Энджи Томас

Вся ваша ненависть

THE HATE U GIVE

by Angie Thomas

© Никита Зркха, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2019

Copyright © 2017 by Angie Thomas

Cover art © 2017 by Debra Cartwright

* * *

Бабушке, которая показала мне, что даже во тьму может пробиться свет

Часть 1. Когда это случилось

Один

Не стоило приходить на эту вечеринку.

Кажется, мне здесь не место. Я не задираю нос, просто есть такие тусовки, где недостаточно просто быть собой, да и маски надевать бесполезно. Вечеринка Большого Дэ на весенних каникулах – одна из таких тусовок.

Вслед за Кенией я протискиваюсь сквозь потные тела. На ее плечах пружинят кудри. По комнате расплывается пахнущая травой дымка, полы дрожат от музыки. Какой-то рэпер призывает народ на нэй-нэй[1], в ответ раздаются радостные крики, и все начинают танцевать. Кения поднимает стакан – и дальше идет, пританцовывая. Учитывая головную боль от орущей музыки и тошноту от дымящего плана, я удивлюсь, если мне удастся пересечь комнату, ничего не пролив.

Наконец мы выныриваем из толпы. Дом Большого Дэ набит до отказа. Я тысячу раз слышала, что на вечеринки в весенние каникулы приходит каждый встречный и поперечный – словом, все, кроме меня, – но, блин, я и не думала, что будет так много людей.

Девичьи волосы покрашены, уложены, завиты. На их фоне я со своим хвостиком чувствую себя простушкой. Парни в сияющих новизной кроссах и приспущенных штанах так плотно прижимаются к девчонкам, что хоть презервативы подавай. Моя бабуля часто говорит, что весна приносит любовь. Весна в Садовом Перевале любовь приносит не всегда, зато к зиме обязательно обеспечит всех малышами. Не удивлюсь, если бóльшая часть из них будет зачата на вечеринке у Большого Дэ. Он, как всегда, благоразумно закатил ее в пятницу, чтобы в субботу все могли отойти, а в воскресенье – покаяться.

– Хватит меня преследовать, Старр. Иди потанцуй, – вздыхает Кения. – Все и так решили, что ты слишком много о себе возомнила.

– Не знала, что в Садовом Перевале живут экстрасенсы.

Или что обо мне думают не только как о «дочке Большого Мэва из магазина».

Сделав глоток, я тут же сплевываю. Я, конечно, догадывалась, что это не совсем гавайский пунш, но пойло в стакане намного крепче, чем я привыкла. Его и пуншем-то не назовешь. Скорее, спиртом. Я ставлю стакан на столик и вздыхаю:

– Меня убивают такие люди. Откуда им знать, что у меня в голове?

– Да я просто говорю… Ты ведешь себя так, будто из-за этой твоей школы ты какая-то особенная.

Я уже шесть лет слышу нечто подобное – с тех пор как родители перевели меня в частную школу Уильямсон.

– Да пофиг, – бурчу я.

– И одеться могла бы не как… – Кения высокомерно окидывает меня взглядом от кроссовок до безразмерной худи. – По-другому, короче. А это разве не кофта моего брата?

Нашего брата. У нас с Кенией есть старший брат, Сэвен, но мы с ней не сестры. У нее с Сэвеном – общая мама, а у меня с Сэвеном – папа. Все запутанно, сама знаю.

– Ага.

– Как всегда. А знаешь, что еще говорят? Говорят, что ты моя девчонка.

– Думаешь, меня это колышет?

– Нет! В том-то и проблема!

– Плевать.

Если бы я знала, что Кения устроит мне «Экстремальное преображение»[2], то осталась бы дома, пересматривать «Принца из Беверли-Хиллз»[3]. В джорданах удобно, и, блин, они совсем новые – получше, чем у многих. Худи великовата, но мне нравится. Плюс, если натянуть ее на нос, не чувствуется запах травы.

– Короче, весь вечер я нянчиться с тобой не буду, так что займись уже чем-нибудь, – ворчит Кения и осматривает народ.

Честно говоря, она могла бы стать моделью. У нее безупречная темная кожа (наверное, ни одного прыща в жизни не было), раскосые карие глаза, длинные ресницы (свои, не нарощенные) и рост для модели идеальный. Правда, она поплотнее зубочисток с подиума.

Кения никогда не надевает один и тот же наряд дважды. Кинг, ее папочка, обеспечивает ей такую возможность.

А еще Кения – единственная в Садовом Перевале, с кем я тусуюсь. Сложно найти друзей, когда до школы сорок пять минут ходу, а все свободное время ты работаешь в семейном магазине. С Кенией проще из-за общего брата, хотя иногда она адски истерит. Вечно с кем-то скандалит и никогда не забывает напомнить, что ее папочка надерет всем задницы. Это, конечно, правда, но лучше бы она не устраивала заварухи, только чтобы лишний раз козырнуть. Блин, я-то тоже так могу. Все знают, что с Большим Мэвом шутки плохи, а с его детьми и подавно. Но я, в отличие от некоторых, истерик без повода не закатываю.

Вот и сейчас Кения буравит взглядом Деназию Аллен. Про Деназию я особо ничего не знаю – только то, что они с Кенией недолюбливают друг друга с пятого класса. Сегодня Деназия танцует посреди зала с каким-то типом и не обращает внимания на Кению. Но, куда бы мы ни пошли, Кения выискивает ее в толпе и пялится.

Это общеизвестный факт: если долго-предолго таращиться на человека, он рано или поздно почувствует, что его приглашают кому-то вломить. Или наоборот, у кого-нибудь выхватить.

– Уф! Терпеть ее не могу, – цедит Кения. – Стоим мы на днях в очереди в столовке, а она гонит про меня всякую хрень, тупо за моей спиной. Имени не называла, но я все поняла. Говорила, типа, я пытаюсь замутить с Деванте.

– Че серьезно? – Я реагирую так, как должна.

– Ага. Только он меня не волнует.

– Само собой. – Честно? Понятия не имею, кто такой этот Деванте. – А ты что?

– А ты как думаешь? Оборачиваюсь к ней и говорю, типа: у тебя какие-то проблемы? А она: «Я не о тебе». Банальная отмаза. Трепалась она, конечно, обо мне! Тебе так везет, что ты ходишь в эту школу для белых – не приходится иметь дело со всякими шлюхами.

Теперь понятно? Пять минут назад я была зазнайкой из-за того, что хожу в Уильямсон, а теперь мне «везет».

– Поверь, шлюх хватает и там. Шлюшность вездесуща.

– Сегодня мы поставим ее на место.

Злобный взгляд Кении становится еще злобнее, и Деназия, ощутив его на расстоянии, оборачивается.

– Ага, – с вызовом отвечает Кения, точно Деназия ее слышит. – Смотри-смотри.

– Подожди-ка… Мы? Ты поэтому уломала меня сюда прийти? Парный рестлинг тут хочешь устроить?

У нее хватает наглости оскорбиться.

– Как будто тебе было чем заняться или с кем тусоваться! Да я тебе одолжение делаю.

– Серьезно, Кения? Ты в курсе, что у меня есть друзья?

Она закатывает глаза. Старательно. Пару секунд видны только белки.

– Белые мажорки из твоей школы не считаются.

– Они не мажорки. И еще как считаются. – Наверное. У меня хорошие отношения с Майей. А вот насчет Хейли я в последнее время не уверена. – Честно? Если, по-твоему, втянуть меня в драку значит помочь социализироваться, то нет, спасибо. Блин, вечно ты разводишь какую-то драму.

– Ну пожа-а-алуйста, Старр! – Кения сильно растягивает «пожалуйста». Слишком сильно. – План такой. Подождем, когда она отойдет от Деванте, а потом…

На бедре вибрирует телефон. Я смотрю на экран. Я не отвечала на звонки Криса, поэтому он начал писать.

Может, поговорим?

Я не хотел, чтоб все так вышло.

Конечно нет. Вчерашний день он хотел провести совершенно по-другому, в том-то вся и проблема. Я засовываю телефон в карман. Не знаю, что ему ответить, – разберусь позже.

Кто-то кричит:

– Кения!

Сквозь толпу к нам идет крупная светлокожая девушка с прямыми волосами. За ней – высокий парень с мелированным афроирокезом. Они обнимают Кению и делают ей комплименты.

А меня здесь как будто и нет.

– Почему не сказала, что придешь? – спрашивает девушка и засовывает в рот большой палец. Наверное, из-за этой привычки у нее неправильный прикус. – Мы бы тебя подвезли.

– Не, подруга, мне надо было за Старр заскочить, – говорит Кения. – Мы пришли вместе.

Теперь они замечают, что я стою в шаге от них. Парень оценивающе на меня косится и хмурится всего долю секунды, но я это замечаю.

– Ты дочка Большого Мэва? Большого Мэва из магазина?

Видите? Для окружающих это как будто мое имя по документам.

– Ага.

– О-о-о-о! – восклицает девушка. – А то я думаю, где я тебя видела. Мы учились вместе в третьем классе. У мисс Бриджес. Я сидела прямо за тобой.

– О…

Знаю, сейчас я должна ее вспомнить, но не могу. Наверное, Кения права – я и правда никого не знаю. Тут много знакомых лиц, однако, когда засовываешь покупки в пакет, имен и подробностей из жизни тебе не сообщают.

Зато всегда можно приврать.

– Да, я тебя помню.

– Не заливай, – говорит парень. – Я же вижу, ты ее вообще не знаешь.

– Why you always lying?[4] – хором затягивают Кения с подругой. Вскоре к ним присоединяется и парень, и они вместе начинают ржать.

– Ладно, хватит, – говорит Кения, посерьезнев. – Бьянка, Ченс, ведите себя прилично. Это первая вечеринка Старр. Предки ее никуда не пускают.

Я бросаю на нее взгляд исподлобья.

– Вообще-то, Кения, я хожу на вечеринки.

– Вы хоть раз ее на тусах видели? – спрашивает Кения у ребят.

– Не-а!

– Вот именно. И, если что, унылые празднички белых в пригороде не считаются.

Ченс с Бьянкой прыскают. Мне хочется натянуть худи до подбородка.

– По-любому, они там все время Молли[5] закидываются, так? – спрашивает меня Ченс. – Белые любят таблетки.

– И Тейлор Свифт, – добавляет Бьянка с пальцем во рту.

Это правда, но я не собираюсь ничего подтверждать.

– Да нет, вообще-то вечеринки у них довольно крутые, – говорю я. – У одного парня на дне рождения выступал Джей Коул[6].

– Ого! Че, реально? – спрашивает Ченс. – Бли-и-ин! В следующий раз зови меня, я тогда и с белыми позажигаю.

– Короче, – перебивает Кения. – Мы тут обсуждали, как вздрючить Деназию. Эта сучка пляшет с Деванте.

– Известная тема, – говорит Бьянка. – Ты же знаешь, что она про тебя рассказывает? На прошлой неделе на уроке мистера Дональда Алия сказала…

Ченс закатывает глаза.

– Буэ, мистер Дональд!

– Ты просто бесишься, что он тебя выгнал, – усмехается Кения.

– Еще, блин, как!

– Короче, Алия сказала мне, что… – продолжает Бьянка, и я снова теряю нить разговора: они обсуждают одноклассников и учителей, о которых я ничего не знаю.

Сказать мне нечего. Впрочем, какая разница? Все равно я невидимка. Здесь это чувство меня не покидает.

