А ну тихо, оглашенные!

Народ примолк.

– Меня знаете?

В толпе закивали. Кто-то крикнул в ответ:

– Григорий Ефимович, родной, останови святотатство!

– И остановлю!

Увидел, как у Феофана округлились глаза.

– Беру вас под свою защиту! Но при двух условиях!

– Каких?

– Поперву пообещайте ходить к причастию к местному священнику, як было раньше. Никаких самостийных молебен, токмо все в церкви.

– Не по нашему закону сие. Матрена нам говорила… – вперед вылез какой-то мужичок с мукой на лице. Я кивнул полицейским, его тут же схватили, потащили к саням. Толпа заволновалась.

– Нет никаких ваших законов, – опять громко крикнул я. – Есть одни только обычаи – церковные. От нашей православной матери-церкви.

Скосил глаза, увидел, как довольно улыбается Феофан.

– Второе. Над вами начальными людьми я поставлю Пустошкина Василия и Ксенофонта Виноградова. Они будут передавать вам мою волю.

Полицейские тем временем вынесли из общинного дома большой опечатанный мешок. Я скрипнул зубами – эх, не догадался! Надо было первому наложить лапу на казну иоаннитов.

– И что же это за воля? – крикнул кто-то из толпы.

– Будем вместе строить «Небесную Россию»… – туманно ответил я. – Трудиться, поститься, все по заветам святых отцов.

– А как же быть с нашими пастырями?

– Их судьбу решит церковный суд. На сем все, идите, собирайтесь. Пора в храм на службу идти.

Тут главное было занять чем-то народ, чтобы дурного в голову не лезло.

Сплавив людей и попрощавшись с Феофаном, пошел смотреть общинный дом. Здание было дурацки устроено – несколько трехэтажных корпусов, соединенных деревянными переходами. Внутри все было разбито на маленькие каморки узкими, извилистыми коридорами. Прям ночлежка, а не религиозная община.

Везде висели иконы с изображением Иоанна Кронштадтского, горели свечи. С трудом, но все-таки нашел «логово» Матрены. К моему удивлению, тут-то как раз было все по уму. Наличествовал телефон, ящики с бумагами, шкафы с религиозными книгами. На стене висел огромный портрет Иоанна.

Полицейские, конечно, пограбили кабинет – ящики были раскиданы, бумаги валялись на полу. Я начал их собирать, быстро проглядывать. Молитвы, проповеди… Наконец, нашел нужное – картотеку.

Секта иоаннитов имела свои отделения почти во всех крупных городах империи. Я полистал бумаги. Да, широко Матрена раскинула свои сети. А полицейские с Феофаном наивняки – забрали казну секты и успокоились. Деньги-то вот – в документах! Кто кому, сколько, в какие сроки… Передо мной лежали финансовые потоки иоаннитов, списки крупных жертвователей, даже несколько векселей на пару тысяч рублей…

Я засмеялся. Нет, все-таки мне везет. Получил не только членов партии «Небесная Россия», кадры для трудовой общины, а еще и готовые отделения «небесников» по всей стране. Пошлю капитана в поездку. Дам ему обоих «боевиков», Пустошкина от иоаннитов – пусть проедутся по городам и весям, объяснят людям новую «политику партии». Заодно и в курии народ запишут – пора уже было встраиваться в местную политическую систему. «Моя» Третья Дума сама себя не выберет.

* * *

Рождество начинали гулять 24 декабря – в рождественский сочельник; на следующий день отмечали сам праздник, который сопровождался торжественными богослужениями. Само собой гуляли 1 января – Новый год и 6 января, до кучи еще и Крещение. Официально было всего четыре выходных дня, но на деле народ праздновал почти две недели, а то и все три. Питер хоть и опустел – по селам разъехались отходники, – зато заблистал украшениями, елками…

Мы для общинного дома тоже срубили деревце, украсили его картонными игрушками, гирляндами, китайскими фонариками. Часть «небесников» я отпустил по домам – проведать родственников. Перед этим всем выплатил зарплату и объявил о создании артели. Каждый из участников теперь будет получать процент от продаж настольных игр и шин-воротников.

Еженедельный доход вывешивался на специальной доске, там же я устроил «соцсоревнование» бригад. Кто больше выработал, кто придумал новый способ ускорить производство… Народ оживился, особенно после того, как я еще внедрил «прогрессивки» с оплатой в тот же день. Даже если в итоге нововведение не приживалось – все равно поощрял людей.

Рождественские праздники для царской семьи были настоящим адом. Так 26-го числа, только за один день, Николай с женой и дочками посетили целых шесть ёлок в Царском Селе: в военном госпитале, в школе нянь, в инвалидном доме, а также мероприятия, организуемые для Конвоя ЕИВ. И если первые три торжества требовали их присутствия на час, то последние занимали как минимум по два-три часа. Изматывали страшно.

Со всеми поговори, офицерам руки пожми, детям подарки вручи…

Аликс таскала меня за собой, но уже на третьей елке я заскучал, отговорился церковной службой и попытался смыться. Мне обязательно надо было отвизитировать нужных людей в Питере.

Сразу не отпустили – всей толпой пошли на вручение подарков. Императрица сама подводила каждого из свиты к большому, длинному столу, на котором стояли разные фарфоровые вещички с императорской мануфактуры. Тут разыгрывалась и лотерея между всеми, государь обыкновенно выкрикивал карту, выигравший подходил к царской чете, получал презент. Мне досталась балерина, крутящая фуэте. Отдельно Николай при всех подарил именной золотой брегет с боем.

По глазам свитских я понял, что у меня теперь много завистников. И они непременно постараются подставить мне ножку на скользком дворцовом полу. Срочно при царе нужен был кто-то свой. Но кто?

Прежде чем уйти, я отдарился. Для царицы мы в общине сделали воротник с золотым шитьем и императорским вензелем, Николай получил классическую «монополию». Чему этот англофил оказался несказанно рад.

Детям вручил первые, пробные «Слова», «Билет на поезд» и «Княжество». Хоть как-то скрасил царевнам бесконечную череду официальных мероприятий.

Больше всего подарку был рад царевич Алексей. Ему я презентовал игрушку под названием «парашют». Портной (уже, наверное, можно называть «личный портной») сделал из шелка маленький парашют с грузилом в виде медного летчика.

Только вот просчитался я. Алексею подарок не зашел. Силенок натягивать рогатку и запускать парашютиста у него не было, оперативную помощь Деревянко он не оценил – дядька играет, а я нет? Мигом потерял интерес.

К моему удивлению, конструкцией парашюта заинтересовался великий князь Петр Николаевич. Он отобрал игрушку у Деревянко, стал крутить в руках.

– Необычная конструкция. А зачем эта дыра наверху конуса? – поинтересовался «инженер». – Это ваше изобретение, Григорий Ефимович?

– Не мое, – покачал головой я. – Видал у Юзефа Древницкого во время прошлого его прыжка с воздушного шара.

– Правда? Я тоже был на той демонстрации, но дыры не припомню. Но так и вправду лучше. Купол не раскачивается, хорошо держится в воздухе.

Я вспомнил, что «инженер» покровительствовал Учебному воздухоплавательному парку, располагавшемуся на Волковом поле. На основе этого парка скоро будет создана первая летная школа в России. Гатчинская.

– Увы, парашюты слишком громоздки, плохо помещаются в кабине аэроплана. Военлеты не хотят их брать с собой в воздух.

– Так издать приказ. Кто не похочет – пущай сидит на земле. А то страна столько денег тратит, чтобы их выучить, а он разобьется, и что? Учи нового?

– Дельно. Но куда пристроить парашют?

– Под задницу. Пущай сидит на нем, как на кресле.

Князь засмеялся, покачал головой.

– Поговорю с Кованько. Это и правда дельно. Надо ввести в курс подготовки прыжки с парашютом.

– Царь-батюшка был милостив ко мне… – я поиграл золотой цепочкой от брегета. – Хочу пожертвовать нашим летунам денег на обучение да на аэропланы.

Гатчинскую школу надо было бы организовать побыстрее. Чем больше выученных пилотов – тем легче будет воевать в Первую мировую. С боевой точки зрения толку от современных самолетов немного – кидают дротики сверху и занимаются прочими глупостями типа дуэлей на пистолетах в воздухе. Но вот авиаразведка – это первое дело на войне.

– Вы можете себе такое позволить? – удивился «инженер».

– Могу.

– Ну что ж… Я договорюсь о визите на Волково поле.

* * *

Мсье Симон Вильнев ухитрялся одновременно есть, наливать, размахивать руками, опрокидывать рюмки и говорить без умолку. Илья с Николаем смотрели на него с оторопью, чем дальше, тем большей, а вот Стольников, похоже, уже все для себя решил.

Сверкая напомаженным пробором, француз дирижировал вилкой с наколотым куском лососины и говорил, шевеля завитыми усиками и таращась черными глазами навыкате. Небольшое пузцо изобличало в нем любителя вкусно поесть и выпить.

– Во Франции сорок миллионов человек, из них треть дети. При том что последний поденщик зарабатывает не менее восьмидесяти франков в месяц, а цену на игру мы установим в пять франков, будет продано примерно четыре миллиона копий, что принесет двадцать миллионов франков. За вычетом расходов ваша доля составит около пяти миллионов.

Золотые миражи и небо в алмазах вставали перед зачарованными земляками, только протяни руку. Но не пустую – по расчетам мсье Симона требовалось для начала вложить примерно десять тысяч франков. Но что такое десять тысяч при грядущих выгодах в миллионы?

Илья оторвался от говорливого француза и перевел вопросительный взгляд на меня.

– Складно баешь, Сеня. Куда тебе деньги-то переводить?

– О, куда угодно! – воодушевился Вильнев. – Креди Лионне, Банк де Пари, Креди Сюисс.

Он наклонился ко мне и доверительно продолжил:

– Если есть трудности с переводом, я готов принять и наличные.

Ну еще бы. Экое благодеяние, налик принять. Даже авторы нигерийских писем до такого не опускались, так, перевод на билеты для «банкира»…

– Аккредитив. На десять тысяч франков. Открытие после продажи первых пяти тысяч игр.

Вильнев как раз сбрызгивал лимоном стерлядку, и его перекосило так, будто он этот самый лимон и съел вместо рыбки.

– Но стартовый капитал!

– Кредит под аккредитив возьмешь.

– Это невозможно!

– Почему же? – прищурился я на жулика. – Банки не дадут, знают, с кем дело имеют?

– Это оскорбительно! – он хлопнул салфеткой по столу, вскочил и кинулся к выходу, семеня ногами в полосатых брючках.

– Гриша, чего это ты его так? – удивленно спросил Николай. – Заработали бы. Миллионы…

– Ага, вот как только, так сразу, – иронически вступил капитан. – Навидался я таких, на грош пятаков купить хотят. Турусы на колесах разводят, райские условия обещают, а как только денежку отдашь – фьють! И поминай, как звали.

– Точно. Мелкий жучок, ему не игры наши нужны, а денег с нас срубить. Но мысль правильная – за границами заработки выше, больше народу игру купит. Так что надо думать, как бы нам ее в Европу продать.

– Партнера надежного искать надо, – поддержал Стольников, – самим не вытянуть. Мы же там никто и ничего не знаем.

– Для начала стряпчий нужен. Свой, чтобы не вилял. Где взять – думайте все.

– А у Дрюни спросить.

– Он-то каким боком?

– Так студент. Они там все знаются, вдруг кого с юридического вспомнит.

– Не, студент не пойдет, – протянул я.

Но идея правильная, найти какого-нибудь голоштанного выпускника и дать ему шанс. Или еще лучше – найти его в тюрьме, наверняка ведь не один такой «за революцию» сидит. Вытащить, к делу приставить, а будет косячить – так и обратно отправить недолго. Вот и дело к Лауницу, как раз по его полицейской части.

Глава 14

Адрес, несомненно, легендарный – Гороховая улица, дом два. И место неслабое, угол Адмиралтейского проспекта, как раз напротив той башни со шпилем, где наверху вертится кораблик, символ города. Хорошо градоначальники устроились – домину им Кваренги построил, памятник архитектуры. Тут же и жандармское управление, тут же и внутренняя тюрьма. Настолько все удобно, что после Октябрьской революции сюда въехали чекисты, нас даже водили в мемориальный кабинет Дзержинского. Правда, он тут недолго сидел, в Москву переехал. А вот ПетроЧК тут была до середины тридцатых. Богатая история у дома, что и говорить.

Вот туда я и доехал, расплатился со знакомым извозчиком – просек, выжига, что я часто туда-сюда летаю, и дежурил возле общинного дома постоянно.

Я вылез, расправил плечи, перекрестился на здание. Вернее, на домовую церковь Николая Чудотворца на углу четвертого этажа, о наличии которой свидетельствовал небольшой фронтончик с крестом над крышей.

И пошел внутрь. На входе молодой совсем полицейский, видать, только в армии отслужил, хотел меня стопорнуть, да откуда-то вывернулся чин постарше, мгновенно опознал и прям под ручки по лестнице в обрамлении мраморной балюстрады довел до приемной градоначальника.

– Доложи, милай, Григорий Распутин к Владимиру Федоровичу, – рассупонил я шубу, ища взглядом, куда бы ее пристроить.

– Его превосходительство не принимает, – сухо начал было клерк, но приведший меня чин склонился и шепнул ему на ухо пару слов.

Брови секретаря дернулись вверх, он встал и, обозначив поклон, ужом скользнул в еле-еле приоткрытую дверь кабинета.

– Как звать? – обратился я к приведшему.

– Помощник участкового пристава Евстолий Григорьев, – браво отрапортовал тот.

– Ступай, не забуду.

Один вышел, другой вошел – секретарь уже куда почтительнее поклонился и с извинениями попросил подождать, даже чаю предложил.

– А водка в этом доме есть? Нет? Как же вы зимой и без водки? – шокировал я чиновника.

Тот аж растерялся, не понимал, как реагировать.

– Ну, нет так нет, подождем насухую.

В приемную несколько раз заходили полицейские чины, всем было объявлено, что градоначальник еще два часа никого принимать не будет, а потом кабинет отворился и оттуда вышли двое в мундирах и двое в костюмах, один из них Филиппов.

Мы раскланялись, и секретарь распахнул дверь к градоначальнику.

Кабинет у него был так себе, скромный, я ожидал куда большего. Солидный стол, перед ним два кресла и круглый столик под зеленым сукном, сбоку этажерочка с папками и бумагами, в углу сияет кафелем печь-голландка. На кроваво-красных обоях – портрет действующего императора.

– Прошу, Григорий Ефимович, чем могу быть полезен? – поднялся мне навстречу фон дер Лауниц.

– Стряпчий мне нужен, надежный, Владимир Федорович.

– Так юридических контор в столице море! Любой почтет за честь…

– Не-ет, мне эти крючкотворы не нужны. Свой надобен, чтобы должон был. Можно из арестантов кого. Есть же по тюрьмам грамотеи?

– Ну… я могу пару-тройку адвокатов арестовать, – пошутил Лауниц.

– Так арестовывать не надо, небось из сицилистов уже и сидит кто, и раскаивается, вот я его бы на поруки и взял.

Градоначальник завис, слегонца с тормозами оказался. Может, Столыпин такого специально искал? Боевой генерал, военная косточка. Не подсидит, прямой как палка.

– А-а-а, вон вы как! Хитро, хитро… Но так с ходу не скажу. Может, чаю приказать?

– Да нет, я уж у секретаря вашего водки просил, так нет.

Лауниц опять впал в ступор, но увидев, что я улыбаюсь, облегченно рассмеялся. И схватился за телефон. Начал обзванивать тюремных начальников.

Минут через пять разговоров он снова повернулся ко мне.

– Есть один. Даже двое. Первый как раз тут сидит, уже две недели, а второй в Крестах.

– Ну вот со здешнего и начнем.

– Позвольте, я вас провожу.

Я удивленно поднял бровь. Целый генерал, начальник ГУВД, если по меркам XXI века, будет ходить со мной по камерам?

Лауниц вздохнул, пояснил:

– Я все-таки вам жизнью обязан. Это самое меньшее, что я могу сделать.

– Не стоит, Владимир Федорович. Лучше помощника участкового пристава Григорьева кликните, он и покажет.

– Никак вы знакомствами у нас обзавелись? – спросил Лауниц, набрасывая записочку.

Даже боком повернулся, ну так не надо было стол правой стороной к окну ставить, это же каждому школьнику известно, свет должен падать слева.

– Вроде того. Сообразительный малый и расторопный. Ну, не буду отвлекать, в приемной подожду.

– Еще раз примите мою глубочайшую признательность за вашу руку, которая отвела от меня смерть, – склонил голову генерал и отдал записку.

– То не моя рука была, а Бога! – я воздел палец к потолку. – И напоминание, что какой мерой меряете, такой и вам отмерено будет.

– Вы о чем? – изменился в лице градоначальник.

– О деньгах, что вы Союзу русского народа выплатили. За убийство.

– Но… как…

– Не по-людски это, – продолжал я, – и не по-божески. Помните, что грех отмолить бы надо.

И ушел, оставив Лауница хлопать глазами.

История эта стала известна не сразу. Лауниц не только поддерживал СРН, но отвалил 2000 рублей убийцам депутата I Государственной Думы еврея Герценштейна. Ходили слухи, что сам градоначальник для этого был туповат и деньги были от людей повыше, а Лауниц был просто передаточным звеном. Мутная история, но упомянуть ее я все-таки решился – хороший крючок для генерала.

* * *

Евстолий запустил в допросную сидельца, вышел, прикрыл дверь и уехал за вторым кандидатом в «Кресты».

– Садись, господин хороший, потолкуем.

Арестант подошел к табурету у стола, сел, положил руки на стол. Спокоен, не хорохорится и не пугается, это хорошо, психика крепкая, с моими выкрутасами такой и нужен.

– Рассказывай.

– Что именно? И как вас величать?

– Григорием Ефимовичем. А рассказывай все по порядку, где родился, где учился, как в тюрьме оказался.