Какое-то время ребята перемывают кости Деназии и преподам, а потом Кения говорит что-то про выпивку, и все трое куда-то уходят, оставив меня одну. Теперь я, словно Ева, отведавшая запретный плод в райском саду, внезапно осознаю свою наготу. Совсем одна – на вечеринке, где мне не место. Где я не знаю никого, кроме той, что молча меня здесь бросила.

Кения неделями уговаривала меня пойти на эту вечеринку. Я знала, что мне будет жуть как неловко, однако всякий раз, когда я отказывалась, она заводила одну и ту же песню – мол, я веду себя так, будто «слишком крута для тусовки в Саду». Наконец я устала от этого бреда и решила доказать ей обратное. Проблема заключалась лишь в том, что убедить моих предков отпустить меня на эту вечеринку смог бы только Чернокожий Иисус, а потому я им ничего не сказала. И, если они узнают, что я сегодня здесь, спасти меня сможет тоже лишь он один.

На меня все глазеют, мол: «Кто эта девка и почему она, как дура, в одиночестве подпирает стенку?» Я засовываю руки в карманы. Если сохранять спокойствие, притворяться крутой и избегать контакта с людьми, все будет хорошо. Ирония здесь вот в чем: в Уильямсоне притворяться крутой мне даже не приходится. Там я крутая по умолчанию – как-никак, одна из немногих чернокожих ребят на всю школу. А вот в Садовом Перевале крутость нужно заслужить, и это сложнее, чем покупка ретроджорданов в день релиза.

Забавно, в общем, как все просто с белыми. Для них чернокожей быть круто – по крайней мере, пока нет никаких проблем.

– Старр! – доносится до меня знакомый голос.

Море людей расступается перед ним, словно он – чернокожий Моисей. Парни протягивают ему кулаки, а девушки выворачивают шеи, чтобы хоть разок на него взглянуть. Он улыбается мне, и ямочки на щеках напрочь разрушают его гангстерский образ.

Халиль – хороший парень, по-другому и не скажешь. Раньше мы частенько купались с ним в одной ванне. Ничего такого – это было давно, когда мы еще хихикали над нашими с ним, как говорила его бабушка, пипками. Но, клянусь, ничего извращенного в этом не было.

Халиль меня обнимает; пахнет он мылом и детской присыпкой.

– Как оно, подруга? Сто лет тебя не видел. – Он отстраняется. – Не звонишь, не пишешь. Где ты пропадаешь?

– Школа и баскетбол отнимают все время, – говорю я. – Но вообще-то я каждый день торчу в магазине, это ты куда-то пропал.

Его ямочки исчезают. Он потирает нос – всегда так делает, когда врет.

– Я был занят.

Все понятно. Новехонькие джорданы, белоснежная футболка, бриллианты в ушах. Все, кто рос в Садовом Перевале, понимают, что значит это «занят».

Жесть. Хотела бы я, чтобы он не был занят этим. Даже не знаю, врезать мне ему или расплакаться.

Однако Халиль смотрит на меня глазами цвета лесного ореха, так что расстраиваться совсем не хочется. Кажется, будто мне снова десять и сейчас каникулы, а мы с ним в библейской школе, стоим в подвале церкви Вознесения Господня и целуемся – в первый раз. Внезапно я осознаю, что в этой худи выгляжу как черт знает кто… и что у меня вообще-то есть парень. Пусть я не отвечаю на звонки и сообщения Криса, но мы с ним вместе, и я хочу, чтобы так оно было и дальше.

– Как дела у твоей бабушки? – интересуюсь я. – Как там Кэмерон?

– Да у них все норм. Только бабуля заболела. – Халиль отпивает из стакана. – Врачи говорят, у нее рак или что-то типа того.

– Блин… Мне жаль, Хал.

– Ага, она на химии. Хотя, по-моему, ее волнует только то, что придется покупать парик. – Он слабо посмеивается – даже ямочки на щеках не появляются. – Короче, все у нее будет норм.

Это скорее молитва, нежели пророчество.

– А мама помогает вам с Кэмероном?

– Старая добрая Старр, всегда ищешь в людях хорошее. Сама ведь прекрасно знаешь, что никак она не помогает.

– Да я просто спросила. На днях она заходила в магазин и выглядела гораздо лучше.

– Это пока, – кивает Халиль. – Она утверждает, что пытается завязать, но так всегда: завяжет на пару недель, а потом решит, что можно разок вмазаться – и все по новой. Но, поверь, у меня все хорошо, и у Кэмерона хорошо, и у бабули тоже. – Он пожимает плечами. – А это самое главное.

– Ага, – говорю я и вспоминаю, как мы ночами сидели у него на крыльце и ждали его маму. Нравится ему это или нет, но она тоже для него важна.

Музыка меняется – теперь из динамиков читает Дрейк. Я киваю в такт и шепотом читаю вместе с ним. На танцполе все раз за разом кричат: Started from the bottom, now we’re here[7]. Иногда кажется, что Садовый Перевал и есть то самое дно, о котором поется в песне, однако все мы понимаем, что могло быть и хуже.

Халиль за мной наблюдает. На лице его на миг появляется улыбка, но он сдерживает ее и качает головой.

– Поверить не могу, что ты до сих пор любишь этого нытика Дрейка.

Я выпучиваю глаза.

– Отстань от моего мужа!

– От твоего слащавого мужа. Baby, you my everything, you all I ever wanted[8], – затягивает Халиль плаксивым голоском. Я пихаю его локтем, он смеется, и пунш выплескивается у него из стаканчика. – Знаешь же, что он так и поет!

Я показываю ему средний палец, а он вытягивает губы и издевательски чмокает воздух. Мы не виделись несколько месяцев, но уже ведем себя как ни в чем не бывало.

Халиль берет со столика салфетку и вытирает выпивку с джорданов. Это третьи ретро – вышли пару лет назад, но, зуб даю, на нем совсем новенькие. Стоят они около трех сотен баксов, и то если повезет найти на eBay сговорчивого продавца. Крис вот нашел. А свои я взяла почти даром – за сто пятьдесят, но только потому, что ношу детские размеры. Благодаря моим маленьким ножкам мы с Крисом можем носить одинаковые кроссы. Да, мы из таких парочек – зато, блин, выглядим стильно. И если он прекратит заниматься фигней, все у нас будет замечательно.

– Крутые кроссы, – говорю я Халилю.

– Спасибо.

Он скребет по джорданам салфеткой. Меня передергивает. С каждым его движением обувь отчаянно зовет меня на помощь. Честно, каждый раз, когда кто-нибудь неправильно чистит кроссовки, где-то в мире умирает котенок.

– Халиль, – говорю я, еле сдерживаясь, чтобы не вырвать салфетку у него из рук. – Либо аккуратно води вперед-назад, либо просто прикладывай. Тереть не надо, честное слово.

Он с ухмылкой поднимает на меня взгляд.

– Окей, мисс Сникерхед[9]. – И, слава Чернокожему Иисусу, теперь салфетку он просто прикладывает. – Я же из-за тебя облился, так что могу затребовать с тебя чистку.

– Это обойдется вам в шестьдесят баксов.

– Шестьдесят?! – возмущенно выпрямляется он.

– А ты думал! Будь у них прозрачная подошва, взяла бы все восемьдесят. – Попробуй такую отмой. – Комплект для чистки тоже прилично стоит. Ну а ты, по ходу, отлично зарабатываешь, раз смог их себе позволить.

Халиль, будто не слыша меня, делает глоток.

– Блин, крепкая штуковина. – Потом ставит стаканчик на стол. – Слушай, передай своему папе, что нам надо поговорить. Я с ним кое-что обсудить хочу.

– Что именно?

– Это только взрослых касается.

– А ты у нас прямо взрослый.

– Старше тебя на пять месяцев, две недели и три дня. – Он подмигивает мне. – Видишь, не забыл.

Тут на танцполе поднимается шум. Люди перекрикивают музыку. Отовсюду доносится ругань. Моя первая мысль – что Кения, как и обещала, добралась до Деназии. Однако голоса у кричащих ниже, чем у них.

Бах! Раздается выстрел. Я пригибаюсь.

Бах! Второй выстрел. Толпа несется к двери, и воплей становится все больше, поскольку всем и сразу выйти из здания невозможно.

Халиль хватает меня за руку.

– Идем.

Я никак не могу найти Кению – народу слишком много, и волосы завиты у каждой второй девушки.

– Но Кения…

– Забудь о ней, идем!

Он тянет меня сквозь толпу, расталкивает встречных и наступает им на ноги. Одного этого достаточно, чтобы схватить пулю. В поисках Кении мой взгляд скачет с одного перепуганного лица на другое, однако ее нигде не видно. Я стараюсь не смотреть, кто стреляет и кто ранен. Если ничего не знаешь, то и настучать не получится.

Снаружи какая-то тачка на полной скорости уносится прочь, а народ в темноте бежит врассыпную, подальше от перестрелки. В полумраке Халиль ведет меня к припаркованной «импале» и проталкивает через водительское сиденье на пассажирское. В следующий миг машина с пронзительным визгом трогается с места, оставив суматоху в зеркале заднего вида.

– Вечно какое-то дерьмо, – бормочет Халиль. – Ни один движ без стрельбы не обходится.

Говорит он прямо как мои родители. Потому-то они меня, как сказала Кения, «никуда не пускают». По крайней мере, никуда в Садовом Перевале.

Я пишу Кении. Надеюсь, она в порядке. Сомневаюсь, что пули предназначались ей, но им не прикажешь, куда лететь.

Кения отвечает почти мгновенно.

Я в норме

Вижу эту сучку и собираюсь надрать ей зад

А ты где?

Нет, она серьезно? Мы только что от пуль бежали, а она уже готовится к замесу? Я даже не отвечаю на эту тупость.

У Халиля хорошая «импала» – без выпендрежа, как у некоторых парней. Дорогущих дисков я не заметила; на передних сиденьях потрескалась кожа. Впрочем, обивка в машине лаймового цвета, так что ее, по всей видимости, немного прокачали.

Я вожу пальцем по трещинке на сиденье.

– Как думаешь, в кого стреляли?

Халиль достает из выемки в дверце щетку для волос.

– Наверное, в кого-нибудь из Королей, – говорит он, расчесывая волосы по бокам. – Я видел Послушников из Сада, когда приехал. Так и знал, что что-нибудь да случится.

Я киваю. Последние два месяца Садовый Перевал стал полем боя в какой-то дурацкой территориальной войне. Я сама родилась «принцессой» – потому что папа когда-то был членом банды «Королей», но потом он вышел из игры, и я потеряла свой уличный статус. Однако, даже не потеряй я его, я бы все равно не понимала, зачем воевать за улицы, которые никому не принадлежат.

Халиль прячет щетку и врубает на стерео какой-то старый рэп, который папа ставил тысячу раз. Я хмурюсь.

– Почему ты всегда слушаешь старье?

– Эй, уймись! Тупак – тема.

– Ага, был темой двадцать лет назад.

– Нет, и сейчас тоже. Вот, зацени. – Халиль тычет в меня пальцем – это значит, что он вот-вот разразится очередной философской тирадой. – Пак говорил, что Thug Life[10] расшифровывается как The Hate U Give Little Infants Fucks Everybody – вся ваша ненависть, которой вы пичкаете детей, в конце концов нас всех отымеет.

Я поднимаю брови.

– Чего-чего?

– Внимательно слушай! The Hate U – просто буква U – Give Little Infants Fucks Everybody. T-H-U-G L–I-F-E. То есть то, как общество относится к нам, подросткам, в конечном счете самому же обществу выйдет боком, когда мы окончательно слетим с катушек. Врубаешься?

– Блин. Кажется, да.

– Теперь понимаешь? Я же говорю, он актуален и сейчас.

Халиль поет и кивает в такт. Интересно, что же он делает, чтобы «всех отыметь»?.. Я догадываюсь, но надеюсь, что неправа. Поэтому хочу, чтобы он сам сказал.

– Ну так а чем ты был занят все это время? – спрашиваю я. – Пару месяцев назад папа сказал, что ты уволился из магазина, и с тех пор я тебя не видела.

Халиль наклоняется поближе к рулю.

– Куда тебя подкинуть – домой или к магазину?

– Халиль…

– Домой или к магазину?

– Если ты торгуешь этой дрянью…

– Старр, не суй нос куда не надо! За меня не волнуйся. Я делаю, что должен.

– Бред собачий. Ты же знаешь, мой папа может тебе помочь.

Он потирает нос, прежде чем солгать:

– Мне не нужна помощь, ясно? И от минимальной зарплаты, которую мне платил твой папа, помощи не было никакой. Я устал выбирать между светом и жрачкой.

– Я думала, твоя бабушка работает.

– Так и было, но потом она заболела. Эти клоуны из больницы обещали, что все будет как прежде, но через два месяца ее уволили. А все потому, что она уже не могла работать как следует, ведь на химии здоровенные мусорные мешки особо не потягаешь. – Он качает головой. – Забавно, да? Ее уволили из больницы по болезни.

В «импале» повисает тишина, и только Тупак спрашивает: в кого ты веришь? Я не знаю.

У меня снова жужжит телефон. Либо Крис продолжает просить прощения, либо Кения просит помочь ей разделаться с Деназией. Но нет – на экране эсэмэски от старшего брата, написанные большими буквами. Не понимаю, почему он так пишет. Наверное, думает, что это меня пугает, хотя на самом деле только выбешивает.

ТЫ ГДЕ?

НАДЕЮСЬ, ВЫ С КЕНИЕЙ НЕ НА ТОЙ ТУСОВКЕ

Я СЛЫШАЛ ТАМ СТРЕЛЯЛИ

Хуже заботливых родаков только заботливые старшие братья. От Сэвена меня не спасет даже Чернокожий Иисус.

Халиль ненадолго задерживает на мне взгляд.

– Сэвен, да?

– Как ты догадался?

– Когда он с тобой говорит, у тебя такой видок, как будто ты хочешь кому-нибудь вмазать. Помнишь, когда на твой день рождения он без умолку советовал тебе, какие желания загадать?

– Ага, и я въехала ему по зубам.

– А Наташа еще злилась, что ты затыкаешь ее «бойфренда», – смеется Халиль.

Я закатываю глаза.

– Как же она меня бесила своей любовью к Сэвену. Мне кажется, половину времени она приходила, только чтобы его увидеть.

– Да не, она приходила, потому что у тебя были кассеты с «Гарри Поттером». Помнишь, как мы себя называли? Трио-с-района. Дружба теснее, чем…

– …у Волан-де-Морта в носу. Какими же дурачками мы были!

– Скажи? – смеется он.

Мы хохочем, но чего-то нам не хватает. Вернее, кого-то. Наташи.

Халиль смотрит на дорогу.

– Целых шесть лет прошло, прикинь?

И тут мы вздрагиваем от звука бип-бип: в зеркале заднего вида мигают голубые огни.

Два

Когда мне было двенадцать, родители провели со мной две серьезные беседы.

Первая была обычной, о тычинках и пестиках. Ну, не совсем обычной. Моя мама, Лиза, работает медсестрой, а потому подробно рассказала мне, что и как происходит и чего ни в коем случае не должно происходить, пока я не вырасту. Впрочем, тогда я сомневалась, что со мной вообще может что-либо произойти. Между шестым и седьмым классом у всех девочек уже начала расти грудь, а моя оставалась такой же плоской, как спина.

Вторая беседа была о том, что делать, если меня задержат копы. Помню, мама возмутилась и сказала папе, что я еще слишком маленькая, а он ответил, что для ареста или пули лет мне уже достаточно.

«Старр-Старр, выполняй все, что тебе говорят, – сказал папа. – Держи руки на виду. Не делай резких движений. Говори только тогда, когда к тебе обращаются».

В тот миг я поняла, что все серьезно, ведь папа – главный любитель потрепаться, и раз уж он говорит помалкивать, значит, надо помалкивать.

Надеюсь, с Халилем проводили такие же беседы.

Выругавшись себе под нос, он выключает Тупака и сворачивает на обочину. Мы на Гвоздичной улице, где бóльшая часть домов заброшена, а половина фонарей разбита. Вокруг никого, только мы и коп.

Халиль выключает зажигание.

– Интересно, что этому дурню надо?

Полицейский паркуется и включает фары. Я прищуриваюсь от яркого света и вспоминаю папины слова: «Если ты не одна, молись, чтобы у твоего спутника при себе ничего не оказалось, иначе повяжут обоих».

– Хал, в машине же нету ничего такого, правда? – спрашиваю я.

Халиль наблюдает в боковое зеркало, как к нам приближается коп.

– Не-а.

Тот подходит к водительской двери и стучит в окно. Халиль берется за ручку и опускает его. Полицейский светит нам в глаза фонариком, словно слепящих фар недостаточно.

– Права, техпаспорт и страховку.

Халиль нарушает правило – он не делает того, чего хочет коп.

– За что вы нас остановили?

– Права, техпаспорт и страховку.

– Я спросил: за что вы нас остановили?

– Халиль, – умоляю я его, – сделай, как он просит.

Тогда Халиль со стоном достает свой бумажник. Фонарик следует за каждым его движением.

Стук сердца эхом отдается в ушах, но я по-прежнему слышу в голове папины указания: «Внимательно посмотри копу в лицо. Хорошо, если запомнишь номер жетона».

Пока свет фонарика следует за руками Халиля, мне удается разглядеть его номер – сто пятнадцать. Белый, лет за тридцать, может, даже за сорок, шатен, стрижка под ежик и тонкий шрам над верхней губой.

Халиль передает полицейскому бумаги и права.

Сто-пятнадцать их осматривает.

– Откуда едете?

– Не ваше дело, – говорит Халиль. – За что вы меня остановили?

– Габаритный разбит.

– Так что, может, выпишете мне штраф? – спрашивает Халиль.

– Знаешь что, умник? Выходи из машины.

– Да блин, просто выпишите штраф…

– Выходи из машины! И подними руки вверх, так чтобы я их видел!

Халиль выходит с поднятыми руками. Сто-пятнадцать хватает его за локоть и с глухим ударом прижимает к задней двери.

Я с трудом выжимаю из себя:

– Он не хотел…

– Руки на щиток! – рявкает на меня полицейский. – Не двигаться!

Я делаю то, что мне сказали, но замереть не получается – слишком уж дрожат руки.

Коп обыскивает Халиля.

– Ну что, умник, посмотрим, что мы у тебя найдем.

– Ничего ты не найдешь, – язвит Халиль.

Сто-пятнадцать обыскивает его трижды, но ничего не находит.

– Стой здесь, – приказывает он Халилю. – А ты, – говорит он, глядя на меня в окно, – не двигайся.

Я даже кивнуть не могу.

Полицейский идет обратно к патрульной машине.

Родители не хотели внушать мне страх перед полицией, но воспитали меня так, чтобы рядом с копами я не вела себя глупо. Они говорили: «Не двигайся, если коп повернулся к тебе спиной».

Однако Халиль нарушает правило. Он подходит к передней двери.

«Не делай резких движений».

Халиль нарушает правило. Он открывает дверь.

– Старр, ты в поряд…

Бах!

Раз. Его тело дергается. Из спины брызгает кровь. Он хватается за дверь, чтобы не упасть.

Бах!

Два. Халиль ловит ртом воздух.

Бах!

Три. Халиль ошеломленно смотрит мне в глаза.

И падает.

Мне снова десять. Я вижу, как падает Наташа.

Из моей груди вырывается оглушительный крик: он рвет мне глотку так, что меня трясет, – ведь, если я хочу быть услышанной, кричать должно все тело.

Инстинкт приказывает мне замереть, а все остальное – броситься к Халилю. Я выпрыгиваю из «импалы» и оббегаю машину. Халиль смотрит в небо, словно надеется увидеть Бога. Его рот открыт, как будто он пытается кричать. И я кричу изо всех сил – за нас обоих:

– Нет, нет, нет… – это все, что мне удается сказать, словно мне годик и я знаю одно-единственное слово.

Не понимаю, как я оказалась на земле рядом с ним. Мама говорит, что, если в кого-то попали, нужно попытаться остановить кровь, но здесь ее так много… Слишком много…

– Нет, нет, нет…

Халиль лежит без движения: не произносит ни слова, не издает ни звука, даже не смотрит на меня. Его тело деревенеет. Он умер. Надеюсь, он видит Бога.

Кричит кто-то еще.

Я моргаю сквозь слезы. Сто-пятнадцать орет и целится в меня из того же пистолета, из которого только что убил моего друга.

Я поднимаю руки вверх.

Три

Тело Халиля оставляют лежать на дороге, как на выставке. Гвоздичную улицу освещают мигалки патрульных машин и карет скорой помощи. В стороне стоят люди – пытаются разглядеть, что случилось.

– Черт, братан, – бормочет какой-то парень. – Его прикончили!

Полиция приказывает толпе разойтись, однако никто не слушается.

Медики ничем не могут помочь Халилю, а потому затаскивают в карету меня, как будто это мне нужна помощь. Огни светят со всех сторон, и народ вытягивает шеи, пытаясь меня рассмотреть.

Я не чувствую себя особенной. Чувствую только дурноту.

Копы обыскивают машину Халиля. Я хочу их остановить.

Пожалуйста, накройте его тело. Пожалуйста, закройте ему глаза. Пожалуйста, закройте его рот. Отойдите от его машины. Не трогайте его щетку. Но слова не идут.

Сто-пятнадцать сидит на тротуаре, закрыв лицо руками. Другие полицейские хлопают его по плечу и уверяют, что все будет хорошо.

Наконец тело Халиля накрывают полотном.

Он не сможет под ним дышать.

И я не могу дышать. Не могу…

Дыши.

Я тяжело глотаю воздух.

Еще раз. И еще.

– Старр?

Передо мной появляются карие глаза с длинными ресницами. Такие же, как у меня.

Я толком ничего не смогла сказать копам, но выжала из себя имена и телефоны родителей.

– Эй, – говорит папа. – Вставай, пойдем отсюда.

Я открываю было рот, но отвечаю ему одним только жалобным стоном.

Папа отходит в сторону, и мама обнимает меня за плечи. Она гладит меня по спине и тихонечко врет:

– Все хорошо, малыш. Все хорошо.

Долгое время мы так и сидим. Наконец папа уводит нас от скорой. Он обнимает меня, словно щитом укрывая от любопытных глаз, и ведет по улице к своей «шевроле тахо».

Папа за рулем. По его лицу скользят отсветы фонарей – и в них видно, как крепко он сжимает челюсти. На его лысой голове вздулись вены.