Ничего особенного Георгий Спиридонович Щекин, из мещан города Ромны, двадцати шести лет, вероисповедания православного, мне не рассказал. Обычные родители, состояние так себе, но старшему сыну образование дали – закончил он гимназию и юридический факультет Санкт-Петербургского императорского университета. Сильно увлекся толстовскими идеями, а от них и осознания общей несправедливости и безысходности пришел к революционерам. В серьезных делах поучаствовать не успел, так, брошюрки-листовочки, собрания-митинги. По окончании курса съездил домой и слегка при-фигел от революционного разгула – как-то не вязалась толстовская основа с эксами, бомбами и прочей револьверной трескотней. И это в тишайших и захолустнейших Ромнах, а что в крупных городах творилось?

Вернулся в Питер, в службу вступил помощником присяжного поверенного, да тут его полиция и прихватила. На допросах в заблуждениях покаялся, но никого не выдал, значит, и характер крепкий.

Лицо чистое, черты правильные, волосы темные, глаза орехового цвета, нос чуть длиннее, чем надо. В целом хорошее впечатление производит.

– Такое дело, Георгий Спиридонович. Мне стряпчий нужен, толковый да верный.

– Лично вам?

– Не совсем. Вокруг меня сейчас несколько дел закручивается – партия «Небесная Россия», газета «Слово», приюты для пацанвы с работой и заработком, много чего. Без грамотного человека никак, договор там составить или вексель подписать.

– Так это в любой конторе вам сделают.

– В любой не годится. Есть такие вещи, которые людям со стороны знать не надо. Не, ничего противозаконного, – объяснил я, увидев у Георгия на лице сомнение, – просто, что знают трое, знает и свинья. Делу ущерб выйти может. Нако вот, почитай.

Щекин взял у меня программу партии и углубился в чтение. Вот сразу юрист виден – не пробегает глазами, а каждую мелочь вникает. Ценный кадр.

– Так это, Георгий Ефимович, – поднял он на меня глаза, – почти толстовство.

– Почти, это верно. Только мы полагаем, что на силу надо отвечать силой, а так все сходится. Так как, Георгий Спиридонович, пойдете к нам? Жалованьем не обижу.

– Так я же как минимум поднадзорный, или, скорее, административно ссыльный. Если не заключенный.

– Это мы поправим, не сумлевайтесь.

– И как же? – скептически прищурил глаз правовед. – В градоначальстве влияние имеете?

– Поднимай выше, Егор. К царю вхож.

Вынул из кармана и показал номер газеты «Слово», в котором общий парадный снимок царской семьи вместе со мной. Жора в удивлении покачал головой.

– А ты как думал. Такое дело только снизу никак не поднять, поддержка сверху нужна. Твоего графа Толстого Синод вон шибко не любит, оттого дело медленно идет. А мне мешать не посмеют. Ну, или будут так, по мелочам покусывать.

Говорили больше часу, все Щекин выспросил, обо всем осведомился. Обстоятельный парень. И согласился.

А тут Григорьев и второго привез. Ну, этот послабее оказался, хоть и целый поверенный. По петербургским гостиным прогрессивные речи слушал, сам говорил, и прямая бы дорога ему в кадеты, да вот дружок детства и юности попросил чемоданчик на квартире сохранить, а потом за ним придут.

Ну и пришли. Охранное отделение и человек пятнадцать городовых – бомбы в том чемоданчике были, а дружок тот в бега подался, известный в подпольных кругах человек. А бомбы – это вам не газетки-листовочки и тем более не пафосные речи перед господами интеллигентами о народных страданиях. Так что сгребли милейшего Сергея Алексеевича Варженевского в Кресты, не задумываясь. А там он имел массу времени подумать о своей несчастной судьбе и шансу вырваться на волю обрадовался несказанно.

Взбрыкнул, правда, когда я ему обозначил, что начальником будет не он, а Щекин. Как же так, он помощник, а я целый поверенный!

– У нас, Сергей Алексеевич, я решаю, кто начальник, а кто подчиненный. Не устраивает, буду другого искать.

– Нет-нет, что вы! Просто… некомильфо… коллеги засмеют…

– Ништо, мы твоим калекам не скажем ничего, то наше внутреннее дело.

Получил я на них все бумаги честь по чести, Евстолию за труды четвертной отсыпал, он поначалу отказываться вздумал.

– Бери, бери. Без тебя я бы тут и за неделю не управился.

Так что расстались довольные друг другом, визитку ему с адресом и телефоном оставил, будем понемногу прикармливать.

Юристам по дороге на Обводный сразу задачу объяснил: во-первых, все документы партии, общины и трудовых колоний просмотреть, проверить и доложить, что там надо поправитьдополнить или в порядок привести; во-вторых, попутно думать, каким образом нам с «Мироедом» на европейский рынок вылезти.

* * *

На праздниках «выстрелило» «Слово». Тиражи резко скакнули, газета раскупалась влет. А все почему? Потому что я притащил Перцову первый русский кроссворд современного вида. Составлял я его долго и мучительно, страдал над выбором темы. Потом все-таки остановился на монархии – имена царей и цариц, места коронаций и все такое прочее. Ответы, разумеется, шли в следующем номере, который пришлось трижды допечатывать.

– Это невообразимо! – главный редактор долго тряс мне руку. – У «Ведомостей» тираж тридцать тысяч, а мы на прошлом номере сделали сорок шесть! Чистый доход больше пяти тысяч рублей. Это вместе с платой за объявления. Я, кстати, без вашего ведома поднял стоимость. Надеюсь, Григорий Ефимович…

– Надейся, надейся… – я уселся в кресло Перцова, потер руками лицо. Устал. Такая беготня, что впору собственным автомобилем обзаводиться – в Царское катаюсь словно на работу. Вот и Николай, поразгадывав кроссворд, затребовал меня срочно во дворец. Прям с самого раннего утра. Не давались ему два слова, и кроссворд не сходился. Пришлось ехать, помогать, обещать придумать к следующему номеру новую головоломку. Причем женскую, специально для Аликс, которая тоже примчалась с раскрытой газетой. Ей не давались аж целых пять слов – оно и ясно, историю русской монархии она, конечно, учила перед помолвкой, но знала не так хорошо, как Никса. Вот Василия Шуйского, например, забыла. А подглядывать в энциклопедии гордая Аликс, разумеется, считала ниже своего достоинства.

Финалом этой сцены стало появление в Палисандровой гостиной роскошно одетой женщины с породистым, но сильно постаревшим лицом. На голове у нее поверх сложной прически была бриллиантовая диадема. Все тут же встали, будто в задницу уколотые.

– Матушка! – Николай метнулся к матери целовать руку. Аликс обидчиво поджала губы.

Да, это была Мария Федоровна – вдовствующая императрица, жена Александра III. Познакомились. Я тоже приложился к ручке.

– Хорош, хорош… – Мария Федоровна одобрила мой экзотический внешний вид и тут же завела разговор про кроссворд. И эта туда же.

Головоломку разгадывала вся свита вдовствующей императрицы, и удалось заполнить только половину полей. Да, пожилым кроссворд дался тяжелее – молодые ум имели побыстрее. Но и им-то, старикам, кстати, моя придумка будет полезнее – тренировать память. Очень помогает не отхватить какой-нибудь Альцгеймер на старости лет.

Я помог Марии Федоровне заполнить недостающие поля, пояснил некоторые исторические моменты, которые ей были неизвестны.

– Вот уж не думал, Григорий, что ты так хорошо подкован в вопросах монархии. – Николай выглядел озадаченным. – Придумать такую шараду, да еще про русских царей.

– И цариц! – влезла в разговор Аликс.

– И цариц… – послушно согласился Никса.

– …Григорий Ефимович, вы вообще меня слушаете?! – от воспоминаний меня оторвал возбужденный Перцов. – Надо развивать успех, есть ли у вас еще какие задумки?

Я тяжело вздохнул. Можно было подогнать редактору судоку. Но я решил пока повременить. Было кое-что еще на уме.

– А вот ежели в газету делать вкладку. Другую маленькую газетку. Тематическую. Скажем, про лучше лавки и магазины Невского.

– Это как же?

– А вот так. Пошли репортеров на проспект. С фотографом. Пущай Адир снимает самые украшенные витрины. Хозяин выйдет полюбопытствовать – а репортер ему про будущий номер. Мол, хотим читателям рассказать про лучшие магазины Невского.

– Ага, ага… – в глазах редактора начало появляться понимание. – С хозяина можно взять денег за то…

– И много… – закончил я мысль Перцова. – А таких лавок по Невскому…

– Не счесть! А ведь можно сделать вкладку про ювелиров и про…

– Банки… Да про что угодно. И с каждых дельцов брать денег.

– Это же Эльдорадо! Григорий Ефимович, как вам только в голову такие идеи приходят? Неужель и правда внушением свыше?

– Им, им… – покивал я. – А вы, дурашки, матерьялисты, не верите, все богоборчеством грешите.

– Что же делать с деньгами? – редактор поспешил перевести разговор на менее скользкую тему. Выложил на стол передо мной пачку пятидесятирублевых купюр. Я забрал себе три тысячи, две подвинул к Перцову.

– Отблагодари репортеров, Адира, да себя не забудь. Честно, Петр Петрович?

– Более чем, Григорий Ефимович! От всей редакции благодарю!

* * *

Шестого января мы плавно въехали в Крещение Господне. Царь с семьей прибыл на службу в Исаакиевский собор, после причастия все толпой отправились к Неве.

Там против Зимнего дворца во льду вырубали Иордань, крестообразную полынью. Над ней сооружалась сень – храм вышиною около четырёх саженей, с куполами и крестами, украшенный вызолоченными изображениями ангелов и образами, обнесённый вокруг открытой галереей. В микрохраме тоже служили молебен, проводили водосвятие.

По галерее помещали знамёна гвардейских полков для окропления их святою водою. От Иорданского подъезда Зимнего дворца до иордани устраивали сходни и мостики, украшенные флагами и гирляндами. Вдоль них выстраивались шпалерами гвардейские части, по традиции – в зимней парадной форме, но без шинелей, солдаты без перчаток. Служивые мерзли, но терпели.

После того, как митрополит опускал крест в воду – давался 101 выстрел из пушек Петропавловской крепости. После водосвятия царь принимал Крещенский парад – мимо него проходили церемониальным маршем войска, присутствовавшие на Иордани.

Заканчивалась церемония окунанием, как без этого. Первым в воду по деревянной лесенке заходил Николай, великие князья, Столыпин. И дальше шли свитские по рангу.

Мне тоже предложили занырнуть, и я не отказался. Нельзя выпадать из образа. Его нужно холить и лелеять. Я скинул шубу, широко перекрестился.

– Простите, православные, коль чем обидел, – громко обратился я к толпе, что стояла за оцеплением.

– Бог простит, Гришенька, – отозвались дружно питерцы, многие тоже начали креститься.

В воду я не просто зашел, но нырнул с головой. Ледяная Нева сомкнулась сверху, я задержал дыхание. Было трудно, но удалось вцепиться в поручни, что уходили вниз, и до боли сжать пальцы. Минута, вторая… Эх, заработаю простатит с ревматизмом.

Я резко вынырнул, крикнул: «Господи, спаси!»

Толпа ахнула, меня подхватили под руки, вытащили из проруби. Сверкнули магниевые вспышки репортеров, кто-то накинул шубу.

– Пророчество!

– Сейчас будет вещать!

Народ заволновался, надавил на оцепление. Свита тоже подтянулась ближе, я увидел, как из ледяной церкви вышел Столыпин, внимательно на меня посмотрел.

Что же делать? Меня охватила легкая паника.

Я обвел толпу глазами, выцепил глазами седого бородатого старика, что готовился погрузиться в прорубь. Он уже разделся до исподнего, стаскивал сапоги.

Менделеев! Узнавание пришло внезапно, ударом. Он же заболеет скоро воспалением легких. И умрет. Уже в конце января.

Я рванул к нему, роняя шубу, схватил за руку:

– Позвольте, что за фамильярность? – Менделеев опешил.

– Не иди, не иди в прорубь. Худо будет! Видение мне было, заболеешь и умрешь! Скоро, совсем скоро!

На льду повисло тяжелое молчание, только журналисты что-то быстро записывали в блокноты. Из церкви выглянули попы.

– И чем же, позвольте узнать, заболею? – Менделеев опешил.

– Харкать будешь, лихоманка в груди будет. Надень шубку обратно, мил человек.

– Я не мил человек! Я академик! – ученый оттолкнул мою руку, но заколебался.

Нет, эту ситуацию я просто так не отпущу!

– Эй, народ честной, а ну-ка дружно! – я повернулся к толпе, вперил свой взгляд в людей. – Молим тебя…

– Дмитрий Иванович, – кто подсказал мне под руку.

– Дмитрий Иванович! Не иди в прорубь! Худу быть!

Толпа загомонила, кто-то подхватил мой клич.

Академик оглянулся, свитские пожали плечами, Столыпин закатил глаза, пробормотал: «Опять клоунада».

Но мое выступление сработало. Менделеев плюнул на снег, подхватил шубу и ушел. Я же только сейчас понял, как меня бьет озноб от холодной воды Невы.

* * *

Всю неделю продолжались мои визиты и знакомства с нужными людьми. Я повстречался с главой кадетов Павлом Николаевичем Милюковым, отвизитировал Александра Гучкова – председателя партии «Союз 17 октября». Последний оказался большим любителем дуэлей и сразу потребовал в подробностях рассказать о картеле Лохтина, с удовольствием вникал в детали и подробности. Оба политика показались мне хитрыми, циничными, очень себе на уме. Хорошие манипуляторы и краснобаи. Трудно будет с ними.

Еще один визит я совершил, как и обещал, в дом генерал-лейтенанта Палицына. Глава Генштаба принимал меня на высшем уровне – закатил званый обед, перед которым заставил извиниться передо мной своего сыночка. Тот был готов провалиться сквозь землю от стыда, но все-таки набрался мужества и пробормотал нужные слова.

Дабы спасти от унижения Палицына-младшего, генерал увлек меня в курительную комнату, попробовать новые кубинские сигары. Я не курил в своей прошлой жизни, не собирался начинать и в новой. Вежливо отказался.

– Что же ваши видения? – поинтересовался Палицын, плотно прикрывая дверь. – Говорят, на Крещении вам было послание свыше?

– Ох, Федор Федорович! Грехи мои тяжкие, морока на глаза падает, образы мелькают… – я тяжело вздохнул. – Голова опосля болит, словно чугуном залитая.

– И что же видится?

– Из последнего – железные птицы аеропланы огромные по небу летят. О двух моторах на каждом крыле. Из нутров солдаты с шелковыми мешками, наподобие парусов, вниз сыпятся, словно саранча.

Палицын обалдело на меня уставился:

– Это что же, парашюты?

– Не знаю, батюшка, белые такие купола по всему небу и летят, летят, медленно так вниз…

– Это как же понимать?

– Как хошь, так и понимай. Мне объяснений не дается, только видения.

Разумеется, моя задача была не объяснять генералу идею десантных войск – до «Ильи Муромца» еще восемь лет, да и не нужны десанты на Первой мировой. Тут бы патронов да пушек со снарядами запасти. Моя идея была в другом – заронить в головы генералитета саму возможность боевого применения самолетов. Сейчас военные воспринимают аэростаты да аэропланы как игрушку. Ну занимается Кованько чем-то там на Волынском поле, великого князя вовлек, ну так чем бы дитя ни тешилось… А мы тут будем по-прежнему готовиться к прошлым войнам. Шашку наголо, ура, ура…

С Палицыным беседовали долго – он аж три сигары с долгими перерывами выкурил. Но вроде бы что-то в голову заронить удалось. По крайней мере, взгляд у генерала после того, как мы вышли из курительной, был сильно задумчивый.

Глава 15

– Куда, куда?? Не наваливай, сдай назад.

Зычный голос Евстолия Григорьева раздавался на весь зал. «Мой пристав» регулировал поток журналистов, что пришли на первую пресс-конференцию «Небесной России».

Переманить Григорьева удалось легко – предложил жалованье на пятьдесят рублей в месяц больше, и вот Евстолий уже служит охранником в общине. Причем Лауниц в качестве исключения и одолжения разрешил полицейскому продолжить числиться за МВД, ходить в форме с шашкой на боку. Так что у меня теперь есть свой личный городовой, который будет «держать и не пущать». Представительный такой…

Адир щелкнул вспышкой, пресс-конференция началась.

Пора было познакомить общественность с программой партии. Ее мне тезисами напечатали в типографии «Слова» на больших листах, их я прикрепил на сбитых из досок стендах. Боцман с общинниками украсили зал лапником и обязательной фотографией Николая II. Чуть поразмыслив, я заказал еще и портрет Столыпина, разумеется, поменьше размером, и повесил его под царем. С таким жирным, далеко идущим намеком.

Надеюсь, «прогиб» будет засчитан, и премьер узнает о нововведении в вопросе чинопочитания.

Сама программа у меня не отличалась оригинальностью.

Первым пунктом шла отмена избирательных курий и многоступенчатых выборов при сохранении имущественного ценза. И снижение избирательного возраста – с двадцати лет можно голосовать, с двадцати пяти выдвигаться в депутаты.

А вот в качестве дальней цели – всеобщие, равные, тайные и прямые выборы. Но, дескать, не все сразу, надо привыкать понемногу, начать с самого низа, с волостей, и мало-помалу распространить систему от земств до Государственной думы.

Вопросов и возражений это не вызвало – левые партии уже выкатили куда более радикальные требования.

Вторым пунктом в программе был нынешней фетиш прогрессивной публики, «ответственное правительство», что тоже было указано в качестве идеала, к которому надо прийти в будущем, желательно не слишком отдаленном. А начать с того, что раз в год назначенное царем правительство должно отчитываться перед Думой, и оная может правительству выразить недоверие. И тут как император решит – либо вето наложит, либо министров в отставку. Дума, опять же, может повторно голосовать свое «фэ», но вот после третьего раза ее тоже распускают и объявляют перевыборы. А то сейчас не Дума, а чисто оппозиционный орган, а нужно приучать власть и депутатов работать совместно.

Заодно и процедуру принятия законов прописал – представленный в Думу таковой должен быть рассмотрен в комитете не позднее чем через полгода и вынесен на голосование. С поправками, разумеется. Три подхода за полгода, если Дума не приняла, то государь имеет право ввести закон своим указом. Тоже чтобы не забалтывали, а то некоторые важные законы (например, о местном самоуправлении) на рассмотрении годами лежали. Но если в первом чтении Дума двумя третями закон отвергает, то он с «очереди» снимается.