На маме форма медсестры с резиновыми накладками. Сегодня у нее была сверхурочная смена в неотложке. Она несколько раз вытирает глаза – наверное, думает о Халиле и о том, что вместо него на асфальте могла лежать я.

Меня мутит. Из него вытекло столько крови… Часть ее у меня на руках, на худи Сэвена, на кроссовках. Еще час назад мы болтали и весело смеялись. А теперь его кровь…

Во рту становится кисло, желудок сводит сильнее. Меня начинает тошнить.

Мама бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида.

– Мэверик, тормози!

Не успевает машина остановиться, как я кидаюсь через сиденье к двери. Меня выворачивает наизнанку, и я могу лишь перестать сопротивляться.

Мама тоже выскакивает из машины и бежит ко мне. Она убирает волосы с моего лица, гладит меня по спине и шепчет:

– Мне очень жаль, малыш.

Дома она помогает мне раздеться. Кроссовки и худи Сэвена отправляются в мусорный мешок; больше я их не увижу.

Потом я сижу в ванной и под шипение горячей воды соскребаю с себя кровь Халиля. Папа относит меня в постель, а мама гладит по волосам, пока я засыпаю.

Я снова и снова просыпаюсь в холодном поту, а мама раз за разом велит мне дышать – как делала это раньше, пока я не переросла астму. Наверное, она останется со мной на всю ночь – потому что всякий раз, когда я подскакиваю на кровати, она сидит рядом.

Но вот я просыпаюсь, и в этот раз ее нет. От неоново-синих стен болят глаза. На часах пять утра. Мое тело до того привыкло просыпаться в пять, что ему все равно, будни это или выходные.

Я смотрю на светящиеся звездочки на потолке и пытаюсь восстановить в памяти вчерашний вечер. Вспоминаю вечеринку, хаос на танцполе, а потом – как Сто-пятнадцать останавливает нас с Халилем. В ушах звенит первый выстрел. Второй. Третий.

Я лежу в своей постели. А Халиль – в окружном морге.

Там же оказалась и Наташа.

Это произошло шесть лет назад, но я помню все как вчера. Я подметала полы у нас в магазине (копила деньги на первую пару джорданов), когда вбежала Наташа.

Она была пухлой (ее мама говорила, что это детский жирок), с очень темной кожей и афрокосичками. Они всегда выглядели так, словно заплели их час назад, и я безумно хотела себе такие же.

– Старр, на Вязовой улице сломался гидрант! – воскликнула она.

То же самое, что объявить: открыли бесплатный аквапарк! Помню, как я с молчаливой мольбой посмотрела на папу. Он разрешил мне пойти, но при условии, что я вернусь в магазин через час.

Никогда в жизни я не видела, чтобы вода била выше, чем в тот день. Вокруг гидранта собрались почти все жители нашего района. Они веселились.

Я была первой, кто заметил машину.

Из заднего окна высунулась забитая татуировками рука с глоком[11]. Народ бросился врассыпную. А я осталась. Ноги вросли в тротуар. Наташа радостно скакала в брызгах. И вдруг…

Бах! Бах! Бах!

Я бросилась в розовый куст, а когда осмелилась из него высунуться, кто-то закричал: «Звоните девять-один-один!» Поначалу я решила, что ранили меня, – потому что на футболке была кровь. Но, оказалось, я просто поцарапалась колючками. Попали в Наташу. Ее кровь смешалась с водой, и от текущей вниз красной реки невозможно было отвести взгляд.

Она выглядела напуганной. Нам было по десять лет, и мы не знали, что происходит после смерти. Черт, я не знаю этого до сих пор, а Наташу заставили узнать, хоть она этого и не хотела.

Она не хотела. И Халиль тоже не хотел.

Скрипит дверь, и в комнату заглядывает мама. Она вымучивает улыбку.

– Кто тут у нас проснулся?

Затем садится на краешек кровати и касается ладонью моего лба, хотя температуры у меня нет. Она столько лет ухаживает за больными детьми, что всегда первым делом трогает лоб.

– Как себя чувствуешь, Чав?

Это прозвище… Родители утверждают, что с тех самых пор, как я перестала есть из бутылочки, я все время что-нибудь жевала и громко чавкала. Чавкать я перестала, и зверский аппетит у меня пропал, но прозвище осталось.

– Я устала, – говорю я хрипло. – Хочу просто валяться.

– Знаю, малыш, но тебе не стоит оставаться одной.

А мне только это и нужно – побыть наедине с собой.

Мама смотрит на меня, но, кажется, видит ту, кем я была раньше: девочку с хвостиками и кривыми молочными зубами, которая клянется, что она одна из Суперкрошек[12]. Это странно, но ее взгляд как теплое одеяло – в него хочется укутаться с головой.

– Я тебя люблю, – говорит мама.

– И я тебя люблю.

Она поднимается и протягивает мне руку.

– Пойдем, придумаем, чего покушать.

Мы медленно спускаемся на кухню.

На стене в прихожей висит картина с Чернокожим Иисусом на кресте, а возле нее – фотография Малкольма Икс[13] с ружьем в руках. Бабуля до сих пор ругается, что эти изображения находятся рядом.

Мы живем в ее старом доме. Она отдала его родителям, когда дядя Карлос перевез ее в свой огромный дом в пригороде. Дядя Карлос всегда беспокоился, что бабуля живет одна в Садовом Перевале, особенно с тех пор, как участились взломы и ограбления пожилых людей. Впрочем, бабуля себя пожилой не считает. Она отказывалась переезжать, говорила, что это ее дом и ни один бандюган ее отсюда не выживет, причем даже после того, как кто-то вломился к ней и вынес телевизор. Через месяц дядя Карлос сказал, что они с тетей Пэм не справляются с детьми и им нужна бабулина помощь. А поскольку, по бабулиному мнению, тетя Пэм «не в состоянии приготовить для бедных детишек даже нормального обеда», бабуля в конце концов согласилась на переезд. Впрочем, следов ее присутствия наш дом так и не утратил: здесь всегда пахнет поппури[14], на стенах по-прежнему обои в цветочек, и в каждой комнате есть хотя бы один предмет розового цвета.

Из кухни доносятся папин с Сэвеном голоса. Когда появляемся мы, они умолкают.

– Доброе утро, малышка. – Папа встает из-за стола и целует меня в лоб. – Удалось поспать?

– Ага, – вру я, и он подводит меня к столу.

Сэвен молча на меня смотрит.

Мама открывает дверь холодильника, завешанную магнитиками в виде фруктов и меню каких-то ресторанов.

– Ну что, Чав, – говорит она, – тебе бекон из индейки или обычный?

– Обычный? – Я удивляюсь, что у меня есть выбор.

Свинины у нас дома никогда не бывает. Мы не мусульмане – скорее, «христульмане». Мама стала прихожанкой церкви Вознесения Господня еще у бабули в утробе, а папа, хоть и верит в Чернокожего Иисуса, больше следует «Программе десяти пунктов» партии «Черных пантер»[15], нежели десяти заповедям. По каким-то вопросам он согласен и с «Нацией ислама»[16], однако он никак не может простить ее за убийство Малкольма Икс.

– Свинина в моем доме, – ворчит папа и опускается рядом со мной.

Сэвен, сидящий напротив, ухмыляется. Они с папой – живое воплощение объявления о розыске давно пропавшего человека, где показывают, как он выглядел раньше и может выглядеть теперь. Добавьте сюда моего младшего брата Секани – и получите одного и того же человека в восемь, семнадцать и тридцать шесть лет. Все трое стройные, с темно-коричневой кожей, густыми бровями и почти по-женски длинными ресницами. Только у Сэвена еще и дреды, которые могли бы обеспечить пышными шевелюрами и лысого папу, и аккуратно стриженного Секани.

Ну а при взгляде на меня кажется, будто Бог перемешал цвета кожи моих родителей в ведре, точно краску, и получил мой весьма умеренный оттенок. Я унаследовала папины ресницы вместе с проклятием его кустистых бровей, однако в остальном похожа на маму: у меня такие же большие карие глаза и такой же высокий лоб.

Мама с беконом в руках проходит мимо Сэвена и сжимает его плечо.

– Спасибо, что вчера остался с братом, пока мы… – Она осекается, и напоминание о вчерашнем вечере повисает в воздухе. Мама прочищает горло. – Мы очень это ценим.

– Да без проблем. Мне нужно было выбраться из дома.

– Кинг приехал на ночь? – спрашивает папа.

– Скорее переехал насовсем. Аиша говорит, они снова станут семьей, будут жить вместе и…

– Эй, – перебивает его папа. – Это твоя мама, друг мой. Не надо строить из себя взрослого и называть ее по имени.

– Хоть кому-нибудь в том доме не помешает повзрослеть, – замечает мама и, достав сковороду, кричит в коридор: – Секани, повторять я не буду. Если хочешь к Карлосу на выходные, тогда вставай! На работу я из-за тебя опаздывать не собираюсь.

Наверное, сегодня она должна отработать дневную смену за вчерашнюю ночь.

– Па, ты же знаешь, что будет, – продолжает Сэвен. – Он ее побьет, она его выгонит. Потом он снова вернется и снова скажет, что изменился. Только в следующий раз я не позволю ему поднять на меня руку.

– Ты можешь в любой момент переехать к нам, – говорит папа.

– Знаю, но не могу же я бросить Кению и Лирику. Этот придурок такой долбанутый, что может и их побить. И плевать он хотел, что это его дочери.

– Ладно, – отвечает папа. – Только ничего ему не говори. Если он к тебе полезет, скажи, и я разберусь.

Сэвен кивает и переводит взгляд на меня. Потом открывает рот и, зависнув так на несколько секунд, произносит:

– Мне очень жаль, что это случилось, Старр.

Наконец хоть кто-то озвучил то, из-за чего над всеми нами нависла туча. И по какой-то причине сейчас это так для меня важно, будто признал он сам факт моего существования.

– Спасибо, – говорю я, хотя сочувствия не заслуживаю. Его заслуживает семья Халиля.

Какое-то время слышно лишь, как потрескивает на сковороде бекон. Такое ощущение, что на лбу у меня наклейка «Осторожно: хрупкое!» и все решили, что лучше не испытывать судьбу и молчать, чем сболтнуть что-то, что меня сломает.

Но хуже тишины нет ничего.

– Сэвен, я твою худи одолжила, – бормочу я. Случайная фраза, но и она лучше, чем ничего. – Синюю. Правда, маме пришлось ее выбросить… Кровь Халиля… – Я сглатываю. – На худи его кровь.

– О…

Всю следующую минуту мы снова молчим.

Потом мама поворачивается к сковородке и хрипло произносит:

– Бред какой-то. Совсем ребенок… Он был совсем еще ребенком.

Папа качает головой.

– Парень и мухи бы не обидел. Он такого не заслужил.

– Так почему его застрелили? – спрашивает Сэвен. – Он агрессивно себя вел?

– Нет, – отвечаю я тихо.

Я пялюсь в стол и вновь чувствую на себе пристальные взгляды.

– Он ничего такого не делал, – говорю я. – Мы ничего не делали. У Халиля даже пистолета не было.

Папа медленно выдыхает.

– Народ здесь с ума сойдет, когда узнает.

– Весь район уже обсуждает это в твиттере, – замечает Сэвен. – Я еще вчера видел.

– Твою сестру упоминают? – спрашивает мама.

– Нет. Пишут: «Покойся с миром, Халиль», «Нахер полицию» и все такое. Не думаю, что им известны какие-то подробности.

– А что будет, если они всплывут? – спрашиваю я.

– Ты о чем, малыш? – хмурится мама.

– Там были только мы и коп. Ты же знаешь, как бывает. Такие вещи показывают по телику по всей стране, а потом свидетелям угрожают, на них охотятся копы и все такое.

– Я не позволю ничему подобному случиться, – говорит папа. – Никто из нас не позволит. – Он переводит взгляд на маму и Сэвена. – Нельзя никому говорить, что Старр была там.

– Даже Секани? – спрашивает Сэвен.

– Даже ему, – отвечает мама. – Пусть лучше остается в неведении. Пока мы будем просто молчать.

Я видела, как это происходит раз за разом: чернокожего парня убивают только за то, что он чернокожий, и начинается ад. Я всегда постила в твиттере посмертные хештеги, репостила фотографии на тамблере, подписывала петиции и твердила, что, если нечто подобное случится на моих глазах, я буду кричать громче всех и сообщу всему миру о происшедшем.

И вот оно случилось, а я так боюсь, что даже не могу открыть рта.

Я хочу остаться дома и смотреть «Принца из Беверли-Хиллз», мой самый любимый сериал. Кажется, я все серии знаю наизусть. Сериал ужасно смешной, а еще местами похож на мою жизнь. Даже песня из заставки как будто обо мне[17]: гангстеры задумали недоброе, устроили переполох в нашем районе и убили Наташу, а мои родители испугались, но отправили меня не к тете с дядей в богатый район, а в дорогую частную школу. Хотелось бы и мне оставаться собой в Уильямсоне, как это делал Уилл в Беверли-Хиллз.

А еще если я останусь дома, то смогу поговорить с Крисом. После вчерашнего злиться на него глупо. Кроме того, можно позвонить Хейли и Майе – девчонкам, которые, по словам Кении, моими подругами не считаются. Отчасти я понимаю, почему она так говорит. Я никогда не приглашаю их к себе. С чего бы? Они живут в небольших особняках, а мой дом – просто небольшой.

В седьмом классе я совершила ошибку и пригласила их к себе с ночевкой. Мама разрешила нам красить ногти, не спать всю ночь и есть столько пиццы, сколько влезет. Всё должно было быть так же весело, как у Хейли. (Мы до сих пор иногда остаемся у нее на выходные.) Тогда я пригласила и Кению, чтобы наконец-то потусоваться всем вместе. Но Хейли не пришла: папа не отпустил ее на ночь в «гетто», о чем я случайно узнала из разговора родителей. Зато пришла Майя, но вскоре попросила предков ее забрать, потому что за углом началась какая-то разборка и выстрелы очень ее напугали.

Тогда я окончательно и осознала, что Уильямсон – один мир, а Садовый Перевал – совершенно другой и смешивать их нельзя.

Впрочем, не важно, как я хочу провести сегодняшний день, – родители уже все распланировали за меня, и мама велит помочь папе в магазине.

Прежде чем уйти на работу, Сэвен заходит ко мне в комнату в рабочей форме – рубашке поло и брюках – и обнимает меня.

– Люблю тебя, – говорит он.

Потому я и ненавижу, когда кто-то умирает. Люди начинают делать то, чего не делают никогда. Даже мама обнимает меня дольше и крепче обычного, и отнюдь не просто так. Зато Секани крадет у меня из тарелки бекон, заглядывает в экран моего телефона и специально наступает мне на ногу. За это я его и люблю.

Я отношу во двор миску собачьего корма и остатки бекона для нашего питбуля Кира. Папа дал ему такую кличку, потому что он всегда был тяжелый, как мешок кирпичей. При виде меня Кир тут же принимается скакать и рваться с цепи, а когда я подхожу поближе, этот засранец прыгает мне на ноги, так что я чуть не падаю.

– Место! – кричу я.

Он сползает на траву и смотрит на меня огромными щенячьими глазами. Так он извиняется.

Знаю, питбули бывают агрессивны, но Кир бóльшую часть времени ведет себя как щенок. Большой щенок. Однако реши кто-нибудь вломиться к нам в дом – щенком он быть перестанет…

Пока я кормлю Кира и подливаю ему воды в миску, папа собирает в своем садике пучки листовой капусты и подрезает розы, бутоны у которых размером с мою ладонь. Папа проводит в саду каждый вечер – сажает, обрабатывает почву и разговаривает. Он утверждает, что хорошему саду необходим хороший разговор.

Через полчаса мы едем в его пикапе. Окна закрыты. По радио Марвин Гэй спрашивает, что же все-таки происходит[18]. Снаружи по-прежнему темно, хотя из-за облаков по чуть-чуть выглядывает солнце. Вокруг почти никого. В такую рань хорошо слышно, как на автостраде рокочут фуры. Папа подпевает Марвину, но в ноты, хоть убей, не попадает. На нем майка «Лейкерс»[19], а под ней ничего нет, так что видны татуировки на руках. Мне улыбается одна из моих детских фотографий, навсегда запечатленная у него на предплечье с подписью: «То, ради чего стоит жить, то, ради чего стоит умереть». Татуировки с Сэвеном, Секани и такой же подписью набиты у него на другой руке – точно любовные послания в своей простейшей форме.

– Хочешь поговорить о вчерашнем? – спрашивает папа.

– Не-а.

– Ладно. Но если захочешь – я рядом.

Еще одно любовное послание в простейшей форме.

Мы поворачиваем на Астровый бульвар, где просыпается Садовый Перевал. Какие-то женщины с цветочными платками на головах выходят из прачечной, неся под мышкой корзины с одеждой. Мистер Рубен снимает цепи с двери своего ресторана; припав к стене, его племянник (и повар) Тим потирает заспанные глаза. Мисс Иветт, зевая, заходит в свой салон красоты. Горит вывеска винной лавки – впрочем, она горит всегда.

Папа паркуется у входа в наш семейный магазин «У Картера». Он купил его, когда мне было девять, а бывший владелец, мистер Уайатт, покинул Садовый Перевал, дабы, по его же словам, целый день «сидеть на пляже и глазеть на красоток». Мистер Уайатт был единственным, кто согласился взять папу на работу, когда тот вышел из тюрьмы, а позже сказал, что одному только папе готов доверить магазин.

В сравнении с «Уолмартом» на востоке Садового Перевала магазинчик у нас крошечный. Дверь и окна защищают покрашенные белым железные решетки, из-за которых он походит на тюрьму.

Мистер Льюис из парикмахерской по соседству стоит у нас на крыльце со скрещенными над большим пузом руками. Щурясь, он переводит взгляд на папу.

– Начинается… – вздыхает папа.

Мы выходим из машины. Мистер Льюис – один из лучших парикмахеров в Садовом Перевале, и хай-топ-фейд[20] Секани – тому подтверждение. Однако у самого мистера Льюиса на голове неряшливый афро. За животом ему не видно своих ног, и после смерти жены уже никто не говорит ему, что брюки у него слишком короткие, а носки – разные. Сегодня один носок у мистера Льюиса полосатый, а другой – в клеточку.

– А прежде магазин открывался ровно в пять пятьдесят пять, – ворчит он. – Пять пятьдесят пять!

Сейчас пять минут седьмого.

Папа отпирает входную дверь.

– Знаю, мистер Льюис. Но я вам уже говорил: я распоряжаюсь магазином не так, как Уайатт.

– Оно и видно. Сначала ты убираешь его фотографии… Кто в своем уме станет заменять доктора Кинга[21] черт-те кем?..

– Хьюи Ньютон[22] не черт-те кто.

– Но с доктором Кингом и рядом не стоял!.. Потом нанимаешь к себе бандитов… Я слышал, вчера застрелили этого пацана Халиля. Торговал, наверное, всякой дрянью. – Мистер Льюис переводит взгляд с папиной майки на его татуировки. – Интересно, от кого он понабрался.

Папа стискивает зубы.

– Старр, поставь для мистера Льюиса кофейник…

«…Чтобы он убрался отсюда нахрен», – заканчиваю я про себя папину мысль. Потом включаю электрический кофейник на столике самообслуживания, за которым приглядывает Хьюи Ньютон с поднятым за «Власть чернокожих»[23] кулаком. Вообще-то нужно было заменить фильтр, да и зерен засыпать новых, но за Халиля мистер Льюис получит кофе не первой свежести.

Он хромает мимо товарных рядов и берет себе медовую булочку, яблоко и батон свиной колбасы. Затем протягивает булочку мне.

– Подогрей-ка ее, милочка. Только смотри не пересуши.

Я оставляю булочку в микроволновке до тех пор, пока ее упаковка, вздувшись, не лопается, а потом возвращаю мистеру Льюису, и тот сразу принимается есть.

– Горячущая! – Он жует с открытым ртом, шумно дыша. – Перегрела-таки, милочка. Я сейчас себе весь рот обожгу, ей-богу!

Когда мистер Льюис наконец уходит, папа украдкой мне подмигивает.

Вскоре заглядывают постоянные покупатели, вроде миссис Джексон, которая принципиально берет овощи только у папы и ни у кого другого, или четырех красноглазых парней в приспущенных штанах, скупающих почти все чипсы в магазине.

Последним папа говорит, что еще слишком рано для накура, на что все четверо начинают слишком громко ржать. Не успев даже выйти из магазина, один из них уже лижет свой следующий косяк.

Около одиннадцати миссис Рукс берет у нас розы и закуски для встречи бридж-клуба. У нее поникший взгляд, золотые передние зубы и такой же золотой парик.

– Вам бы билетов на лотерею закупить, малыш, – говорит она, пока папа пробивает чек, а я укладываю покупки в пакеты. – Сегодня триста миллионов разыгрывают!

Папа улыбается.

– Серьезно? И что бы вы делали со всеми этими деньжатами, миссис Рукс?

– Че-е-е-ерт. Малыш, тут вопрос в том, чего бы я с ними не делала. Видит Бог, купила бы билет на первый же попавшийся самолет.

Папа смеется.

– Неужто? Кто же тогда будет печь для нас «красный бархат»?

– Кто-нибудь, но не я – меня и след простынет. – Она указывает на стойку с сигаретами у меня за спиной. – Малышка, дай-ка мне пачку «Ньюпорта».

Наша бабуля тоже их курит. И папа курил, пока я не упросила его бросить. Я достаю пачку и передаю миссис Рукс. Через мгновение она, похлопывая сигаретами по ладони, смотрит на меня, и я жду. Жду сочувствия.

– Малышка, я слыхала, что случилось со старшим внучком Розали, – говорит она. – Мне очень жаль. Вы ведь с ним раньше дружили?

От этого «раньше» щемит сердце, но я отвечаю только:

– Да, мэм.

– Ох… – Она качает головой. – Помилуй, боже. У меня чуть сердце не остановилось, когда я услышала. Собралась вчера вечером навестить Розали, а оказалось, у нее и без того народу тьма… Бедняжка Розали! На ее долю и так свалилось немало, а теперь еще и это! Барбара говорит, ей даже не на что его хоронить. Мы вот думаем скинуться ей деньгами. Ты как, Мэверик, поможешь?

– Конечно, – кивает папа. – Скажите, сколько нужно, и вопрос решен.

Миссис Рукс улыбается, сверкая золотыми зубами.

– Ну и ну! Приятно видеть, куда тебя привел Господь. Мама бы тобой гордилась.