Большой раздел о том самом местном самоуправлении – волостное правление, приравненное к нему в малых городах и поселках, и так далее. Управы избираются, ведают бюджетом, но главой исполнительной власти пока остаются исправники и градоначальники, с тем, чтобы их местные депутаты могли двумя третями голосов отвергнуть. И переход от утверждения к назначению, а то и вообще выборам, как американских шерифов.

Про императора написал, что он – олицетворение государства, высший моральный авторитет, и потому незачем влезать в мелочи. Пока все как есть, но в перспективе государь должен остаться Верховным Главнокомандующим и Верховной контрольной инстанцией. Самодержавники, конечно, на меня зуб здоровенный вырастят, ну так что же, если Манифест 17 октября уже самодержавие отменил?

Социальный блок начал с пролетариата – девятичасовой рабочий день, двойная оплата сверхурочных, запрет детского (до двенадцати лет, с целью до пятнадцати) труда с ограничением рабочего дня шестью часами. Женщинам – запрет работ на вредных производствах, трехмесячный отпуск по беременности и родам с сохранением места. Ну и главное – право на рабочие союзы и их объединения по территориальному и отраслевому принципам. И трехсторонние комиссии из промышленников, профсоюзов и власти.

По крестьянскому вопросу я склонялся к программе кадетов и октябристов – выход из общины, расселение и переселение, окончательная отмена выкупных платежей и недоимок (амнистия), усиление роли банка земельного кредитования. Собственно, все то, что Столыпин с грехом пополам и так пытается реализовать. Да, меры половинчатые, но «лекарство», предлагаемое эсерами в виде перехода всех частно-владельческих земель в общественное пользование, конфискации церковных, кабинетских, царских земель, – было хуже болезни. Земельный передел – это начало революции. Точнее ее продолжение. Революция и так вяло длится с 1905 года, и пора было уже заканчивать народные волнения.

А вот по свободе совести, декларированной все тем же Манифестом, я малость оттоптался и прямо написал, что основа государства – триединый русский народ, исповедующий православие, и что именно его интересы должны учитываться в первую голову. При полном праве на свободное исповедание других религий. Написал и про постепенную отмену черты оседлости и других ограничений, в первую очередь в Сибири и на Дальнем Востоке – евреи ребята умные, пусть там карьеры делают, поднимают гигантские пространства.

И призывал христиан всех конфессий к вступлению в партию, обещал блюсти в политике заповеди Божьи – не лжесвидетельствовать и прочее. Мало того, внес пункт о том, что ежели иноверец разделяет наши политические цели, то его можно принимать в «сочувствующие», пусть будет такая лазеечка.

А вот стремление партии к установлению в России патриаршества почему-то вызвало самый громкий взрыв эмоций.

Даже не дав мне дочитать программу, журналисты начали выкрикивать вопросы. Перебивали друг друга, чуть даже не подрались – пришлось вмешаться Евстолию.

– Но как? – во внезапно возникшей паузе раздался громкий вопрос пожилого, лысого как бильярдный шар, репортера. – Как простому крестьянину из села Покровское удалось написать столь сложную программу, да еще заручиться поддержкой двора?

– Писал не я один – мне помогали наши законники… – я кивнул на сидящих рядом Варженевского и Щекина, которые, конечно, ни сном ни духом, но старательно пучили глаза и кивали. Взял их для массовки.

Опять поднялся гвалт, наконец слово вытребовал один из молодых журналистов «Слова»:

– Как отнесутся при дворе к идеям всеобщего избирательного права, патриаршества…

Я тяжело вздохнул – ничего хорошего от своей эскапады я не ожидал. Кто же любит делиться властью?

– Буду молить Помазанника о даровании народу свобод. Попустить надо вожжи-то, а то постромки порвутся…

Пресс-конференция длилась час, после окончания я позвал журналистскую братию откушать «чего Бог послал». Так сказать, фуршет на ногах. В этот раз высшие силы послали «акулам пера» красную и черную икру, сыры, пироги с разной начинкой, ну и разумеется, выпивку – шампанское, водку, вино…

* * *

Прессу я получил отличную – с десяток газет написали о новой партии, «Слово» так и вовсе всю передовицу посвятило анализу программы.

Но, к моему удивлению, двор моей программой не заинтересовался. От слова вообще. Николай опять укатил стрелять зубров, Аликс занималась сватовством фрейлины – устроила целый смотр женихов, в Царское зачастили гвардейские офицеры. «Вырубова» смотрела на меня коровьими глазами, но я пока ей ничем помочь не мог.

Единственный короткий разговор у меня состоялся с Марией Федоровной, да и то мимоходом, пока я показывал ей, как надевать новомодный воротник «от Распутина». И это было скорее «прощупывание». Вдовствующую императрицу интересовало, стоят ли за мной какие-либо силы, особенно зарубежные, и как только она поняла, что нет, – сразу потеряла интерес.

Зато возбудились в Зимнем. Не успел я вернуться из Царского Села, как меня звонком дернули к Столыпину.

На столе в кабинете у него лежала открытая брошюра, что мы раздали в конце прессухи журналистам. Так сказать, на память. Она была вся исчеркана красным карандашом.

– Кто за тобой стоит?! Рябушинский? Бахрушины? Нет, это, наверное, Морозовы…

Лицо Столыпина покраснело, усы вздыбились.

– Никто за мной не стоит, – отмахнулся я, – но умных людей поспрашивал, записал за ними.

– Это кого же?! Гришка, не ври мне… – премьер угрожающе ткнул пером. Капля чернил сорвалась вниз, поставила жирную кляксу на документах.

– У Гучкова был, а тако ж у Павла Николаевича Милюкова. Вот головы так головы! Нанял стряпчих хороших, они расписали идеи вширь и вглубь.

– От такого вширя монархии падают!

– Упаси Господи, Петр Аркадьевич, – перекрестился я, – токмо все для пользы Помазанника. И твоей тоже!

– Это как же понимать?

– А так! Ежели будет Конституция да премьер выбираться Думой, то кто будет страной управлять?

– А Помазанника куда?

– Да зачем ему нести грехи-то за дела правительства? Пущай молится за весь русский народ, правит, да не управляет.

– Как в Англии хочешь?

– Не ведаю, что там творится, но может, Бог даст, съезжу, узнаю. А сейчас вижу, что будь сильная Дума в стране, да вместе с кадетами и октябристами – любого в бараний рог согнем. Особенно если объединиться. Тебе же легче работать будет.

– Вот куда тебя понесло… – Столыпин откинулся в кресле, покачал головой. – Да ты вольнодумец похуже наших революционеров. Хочешь все переустроить в России, патриарха ему подавай…

Премьер задумался.

– Но в объединении центристов что-то есть… – Столыпин покивал сам себе, дернул за ус.

Дверь распахнулась, в кабинет даже не вошла, а почти вбежала Ольга Борисовна.

– Петя, аппарат привезли!

Я сидел в дальнем конце стола, жена Столыпина меня сразу не заметила.

– Господин Калмейер лично приехал устанавливать! Будет делать операцию. Ой, Григорий Ефимович!

Я встал, приобнял опешившую Нейдгардт.

– Поздорову ли, матушка?

– Все хорошо. Вот для дочери ваш прибор привезли. Ноги лечить. Уже успешно апробирован в клинике доктора Калмейера.

– То не мой, то Божий парат!

Столыпин задумчиво перелистнул брошюру, покачал головой.

– Свыше мне то дается, да не всегда людьми принимается.

Я внимательно посмотрел на премьера, тот пожал плечами.

– Дорогая, я сейчас подойду. А ты, Григорий… Ладно, иди. Потом договорим.

* * *

После всех этих выкрутасов вернулся я в общину, зашел в кабинет и… как говорится, матка у меня опустилась.

Стоит и смотрит на меня та самая барышня из церкви, «Вика Андреева», и руки нервно так в муфточке ходят. А муфточка у нас что? Отличное место для пистолета.

И Дрюня, стервец эдакий, тоже тут стоит, хоть я ему сколько говорил, чтобы лишний раз тут не светился… Неужели за старое взялся, навел на меня дружков-эсеров?

Хорошо я в темных очках был и моего страха они не заметили. А я присмотрелся, так девица вся испуганная и в расстройстве, а Дрюня веселый такой и довольный, с таким лицами теракты не делают.

Прошел мимо них, плюхнулся за стол, чтобы скрыть дрожь в коленках.

– Ну, рассказывайте, голуби, чего да как.

– Такое дело, Григорий Ефимович, – начал, как и ожидалось, Дрюня, – вот, Елена Александровна… – Студент замялся.

– Да уж вижу, что не Терентий Парфенович. Случилось-то чего?

– Так это… вот… – продолжал находиться в прострации Андрей. – Встретил я Елену… привел.

– Так. Отставить мекать, излагай внятно, от-куда-куда-зачем.

– Член боевой группы. В розыске. Спрятаться негде. Привел, – отрубил бывший эсер.

Девушка мило так покраснела, задышала, но промолчала.

– Ай, молодец! Ты теперь всех своих сюда приводить будешь, чтобы у нас Охранка на загривке сидела? Евстолий, опять же, где служит? Ты думаешь, он слепой?

– Мои – это вы теперь, – насупился Дрюня.

Девица совсем разнервничалась, вот-вот слезу пустит… Красивая. Эхе-хе, грехи наши тяжкие. Повернулся я к ней.

– Садись, милая, говорить будем. А ты тоже сядь вон там, в уголке.

Я поразглядывал эсерку. Нет, не Вика Андреева, это мне в институтской церкви во время теракта показалось, но неуловимо похожа. Голубые глаза, светлые волосы, тонкая талия… Впрочем, при нынешних фасонах ничего наверняка сказать невозможно – юбка в пол, корсет и покрой надежно скрывают истинное состояние дел. Да и понятия о красоте нынче другие, первые девушки моего университета тут бы считались болезненно худыми. Вон, Анна Каренина, например – красивое лицо, полные руки, полные плечи, полный стан, как описал ее Толстой – была дамой в теле, а вовсе не как мы привыкли видеть на киноэкране.

Нервничает, того и гляди, муфточку клочьями пустит. Роста немного ниже среднего, худые руки, розовое ушко… стоп, не о том думаю.

– Так что же молчишь, Елена Александровна?

– Не знаю, что говорить… – прошептала она в сторону, стараясь не глядеть на меня.

– А с главного начни. Кровь на тебе есть?

– Нет! – испуганно вскрикнула она и спрятала лицо в муфту.

– Бомбы делала?

– Нет… – уже спокойнее ответила девушка.

– В скольких акциях участвовала?

– В одной… вы сами видели.

– Ничего серьезного не поручали, привезли, небось, на дачу финскую, потом сказали ходить за градоначальником, примечать, так? – спросил я наобум и угадал.

– Да, а откуда вы… – глаза ее удивленно расширились.

Медленно, но верно, я принялся пикировать в этот синий омут. Пришлось внутренне встряхнуться, чтобы не «пропасть» окончательно.

– Оттуда, милая, – потыкал я пальцем вверх, – оттуда. Молитесь, и воздастся вам.

– А что со мной будет?

– А ничего. Бояться тебе нечего, дружки твои, кто не в крепости сидит, в бегах давно. Ты лучше скажи, что делать умеешь?

– Учительница, – подал голос из угла Дрюня.

Но я так зыркнул на него, что он стушевался и сделал вид, что его тут нет.

– Учительница? Вот хорошо, прямо по молитве, спасибо тебе, Господи! – я широко перекрестился на образа.

Тут ее и прорвало. Девочка из хорошей семьи, папа целый полковник, как водится, помоталась за ним по гарнизонам, пока он в чинах рос. Насмотрелась и на тупость армейского быта, и на то, что вокруг делается. А когда учительскую семинарию закончила и в училище пришла работать, наслушалась историй от детишек.

А потом все обычно – сильно поссорилась из-за одного талантливого, но неимущего ученика и с начальством, и с попечителями. Максимализм, категоричность в суждениях, и при первом удобном случае ей отказали от места.

Ну и «товарищи» к ней давно присматривались, а тут такой случай, настропалили, в Питер отправили, там ей еще немного мозги прокапали – и вот без пяти минут террористка. За народное дело, против кровавых сатрапов.

Но, похоже, до конца зомбировать не успели или не смогли, насколько я видел, она не врала. Ну или передо мной великая актриса, куда там сарам бернар или ермоловым с комиссаржевскими.

Договорились – пока поживет в общине, потом я ее в детколонию учительствовать определяю, а она мне тайник сдает, где бомбы хранятся. Потому как без такого с ее стороны обратный ход включить – как нечего делать. Можно было додавить и выведать и про членов группы, и про явки-пароли, но тут это считается противным порядочному человеку, никак нельзя-с, так ведь и сломать девушку можно. А бомбы – они неживые и многих неживыми сделать могут, все в рамках христианской морали.

* * *

Отгуляли веселые Святки, и я отпросился у царского семейства на богомолье, в Троице-Сергиеву лавру. Ну, типа нагрешил на праздниках, пустился в разгул после Рождества. Аликс все старалась наладить меня куда поближе, лучше всего в лавру Александро-Невскую, чтоб под рукой был, но мне в Москву, в Москву, как Чехов писал.

Синий вагон встретил меня уютом и теплом, часть попутчиков поначалу глядела с удивлением, но через час после отхода поезда и шепотков по углам мой социальный статус прояснился. Это сиволапому мужику Распутину в первом классе ездить нельзя, а вот дворянину Тобольскому, другу и молитвеннику царской семьи, вполне можно. И даже, как оказалось, весьма полезно.

Впрочем, единственный мой сосед по купе изначально глянул на меня беглым взором без интереса и уткнулся в книгу, на немецком. Наверняка профессор, вид соответствующий – «тимирязевская» борода, круглые очки, высокий лоб… Разве что залихватская прическа наводила на мысли о казацком чубе.

Ехал я и думал: а что с этим профессором после революции будет? Часть профессуры от голода-холода в Гражданскую перемерла, невзирая на солидные «академические пайки», часть в эмиграцию подалась, некоторых в двадцатые-тридцатые годы репрессировали за длинный язык и завиральные идеи, а то и просто так, за компанию. Остальные, конечно, встроились в новую систему, ордена получали и Сталинские премии. Вон, тот же академик Вернадский с его не сильно марксистскими взглядами куда как обласкан был, у нас в Питере на Выборгской стороне улица его имени есть, а в Москве вообще проспект назвали, да еще какой.

А это не он ли сам напротив сидит? На портретах, что я видел, Вернадский все больше седой дедушка с умственным взором, а борода, очки и прическа суть признаки динамические, кто угодно такие носить может. Надо бы глянуть, что он там читает.

С грехом пополам, извернувшись на диване, сумел подглядеть: Mineralogie чего-то там, а Вернадский вроде как геолог начинал. Все равно неясно, но визави мои телодвижения заметил и, отложив книжку в сторону, несколько иронически спросил:

– Наукой интересуетесь?

– По мере данных Господом сил.

Он глянул на крест у меня на груди и так же иронически продолжил:

– И зачем же вам наука?

– Мыслю, что от ученых людей крестьянину большое облегчение выйти может.

– Какое же? – подвинулся сосед на диване.

– Так землемеры же, почвоведы разные, врачи да учителя. Когда человек ученый есть, многое проще да быстрее делается, только понимание иметь надо, а не отвергать все, милостью Божьей данное.

– Вы полагаете науку Божьей милостью?

– А как же, – подтвердил я и пошел напрямую: – Да что же это мы, разговоры разговариваем, а не назвались, уж простите великодушно, Григорий Распутин, Тобольской губернии уроженец.

– Вернадский, Владимир Иванович, ординарный профессор Московского университета.

Угадал! Он самый, академик Вернадский!

– В Петербург по ученым делам, поди?

– К сожалению, нет. Политика.

Я удивленно поднял брови. Нет, потом Вернадский вроде бы стал кадетом, но в первую революцию ничем не отметился. Он заметил мою реакцию и объяснил:

– Ездил завершать дела, связанные с выходом из членов Государственного Совета. Был избран от университетов, а летом вышел в знак протеста против роспуска Думы.

– Струсили, значит… – решил я спровоцировать профессора на эмоции. Так человек лучше раскрывается. И это сработало.

Академик кинулся в объяснения. И про народную свободу, и про произвол властей, все как по нотам, программа партии конституционных демократов.

– Все это слова да отговорки, Владимир Иванович. Сколько раз за учеными людьми замечал – чуть что не по вам, сразу воротите морды, извиняйте, лица, и в сторонку, в сторонку, дескать, разбирайтесь теперь сами, без меня, такого умного. Грех это, гордыня. Вы за малых сих в ответе и бросать потому никак права не имеете, – малость перефразировал я одного французского летчика.

Академик аж пятнами пошел, руками замахал.

– А как же народ без водительства вашего? – решил дожать я его, дождавшись конца спича. – Оно, конечно, удобнее да благолепнее со своими друзьями-профессорами все обсудить да решить, да только Россия страна крестьянская и православная. У нас на каждого профессора тыщи землепашцев, а вы все хотите помимо них да над ними придумать, а потом эдак с барского плеча вниз кинуть – пользуйтесь, мол. А коли что не по вам – удрать в знак протеста, хе-хе. Сделал все что мог, совесть чиста. А вот фигу вам!

Дожимал я Вернадского долго. Почти всю дорогу до Москвы. И в итоге дожал. Признал академик мою правоту.

– Это народ вас выродил, выучил, недоедал, чтобы вы учеными смогли стать. Должны вы ему, Владимир Иванович! Ой, как должны!

Уже пошли пригороды Москвы, я увидел, что Вернадский растерялся.

– Что же делать?

– Идите ко мне в партию. «Небесная Россия». Сам царь добро дал на нее.

– Его императорское величество?

– Так и есть. И со Столыпиным у меня по-хорошему все. Вот увидите, какие дела закрутим вместе. Заодно и должок народу отдадите. Все ради него затевается!

Галантерейщик и кардинал – это сила! В моем случае крестьянин и профессор. А если без шуток – Вернадский мне был нужен. Глядишь, умеренную интеллигенцию в партию за собой притащит. Придаст «небесникам» вес и авторитет.

– Хорошо, я подумаю… – кивнул академик. – Человек вы очень своеобычный. Может, что-то и получится. Думаю, надо вам для начала встречу с моими коллегами устроить.

– А устройте, Владимир Иванович. Мне шибко интересно, что умные люди думают.

Паровоз издал громкий гудок, я увидел начало перрона. Мы обменялись с академиком контактами, и я понял, что Москва меня встречает вполне хорошо. Успех надо было закрепить.

Глава 16

Московские иоанниты встретили меня настороженно, о событиях в Питере они уже знали, а тут сама новая метла приехала. Потому я сразу разгон учинять не стал, хотя было за что – портреты Иоанна Кронштадтского так и висели в красных углах наравне с образами.

Выслушал старших, раздал привезенную с собой литературу – программу «Небесной России», газету «Слово», нечто вроде методички по устройству общины, которую мне накорябали капитан и Мефодий Акинфич, а Елена привела в удобочитаемый вид.

В груди приятно защемило. Лена, Лена… Эсерка оказалась на деле весьма свободных взглядов. Стоило Лохтиной отъехать на крещение к родственникам, девушка ничтоже сумняшеся запрыгнула ко мне в постель. Зашла в кабинет по какой-то надобности, сама заперла дверь.

Чулок, корсета под платьем уже не было – подготовилась!

– А как же Андрей? – заикнулся я, поднимая ей подол и целуя в шею.

– Мальчишка, – хрипло ответила Елена.

* * *

В Москве я назначил ответственных, озадачил – сам общинный дом вычистить-выскоблить, и разослать по городу людей, присмотреть, где можно организовать приют. Сам же сел за московские газеты, посмотреть, чем город живет.

Фельетоны про рождественское и святочное обжорство до чеховских высот не дотягивали, светская хроника меня интересовала мало, но вот в позавчерашнем сытинском «Новом слове» обнаружилась заметка о приезде в город графа Толстого. Того самого, бородатого-сапогатого.

А за Львом Николаевичем, насколько я помнил, целое движение числилось, его именем названное – толстовцы. И его последователи по всей стране создавали колонии или, как их еще называли, культурные скиты. Рядом с Москвой вроде должна такая быть… или рядом с Тверью, не помню. Много их было, все потом под каток репрессий попали при советской власти. Что любопытно – не только в России были у графа сторонники, а по всему свету, вслед за мировой литературной славой. Вон, даже Махатма Ганди начинал как толстовец, а потом развил идею ненасилия до сатьяграхи.

А еще за Толстым пошла крупная секта, духовники или молокане… Давно читал про них и мельком, точно не помню. Вроде они потом всем скопом в Канаду переселились.

Принципы толстовства в целом к моим идеям подходят, разве что с непротивлением и вегетарианством надо подумать. Я, положим, понимаю потенциал непротивления, Ганди-то колониальный режим в Индии свалил ненасильственными методами, но вот поймут ли остальные? Примут, не примут? А вот к «я веган!» относился плохо, хотя в теле Распутина мяса почти не ел, предпочитая рыбу. Возможно, это из-за того, что все известные мне веганы довольно бесцеремонно навязывали свои убеждения. Если здесь такие же – нафиг-нафиг. А вот всеобщая любовь и нравственное совершенствование и у нас в программе записаны, а то же толстовское «опрощение» это, по сути, более моральный вариант дауншифтинга.

Так что граф это не только всемирно известный писатель, но и пять-шесть килограммов легкоусвояемого… то есть серьезный ресурс, даже если толстовцы станут не участниками «Небесной России», а хотя бы союзниками. А значит, срочно нужно идти и говорить с дедушкой, Толстому-то уже под восемьдесят, сколько ему жизни осталось?

Я свернул газеты и быстренько набросал тезисы, которые посчитал нужными обсудить со Львом Николаевичем. Еще раз окинул хозяйским взором суету в общинном доме, шикнул на сунувшихся было ко мне двух мужичков, оделся и вышел на улицу.

Извозчик сыскался сразу, на углу – сидел на козлах саней, запряженных меланхоличной лошадью, хрупавшей овес из надетой на морду торбы. Судя по справному зипуну и аккуратной барашковой шапке, он был не из «ванек», а работал круглогодично.

– В Хамовнический переулок сколько?

Автомедон оценил мой прикид и уверенно заявил:

– Полтинник.

Это была слишком высокая цена, от общины иоаннитов в Замоскворечье езды было полчаса не торопясь, за такое брали тридцать копеек, что я и предложил. Возница тут же начал торговаться, указывая на отличное состояние саней, полости, выезженную лошадь, цены на овес, скорость дрейфа айсбергов… Сговорились на тридцати пяти.

– В Хамовническом куда прикажете, барин? – спросил извозчик с некоторым оттенком разочарования, снимая торбу с лошади и устраиваясь на облучке, или как его там называют.

– Графа Толстого дом знаешь?

– Знаю, как не знать. Граф-то сам никогда не ездит, все пешком ходит, как простецы, а вот домашние его, бывает, кликнут кого из наших. Или к ним кто едет, давеча двух господ возил и на неделе еще одного. Только зря вы едете.

– Это почему же?

– Не принимают граф нынче, хворые, прежних седоков развернули и вас развернут. Я ради такого дела даже подожду, обратно довезу.

От этих слов я задумался, действительно – чего это я так нахрапом? Не к полицмейстеру еду, к властителю дум, как тут принято выражаться, без предупреждения, здрасьте, я ваша тетя! Может, стоило сперва посыльного отправить, договориться о встрече…

А неплохо граф устроился. Добротный дом, правда, не сильно господского вида, службы, сад как бы не в гектар, сторожка при воротах. Там-то я и обломался с визитом. Дворник на мой вопрос заявил, что никак невозможно, а в ответ на нетерпеливое движение к калитке попросту запер ее перед моим носом.

Нет, надо «распутинские» методы развивать. Шел бы нахрапом, отодвинул стража ворот и все, внутри. Ну да ладно, оставил «Слово» с программой, просил передать Льву Николаевичу для ознакомления, карточку с адресом. Не ответит завтра – приеду еще раз, только с подготовкой.

Извозчик, ухмыляясь в бороду, распахнул полость:

– Прикажете обратно, барин?

– В «Славянский базар», тридцать пять, – назвал я единственный известный мне московский ресторан из числа приличных.

Еще я помнил «Тестов» и «Яр», но насчет первого был не уверен, существует ли, а второй служил для загородных загулов. А мне-то всего и надо поесть по-человечески, у иоаннитов стремно, пока они там все не вычистили.

Ух! Вот это да! Я не ожидал, что главный зал ресторана такой высоченный, этажа три, не меньше. Да и окна в три яруса, точно три этажа. Ну и все остальное под стать – колонны, капители, фонтан посередине, купидончики… Пригляделся – а между окон второго яруса бюсты русских писателей, культурное место! Да, питерскому студенту такое не по карману было, так хоть сейчас оттянусь.

Метрдотель, почтительно кланяясь, провел меня мимо черного резного буфета во всю стену, уставленного закусками, до небольшого столика – от кабинета я отказался, что там делать одному? Рядом немедленно материализовался официант во фраке и начал нараспев предлагать блюда из меню – расстегаи, скоблянку, дичь…

– Ты, милай, не суетись. Что из не мясного есть, грибочки, рыбка там?

– А как же-с, собственный аквариум со стерлядью, желаете по-монастырски?

Я пожелал. Ну и по мелочам. А пока сервировали стол, огляделся по сторонам. Публика штатская и, похоже, по преимуществу купеческая – по обрывкам долетавших до меня разговоров стало ясно, что обсуждали удачные или неудачные сделки, расклады на бирже и тому подобное. Офицеров, заполнявших питерские рестораны, видно не было, но вот что меня удивило – за парой столиков сидели в одиночестве дамы. По нынешним временам это из ряда вон, женщине в общественное место можно только в сопровождении мужчины. Вот, кстати, и еще одно направление – эмансипация и равноправие, половина населения России сразу за меня будет.

– Добрый день, Григорий Ефимович, позвольте составить вам компанию?

Рядом стоял невысокий шатен, молодой, хорошо одетый, ухоженный, но… точно незнакомый. Я удивленно поднял бровь.

– Алексеев, Борис Александрович, товарищество «Владимир Алексеев».

Держался он спокойно, не было в нем эдакой скользкой ловкости, с которой всякие жучки, что сейчас, что на сто лет позже, начинают втираться в доверие. Я указал на стул сбоку.

– Алексеев? Константину Сергеевичу не родня ли? – наудачу спросил я, вспомнив настоящую фамилию Станиславского и то, что он как раз был из московского купечества.

– Седьмая вода на киселе, – улыбнулся Борис, – мы из разных ветвей, четвероюродные, кажется… но приятно, что такой человек знает наших московских знаменитостей.

– Какой такой? – следовало определиться с самого начала.

– Ну как же, вы не думайте, что мы тут не ведаем, что в столице происходит. И про царскую семью, и про покушение на градоначальника, и про «Небесную Россию» читаем, знаете ли.

Тем временем на стол начали выставлять закуски с подноса. Я сделал приглашающий жест рукой, но Алексеев вежливо отказался, спросив только бокал вина у официанта.

Разговор поначалу касался московских впечатлений, например, Борис объяснил мне, что «Славянский базар» – единственное в Москве место, где замужняя дама может позавтракать или пообедать в одиночестве, не опасаясь за свою репутацию. Понемногу и весьма умело он сворачивал на «Небесную Россию», и я, кажется, сообразил, в чем дело. В программе же указано было, что мы принимаем христиан всех конфессий, а московское купечество – оплот старообрядцев – сейчас как раз ищет возможности влиять на политическую жизнь страны. Рога-то им с Декабрьским восстанием пообломали, все затраты в песок ушли, вот они и начали прощупывать другие направления. Тоже хороший ресурс, денежный, во многом совпадаем. Так что я уверил собеседника в полной искренности программы и мельком сообщил, что дня на два, на три уеду в Сергиев Посад на богомолье, а потом буду разбираться с делами общины. Борис просил обязательно с ним связаться по возвращении, оставил карточку (даже с номером телефона!) и откланялся. Надо полагать, сообщит старшим, и, если они действительно заинтересованы, меня ждет встреча с московскими тузами.

Прощупав мои воззрения вдоль и поперек, Борис, как только подали горячее, откланялся со словами «Не буду мешать».

Знал, знал он, что разговаривать, имея перед собою стерлядь по-монастырски, никак невозможно – это же ум отъесть можно! Рыбка, свернутая на тарелке кольцом так, что держала себя ртом за хвост, оказалась выше всяких похвал, я и не заметил, как она вся растаяла во рту и внезапно закончилась.

Счет принесли – три рубля с копейками, немало для позднего завтрака. Впрочем, тут некоторые хитрованы, как рассказал тот же Борис, заходили хлопнуть рюмку водки, а к ней закуски с буфета, как тут называли шведский стол, шли бесплатно. Я еще посидел немного, поглядел, как расходится публика – наступала дневная пауза, вечером ресторан снова будет полон. Да, эти три царских рубля сколько будет на наши деньги? Тысяч двадцать, двадцать пять? Это даже президентских стипендий три штуки, а обычных – десяток, не разбежишься… Там хрущевка на окраине, тут дворцы… сижу вот в знаменитом кабаке, понтуюсь перед олигархами, а мог бы Вику обхаживать… Или не мог?

Что-то меня развезло, наверное, от выпитой мадеры – организм Гришкин принимал ее на ура. Гнать эти мысли, гнать, иначе разнюнюсь, а нюнить нельзя, я на такие высоты взлетел, что нужно молотить крыльями, чтобы не упасть. И такой воз на себя взвалил, что без уверенности не вывезти. Так что пищи, но тащи, Гриша.

Сергиев Посад впечатление произвел совсем обратное ожидаемому. В XXI веке я тут не был, но нас, историков, возили по разного рода местам вроде «Золотого Кольца», и везде хотя бы «туристский центр» был приведен в порядок, дороги подновлены, все покрашено-побелено. В самом крайнем случае – стояли леса и ограждения и висели объявления «работы по реставрации объекта культурного наследия федерального значения ведет ООО такое-то, окончание работ тогда-то». А тут… И сама лавра выглядела запущенно, как будто с момента осады поляками на нее денег не нашлось, и городишко вокруг нагнетал уныние. Как там гоголевский Городничий говорил: «Возле того забора навалено на сорок телег всякого сору. Что это за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор – черт их знает откудова и нанесут всякой дряни!» И точно, везде валялись старые доски или колья, груды мусора, бегали не сильно упитанные собаки и даже снег не мог прикрыть всю неприглядность картины. И вот это вот все надо привести к нормальной жизни, не слишком ли ты замахнулся?

Но потом постоял на службах, послушал об основателе обители Сергии Радонежском и душой успокоился. То ли прежний Гришка вылезает, то ли я сам во все это втягиваюсь понемногу, но в последнее время посещение церквей действует на меня умиротворяюще. Даже невзирая на разговоры со здешними насельниками.

Первый было наехал на меня из-за размера креста, но шедший сзади монах секретарского вида сопоставил синий шелковый сюртук, очки, распахнутую шубу с читанным в газетах и шепнул иерею на ухо. Хорошая штука популярность – тот сразу утих, и дальше мы общались вполне культурно, без наездов. После обещания крупного пожертвования так и вовсе стали чуть ли не лучшими друзьями.

Потом подтянулись и другие иереи да монахи. Всех интересовало мое отношение к патриаршеству – надо полагать, круги от вброшенной идеи добрались и сюда. Проговорил почти на автомате всю программу партии и заметил, что попы местные четко делятся на три группы: кто побойчее да помоложе – поддерживают, кто постарше и уже имеет вес и положение – сомневаются. Ну и болото, как всегда, как же без него – куда ветер подует, туда и пойдут, этих почти половина. Но слушали внимательно, а напоследок даже накормили обедом в трапезной, на стерлядь по-монастырски тут не расщедрились, но все равно было очень вкусно. Жаль только, что ни настоятеля, ни его заместителя я не застал – у митрополита Московского и Коломенского дел и так было выше крыши, а наместник, архимандрит Товия, человек преклонного возраста, болел.

Стоило вернуться в Москву, как я оказался в центре общинных дрязг. Видимо, до местных иоаннитов окончательно дошло, что обратного хода не будет, прежнее руководство не вернется, и челом бить теперь надо мне. Ну и понеслось – тащили все, от застарелых интриг за власть в общине до откровенного бреда, что имярек неправильно крестится, поскольку делает слишком большую паузу между вторым и третьим движением. Сссука, мне что его, с секундомером теперь проверять? Разогнал по работам, но помогло ненадолго – лезли, как карельские комары в щелку, и зудели, зудели, зудели… Надо тут все перекраивать и перестраивать, поставить крепкого мужика-руководителя, да где такого взять?

– Батюшка Григорий Ефимович, не прогневайся… – донеслось из приоткрытой двери.

И меня прорвало. Прогневался, да еще как – я тут сижу, голову ломаю, что профессуре говорить, что Толстому, планы составляю, аргументы подбираю, а им позарез надо наябедничать про неверно потраченные пятнадцать копеек!

Взвыл, собрался и удрал. Но напоследок сказал, что если через три дня дом не будет сиять чистотой и не будет найдено место под приют – всех разгоню.

Опять поехал в «Славянский базар», там же не только ресторан, там и гостиница, все вместе и самый центр города, до Кремля пять минут пешком, до Лубянской площади три. Там-то меня и догнал запыхавшийся Алексеев – оказывается, он искал меня еще у иоаннитов, и мы разминулись буквально на полчаса.

– Григорий Ефимович, так это прекрасно, что вы сюда переселились! Здесь можно и встречу провести!

– Какую тебе еще встречу, заполошный? – после скандала в общине я был мрачен.

Борис мгновенно уловил мое настроение и мягко, но настойчиво повлек обедать, по пути рассказывая московские байки и разные примечательные новости. А за столом довел желание некоторых промышленников-старообрядцев повидаться лично.

Во второй раз к Толстому я прибыл разве что не с крестным ходом – полсотни иоаннитов молились и пели у ворот, пока я пытался пробиться внутрь, заявляя, что не уйдем и будем тут хоть всю ночь стоять и молитвы читать. Видимо, такая поддержка и сработала – держать на морозе столько народу граф не рискнул, пригласил меня в дом. А может, оставленная программа помогла. Так или иначе, вот Лев Николаевич меня и принял.

Дом у него совсем простой, деревянный, досками обшитый. Никаких портиков или колонн, так, двухэтажная дачка. И то до недавнего времени это была окраина города, недалеко отсюда Хамовнические казармы с плацем, а дальше до самых Лужников огороды и выпасы. Клиники университетские десяти лет не прошло как построили. Оттого и сад такой большой, из-за него граф этот дом и купил, так-то он в знаменитой Ясной Поляне проживал.

Четыре часа мы с ним разговаривали. Гуляли по саду, обедали, спорили. Ну, как спорили – глыба, его с места не сдвинешь, всю жизнь свои убеждения шлифовал. Да и как мне с ним спорить, если он Гришки старше вдвое, а меня самого в три с половиной раза? Смотрит – сверху вниз. Уж я и так, и эдак, и программу расписывал, и перспективы, и то, что будет кому слово за колонии толстовцев замолвить, и даже пытался давить на сходство названий газет – у нас «Слово», у них «Свободное слово», все никак. Не любил Лев Николаевич церковь, власть и политику, истинный анархист в высшем смысле этого слова. С отношением к церкви я даже согласился, поскольку тут она синодальная, то есть не самостоятельная, встроенная в государственные структуры. Эдакое Министерство православия, со всеми бюрократическими минусами и насаждением своих порядков государственными мерами, вплоть до арестов и каторги. Хорошо хоть Манифест веротерпимость провозгласил.

Вегетарианство я старательно обходил, побаивался, а ну как начнет навязывать? Но нет, Лев Николаевич тут не давил, удовлетворился моим ответом про постную пищу. Приврал я, конечно, но как по мне, вопрос даже не второстепенный, нечто вроде пунктика.

Зато Толстому хорошо зашли мои мрачные прогнозы про будущее России. Смута будет нарастать, погибнут миллионы и миллионы… Слегка проканало.