Папа тягостно кивает. Бабушки не стало десять лет назад. С одной стороны, прошло уже достаточно времени, чтобы перестать ежедневно плакать, а с другой – всего ничего, а потому он поникает каждый раз, когда о ней заходит речь.

– Только посмотрите на эту девочку, – произносит миссис Рукс, разглядывая меня. – Вылитая Лиза. Мэверик, будь начеку. Помяни мои слова: оглянуться не успеешь, а пацанва начнет к ней клинья подбивать.

– Это им надо быть начеку. Сами знаете, я такого не потерплю. До сорока ей ни с кем встречаться нельзя.

Моя рука ныряет в карман – на уме Крис и его сообщения. Блин, я забыла телефон дома.

Ясное дело, папа о Крисе ничего не знает. Мы вместе уже год. Сэвен в курсе – он познакомился с Крисом в школе, а мама поняла, потому что, когда я остаюсь у дяди Карлоса, Крис постоянно приходит в гости под предлогом дружбы. Однажды мама и дядя Карлос застукали нас за поцелуем и сказали, что взасос друзья не целуются. Никогда не видела, чтобы Крис краснел так, как в тот раз.

В общем, мама с Сэвеном не против, что я встречаюсь с Крисом. Хотя, если бы моя судьба зависела от брата, он бы давно отправил меня в монастырь. Ну да все равно. А рассказать папе у меня кишка тонка. И не потому что он запрещает мне встречаться с парнями. Главная причина в том, что Крис – белый.

Поначалу я думала, что и маму это возмутит, но она сказала только: «Если он не бандит и хорошо с тобой обращается, пусть будет хоть в крапинку».

Правда, от папы такого не дождешься. Он постоянно ворчит, мол, Холли Берри[24] всем своим видом показывает, что со своими у нее и быть ничего не может и как это ужасно. Всякий раз, узнавая, что чернокожие встречаются с белыми, он заключает, что они ненормальные. Не хочу, чтобы он и обо мне думал так же.

К счастью, мама папе ничего не сказала. В такие вещи она не лезет. Мой парень – значит, мне и рассказывать.

Миссис Рукс уходит, и через пару секунд колокольчик звенит снова. В магазин важно заходит Кения. На ней, как всегда, крутые кроссы – найки «Базука Джо»[25]. В моей коллекции таких пока нет.

Она идет по рядам в поисках привычных покупок.

– Привет, Старр. Привет, дядя Мэверик.

– Привет, Кения, – отвечает папа, хотя он ей не дядя, а отец ее брата. – Все хорошо?

Она возвращается с гигантской пачкой острых «Читос» и «Спрайтом».

– Ага. Мама спрашивает, у вас ли ночевал мой брат.

Вечно Кения называет Сэвена своим братом, как будто он принадлежит ей одной. Ужасно бесит.

– Скажи маме, что я чуть позже ее наберу, – отвечает папа.

– Лады. – Кения расплачивается и выразительно смотрит мне в глаза. Потом еле заметно кивает в сторону.

– Пойду подмету между рядов, – говорю я папе.

Взяв метлу, я направляюсь к полкам с фруктами и овощами в конце магазина. Кения следует за мной. На полу валяются виноградинки – свидетельство того, что красноглазые парни дегустировали виноград перед покупкой.

Не успеваю я взяться за дело, как Кения произносит:

– Я слышала про Халиля, Старр… Мне очень жаль. Ты в порядке?

Я с трудом киваю.

– Я просто… просто не могу в это поверить, понимаешь? Мы с ним давно не виделись, но…

– Все равно больно, – заканчивает за меня Кения.

– Да.

Черт, я чувствую, как к глазам подступают слезы. Я не буду плакать, не буду плакать, не буду…

– Я вроде как даже надеялась, что зайду сюда, а он тут, – шепчет Кения. – Как раньше. Стоит в своем отвратном фартуке и рассовывает продукты по пакетам.

– В зеленом, – бормочу я.

– Ага, и увлеченно затирает, что женщинам нравятся мужчины в униформе.

Я смотрю в пол. Если сейчас заплачу, то, наверное, уже не смогу остановиться.

Кения открывает «Читос» и протягивает мне. Старое доброе заедание эмоций.

Я засовываю руку в пачку и беру пару чипсин.

– Спасибо.

– Не вопрос.

Мы стоим и жуем.

Халиль должен стоять и жевать с нами.

– Так, э-э-э… – хрипло начинаю я. – Что там у вас вчера было с Деназией?

– Подруга. – В голосе Кении вдруг вспыхивает столько энтузиазма, словно ей ужасно не терпелось поделиться этой историей. – До суматохи Деванте сам ко мне подошел и попросил у меня номер.

– А он разве не парень Деназии?

– Ты что! Деванте себя ограничивать не станет. Но Деназия все равно к нам подошла и стала выкобениваться. Потом начали стрелять, и мы с ней обе выбежали на улицу… А там я дала ей в морду. Было жесть как смешно, жаль, ты этого не видела!

Лучше бы я видела это, чем Сто-пятнадцать. Или Халиля, вперившего взгляд в небо.

Или лужу крови.

Живот снова скручивает.

Кения машет рукой у меня перед глазами.

– Эй, все хорошо?

Я моргаю, и Халиль с копом исчезают.

– Да, все нормально.

– Точно? Что-то ты совсем притихла.

– Точно.

Она перестает допытываться и посвящает меня в подробности второго раунда мести, запланированной для Деназии.

Вскоре папа зовет меня к кассе. Когда я подхожу, он вручает мне двадцатку.

– Возьми мне у Рубена говяжьих ребрышек. А еще…

– Картофельный салат и жареную окру[26], – говорю я. Он всегда заказывает их по субботам.

– Лучше всех своего папу знаешь. – Папа целует меня в щеку. – И себе возьми что захочешь.

Мы с Кенией выходим из магазина и ждем, когда проедет гудящая от музыки машина. Ее водитель так сильно откинулся в кресле, что кажется, будто в ритм песни качается только кончик его носа. Когда она уезжает, мы переходим дорогу и идем к ресторанчику «У Рубена».

Уже снаружи мы улавливаем ароматный дымок, доносящийся из помещения вместе с блюзом. Внутри стены увешаны фотографиями борцов за гражданские права, политиков и обедавших здесь знаменитостей вроде Джеймса Брауна[27] и Билла Клинтона до шунтирования. А еще здесь есть фото доктора Кинга и молодого мистера Рубена, а кассира от посетителей отделяет пуленепробиваемая перегородка.

Простояв в очереди пару минут, я принимаюсь обмахиваться ладонью, как веером. Здешний кондиционер не работает уже несколько месяцев, и от кухни по всему зданию расходится жар. Когда очередь наконец доходит до нас, мистер Рубен здоровается из-за перегородки с почти беззубой улыбкой.

– Старр, Кения, привет! Как поживаете?

Он один из немногих местных, кто зовет меня по имени. Не знаю как, но ему удается запоминать имена всех и каждого.

– Здрасьте, мистер Рубен, – говорю я. – Моему папе как обычно.

Он записывает все в блокнот.

– Хорошо. Ребрышки, картофельный салат и окра. А вам двоим крылышки барбекю и картошку фри? Старр, милая, и тебе дополнительный соус?

Он и заказы наши помнит.

– Да, сэр, – отвечаем мы.

– Хорошо. А теперь расскажите, как себя вели: в неприятности не попадали?

– Нет, сэр, – врет Кения и глазом не моргнув.

– Тогда как насчет фунтового кекса[28] за счет заведения? В награду за хорошее поведение.

Мы соглашаемся и благодарим его.

Но даже если бы мистер Рубен знал про драку Кении с Деназией, он бы все равно предложил кекс. Такой уж он добряк. Он дарит детишкам бесплатные обеды, когда они приносят табели с оценками. Если оценки хорошие, он снимает с табеля копию и вешает на «Звездную стену». А если плохие, то ради бесплатной порции достаточно лишь пообещать, что исправишься.

– На все про все уйдет минут пятнадцать, – поясняет мистер Рубен.

Это значит, что надо сесть и ждать, пока не назовут наш номер. Мы находим свободный столик рядом с какими-то белыми мужчинами. В Садовом Перевале белых встречаешь нечасто, а если и встречаешь, то, как правило, в ресторанчике у мистера Рубена. Мужчины смотрят новости на телике, висящем под потолком.

Я жую острые «Читос» Кении. С сырным соусом было бы гораздо вкуснее.

– В новостях что-нибудь говорили про Халиля? – спрашиваю я.

Кения неотрывно смотрит в телефон.

– Я что, по-твоему, смотрю новости? Вот в твиттере кое-что было.

Я жду. Между историями про жуткую аварию на автостраде и найденный в парке мусорный мешок с живыми щенками показывают сюжет: полицейский открыл стрельбу, ведется расследование. Даже имени Халиля не называют. Бред собачий.

Получив еду, мы возвращаемся в магазин, но едва переходим дорогу, как рядом с нами тормозит серая «БМВ»; басы из нее рвутся так, будто у машины бьется сердце. Водительское окно опускается, и наружу вырывается облако дыма, сквозь которое нам улыбается мужская статридцатикиллограмовая версия Кении.

– Как дела, принцессы?

Припав к двери, Кения целует его в щеку.

– Привет, папуль.

– Привет, Старр-Старр, – говорит он мне. – Что, даже не поздороваешься со своим дядюшкой?

Никакой ты мне не дядюшка, хочу сказать я. Ты мне вообще никто. И если еще хоть раз притронешься к моему брату, я…

– Привет, Кинг, – наконец выдавливаю я.

Его улыбка угасает, словно он прочел мои мысли. Он затягивается и выпускает дым уголком рта. Под левым глазом у него набиты две слезы – значит, он отнял две жизни. Как минимум две.

– Вижу, вы ходили к Рубену. Вот, возьмите. – Он протягивает нам две плотно свернутые пачки денег. – Это вам заместо того, что вы потратили.

Кения без лишних раздумий берет свою пачку, но я к его грязным деньгам притрагиваться не собираюсь.

– Нет, спасибо.

– Ну же, принцесса, – подмигивает Кинг. – Возьми денег у крестного.

– Не надо, обойдется, – произносит папа.

Он подходит к нам, опускается к водительскому окну и, оказавшись лицом к лицу с Кингом, обменивается с ним особым рукопожатием, состоящим из кучи движений, отчего я в очередной раз удивляюсь тому, как они вообще их запоминают.

– Большой Мэв, – осклабившись, говорит отец Кении. – Че как, Король?

– Не называй меня так.

Папа отвечает негромко и беззлобно – таким тоном, каким я прошу не класть мне в бургер лук или майонез. Когда-то папа рассказал мне, что родители Кинга[29] назвали его в честь той самой банды, к которой он позже присоединился. Именно поэтому имена важны: они определяют нашу жизнь. Кинг стал Королем с первым глотком воздуха.

– Я просто решил дать своей крестнице немного карманных деньжат, – говорит Кинг. – Слышал, что стало с ее дружком. Хреново.

– Ага. Сам знаешь, как бывает, – отвечает папа. – Фараоны сначала стреляют, а уже потом задают вопросы.

– Точно. Иногда они даже хуже нас, – смеется Кинг. – Ну да ладно. Кстати, есть к тебе дельце. Скоро мне придет посылка, и ее нужно где-нибудь передержать. А за домом Аиши следит слишком много глаз.

– Я уже говорил тебе: тут никто ничего хранить не будет.