Закончили тем, что граф обещал написать десяток статей для «Слова», а я – их опубликовать. Ох, чую, грандиозная бомба будет, умеет классик ежа подбросить. Да и меня церковники попытаются сожрать за такие контакты с отлученным от церкви. Эх, ладно, живы будем – не помрем!

Напоследок Толстой прямо-таки огорошил – заявил, что если наша затея с детскими колониями не потухнет через год, пойдет в рост, то он вот этот дом-сад и все что тут есть завещает новому приюту. Вот это я понимаю, красивый жест!

Общение с мировым авторитетом привело даже в некоторую эйфорию, и, остывая по дороге в гостиницу, я задумался – а не слишком ли широко я замахиваюсь?

Толстовцы, сторонники патриаршества, старообрядцы, интеллигенция, крестьяне… В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань, да? А потом сообразил – я ведь не военизированную структуру создаю, не передовой авангард или там партию нового типа, а движение единомышленников. Где может быть всякой твари по паре – диверсификация и широкий ассортимент! Не хочешь жертвовать на стремную полусектантскую общину иоаннитов – жертвуй на культурные скиты, не хочешь на них – жертвуй на партию, неохота с политикой связываться – вот тебе детские колонии. Как там Остап Бендер говорил – мы поможем не всем, а только маленьким беспризорным детям, да? Вот пусть и помогают.

Глава 17

В Кинешму ехать я не собирался, но пришлось. Капитан в телеграмме отчитался о поездке по волжским иоаннитам, и все вроде бы ничего, но вот в Кинешме вышел затык. Там были скорее не иоанниты, а сочувствующие, и они, что особенно странно, сумели создать крепкую и вполне финансово самостоятельную общину. А раз так, то ее руководители после смещения откровенно сектантских лидеров «столичного центра», да еще и вдалеке от него, почуяли волю и теперь оглядывались на предмет самим чего-нибудь возглавить.

Можно было все решить силовым путем – кого припугнуть, кого церковникам сдать, кому бока намять, – но это мгновенно бы стало известно, и от нас могли отшатнуться только-только приведенные под руку ячейки. Вот капитан и спрашивал совета, что делать, причем он обоснованно предполагал, что мое появление может правильно подействовать на «местное руководство».

Я и поехал, тем более что железная дорога до Кинешмы была, всего-то ночь в поезде. Но выспаться мне не удалось – не успел я сесть на свое место в вагоне, как на входе послышался громкий разговор с кондуктором. Затем по коридору простучали дробные шаги, шедший последовательно открывал и закрывал двери во все купе, пока не добрался до моего.

– Вот вы где! – радостно сообщил неизвестный мне лобастый интеллигент с общепринятой тут бородкой а-ля Чехов.

Но тут же притормозил:

– Прошу простить, Григорий Ефимович, что так бесцеремонно. Приват-доцент московского университета Булгаков, Сергей Николаевич.

Оба-на, вот это зверь на ловца выбежал! Философ, экономист, богослов, в молодости марксист, а потенциально – православный священник и эмигрант, но это мы еще посмотрим. А зверь тем временем эмоционально и возбужденно рассказывал, как услышал про «необыкновенного мужика» от профессора Вернадского, как прочитал программу «Небесной России», как кинулся меня искать и вот только догнал!

– Да вы садитесь, Сергей Николаевич! Чего стоять-то, – расстался я с мечтами спокойно отдохнуть в пустом купе. – Вы как, до Кинешмы поедете?

– Да куда угодно! Вы не представляете, какое чудо эта ваша программа!

Да уж, все чудесатее и чудесатее. Оказывается, Булгаков давно носился с идеей создания «Союза христианской политики» и увидел в «небесниках» воплощение своей мечты.

– Это очень хорошо, что вы пытаетесь перехватить экономические и социальные требования у революционных партий! Цель ведь у них верная, только методы поганые, уж я-то знаю, – разливался Сергей Николаевич.

А я слушал и думал, как все удачно складывается. Вот готовый идеолог движения, причем он подходит на эту роль гораздо больше, чем я. И по образованию (духовной семинарии и юридическому факультету), и по знанию местных условий, да и по складу ума, похоже. Все один к одному, даже совпадение взглядов.

– Нравственный материализм – это болезнь! Она погубила римскую цивилизацию, погубит и Европу! Только здесь в России, где так высоки тяга к правде и справедливости, потребность в действенной вере, могло родиться такое движение!

Да, зацепила Сергея Николаевича моя писанина. Ну так это и хорошо. Спорили, вернее, соглашались мы полночи, причем Булгаков от широты охвата пришел в еще больший восторг, еле-еле удалось его утихомирить и немного подремать до утра.

Перед приездом удалось даже немного поработать с бумагами. Пока Булгаков сопел в две дырки, я изучил финансовую документацию московских иоаннитов (почти тридцать тысяч годового доход от пожертвований и сдачи в аренду недвижимости – нехило так), почитал брошюру, что мне вручил в конце нашего разговора Толстой.

С этой брошюрой вышло любопытно. В 1904 году Толстой отправил статью «Одумайтесь!» своему издателю Черткову. В ней он крыл царя за войну с Японией. Ту самую, которую начали узкоглазые соседи потоплением «Варяга» и «Корейца». Досталось всем, не только Николаю. Дипломаты, журналисты, генералы, короче, вся элита была скопом записана в разжигатели. Разумеется, Толстому за такое предательство национальных интересов прилетело. И слева, и справа, и сверху, и снизу. Большинство русских газет, которые до этого носили графа на руках, были искренне возмущены, а особенно тем фактом, что статью напечатала британская «Таймс». Вот, посмотрите, в чью дуду дудит граф. Мы тут все силы страны напрягаем в борьбе против «желтолицых чертей», а Толстой играет на одну руку с «англичанкой», которая, как известно, «гадит».

А еще графу вменили подрыв основ православия. В статье он прошелся и по практике целования «безобразных икон». Вот прямо так и написал. Англичанам что? Ерунда. А нашим патриотам стало сильно обидно. Граф стал персоной нон грата почти во всех салонах обеих столиц.

Не имея возможности опубликовать статью в России, Толстой напечатал ее в виде брошюры. Но и тут ничего не выгорело – большую часть тиража власти арестовали.

Остались вот такие раритеты, как у меня в руках. Я повертел брошюру – засунул ее в Библию, под обложку. Однако крамолу везу… До первого обыска.

Капитан и Дрюня встретили на перроне, расшугали носильщиков, и мы сквозь краснокирпичное здание вокзала вышли на площадь. Мы – это я, Стольников, Дрюня и… Булгаков. Несмотря на то, что он сорвался из Москвы без багажа, Сергей Николаевич горел желанием посмотреть на наши «низовые организации». И никакие лекции и прочие обязанности в университете его не остановили – отбил телеграмму об отпуске и двинулся с нами. Ну, как с нами, я попросил его прописать нас в гостиницу, а сам накоротке поговорил с «боевой группой».

Слухи о финансовой самостоятельности кинешемской общины оказались несколько преувеличенными. Как доложил Дрюня, местные иоанниты зарабатывли деньги не сами, а доили некоего спонсора, но больше ему узнать не удалось, от посторонних «городских» сектанты шарахались.

Выручил Распопов – потолкавшись по городу пару дней, он подловил одного из общинников на базаре и сумел вчера выспросить, что да как. Деньги поступали из Вичуги, нынешний глава кинешемцев, пробивной мужичок, сумел подписать на ежемесячные выплаты одного из вичугских фабрикантов, Александра Федоровича Морокина. Пришлось наводить еще справки, и я прямо ахнул, что тут творилось. Ну, про Иваново-Вознесенск и Орехово-Зуево те, кто историей русской промышленности интересовался, знают, а вот Вичугский край как-то в тени остался.

Если кратко, то история почти такая же: крестьяне-староверы, ткацкие и прядильные фабрики – часть основали, часть выкупили, раскрутили уезд и город. Чтобы власти не слишком давили, перешли в единоверие. Ну как перешли… Официально да, но продолжали поддерживать беспоповцев и даже бегунов, которых даже среди староверов полагали сектантами. Так что зуб даю, они в синодальную церковь записались для вида, чисто как евреи в средневековой Испании.

Фабрик в округе насчитывалось десятка два или три, почти в каждом крупном селе в уезде, работали на них из поколения в поколение, жили в собственных домах, разводили огороды и живность. Оттого отношения между трудом и капиталом тут были патриархальные – почти все промышленники-староверы поднялись на капиталах, которые поручили им «водить» общины. И это отношение очень чувствовалось, несмотря на то, что власть всеми силами весь XIX век эдакий анархо-синдикализм душило. Да, фабриканты все больше и больше считали себя «владельцами», а не выборными от «опчества», как родоначальники, но продолжали заботиться о своих рабочих. Строили школы, больницы, церкви – Булгаков поведал, что система народного образования в Кинешемском уезде считается одной из лучших в России.

Решили мы с Сергеем Николаевичем съездить на такое благолепие посмотреть, тем более от Кинешмы было пол-лаптя по карте. Но сперва я навел порядок в общине – самозваного главу сместил, невзирая на его угрозы нажаловаться «самому Александру Федоровичу». Общинников строем сводил в церковь на молебен, к вящей радости местного попа – кому охота в своем приходе если не секту, то полусекту иметь? Епархиальное начальство не похвалит. А так – побеседовал с отцом Севастьяном, разъяснил ему политику партии, уверил, что ни-ни от официальной доктрины, да заодно его самого в небесники сагитировал. Ну и прежним манером погнал иоаннитов искать места под приюты.

А сам с Булгаковым – к Морокину. Дед уже старый, основательный. Глядишь на такого и сразу понимаешь, как род с самых низов наверх пробился. Первая гильдия, почетный гражданин, все дела. Четыре или пять фабрик, несколько тысяч рабочих. С образованием, да своими идеями – даже книжки писал. Про русскую промышленность и народную трезвость. В смысле, что ограничение продолжительности рабочего дня вредно, поскольку приведет к пьянству в свободное время, а пьянство – к обнищанию.

Поначалу он нас чуть не погнал с порога, стоило только про иоаннитов заикнуться, видно, достали его местные дрязги. Но я успел подсунуть ему брошюру партии. Пока он ее листал, я чуть было не рассмеялся – веду себя чисто как свидетель Иеговы, не желаете ли поговорить о господе нашем, Иисусе Христе? Нате вам книжечку почитать. А потом смешок-то задавил и подумал – чего ржать-то, вполне рабочая методика. Написать эдакий «Катехезис небесника», где простыми словами для простых людей все объяснить, и пустить мою пехоту по домам. Заодно и при деле будут. И вообще, дать им план по окучиванию, с ежемесячными показателями и отчетами.

Незнамо куда бы меня унесло, но Морокин закончил знакомиться с нашим изданием и перешел к разговору. Идею с приютами он оценил, кинешемский обещал поддержать, если мы там наладим техническое обучение. Ну а что, вот потому-то он и миллионщик, умеет одним ударом двух зайцев убивать – и благотворительность, и подготовка специалистов для его фабрик. В программе партии ему больше всего понравилось про веротерпимость и прием христиан всех конфессий, так что, глядишь, вместо бегунов каких денежка к нам пойдет. Ну и напоследок пригласил заехать в Вичугу, вернее, в стоящее впритык к ней село Гольчиху, где его фабрики, ткацкая и прядильная.

И тут меня, что называется, пробило – сложились «Вичуга» и «ткацкий», и я вспомнил про реферат, который писал для Вики Андреевой в бесполезных попытках охмурения. Эх, как давно это было… Реферат был про социальные практики 1930-х годов в Советском Союзе, и там, естественно, упоминалось стахановское движение и как его часть – движение виноградовское. Последнее родилось как раз в Вичуге, где ткачиха Дуся Виноградова взялась обслуживать то ли пятьдесят, то ли сто станков разом, при том, что все вокруг работали на десяти-пятнадцати. Я тогда еще удивился, не показуха ли, и посмотрел подробнее – нет, не показуха, во всяком случае, вначале. Фокус был не в ткачихе, а в новой организации труда, которую фабричные делегаты подсмотрели в поездке по США.

Вот я в качестве благодарности Морокину и выкатил «американских ткачей», про которых мне якобы писали земляки, уехавшие за океан. Что к станкам подпускают самую ловкую из ткачих, а ей в помощь дают мастеров, ремонтников и кого-то там еще.

– Отрывщицы, заряжальщицы, заправщики основ, – подсказал фабрикант.

– Истинно, так и в письме было, и что, расставив людей по-новому, выработку подняли на пятую долю.

Дед хмыкнул, но явно задумался, наверное, будет пробовать. А если он не сподобится – расскажу кому еще, текстильных магнатов в России много.

И поехали мы с Булгаковым в Вичугу – не отказываться же от приглашения, коли мы и сами туда собирались? Симпатичный такой городок, прямо на станции нас встретил конторщик с морокинской фабрики, его телеграммой вызвал нам на подмогу Александр Федорович. И повел показывать городок.

Парень закончил Кинешемское училище, книжки читал, родину любил и оттого расказывал интересно и складно. По всему выходило, что за город фабриканты принялись лет пятнадцать тому назад, как только в силу вошло новое поколение. Старое-то жило замкнуто, плодя анекдоты о своей скупости и поставляя прототипы драматургу Островскому. А вот новое поколение, с образованием и более широкими взглядами, начало город переустраивать. Вернее, не город, а конгломерат сел – Гольчиху, Вичугу, Бонячки, Тезино… Бонячки, кстати, название не исконное, как поведал провожатый, а подправленное для благозвучия, ранее начиналось на букву «В». Показал он нам солидные «казармы» для рабочих – трехэтажные, каменные, отдельно для мужчин, отдельно для женщин. Семейные предпочитали завести себе домик с хозяйством. Выстроили фабриканты и несколько церквей, и дома для духовенства – деревянные, с красивой резьбой. Парк разбили с клумбами, не забыли и себя – у каждой проходной, чуть в сторонке, стояло по зданию правления, в котором, по нынешнему обыкновению, обустроили и квартиры для себя. Их окна сразу можно было узнать по балконам – правлению-то балкон ни к чему.

И весь город был прочерчен красным пунктиром кирпичных заводских корпусов – ткацких, прядильных, снова ткацких и так по всему поселению. Сотни станков и тысячи веретен, и выросшие для обслуживания основного производства «непрофильные» заводы – котельный и чугунолитейный.

Фабрики ничем не уступали виденным в Москве и Питере, а вот по окружающей инфраструктуре даже выигрывали. Еще бы, отдельные здания столовой и кухни для рабочих, нечто вроде клуба – общественное собрание служащих при фабриках, богадельня для престарелых, отличная каменная баня на сотню-другую человек, несколько школ…

– А вон там господин Коновалов фабричную больницу начал строить, – с гордостью показал конторщик рукой на три размеченные делянки. – Будет главное здание и два флигеля, родильный приют и ясли для малолеток. Ампир!

Морокин, как ни странно, такое «расточительство» одобрял – оно хорошо ложилось в русло его идеи, что нельзя сокращать рабочий день и увеличивать зарплату, а то запьют. Тут вместо увеличения зарплаты фабриканты обеспечивали рабочим своего рода «социальный пакет», на который, в других условиях, уходила бы вся прибавка к зарплате.

– Староверов в городе много? – продолжал расспросы Булгаков.

Конторщик зыркнул на нас искоса, чуть задержал взгляд на моем кресте, но, видимо посчитав, что мы не опасны, ответил:

– Хватает. Даже те, кто в единую веру перешли, все равно дома старым укладом живут. Почитай, в каждом купеческом доме «уставщица» есть.

– Кто?

– Женщины такие, вроде служек в церкви. Они и в Писании начитаны, и всех дел – ведают моленными помещениями. Ну, и вообще всем, что с верой связано, праздниками там, постами и так далее. Строго блюдут.

Ага, старшие по бараку. Или нечто вроде комиссара, заместителя командира по религиозной части.

– А как у вас… ммм… в последние год-два?

– Так все спокойно. Это вон, в Шуе да Иваново-Вознесенском бузили, со стрельбой даже, а у нас тихо, по-семейному.

– А там такие же фабрики?

– Ну да, только еще и ситцепечатни есть, у нас-то воды для этого мало. Натканное туда и возим.

– Интересно бы посмотреть.

– Так у нас вагон с мануфактурой туда завтра с утра пойдет, могу устроить, доедете как в мягком, – улыбнулся парень.

На улице ко мне под благословение подошли несколько человек. В основном женщины.

– Отче, помоги…

– Молись за нас, Григорий Ефимович…

– Откуда меня тут знают? – поинтересовался я у конторщика.

– Чай не в Африке живем, читаем газеты, – ответил тот. – Недавно писали, что царевича вы спасли от болезни, корторую немцы на него наслали.

Булгаков невежливо засмеялся. Я тоже споткнулся, чуть не упал.

– Да… – пробормотал я. Как там у Тютчева?

Нам не дано предугадать.

Как слово наше отзовется, —

И нам сочувствие дается.

Как нам дается благодать.

– Простите что? – конторщик насторожился.

– Говорю, немцы тут ни при чем.

– Значит, жиды, – покивал сопровождающий. – Больше некому.

* * *

Да, двоякие чувства. Вроде образованный человек, а мысли дремучие. Или городок с его «соцкультбытом» – династии, поднявшиеся на выжимании из рабочих последнего, теперь щедро вкладывали деньги, как бы замаливая грехи основателей. Почему выжимая и замаливая? Мне вот очень запали в память две рассказки сопровождающего, одна про то, что его отцу платили так мало, что он в числе прочих ходил к купеческим домам побираться. Там после обедов выносили остатки, так многие рабочие без такой «благотворительности» и не выжили бы. И про то, как один из отцов-основателей возжелал стать почетным гражданином, для чего широко жертвовал церкви и уезду, а потом нажрался на ярмарке в Шуе и по дороге домой обоссал угол храма, невтерпеж было. Думал, что все разом уладит, да попик уперся, случился скандал, и дело до епархии дошло. Уладил, при деньгах как не уладить – дело в Кинешемской канцелярии «сгорело», а в обычной сельской церквушке появились серебряные царские врата, какие не во всяком столичном храме есть.