Кинг почесывает бороду.

– Ясно, ясно. Значит, кое-кто вышел из игры и забыл свои корни. Забыл, что, если бы не мои деньги, у него не было бы никакого магазина…

– А если бы не я, тебя давно бы упекли за решетку. Три года, государственное исправительное – ничего не напоминает? Я ни черта тебе не должен. – Папа подается к окну и продолжает: – Но если еще хоть раз притронешься к Сэвену, я тебя вздрючу. Об этом тоже не забывай, раз уж переехал к его мамочке.

Кинг облизывает зубы.

– Кения, садись в машину.

– Но папуль…

– Я сказал, тащи свою задницу в машину!

Кения бормочет мне «пока», а после идет к пассажирскому сиденью и залезает в машину.

– Ну, Большой Мэв… Так теперь, значит? – усмехается Кинг.

Папа выпрямляется.

– Именно так.

– Все ясно. Только смотри, не наглей. Не то я за себя не отвечаю.

И «БМВ» срывается с места.

Четыре

Ночью Наташа уговаривает меня пойти с ней к гидранту, а Халиль – прокатиться в машине. Губы дрожат; я выжимаю улыбку и говорю, что не могу тусоваться, однако ребята просят и просят, а я стою на месте и снова им отказываю.

И тут на Халиля с Наташей надвигается тьма. Я пытаюсь их предупредить, но меня не слышно. В следующий миг тень проглатывает их и движется ко мне. Я делаю шаг назад и понимаю: она у меня за спиной…

Я просыпаюсь.

На часах горят цифры: 23:05.

Я жадно и глубоко дышу. Майка и баскетбольные шорты прилипли к взмокшей коже. Где-то неподалеку гудят сирены, а Кир и соседские собаки лают в ответ.

Я сижу на кровати и тру пальцами лицо, словно пытаясь стереть с него приснившийся кошмар. Спать я теперь не смогу, потому что во сне увижу их снова. По горлу будто прошлись наждаком, и мне жутко хочется пить.

Когда мои ноги касаются холодного пола, все тело покрывается мурашками. Весной и летом папа всегда включает кондиционер на полную, и дом превращается в морозилку. Все остальные стучат зубами, но папа довольно приговаривает: «Немного прохлады еще никому не навредило». Вранье.

Я тащусь по коридору и на полпути к кухне слышу мамин голос:

– Они что, не могут подождать? У нее на глазах только что умер один из ее лучших друзей. Она еще не готова пережить это вновь.

Я замираю. Кухонный свет пятном лежит на полу в коридоре.

– Нам нужно провести расследование, Лиза, – говорит второй голос. Это дядя Карлос, мамин старший брат. – Мы хотим знать правду не меньше, чем вы.

– То есть оправдать то, что сделала эта мразь, – фыркает папа. – В жопе у меня порасследуйте.

– Мэверик, не начинай, – перебивает его дядя Карлос. – Перестань искать скрытые смыслы.

– Шестнадцатилетнего чернокожего паренька застрелил белый коп, – парирует папа. – Тут и искать-то ничего не надо!

– Тс-с-с! – шипит мама. – Тише. Старр и без того не может уснуть.

Дядя Карлос что-то говорит, но так тихо, что я не слышу. Я подкрадываюсь поближе.

– Дело не в черных и белых, – продолжает он.

– Чушь, – отвечает папа. – Если бы это случилось в Ривертонских Холмах и его звали бы Ричи, говорить нам было бы не о чем.

– Ходят слухи, что он торговал наркотой, – замечает дядя Карлос.

– Значит, что, его можно убивать? – спрашивает папа.

– Я такого не говорил, но это объясняет поступок Брайана – видимо, он почувствовал угрозу.

«Нет», застрявшее у меня в горле, с криком просится наружу. Халиль в ту ночь никому не угрожал. И с чего вдруг коп решил, что он торгует наркотой?

Стоп.

Брайан. Так зовут Сто-пятнадцать?

– Ага, так вы с ним знакомы, – язвит папа. – Тогда ничего удивительного.

– Да, он мой коллега и, веришь ты мне или нет, хороший парень. Уверен, ему самому сейчас несладко. Кто знает, чем он тогда руководствовался…

– Ты же сам сказал: он решил, что Халиль – барыга. Гангстер. Только с чего он это взял? Из-за его внешнего вида? Объясни-ка мне это, детектив.

Тишина.

– Как она вообще оказалась в одной машине с наркоторговцем? – спрашивает дядя Карлос. – Лиза, повторяю, тебе нужно увезти их с Секани отсюда. Этот район их погубит.

– Я уже думала об этом.

– И переезжать мы не собираемся, – отрезает папа.

– Мэверик, двое ее друзей умерли у нее на глазах! – злится мама. – Двое! А ей всего шестнадцать.

– И один из них умер от рук человека, который должен был ее защищать! Что, думаешь, если поселишься с ними по соседству, они станут относиться к тебе по-другому?

– Почему у тебя всегда все упирается в расу? – встревает дядя Карлос. – Заметь, другие расы не убивают наших так, как это делаем мы сами.

– Братишка, прекращай. Если я пристрелю Тайрона, то отправлюсь за решетку. А если коп убьет меня, его просто отстранят от службы. И то не факт.

– Знаешь что? С тобой говорить бесполезно. – Дядя Карлос вздыхает. – Позволь Старр хотя бы поговорить с детективами, которые ведут это дело.

– Думаю, сначала нам следует найти ей адвоката, Карлос, – говорит мама.

– Пока в этом нет необходимости.

– Как и у копа не было необходимости спускать курок, – замечает папа. – Ты правда считаешь, что мы разрешим им говорить с нашей дочерью без адвоката и коверкать ее слова как им вздумается?

– Никто не собирается ничего коверкать! Я же сказал, мы тоже хотим докопаться до истины.

– О, а нам истина уже известна, – усмехается папа. – Мы хотим другого. Мы хотим правосудия.

Дядя Карлос снова вздыхает.

– Лиза, чем раньше она поговорит с детективами, тем лучше. Все очень просто. Ей нужно лишь ответить на пару вопросов. И все. Сейчас на адвоката тратиться не стоит.

– Карлос, откровенно говоря, мы не хотим, чтобы кто-нибудь узнал, что Старр была там, – говорит мама. – Она очень напугана. И я тоже. Кто знает, что может случиться?

– Я понимаю, но, уверяю тебя, мы ее защитим. Ладно, системе вы не верите, но можете поверить хотя бы мне?

– Не знаю, – говорит папа. – Это ты нам скажи.

– Знаешь что, Мэверик? Ты меня уже достал…

– Тогда можешь убираться из моего дома.

– Если бы не я и не моя мать, ты бы этот дом своим не называл!

– Прекратите! – вмешивается мама.

Я переступаю с ноги на ногу, и чертов пол взвизгивает, как сигнализация. Мама оборачивается на скрип и смотрит на меня.

– Старр, малыш, ты почему проснулась?

Теперь у меня нет выбора – придется идти на кухню. Они втроем сидят за столом: родители в пижамах, а дядя Карлос в спортивных штанах и худи.

– Привет, зайчонок, – мягко говорит он. – Это мы тебя разбудили?

– Нет, – отвечаю я, усаживаясь рядом с мамой. – Сама проснулась. От кошмаров.

Каждый из них одаряет меня сочувственным взглядом, но я сказала это не потому, что хотела сочувствия. Если честно, я его терпеть не могу.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я, повернувшись к дяде Карлосу.

– Секани подхватил кишечный грипп и уговорил меня отвезти его домой.

– Твой дядя уже собирается уезжать, – вставляет папа.

У дяди Карлоса вздуваются желваки. С тех пор как он стал детективом, его лицо заметно округлилось. У него, как и у мамы, кожа светло-коричневая, «желтая» – как говорит бабуля; а когда он злится, как сейчас, лицо его становится темно-красным.

– Я очень сожалею о том, что случилось с Халилем, зайчонок, – вздыхает он. – И как раз объяснял твоим родителям, что детективы хотят задать тебе пару вопросов.

– Но если ты не хочешь, то встречаться с ними не обязательно, – встревает папа.

– Так, знаешь что… – начинает дядя Карлос, но его перебивает мама.

– Хватит. Пожалуйста. – Она переводит взгляд на меня и спрашивает: – Чав, ты хочешь поговорить с копами?

Я сглатываю.

Я бы хотела сказать «да», но сомневаюсь. С одной стороны, это копы, а не кто попало. А с другой – это копы. И один из них убил Халиля.

Но дядя Карлос тоже коп, и он бы не стал просить меня о том, что может мне навредить.

– Это поможет нам добиться справедливости? – спрашиваю я.

Дядя Карлос кивает:

– Конечно.

– А Сто-пятнадцать там будет?

– Кто?

– Тот полицейский, – говорю я. – Я запомнила номер его жетона.

– А-а. Нет, его ты не увидишь, обещаю. Все будет хорошо.

Дядя Карлос всегда держит слово – и порой его обещания даже крепче, чем родителей. Он никогда не бросает слов на ветер и дает обещания, только если абсолютно в себе уверен.

– Ладно, – говорю я. – Я согласна.

– Спасибо.

Дядя Карлос подходит ко мне и дважды целует в лоб – так он делает с тех самых пор, как начал укладывать меня спать еще в детстве.

– Лиз, просто завези ее в понедельник после школы. Много времени это не займет.

Мама встает со стула и обнимает его.

– Спасибо тебе.

А потом провожает в прихожую.

– Будь осторожен, ладно? И напиши, когда доедешь до дома.

– Да, мэм. Ты прямо как мама, – дразнит он ее.

– Ну и ладно. Только чтоб написал, а то…

– Хорошо-хорошо. Спокойной ночи.

Мама возвращается на кухню, завязывая халат.

– Чав, утром вместо церкви мы с папой поедем к мисс Розали. Если хочешь, давай с нами.

– Ага, – кивает папа. – Но никакой дядя тебя идти не заставляет.

Мама зыркает на него, а потом переводит взгляд на меня.

– Так что, Старр, хочешь поехать?

Если честно, встретиться с мисс Розали для меня даже труднее, чем разговаривать с копами. Но ради Халиля я должна навестить его бабушку. Может быть, она даже не знает, что он умер у меня на глазах. Но если знает и хочет выяснить, что же случилось на самом деле, у нее на это больше права, чем у любого другого.

– Да, я с вами.

– Нужно найти ей адвоката до встречи с копами, – замечает папа.

– Мэверик. – Мама вздыхает. – Если Карлос говорит, что сейчас это не нужно, значит, не нужно. Я ему доверяю. Плюс я все время буду рядом.

– Хорошо, что хоть кто-то ему доверяет, – фыркает папа. – Кстати, скажи, ты и правда опять задумалась о переезде? Мы ведь это уже обсуждали.

– Мэверик, я не хочу сейчас об этом говорить.

– Разве мы сможем что-нибудь здесь изменить, если…

– Мэв-рик! – цедит сквозь зубы мама. Когда она так злится, остается надеяться, что это не ты попался ей под горячую руку. – Я сказала, что не буду это сейчас обсуждать.

Она косится на него, ожидая продолжения. Но продолжения нет.

– Попробуй заснуть, малыш, – говорит мама и целует меня в щеку, прежде чем уйти в спальню.

Папа подходит к холодильнику.

– Винограда хочешь?

– Угу. Почему вы с дядей Карлосом все время ссоритесь?