Обсуждали мы виденное с Сергеем Николаевичем долго, всю дорогу до Коврова – Шуя город чисто текстильный, а мы такое уже видели.

В Коврове же и другая промышленность имеется, вот ее посмотреть интересно. Ну и место знаменитое, там потом завод имени Дегтярева встанет, того самого, оружейника. Да и железная дорога тут серьезная – двухпутная, Москва – Нижний, с одноколейной веткой на Муром, оттого в городке большие железнодорожные мастерские имелись, а это значит, что есть настоящий пролетариат, не чета вичугским-шуйским патриархальным огородникам.

Настоящий пролетариат не подвел, уже на первом угловом доме от станции мы увидели листовку с призывами к стачке и со списком требований.

– Шапирограф, – пробормотал Булгаков, вчитываясь в содержание.

– Что?

– Гектограф по-старому. Простейшее устройство для размножения оттисков, – пустился в объяснения приват-доцент, – с желатиновой формы до сотни можно сделать, если крупный шрифт. А мелкий – штук двадцать-тридцать.

И пояснил в ответ на немой вопрос:

– Так расплывается же. Чем больше оттисков – тем ниже качество. Но простая штука, революционеры их любят. Ох ты!

Причина эмоционального возгласа открылась нам после очередного поворота – возле проходной фабрики, как впоследствии оказалось, бумаготкацкой товарищества Треумова, собралась толпа в несколько сотен мастеровых. Судя по тому, что преобладали тужурки и фуражки железнодорожников, они пытались снять с работы ткачей. То есть сами забастовали и вот пришли агитировать присоединиться. И надо сказать, вполне успешно агитировали, требования были вполне материальные и понятные.

Сухой и сутулый, с длиннющими руками работяга в заляпанном зеленовато-синими пятнами фартуке громко зачитывал листовку собравшимся, к которым по мере чтения присоединялось все больше и больше рабочих фабрики.

– Увеличение заработной платы! Которые получают до семидесяти копеек в день в полтора раза! До рубля на треть! От рубля на четверть!

– Откуда такой громкий? – спросил один из стоявших перед нами собравшихся приятеля.

– Сам не видишь? Весь в пятнах, в десяти водах не отмоешь, значит, из кубовой, красильщик.

А тот продолжал:

– Расценки согласовать и увеличить! Сверхурочные ограничить! Врача женщину для работниц!

Каждое предложение встречал одобрительный гул толпы, крики «Правильно!»

– Чистоту в цехах навести, вентиляцию наладить! Всех уволенных за прежние забастовки вернуть!

– Обратите внимание, Григорий Ефимович, политических требований уже нет, исключительно экономические, – шепнул мне Булгаков.

Но развить мысль не успел, дальше все покатилось, как в фильмах про революцию: «из-за лесу выезжает конная полиция». Любая толпа имеет IQ, равный IQ самого тупого ее члена, не было исключением и собрание забастовщиков – стоило одному придурку кинуть камень, как подключились остальные, и мгновенно закрутилось месилово. В себя мы пришли уже в кутузке, причем мне в суматохе перепало ножнами шашки, а Булгаков недосчитался пары пуговиц на пальто.

– «Толпа держала себя сдержанно, и было видно, что рабочие действуют по обдуманному плану, так как из среды ее не выделялся ни один вожак», – зачитал донесение молоденький жандармский корнет. – Ха, как бы не так, вот они, голубчики! Извольте видеть, двоих агитаторов из Москвы взяли!

– Корнет, вы уверены? – поручик, старше годами лет на десять, был полон скепсиса. И желания уснуть после бурной ночи, о чем свидетельствовали полузакрытые глаза и круги под ними. Не иначе в карты резался до рассвета.

– Так точно! Вот у этого, – корнет ткнул пальцем в меня, – в обложке Библии обнаружилось!

Поручик одной рукой подпер лоб, другой забрал брошюрку Толстого, перелистал…

– Запрещенное… что же, полагаю, двух этих господ надлежит этапировать в губернское управление. Займитесь, корнет.

Перекрывавший выход из купе второго класса жандармский унтер все время прятал улыбку в усы – больно уж смешно выглядел корнет, он не спускал с нас глаз все три часа от Коврова до Владимира и даром что не целился из револьвера. А мы, убаюканные стуком колес, привалились к стенке, а Булгаков ко мне, и задремали после всех перенесенных волнений.

Видимо, задремал и корнет – когда поезд свистнул, останавливаясь у перрона губернского города, он вскинулся, схватился за кобуру и, оглядев нас безумными глазами, неожиданно покраснел. Унтер старательно смотрел в сторону, чтобы не заржать. Корнет, подозревая в каждом встречном нападающего, а нас в непременном желании побега, вывел нас наружу. Красный цвет лица сменился бледностью – мальчишка совсем, лет двадцать от силы. Наверное, только выпустился из училища – и сразу такая удача, поймал двух крупных агитаторов, будешь тут нервничать!

Будь он постарше возрастом или опытом, сдал бы нас в губернском жандармском управлении дежурному и все, но желание отличиться подвигло его притащить «арестантов» к начальнику.

– Тобольский, Григорий Ефимович, из дворян… Из дворян? – поднял недоумевающий взгляд ротмистр.

– Пожалован именным указом, – солидно кивнул я.

– Григорий Ефимович… – повторил жандарм, и в глазах его мелькнуло узнавание. И глубокое понимание ситуации.

С видом, не предвещавшим ничего хорошего, он повернулся к корнету:

– Подождите в приемной!

Сиявший, как начищенный пятак, корнет недоуменно козырнул и вышел.

– Прошу прощения, Григорий Ефимович, – встал из-за стола офицер и протянул мне руку. – Служба-с, случаются всякие неприятности, прошу понять.

– Ништо, все под Богом ходим.

– Да-с, но как же вы так неосторожно, запрещенные брошюры с собой возите?

– Полагаю необходимым знакомиться со всеми взглядами, в особенности с теми, коим противостою, – размеренно ответствовал я.

Стоявший в сторонке Булгаков откровенно наслаждался сценой – если не чеховский «Хамелеон», то довольно близко. После предложений напоить-накормить, от которых мы отказались, ротмистр самолично проводил нас до выхода и приглашал при случае захаживать, так сказать, без чинов. Нет уж, лучше вы к нам.

– Корнет!!! – взревело за закрывшимися за нашими спинами дверями.

Чую, будет у мальчика сегодня первое разочарование в службе.

– Ну что, Сергей Николаевич, давайте в церковь зайдем, вознесем молитву за чудесное избавление от узилища.

Глава 18

Не знаю, благодать это или нет, но в Успенском соборе было хорошо. Вроде все как везде – иконы в золотых окладах, свечи, богомольцы, бьющие поклоны, попы в этих, как их, фелонях с епитрахилями… А нет, витало что-то в пропитанном ладаном и горячим духом от сотен огоньков воздухе.

Может, это и есть та самая намоленность? Шутка ли, со времен Андрея Боголюбского собор стоит, семьсот пятьдесят лет, всего-то на полтора десятка годков младше Москвы… И строился, и перестраивался, и даже недавно отреставрирован, как поведал мне Булгаков.

– Сам академик Забелин руководил! А, вы же не москвич, Иван Егорович у нас человек знаменитый, почитай, с низов пробился, сейчас Историческим музеем заведует, библиотеку Ивана Грозного разыскивает. Вот видите, главки у собора не луковицы, как повсюду, а на старинный манер, шеломами? Как раз Забелин добился. И пристроенные контрфорсы снес, вернул храму первоначальный вид. И фрески открыл! Древлего иконописца Андрея Рублева!

Булгаков много успел рассказать, пока мы шли к храму, но внутри Сергей Николаевич замолчал, сосредоточился и встал на молитву. Видно было, что для него это серьезней некуда, и, чтобы не мешать, я отошел посмотреть на «Страшный суд» Рублева. Осталось от росписи не так много, да и специалист по иконографии из меня никудышный, но общая атмосфера в церкви и рука гения, создавшего такие странные на современный взгляд картины, привели меня в торжественное состояние. Я ходил из придела в придел, крестился у икон и… воспарял духом, наверное, так это называется.

Вот отсюда, из Владимира. а не из Москвы, пошла быть Русская земля. А Москва… Москва – мелкое удельное княжество, которому повезло стать крупным, но еще лет сто Владимир считался главнее и Даниловичи короновались здесь. Вот тут, возможно, стоял при вступлении на престол Иван Калита или Дмитрий Донской…

Мои возвышенные мысли прервал Булгаков. Он осторожно потянул меня за рукав и шепнул на ухо:

– Справа, за колонной, у иконы святого Сергия Радонежского…

Там стоял и молился обычный человек, как сейчас говорят, из образованных – хорошая одежда без налета купеческого шика, все соразмерно. Спокойное лицо, несколько вытянутое, бритый подбородок, усы – ничего особенного, я бы сказал, что служащий по народному образованию, а может быть врач или юрист.

– С усами?

Булгаков кивнул. А потом, видимо, сообразив, что я не москвич, спохватился и значительно произнес, до предела понизив голос:

– Зубатов.

– Тот самый? Полковник?

– Тише, тише, на нас оглядываются. Никакой он не полковник, надворный советник по ведомству внутренних дел.

– Рабочие общества, да? – тихо уточнил я.

– Да-да. Они самые. С них и пострадал.

– Пойдемте, поговорим. Нам такой человек нужен.

– Неудобно же!

– Ну так не прямо сейчас. Подождем малость, на выходе перехватим…

Так и поступили. Дождались, когда Зубатов двинулся к алтарю отбить последние поклоны, вышли из храма и встали в сторонке. Минут через пять вышел и экс-охранитель, повернулся к храму, перекрестился и совсем было собрался уйти, как я его остановил:

– Сергей Васильевич, не откажите в любезности…

Он с удивлением обернулся, окинул взглядом сперва Булгакова, потом меня, задержался на кресте и очках и выдал безошибочное:

– Григорий Ефимович? Распутин, если не ошибаюсь?

– Он самый. Не откажете в разговоре?

Он саркастически хмыкнул:

– Не в моем положении в разговорах отказывать, за последние три года у меня собеседников ой как поубавилось. Не подскажете, почему?

– Неблагодарны люди, бесспорно, – направил я его мимо странноприимного дома на Большой бульвар. – Но я о другом.

– А не боитесь с опальным-то? Меня вот в министерстве не любят.

– Так и меня тоже, может, нам как раз поэтому дружить интереснее?

– Враг моего врага – мой друг?

– Ну, а почему бы и нет, Сергей Васильевич. Да и чем на холоде гулять, подскажите, где тут у вас пообедать можно, в тепле и поговорим.

– С ресторанами у нас туго, но вот тут рядом трактир «Клязьма», только Московскую перейти.

– Это не тот ли, что Соллогуб ославил? – подозрительно спросил Булгаков.

– Тот самый, – слегка кивнул головой Зубатов. – Только за шестьдесят лет со времен написания «Тарантаса» сменилось четверо хозяев и сейчас там вполне прилично.

Зубатов оказался прав, трактир выглядел чисто и чинно, половые в белых фартуках немедля провели нас в кабинет и приняли заказ. Довольно быстро на столе появились вино и водка, буженина, грузди и огурчики, а за ними – серые щи и телятина с грибами. Выпили мы для сугрева, потом за знакомство и потекла беседа.

Зубатов с интересом пролистал программу «Небесной России», отложил ее в сторону, неопределенно помотал кистью и довольно иронично спросил:

– А я-то вам зачем понадобился?

– Провидение Божье в том вижу, – уклончиво ответил я. – Бог ведет меня к нужным людям, кто-то сам меня находит, как Сергей Николаевич, – я кивнул на Булгакова. – Кого-то я нахожу. А цель у нас одна – спасение России, что летит в пучину бед. Разорвут страну, ей-богу, разорвут! С нами ли ты, Сергей Васильевич? Ежели готов в нашу дружину войти, костьми лягу – верну тебя из ссылки, а может, и обратно в министерство.

– Ненавистников там много моих… – покачал головой Зубатов. – Одни гонители…

– В бараний рог их скрутим, веришь?

Бывший полицейский скептически посмотрел на меня, повздыхал.

– Даже не знаю, что ответить. Подумать мне надо. Списаться с нужными людьми в Москве да Санкт-Петербурге.

На этом мы и покончили. Еще немного поболтали ни о чем, обменялись адресами. Пора было возвращаться в Москву.

* * *

В Москве случился еще один скандал. Почище ковровского. Который к тому же имел далеко идущие последствия. Честно сказать, не планировал задерживаться, хотел тем же днем сесть на питерский поезд. Но новый глава московских иоаннитов – расстрига, бывший монах Савелий Евдокимов – уговорил подзадержаться.

– Большая помощь, отче, была бы, ежели ты походил в энти салоны. Ждут там тебя!

– Какие салоны?

– Да вот хотя бы Морозова к себе зовет знакомиться. Они крупные дарители.

– Варвара Алексеевна?

– Она.

– В своем ли ты уме, Савелий Петрович? Там же большевики собираются.

– Да нет, уже разбежались по заграницам. Ладно… – москвич порылся в пачке с письмами-приглашениями, – тогда вот в Малом Власьевском Танеев салоны проводит. Там бывают тако ж тузы из крупных.

Я наморщил лоб. Не тот ли это Танеев – известный музыкант и руководитель консерватории, что преподавал Рахманинову, Скрябину? Он еще исполнял партии Чайковского.

– Не, к мужеложцам не пойду.

Евдокимов открыл рот, перекрестил бороду.

– Неужто?!

– Ага.

В итоге отправился в салон к Телешову. Русский писатель, будущий гласный Московской думы. Да, с креном влево, но сейчас этим страдает вся столичная интеллигенция. Хоть Бунина послушаю. Хотелось бы застать и Горького, но тот на Капри подрывает скрепы.

В итоге Бунина не было, зато весь салон был «оккупирован» Поляковыми. На очередную среду к Телешову пришел не только сам «русский Ротшильд» Лазарь Соломонович, но и его жена – увешанная драгоценностями, как елка, дети, братья… Плюс всяких еврейских банкиров до кучи.

После взаимного расшаркивания с хозяином дома Поляков взял быка за рога, подошел первым:

– Давно хотел познакомиться. Про вас, Григорий Ефимович, много слухов ходит.

Вокруг начал кучковаться народ.

– Если люди шепчутся за твоей спиной, – решил сразу обострить я, – значит, ты их обошел.

С такими тузами только так и можно. «Поляковы» ценят силу. Публика навострила уши. Но ничего расслышать не получилось – Лазарь увлек меня в курительную комнату.

Там долго выбирал и обрезал сигару, разглядывал меня.

– Слышал про ваши миллионные доходы от игр.

– Ну куда там миллионные, – я отказался от сигары, пригубил вина. А хороший погребок у Телешова.

Соломоныч вокруг да около ходить не стал. Прямо заявил, что хочет войти в долю, а может даже выкупить патенты на настолки. После чего продвигать их за рубеж.

– Нет, – коротко отказал я, отходя к окну и открывая створку. Свежий морозный воздух ворвался в комнату.

Вот же ухарь! Почуял миллионы – на ходу подковывает.

– Григорий Ефимович, неможно такое больше дело вести одному, без делового догляда, – Лазарь перешел к завуалированным угрозам. – Крупные деньги – крупные затруднения. Вот взять хотя бы Европу. Обворуют и все по закону – шито-крыто. А у меня отделения Московского торгового банка по всем главным странам. И в Кенигсберге сидим, и в Данциге с Лейпцигом. Во Франции в Марселе контора. В Голландии – в Роттердаме… Свои юристы, ссуду можно на производство.

Таким финансистам только дай палец – всю руку откусят. Природные рейдеры. Что видят – то и хватают.

– Нет и еще раз нет. Мы закончили?

– Ну что ж… – Поляков резко затушил сигарету. – Как бы вам не пожалеть о своем решении, отче.

Последнее слово он произнес издевательски.

Сразу после моего разговора с патриархом клана отношение в салоне мигом переменилось. Сам Лазарь вместе с женой и братьями уехал, а вот остальные… Сначала один пошутил про сиволапых крестьян на скользком паркете. Потом другой «случайно» толкнул меня. Наконец, дело дошло до рукоприкладства.

– А как царица в постели? – нагло поинтересовался чернявый мужичок в визитке и с носом крючком. – Говорят, холодна.

По своему крючку мой собеседник и огреб мигом.

Полилась кровь, закричали женщины. В гостиную вбежал растрепанный Телешов. Стихи он читал в соседней комнате…

– Господа! Что происходит?!

– Да вот, учу уму-разуму дурака, – я пробил чернявому в «солнышко».

Взял за шкирку, вытащил на улицу и кинул в сугроб. За нами высыпала на свежий воздух вся салонная публика.

– Ежели дуэлировать вздумаешь… – я пнул штиблетом под зад, тот лишь взвизгнул.

Я обернулся. Никого из свиты Полякова рядом не наблюдалось. Сбежали.

– Нет, не вздумаешь. А Лазарю передай – посчитаемся.

* * *

Посчитаться решил сразу, не откладывая в долгий ящик. По дороге в общинный дом заехал на почту, отбил телеграмму в Питер. Уже на следующий день в Москву приехал Перцов с целой командой репортеров и обоими юристами – Щекиным и Варженевским.

В тот же день банкирский дом «Братьев Рябушинских» открыл мне счет, куда я также телеграфом зачислил переводом из столицы двести пятьдесят тысяч рублей. Остатки эсеровских денег плюс доходы от мануфактуры. Никаких миллионов, про которые мечтал Поляков – все только впереди.

– Вот что, дорогие мои «небесники», – открыл я совещание в молельном зале иоаннитов. – Появилась угроза нашему общему делу. От Лазаря Соломоновича Полякова.

– От его превосходительства? – удивился главред «Слова». – Чем же он не угодил вам, Григорий Ефимович?

– Ну какое он превосходительство? – поморщился Щекин. – Купил свой титул.

– Не он мне, я ему. Возжелал Лазарь Соломонович нашу мануфактуру.

«Небесники» зашумели.

– Шиш ему!

– Вот же выжига!

– Тихо, тихо! – я поднял руки. – Надо бы нам наказать слегка этого банкира-кровопийцу. Больно резв. Слушайте, как поступим…

И дело завертелось.

Перцов с командой отправился в московский корпункт писать статьи про Полякова. Пора было поведать народу о новых махинациях банкира. И сделать это целым циклом – по репортажу каждый день. О том, что Лазарь Соломонович несостоятелен – скупает задешево проблемные банки, выдает сам себе кредиты без залога – знаменитая схема «матрешка», – я знал точно. Ей будут и через сто лет баловаться финансисты. У тебя есть рубль, но ты берешь «плечо» и работаешь с утроенным капиталом. Да и просвещенная публика тоже догадывалась про схему – еще в 1901 году Поляков просил Витте о том, чтобы тот спас его банки. Получил кредит в четыре с чем-то миллиона рублей. После чего продолжил свои «схематозы».

Банковское законодательство в царской России практически отсутствует. Кредитные учреждения не проходят публичный аудит. Вот и получается у Поляковых крутить мутные дела с необеспеченными займами. Через пару лет Поляков окончательно обанкротится, Николай будет вынужден дать команду слить, после чего санировать его банки. Так что я лишь слегка ускорял его «гибель».

Щекина и Варженевского я отправил на Ильинку в Московскую биржу.

– Идете в секцию ценных бумаг, ищете маклеров, что готовы занять акции Московского международного торгового банка, Южнорусского промышленного и Орловского банков. С отдачей через неделю. Под шесть, ладно, под десять процентов годовых. Готов внести залог деньгами.

– Что за схема? – удивился Варженевский. – Первый раз слышу, чтобы акции можно было занимать. И зачем?

– Чтобы продать их. Мне нужно сто тысяч акций каждого банка. Я продам их на бирже и обрушу курс. А потом выкуплю обратно сильно дешевле и отдам обратно маклерам с уплатой процента за пользование. Курсовая прибыль покроет процент.

Юристы открыли рты.

– Живей! Вам придется составить и подписать много документов.

Я знал, что у Полякова – огромный кассовый разрыв. Через год он будет просить у Столыпина новый кредит, его дыра будет оценена Государственным банком в 18–20 миллионов! Дело было беспроигрышное. Единственное, чего я опасался – административного ресурса. Вот надавит Поляков на нужных людей и закроет торги на бирже… Что делать?

* * *

Первый залп в этой войне раздался 8 февраля 1907 года, в пятницу. В этот день вышел номер газеты «Слово» с огромным заголовком «Доколе?!». В передовице Перцов образно и ярко вопрошал, доколе государство должно платить по долгам семьи Поляковых. Главный удар был направлен на ММТБ, но и про несостоятельность других кредитных учреждений было все четко обрисовано. Репортеры раскопали много «вкусных» подробностей, а завершили статью мы и вовсе карикатурой самого Полякова, в роскошном фраке, со знаменитым попугаем какаду на плече, выворачивающим пустые карманы.

«Бомба» рванула так, что уже утром Поляков был у генерал-губернатора, упрашивал того арестовать тираж московского «Слова». Тщетно. Его юристы бросились забрасывать меня судебными исками, но пока шла катавасия, акции банков моментально упали вдвое. Я заработал полмиллиона рублей всего за одну торговую сессию.

В выходные Поляков начал судорожно собирать деньги, пытаясь предотвратить «черный» понедельник. Подконтрольные ему газеты вышли с опровержениями, была масса нападок на «небесников», но конкретно про меня – ни слова. Я ждал, что он начнет переговоры, попытается «откатить» ситуацию. Тщетно. Зато поужинать в ресторан меня пригласили старообрядцы. Рябушинский, Морозов-младший, пара тузов помельче. Эти были только рады утопить Полякова и Ко – предложили по миллиону каждый. Фактически мне открыли неограниченную кредитную линию для биржевых операций.

Увы, схема с репо-акциями имела свои ограничения. Не так уж много бумаг поляковских банков было в свободном обращении. Почти все, что были на руках у частных маклеров, я уже занял и пустил в дело.

Впрочем, «черный» понедельник случился бы и без денег старообрядцев. Вышла новая статья в «Слове», Московская биржа открылась паническими распродажами – сливали все, не только акции банков. Выкупая и продавая вновь, я поднял еще полтора миллиона. Пришлось целый день без нормального обеда сидеть на бирже.

Щекин и Варженевский ходили с квадратными глазами, чуть ли не молились на меня. Перцов даже записал схему с репо, долго удивлялся, что можно зарабатывать такие огромные капиталы «из воздуха».

Весь вторник и среду Поляков отбивался. Ему удалось собрать какие-то деньги на поддержание курса акций, но они быстро закончились. Он бросился в Госбанк за кредитом, но там его отправили в Питер к Столыпину. Он бы поехал и, может даже, получил поддержку. Но повалился рынок векселей. Куча народа решила, что дело запахло жареным, и начали предъявлять бумаги к погашению. А через векселя Поляков и его структуры тоже назанимали ой как много.

В четверг банкир сдался. За мной прислали роскошный Rolls-Royce Silver Ghost, отвезли в «Яръ», что в Петровском парке.

На всякий случай я взял вернувшихся из поездки «боевиков». Мало ли что Поляковы удумают. Помнится, у Джека Лондона герой романа «Время не ждет» очень просто вернул свои деньги – заявился к обмишурившим его банкирам в офис, приставил пистолет ко лбу…

Встречал меня лично владелец ресторана – Алексей Судаков. Человек необычной судьбы. Выходец из крестьян, сам бывший официант «Яра». Поднялся из низов – любо-дорого.

Пока вел в Малый зал – Поляков не мелочился, выкупил ресторан целиком, – прям целые дифирамбы мне спел. Как много в старой столице обо мне слышали, как давно ждали… Успел даже местных цыган прорекламировать. Мол, наши певцы и певички – не чета питерским. И все так глазом косил на Распопова да Аронова. Тем я велел повесить кобуры пистолетов на ремни и распахнуть пиджаки. Чтобы, так сказать, не было соблазнов.

Двери Малого зала распахнулись, я увидел прилично так людей, тут же громко пропел:

Что так грустно… Взять гитару,

Запеть песню про любовь

Иль поехать лучше к «Яру» —

Разогреть шампанским кровь?

На меня все оглянулись, я пересчитал народ. Так, сам Поляков с двумя братьями. Трое молодых парней – это, наверное, сыновья. Еще парочка крупных мужиков с борцовскими шеями больше моей ноги и с хмурыми взглядами. Охрана? Нет, правильно мне пришла в голову мысль взять с собой Аронова с Распоповым. Прямо сходка мафии. И после таких сходок кое-кто, бывает, знакомится с тазиком с бетоном на берегу реки.

– Ну? Чем будем греть кровь? – я, не спрашивая разрешения, прошел к большому столу, сел во главе не раздеваясь. Черные очки тоже снимать не стал. «Боевики» встали позади.

Банкиры слегка впали в ступор. Все, кроме Полякова-старшего. Тот умел держать удар. Обошел стол, сел напротив меня.

– Эй, человек! Шампанского. «Вдову Клико» неси.

Остальные тоже расселись, но слегка вдали.

Официанты мигом притащили несколько ведерок с бутылками, оперативно открыли и разлили шипучку. Чем хорош «шампунь»? В бутылку трудно яд добавить. Хотя, говорят, есть умельцы, что через пробку шприцем впрыскивали.

Я лишь слегка пригубил «Вдову». Кислятина.

Распопов с Ароновым даже не пошевелились. Молодцы, быстро в столичных раскладах выучились. Морда кирпичом, напряженный взгляд…

– Не просчитал я вас, Григорий Ефимович… – нарушил молчание Поляков. – Старею, старею. Ну, Рябушинским я давно кость в горле – рады свести счеты. Старообрядческая община подключилась. Это мне тоже ясно. Но тут кто-то еще стоит за вашей спиной. Кто?

– Слыхал, что на острове Гаити, – я отставил бокал, – есть такие зомбя. Оживший труп. Вроде и помер уже, а глазками моргает, ходит туда-сюда.

– Это вы к чему?

– К тому, что твои банки, Лазарь, такие же зомбя. Вроде есть конторы, деньги принимаете, а труп трупом.

Поляковы недовольно заскрипели стульями, задвигались. Но молчали. Дисциплина в семейке была еще та…

– Ну хорошо, что вы предлагаете?

Разговор свернул в деловое русло. Я потребовал приватного разговора, и Поляков тут же выгнал всех в общий зал. Распопов с Ароновым тоже вышли.

– Как жить думаешь, Лазарь Моисеевич? – спросил я, пробуя оливье. Его подавали странным образом – все ингредиенты отдельно. Морковь, картошка, огурец, отварной язык кубиками и прочее было сложено на тарелке кучками.

– Вот как надо, – Поляков разглядел мои мучения, взял вилку, смешал у себя все ингредиенты в кучу, полил соусом. – Думаю, уехать в Париж. Тут обложили со всех сторон – словно медведя в берлоге. Только вы, Григорий Ефимович, зря радуетесь. Думаете, ухватили Бога за бороду? Вам в Царском Селе уже замену готовят, выпнут на мороз, спасибо не скажут.

– Отчего же уезжать? Где родился – там и пригодился, – я последовал примеру банкира с оливье.

Вкус оказался… ну совсем не таким, как в прошлой жизни. Майонеза тут не хватает. Вот в чем дело!

– Мне конец. Даже если вы отступитесь, Морозовы с Рябушинскими добьют.

– Падающего толкни? – я задумался. – Поступим так. Я размещу в твоем Московском торговом банке депозит. Два миллиона. На полгода.

Лицо Полякова просветлело.

– Это покроет твой кассовый разрыв на время и собьет панику. Расплатишься по векселям. Которые самые срочные. А там что-нибудь сообразишь. Из Столыпина выбьешь новый кредит. Государство у нас доброе – всем дает на пропитание.

Банкир усмехнулся, налил собственноручно нам шампанского.

– За что такая милость?

– Да уж не за просто так, – покивал я. – Первое. Отпишешь на меня Орловский банк. У него же есть экспортная лицензия на зерно? Есть. Прекрасно. Второе. Буду пользоваться без ограничений твоими отделениями в Европе. Во Франции, Германии и Голландии. Дашь распоряжения управляющим. Чтобы слушали меня как отца родного.

Поляков тяжело вздохнул, достал блокнот с золотым пером, начал записывать.

– Крещеных работников запишешь скопом в «Небесную Россию». Пущай платят членские взносы и голосуют на выборах, как скажу.

Я побарабанил пальцами по столу, отхлебнул шампанского.

– Последнее. На выходе поцелуешь мне руку и назовешь отче. Без твоих издевок.

Поляков побагровел, но смолчал.

Мы допили шампанское, вышли из зала. Стоило захлопнуться дверям, Лазарь взял мою руку, поцеловал:

– Спасибо за урок, отче!

Надо было видеть глаза Поляковых. Только ради этой сцены стоило угодить в прошлое.

Провожал нас опять Судаков.

В дверях я его прихватил за пуговицу:

– Спаси тебя бог, Лешка. Уважил. Буду в Москве, зайду еще разок, другой. Может, и не один, – я подмигнул. – Готовь цыган. Только вот что…

Владелец «Яра» почтительно наклонился. Все тоже остановились, начали прислушиваться.

– Салат этого француза Оливье подавай перемешанным, с добавлением майонеза.

– Мы таковой соус сами делаем, – тут же откликнулся Судаков.

– Это первое. Второе. Сделай вот какой салат. Кусочки филе сельди пряного посола выкладываешь на плоское блюдо и покрываешь слоями из натертых варёного картофеля, моркови и свёклы. Тако ж майонез туда поверху.

– И как же называется сие блюдо? – удивился владелец «Яра».

– Ш…У…Б…А… – по буквам произнес я.

– Неужто шифр какой? – усмехнулся Поляков.

– Не ошибся. Шовинизму и упадку бойкот и анафема!

Все впали в ступор и смотрели на меня квадратными глазами.

Глава 19

– Я в управляющие банка?! – Гриша Щекин неверяще помотал головой.

– А что такого? В деле с акциями вы проявили себя хорошо, – я закончил считать пачки с рублями, перетянул последнюю резинкой.

Операция «Бедный Лазарь» дала даже больше двух миллионов. Образовалось лишних триста тысяч.

– А Варженевского я с собой забираю. Он мне в столице нужен.

– Я же ничего не понимаю в финансах…

– Найми кого-нибудь с хорошими рекомендациями. Только не из евреев или старообрядцев. Немца какого-нибудь или англичанина. У них банковское дело хорошо поставлено.

Из тюрьмы в юристы, из юристов в управляющие банка. Карьера!

– И дальше что?.. – Щекин завороженно смотрел, как я пакую деньги в два чемодана.

– Дальше проведи проверку отчетности Орловского банка. Думаю, там тоже будет дыра. Я отпишу в пользу банка доходы от игр и от общин. Там выходит тысяч на двести-триста в месяц. Это покроет убыток. Плюс вот… – я подвинул Григорию пачки с «излишком». – К марту – апрелю соберешь миллион живых денег на счетах. Продолжим играть на бирже – есть у меня пара идей.

В бытность студентом я скачал приложение одного популярного розничного брокера и забавлялся с фьючерсами на нефть. Ничего серьезного – всего полгода. Но биржевую игру освоил, даже сумел какие-то копейки заработать.

– Григорий Ефимович! – взвыл Гриша. – Зачем вообще вам банк?!

– Это будет мой кошелек. На него будем покупать заводы-пароходы и пускать за границу наши товары.

– Какие товары?

– Скоро узнаешь. И вот еще что. Переименуй банк. Орловский – иностранцы не поймут. Пусть будет Центрально-Русский банк. Так проще.

* * *

Закончив в Москве, выехал в Питер. И сразу попал с корабля на бал – во дворе общинного дома шла драка. Женская. Лохтина таскала за волосы Елену Александровну. Та отмахивалась, но Ольга статями была покрупней эсерки, легко отбивала ее попытки освободиться. Рядом топтался наш «домашний пристав» – Григорьев. Евстолий явно не знал, что делать, только пучил глаза.

– А ну ша! – во все легкие заорал я, вытаскивая пистолет из кобуры. Тут же стрельнул. С деревьев с карканьем снялись вороны, женщины отпрянули друг от друга.

– Шалава!

– Сама шлюха!

– Евстолий! – гаркнул я. – Лохтину в мой кабинет.

Полицейский очнулся, взял под локоть любовницу. Второй локоток, уже Елены, принял я, отвел ее приводить себя в порядок в общинный зал.

Эсерка зарыдала, бросилась мне на грудь:

– Эта стерва обещала сдать меня властям как беспаспортную.

– Ну-ну, – погладил я ее по спине. – Все обойдется. Ольга просто ревнует.

Успокаивать девушку пришлось долго. Попутно размышлял, как разрулить ситуацию. Решил развести соперниц географически.

– Тут рядом продается несколько домов. Сходи с боцманом, посмотри. Какой понравится – купим и сделаем там школу для общинников. А потом, как откроется первая трудовая колония для подростков – переедешь туда. Но школу чтобы сделала мне на пять с плюсом – учителя по всем предметам, своя библиотека с учебниками!

Загрузив Елену, я отправился к Лохтиной. Та была холодна, презрительно на меня смотрела.

– Как вы могли! Я вам так верила! Сатир! Дон Жуан Тобольский.

Любовницу надо было чем-то огорошить, чтобы сбить ее с настроя.

– Оленька, душа моя… А ведь скоро семья моя приедет в Питер. Жена с детками.

Лохтина приоткрыла ротик, слезы так и брызнули из ее глаз. Вот ведь… Второй «водопад» за день.

– Да как же так… Разве такое возможно?!

– Очень даже! И ежели ты не хочешь скандалов новых – потрудись держать себя в руках. Или, может, ты хочешь домой к мужу?

А вот это был запрещенный удар. Лохтина побледнела, опустила глаза.

– Бабских драк не потерплю. Ясно?

Ольга молчала.

– Ясно, или мне кликнуть дворника, собирать вещи?

– Ясно, Григорий Ефимович, – Лохтина вытерла слезы платком, потом все-таки собралась, глубоко вздохнула. – Вам телефонировали. Вызывают срочно в министерство финансов.

Спустя час воспитывали уже меня. Делал это граф Владимир Николаевич Коковцев, министр финансов Российской империи. Тот самый, который мог стать преемником убитого Столыпина, но не стал, хотя царь его почти назначил премьером. А еще Коковцев вошел в историю знаменитой фразой «Слава богу, у нас нет парламента». Собственно, последнее яснее всего иллюстрирует отношение кабинета министров к Думе.

– Милостивый государь, – чеканя каждое слово, отчитывал меня у себя в кабинете граф. – То, что вы изволили устроить в Москве на бирже, совершенно недопустимо и неприемлемо.

Пришлось включать дурачка и юродивого. Я хлопал глазами, крестился на иконы, мотал головой. Прям по Филатову: «Не сумел… Не устоял… Не имел. Не состоял. Не был. Не был. Не был. Не был. Даже рядом не стоял!»

Граф полчаса бился со мной, но так никаких признаний в содеянном не получил. Ну и что, что был на бирже? Маклеры позвали на духовную беседу. У них душа болит за выжиганство собственное, а священничество финансистами не занимается. Поляков – столп общества?! Много жертвует и строит в Москве? Как я посмел? Поклеп! Да у меня самые приязненные отношения с ним – вот только вчера ужинали вместе в «Яре». Полресторана нас видели вместе.

Короче, пошел в полный отказ и отрицалово. Граф поругался, поругался, да и махнул рукой. А я себе галочку в памяти поставил. От Коковцева надо избавляться. Очень уж за свое место трясется. В ущерб делу.

* * *

Царице я подробно поведал про богомолье, пообедал вместе с ней и фрейлинами. А вот до Николая добраться не успел – меня перехватил в Портретном зале великий князь Петр Николаевич.

– Помнится, вы хотели увидеть воздухоплавателей в Гатчине?

– Да, интересно взглянуть.

– Через час туда мой адъютант поедет, присоединяйтесь, если желаете.

– Премного благодарен, непременно.

Поезд Варшавской дороги домчал нас от Царского до Гатчины за каких-то полчаса, и еще столько же мы трюхали на извозчике, сперва через Приоратский парк, а потом мне взбрела блажь посмотреть на резиденцию Александра III. Адъютант, капитан, свое неудовольствие держал при себе, хотя ему это нафиг не сдалось. Одно счастье, что крюк не велик, лишних десять минут. Ну, не знаю… что на школьной экскурсии, что сейчас дворец мне не показался, здание похоже, скорее, на казарму. Ну вот точно казарма – двухэтажные желтые корпуса, да еще ров этот перед плацем…

Каркали вороны в парке, сугробы таяли, образуя огромные лужи.

Теперь понятно, как тут жил Александр «гатчинским затворником». Да еще и семью свою «заточил», держал в строгости. Как пели в народе:

Матку-правду говоря, гатчинский затворник

Очень плох в роли царя, но зато не ёрник.

Хоть умом и не горазд, но не азиатец —

Не великий педераст, как Сережа-братец.

На самом деле Александр как царь был весьма неплох. Не начал и не проиграл ни одной войны, занимался делами страны. Ну да, пил. А кто не пьет? Зато нынешний, старший… Я тяжело вздохнул. Пьет-то куда меньше отца, но ведь на престоле-то бездельничает! Большой богомолец, тут не отнять. Жене верен. Но это же ни о чем! Пусть бы пил, как отец или вон тот же Черчилль, но дело делал!

Поле Воздухоплавательной школы раскинулось прямо за станцией Балтийской дороги и выглядело как обычное заснеженное поле, разве что с несколькими ангарами вдали.

М-да. Не так я себе представлял развитие авиации. Думал, тут вовсю летают, эскадрильи и все такое, а тут… даже полосатого «колдуна»-ветроуказателя ни одного нет.

Приняли меня не то чтобы с радостью, но переданное адъютантом пожелание великого князя Петра Николаевича свое дело сделало. Генерал-майор Александр Матвеевич Кованько – с типичной генеральской бородой-лопатой, размашистыми усами – лично взялся показывать свое хозяйство. Все больше воздушные шары и прочие дирижабли.

На всю Воздухоплавательную школу – один аэроплан, и выглядел он совсем не как на картинках о Первой мировой. «Ньюпоры-фоккеры» хоть на самолеты похожи – крылья, двигатель, оперение, а не это вот все… Больше всего «аппарат тяжелее воздуха» напоминал белье на веревках. Палочки, тросики, между ними полотно, внизу два колесика, посередине – смертник, иначе назвать этих отчаянных ребят язык не поворачивался.

Да, упустил я, что от полета братьев Райт и четырех лет не прошло. Вот до 1914 года – еще целых семь, и за них авиация пройдет громадный, революционный путь. А покамест самолет даже Ла-Манш не пересек, а ведь это было событие колоссальное, почти как полет Гагарина в космос!

Ладно, будем работать с тем, что есть. Но работать толком не получилось – аэроплан школе не принадлежал, его привезли из Франции только для демонстрации. Летал он, как те крокодилы – низенько-низенько, медленно и держался в воздухе не более двадцати минут.

Бестолковая покамест штука, неудивительно, что на военных впечатления не произвела. В этом духе на меня и насел Кованько, упирая на то, что надо заниматься аэростатами, а самолет – это баловство. Вообще, не будь я царевым сомо-литвенником, выпер бы меня воздухоплаватель нафиг, чтоб не мешался.

– Автомобили тоже десять лет назад почитали за баловство, Александр Матвеевич, – я начал накачивать Кованько. – А смотрите, как их с каждым годом все больше. Или вот беспроволочный телеграф, десять лет как открыли, а уже на кораблях стоит! И аэропланы вслед за автомобилями тако ж будут.

– Это вам в откровениях дано было? – пряча иронию, спросил генерал.

– И в откровениях тоже. Взлетят птицы рукотворные, стаями взлетят, и надо заранее думать, как все устроить.

– Думаем, как не думать, только аэропланы мы сами производить не можем, вот, «Вуазен» французский смотрим.

– Надо бы школе десяток таких, учиться и других учить.

– Десяток… Да кто ж нам их даст? Поди, выбей из военного ведомства хотя бы копейку! – генерал рубанул воздух ладонью, видать, наболело.

Помочь, что ли, российской авиации… Сколько это чудо техники стоить может? Оказалось, не дороже денег, восемь тысяч франков, или где-то три тысячи рублей, причем половина приходилась на двигатель. Вполне могу потянуть, если биржевые дела в гору пойдут. Опять же палочки-тряпочки и здесь можно делать, а закупать только движки.

– А вы сами вот это вот, – я махнул рукой в сторону этажерки, – построить сможете?

– Каркас и обшивка сложностей не представляют, тросовое управление тоже. Но главное-то двигатель, его мы никак не осилим.

– А коли я двигатели куплю, по образцу десяток аппаратов соберете?

– Сможем, – решительно ответил Кованько, – не сложней аэростата.

Дальше разговор потек проще, все-таки статус «кошелька на ножках» он даже покруче, чем «особа, приближенная к императору». Сверху-то не только ништяки, но и волшебные пендели прилететь могут, а потенциальный спонсор хуже не сделает. Это потом от него можно дурацких указаний ожидать, но какой руководитель не знает, как их замотать-замылить?

Показал мне начальник Воздухоплавательной школы парашюты, второе мое разочарование за один день. Какой там «сидеть на них», ничего похожего на многажды виденный в фильмах мешок с вытяжным кольцом тут еще не придумали. Максимум – к воздушному шару крепили заранее развернутый (!) парашют, при опасности аэронавт влезал в лямки, отцеплялся от гондолы и прыгал. Неудивительно, что Петр Николаевич как на безумного смотрел, когда я ему про сидение на сложенных парашютах рассказывал.

– Вот примерно так, господин Распутин, – поведал мне генерал-майор, – но вещь это неудобная, особенно при сильном ветре, лишнюю парусность аэростату придает.

– А свернуть его никак? А при прыжке чтобы он сам разворачивался.

– Так его воздушный поток надуть должен, а как надует, коли он сложен? Он же большой, это вот игрушка, что вы наследнику подарили, мне его высочество рассказывал, она да, маленькая и развернуться может.

– Ну так приделайте такую игрушку, сперва она развернется, потом за собой все остальное вытащит!

Кованько осекся и принялся с остервенением мять бороду. Через пару минут он оставил ее в покое и сожалением сказал:

– Не выйдет, запутается при выпуске…

– У рыбаков сети вот не запутываются, умеют как-то складывать. И потом, что ж это мы все умозрительно? Сделать да спытать, исправить, коли что не так.

– А коли испытатель погибнет, как исправишь?

– Александр Матвеевич! – укоризненно протянул я. – Да как же человека на такое дело первым отряжать? Овцу привяжите да скиньте, а разобьется – так солдатам ее в котел. А когда все наладите, да уверены будете, что все работает – вот тогда можно и человека.

– Это ж сколько раз аэростат поднимать-опускать надо будет, – упирался Кованько, несмотря на мои уговоры.

– А пойдемте-ка, я вам кое-что нарисую.

В кабинете начальника школы я, как мог, изобразил парашютную вышку, которую генерал поначалу принял за причальную мачту для дирижабля. Но потом, увидев консоль, площадку и купол, буквально выхватил у меня набросок, несколько мгновений подумал и решительно пририсовал трос с противовесом. А потом – примерно такую же конструкцию, но не на вышке, а на обрыве. Ну логично, вышка денег стоит, а высокий обрыв бесплатен.

А я раздухарился и, опираясь на все те же фильмы про десантников, нарисовал тренажер с наклонным тросом, площадки для прыжков с одного-двух метров и прочие приспособы, какие сумел вспомнить.

Ну и под конец изобразил «колдуна».

– А это что?

– Труба из ткани, полосатая. Ткань и размеры подобрать так, чтобы при разной силе ветра труба надувалась частями.

– А! Тогда по числу полосок сразу будет видно, откуда и какой силы ветер дует! – с ходу сообразил генерал. – Право слово, поражен, Григорий Ефимович!

Вот! Уже по отчеству начали величать. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!»

* * *

Дудел оркестр, солидные господа толкали речи с украшенной лапником трибуны, дамы-благотворительницы мило щебетали внизу и вообще украшали собой мероприятие. Одним только малолетним разгильдяям, несмотря на дядек, поминутно шикавших и страшно таращивших глаза, было наплевать на торжественность момента.

Молодая поросль шепталась, показывала пальцами на выступавших, менялась перышками и была занята черт знает чем еще вместо того, чтобы чинно сидеть и слушать. Хотя я их отлично понимал – тут и одну речь пока переживешь, со всеми ее верноподданическими пассажами, озвереешь, а их случилось сразу восемь. Ну ведь нельзя же великому князю отказать, коли он по такому случаю высказаться желает? И пусть он сам никаким боком к происходящему, зато его жена – глава «Общества содействия в получении образования недостаточным детям и сиротам». Фух, еле выговорил, вот так вот тут принято именовать общественные организации. И неизвестно, что еще хуже, вот такое длинное или революционно сокращенное до какогонибудь «Осодобрадета».

Варженевский сиял так, что его можно было использовать в качестве маяка или прожектора. Имел право, его заслуга – «Общество» придумал. Мы когда с первой колонией возились, мне многие говорили, что есть желание сделать пожертвование, только некуда. Ну, сейчас-то они и мне в руки пожертвуют, но лучше все по порядку и закону делать, вот наш юрист и расстарался, честь по чести зарегистрировал благотворительную организацию и всех доброхотов туда направлял. Так и получилось у нас вполне приличное общество. Жена Петра Николаевича, жена Столыпина, пара фрейлин императрицы, жена принца Ольденбургского… Мужчины тоже были в немалом числе, но по традиции благотворительность была больше дамским делом.

На трибуну взобрался Феофан и принялся, как мне показалось, пересказывать всю Библию с самого начала. «Исаак родил Иакова, Иаков родил Иова…» Прямо по классике. И так голова пухнет, слушать совсем невозможно, и я отключился и отдался воспоминаниям.

Дом, вернее, усадьбу для колонии сыскали на Песочной набережной Аптекарского острова. По нынешним меркам – на отшибе, дальше уже идут дачи Каменного острова. Но в благотворительном кластере, так сказать – с одной стороны заведение с длинным названием «Приют великой княгини Екатерины Михайловны для призрения детей на время нахождения родителей в больнице», с другой – богадельня Купеческого общества для разорившихся лиц купеческого звания. А еще рядом Александро-Марьинское попечительство для призрения слепых, общежительство для неимущих писателей, приют для арестантских детей… Так что наша усадьба заняла достойное место в этом ряду. Теперь бы удержать наших архаровцев в узде…

Надеюсь, дядьки смогут – вон какие бравые, усищи, фуражки, краса и гордость Российского Императорского флота. Ну и российского коммерческого тоже, специально набирали, по рекомендациям Стольникова и Мефодия, чтоб склонность имели к воспитанию личного состава да грамотные. Самое сложное было подобрать непьющих, даже сложней, чем тех, кто руки не распускал. Тут же с этим как – чуть нижестоящий накосячил, дык можно и в зубы сунуть, а у нас дети, с ними так нельзя. Ну то есть иной раз подзатыльник запомнится в сто раз лучше, чем все нравоучения, но делать это системой ни в коем случае нельзя. Долго пришлось дядькам объяснять, чего мы от них хотим, концепцию, что «матрос всегда должен быть при деле», они и сами отлично юзали, а вот то, что воспитанникам надлежит самим многое решать, это было поперек всего опыта. Ну да, чисто макаренковские принципы – коллектив, самоуправление, труд.

Потому-то мы и уперлись в проблему непьющих. Большинство дядек и так казенкой не злоупотребляло, но несколько человек, отлично подходивших по всем статьям, могли крепко за воротник заложить. А пример воспитателя это же еще один важный принцип. Нескольких пришлось с сожалением отсеять, двоих взять под честное слово. Вон стоят, выглаженныеначищенные… дай бог, чтобы коллектив не только на детей, но и на них действовал.

Феофан, слава богу, закончил где-то на посланиях апостолов, к нему подошли за благословением, а на трибуну поднялся фон дер Лауниц. Этот по-военному прямо и кратко рассказал, какие мы все тут молодцы, и закончил под аплодисменты, вызванные в первую очередь радостью от столь непродолжительной речи.

Но потом к словоговорению приступил чиновник из министерства народного просвещения… Я только вздохнул и опять включил воспоминания.

Как общинники отмывали и ремонтировали дом, как наши бабы разметили усадьбу под сад и огород – вот только бы дождаться тепла, сразу начнем посадки. Как торговались за каждую копейку при покупке делового леса, кровельного железа, оконного стекла, чугунных радиаторов… ага, сделали центральное отопление, чтобы не держать штат истопников. На сантехнику тоже потратились, кровати хорошие, парты, да черт его знает чего еще, и все время в самый последний момент вспоминали, что не хватает какой-нибудь мелочи. Столько нервотрепки, это же вам не интернет-заказ с доставкой, тут надо доехать, выбрать, сторговаться, найти ломовика, погрузить, привезти… Но вроде успели, последние шпингалеты на окна приворачивали за полчаса до начала «пускового митинга». Дядьки и воспитанники, все вместе. Один даже ухитрился руку отверткой поранить, сейчас прячет ее, замотанную бинтом, за спину.

Учителей тоже с трудами немалыми искали, тут, правда, Булгаков и его контакты среди интеллигенции сильно помогли. Концепция, когда колонисты должны сами себя обеспечивать и обслуживать, удивления не вызвала, тут многие приюты, что называется, «коробочки клеили», но вот ее глубина была непривычна. Как это – полностью себя обеспечивать? Как это – делать все, без кухарок, уборщиц, нянек? А уж то, что ребятам предстоит и решать дела приюта самим… Но тут я был непреклонен, дело новое, невиданное, коли сами себя обеспечивают – имеют полное право решать. Мы, конечно, поможем, направим, подскажем, но пусть учатся выбирать и отвечать за свой выбор. Интеллигенция головами покачала, повздыхала и согласилась, особенно после того, как я шепнул, что это будет самая настоящая демократия.

Оратор загнул про «споспешествование образованию», я только тяжело вздохнул. Сзади возникло волнение, ко мне понемногу приближался легкий шум. Я повернул голову – Столыпин! Прикладывая палец к губам и слегка кланяясь, премьер прошел ко мне и даже подал руку.

– Я тут частным порядком, прошу без церемоний, – обвел он взглядом собравшихся и шепнул мне: – Смотрю, все у вас успешно, весь город тут.

Посмотрел на чиновника на трибуне, издалека кивнул Лауницу, показав рукой, чтобы тот не мчался на поклон к начальству, и вполне оценил внешний вид оглоедов. Бабы в общине и нанятые швеи, усаженные за несколько машинок Зингера, несколько недель строили ребятам форму – черные штаны и черные блузы с белыми отложными воротничками. С ма-аленьким дополнением – в качестве отличительного знака воспитанники носили галстуки наподобие пионерских, только желтые и скрепленные заколкой в форме синей рыбки. Просвещенному человеку сразу ясно: цвета императорского штандарта и первохристианский символ.

Я подтвердил Столыпину его догадку, а он вдруг озадачился андреевскими знаменами в углах зала и портретами флотоводцев.

– Это, простите, к чему?

– Так здешний приют морской, – зашептал я ему на ухо. – Имени адмирала Ушакова. Будет готовить техников для императорского флота. Механиков там, гальванеров и других, кто нужен.

– Однако! А программу обучения где взяли?

– Пока скопировали с казенных реальных училищ, пять лет и два подготовительных класса. Ну и морских предметов, как знающие люди посоветовали, добавили – построим причал на Невке, заведем лодки, будут ребятишки на веслах да под парусом учиться. Потом еще хочу кого знающего из морских офицеров пригласить, глянуть, может, посоветует, что поправить.

– А в других приютах тоже моряков готовить будете?

– Нет, смотря по тому, в каком городе. В Туле – оружейников, в Кинешме – ткацких техников, в Москве – слесарей и металлистов. По другим городам тако ж мысли есть.

– А сколько тут возрастов?

– Семь классов. Первые – шестилетки. Последний класс – пятнадцать, шестнадцать лет. Многие, Петр Аркадьевич, годков своих не знают, и пашпортов у них обратно нет. На глазок определяли. Всего сто двадцать два пацана.

– Что же девочки? – поинтересовался Столыпин.

– Не потянем… – вздохнул я. – Воспитуют-то дядьки из отставников. Это во-первых. Во-вторых, в беспризорных в основном пацаны бегают по городу. Кого полицейские отловили – тех к нам и направили. Сколько со вшами намучились…

Премьер совсем было собрался спросить еще что-то, но тут в зал красным вихрем ворвались три казака Собственного конвоя. Алые черкески пролетели по всем закоулкам, сверкая серебром газырей и кинжалов, встали у дверей и распахнули их на всю ширь.

Вот это сюрприз! Пусть теперь хоть одна сволочь попробует вякнуть против нашего начинания! Милостиво улыбаясь, в зал вошла Аликс в сопровождении четырех фрейлин.

Оратор на трибуне замолк и после секундного замешательства соскочил вниз. Бомонд мгновенно выстроился по ранжиру и кланялся, кланялся, кланялся… Или приседал в книксенах, в зависимости от пола. Проняло даже мелких оглоедов – еще бы, императрицу увидел! В настоящей бриллиантовой диадеме. Перцов, коему было поручено написание репортажа об открытии, как безумный строчил в блокноте, Адир срочно перенацеливал камеру.

После краткого обхода собравшихся Александра Федоровна подошла к нам со Столыпиным.

– Ваше императорское величество, – склонил голову премьер.

– Здравствуйте, Петр Аркадьевич. Здравствуй, Григорий.

– И вам здравствовать, государыня-матушка!

Фрейлины тем временем раздавали гостинцы воспитанникам, чем чуть было не угробили нам всю концовку. Но дядьки справились – гостинцы были сложены в кучу, ребята во дворе построены в колонну и через несколько минут, под оркестр, браво зашагали мимо столпившихся на крыльце и вокруг него гостей.

Перед строем развернулось черно-желто-белое знамя, старший гаркнул: «Песню – запевай!», и юные голоса стройно, насколько это было возможно после пяти репетиций, грянули:

Смело мы в бой пойдём

За Русь святую,

И как один прольём

Кровь молодую.

Content

Алексей Вязовский
Я – Распутин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19