– Потому что он придурок. – Папа ставит на стол миску белого винограда и садится рядом. – А если серьезно, то я ему никогда не нравился. Он всегда считал, что я плохо влияю на твою маму. Хотя, когда я встретил Лизу, она была та еще бунтарка, как и все девочки из католической школы.

– Наверное, он еще сильнее опекал маму, чем Сэвен меня, да?

– Не то слово. Карлос вел себя как папаша. Когда меня посадили, он забрал вас всех к себе и не давал нам даже поговорить по телефону. Еще и адвоката по разводу нанял. – Папа улыбается. – Но он так и не смог от меня избавиться.

Папа сел в тюрьму, когда мне было три, а вышел, когда исполнилось шесть. Множество моих воспоминаний связано с ним, но в самых ранних воспоминаниях его нет. Первый день в школе, первый выпавший зуб, первый раз на двухколесном велосипеде. В этих воспоминаниях вместо папиного лица – лицо дяди Карлоса. И, мне кажется, ссорятся они на самом деле из-за этого.

Папа стучит по красному дереву обеденного стола: тук-тук-тук-тук.

– Скоро кошмары пройдут, – говорит он. – Хуже всего в самом начале.

Так было с Наташей.

– Много смертей ты видел?

– Достаточно. Хуже всего было с моим кузеном Андре. – Папин палец почти инстинктивно скользит по татуировке на предплечье – букве «А» с короной сверху. – Продажа наркоты обернулась грабежом, и ему дважды выстрелили в голову. Прямо у меня на глазах. Это случилось за пару месяцев до твоего рождения. Потому-то я и назвал тебя Старр[30]. – Он слабо мне улыбается. – Ты мой свет во всей этой тьме.

Папа молча жует виноград. Потом продолжает:

– И не волнуйся насчет понедельника. Скажи копам правду и не позволяй им навязывать тебе чужое мнение. Бог даровал тебе мозги, а потому обойдешься и без их советов. Помни: ты ничего плохого не сделала, во всем виноват коп. И не позволяй никому убедить себя в обратном.

Меня кое-что терзает. Я хотела спросить это у дяди Карлоса, но почему-то не решилась. С папой все иначе. Пускай дядя Карлос и исполняет невозможные обещания, зато папа говорит со мной начистоту.

– Как думаешь, копы хотят правосудия? – спрашиваю я.

Тук-тук-тук. Тук… тук… тук. На кухню словно находит тень правды; те, кто попадают в такое же положениие, как Халиль, становятся хештегами, но правосудие на их стороне оказывается редко. Думаю, мы все ждем случая – того самого случая, когда подобная история закончится справедливо. Может быть, это произойдет с нами.

– Не знаю, – говорит папа. – Но скоро мы это выясним.

Утром в воскресенье мы паркуемся возле маленького желтого дома. У крыльца, где так часто сидели мы с Халилем, распустились яркие цветы.

Мы с родителями вылезаем из машины. У папы в руках накрытый фольгой противень с лазаньей, которую приготовила мама. Секани заявил, что ему до сих пор нехорошо, и остался дома. За ним приглядывает Сэвен. Впрочем, я на это «нехорошо» не купилась – под конец весенних каникул у Секани всегда обнаруживается какая-нибудь болячка.

Пока мы идем по подъездной дорожке к дому мисс Розали, меня охватывают воспоминания. Мои ноги и руки исполосованы паутинками шрамов от падений на этот бетон. Здесь Халиль столкнул меня с самоката, потому что я не дала ему покататься. Помню, как, встав и обнаружив, что с коленки слезла вся кожа, я закричала так пронзительно, как не кричала никогда.

На этой дорожке мы играли в классики и прыгали через скакалку. Поначалу Халиль никогда не хотел играть с нами и говорил, что это девчоночьи забавы. Однако всегда сдавался, когда мы с Наташей объявили, что победитель получит «ледяной стакан» (то есть замороженный «Кул-эйд»[31] в пенопластовом стаканчике) или упаковку «Наклейторс» (так мы называли «Нау-энд-лейтерс»[32]).

Кстати, конфетами нас всегда снабжала мисс Розали. У нее дома я проводила почти столько же времени, сколько у себя. В юношестве мама и младшая дочка мисс Розали, Тэмми, были лучшими подругами. Уже заканчивая школу, мама забеременела мной, и бабуля выгнала ее из дому. Тогда мисс Розали приютила маму у себя, и они жили вместе до тех пор, пока мама с папой не обзавелись собственным жильем. Мама говорит, что мисс Розали поддерживала ее больше всех и на мамином выпускном рыдала так, словно выпускается ее дочь.

Спустя три года мы с мамой встретили мисс Розали в «У Уайатта» (это было задолго до того, как магазинчик стал нашим), и та спросила маму, как дела в колледже. Мама ответила, что подумывает бросить учебу, поскольку папа в тюрьме, на детский сад денег нет, а бабуля обо мне заботиться не желает (ведь я не ее ребенок, а следовательно, не ее проблема). На что мисс Розали велела привести меня к ней на следующий день и строго наказала, чтобы о деньгах она даже не смела заикаться. С того дня, пока мама училась, мисс Розали нянчилась со мной, а потом и с Секани.

Мама стучит, и на двери грохочет жалюзи. Тут за стеклом появляется мисс Тэмми – в футболке, спортивных штанах и с платком на голове. Отпирая замки, она кричит:

– Ма, тут Мэверик, Лиза и Старр.

Гостиная выглядит так же, как в моем детстве, когда мы с Халилем играли здесь в прятки. Диван и кресло до сих пор в клеенчатых чехлах. Если в жаркий летний день посидеть на них в шортах, то клеенка почти намертво приклеится к ногам.

– Привет, Тэмми, дорогая, – говорит мама, и они крепко и долго обнимаются. – Как ты?

– Держусь, – вздыхает мисс Тэмми и обнимает сначала папу, потом меня. – Ужасно приезжать домой по такому поводу.

Мисс Тэмми ужасно похожа на маму Халиля и выглядит именно так, как выглядела бы мисс Бренда, не сиди она на крэке[33]. Мисс Тэмми и на Халиля очень похожа. Такие же карие глаза и ямочки на щеках. Однажды Халиль сказал, что лучше бы его мамой была мисс Тэмми – тогда он жил бы с ней в Нью-Йорке, а я его подколола, мол, у мисс Тэмми нет на него времени. Лучше бы я этого не говорила.

– Тэм, куда поставить лазанью? – спрашивает папа.

– В холодильник, если найдешь место, – отвечает она, и папа уходит на кухню. – Мама говорит, ей вчера целый день еду носили. Я приехала вечером, а народ все еще подтягивался. Такое впечатление, что здесь побывал весь район.

– В этом весь Сад, – усмехается мама. – Если соседи не знают, чем помочь, они наготовят еды.

– Это точно. – Мисс Тэмми кивает на диван. – Присаживайтесь, не стойте.

Мы с мамой садимся, и вскоре к нам присоединяется папа. Мисс Тэмми опускается в любимое кресло мисс Розали и грустно мне улыбается.

– Ох, Старр, как же ты выросла с последней нашей встречи. Вы с Халилем оба… – У нее надламывается голос.

Мама наклоняется и гладит ее по коленке. Мисс Тэмми делает глубокий вдох и снова мне улыбается.

– Рада тебя видеть, милая.

– Тэм, мы знаем, мисс Розали скажет, что у нее все хорошо, – начинает папа, – но как она на самом деле?

– Да потихоньку. К счастью, химиотерапия работает. Надеюсь, я смогу уговорить ее переехать ко мне. Надо следить, принимает она лекарства или нет. – Мисс Тэмми тяжело выдыхает. – Я понятия не имела, через что она проходит. Она даже про увольнение мне не сказала. Вы же ее знаете, она не любит просить о помощи.

– А что с мисс Брендой? – спрашиваю я, потому что должна. Халиль бы спросил.

– Не знаю, Старр. Брен… С ней все сложно. Мы не видели ее после случившегося, и я не знаю, где она. Но даже если мы ее найдем – что с ней делать?..

– Я могу помочь найти реабилитационный центр рядом с тобой, – говорит мама. – Но она должна сама захотеть бросить.

Мисс Тэмми кивает.

– В этом-то и проблема. Но мне кажется… Мне кажется, это вынудит ее либо завязать, либо, наоборот, пуститься во все тяжкие. Надеюсь на первое.

Кэмерон спускается со своей бабушкой в гостиную; он ведет ее за руку так, словно она королева в домашнем халате. Мисс Розали исхудала, но для человека, на которого свалились химиотерапия и весь этот ужас, выглядит хорошо. Повязанная на голове косынка подчеркивает ее величавость, точно мы удостоились чести встретить африканскую королеву.

Мы встаем. Мама обнимает Кэмерона и целует его в пухлую щеку. Халиль называл его Хомяком, но выписывал любому, кто по глупости обзывал его младшего брата жирным.

Папа хлопает Кэмерона по ладони, потом обнимает.

– Как жизнь, приятель? Ты в порядке?

– Да, сэр.

Лицо мисс Розали озаряет широкая улыбка. Она раскидывает руки и, когда я подхожу к ней, обнимает меня искренне и сердечно, хоть мы и не родня. В ее объятиях нет никакого сочувствия – лишь любовь и сила. Наверное, она догадывается, что мне недостает и того и другого.

– Милая моя, – произносит она, а потом, отстранившись, смотрит на меня, и глаза ее наполняются слезами. – Как же быстро ты выросла!

После мисс Розали обнимает моих родителей и, когда мисс Тэмми уступает ей кресло, похлопывает по краешку стоящего рядом дивана. Я усаживаюсь на него, а она берет меня за руку и гладит большим пальцем по тыльной стороне ладони.

– М-м-м, – бормочет она. – М-м-м! – Точно моя рука рассказывает ей историю, а она с участием слушает.

Спустя некоторое время она наконец произносит:

– Я безмерно рада тебя видеть. Я очень хотела с тобой поговорить.

– Да, мэм. – Я отвечаю как положено.

– Лучшего друга, чем ты, у этого мальчишки не было никогда.

На этот раз я не могу соблюсти вежливость.

– Мисс Розали, мы не были так уж близки…

– А мне все равно, милая, – отмахивается она. – У Халиля никогда не было такого друга, как ты, это я знаю наверняка.

Я сглатываю.

– Да, мэм.

– Полицейские сказали мне, что ты была рядом, когда это случилось.

Значит, она знает.

– Да, мэм.

Я словно стою на рельсах и напряженно смотрю, как на меня мчится поезд, ожидая столкновения – того мига, когда она спросит, что произошло.

Но поезд съезжает на другие пути.

– Мэверик, он хотел с тобой поговорить. Ему нужна была помощь.

– Правда? – выпрямляется папа.

– Ага. Он торговал той дрянью.

Я цепенею. Я, конечно, догадывалась, но теперь, когда знаю, что это правда…

Мне больно. Клянусь, я хочу отругать Халиля самыми последними словами. Как он мог продавать ту самую дрянь, которая отняла у него маму? Он хоть понимал, что точно так же отнимает мать у другого ребенка?

Понимал ли он, что если его имя превратится в хештег, то многие будут видеть в нем лишь наркоторговца? А он был кем-то большим.

– Он хотел бросить, – вздыхает мисс Розали. – Сказал мне: «Бабуль, я так больше не могу. Мистер Мэверик говорит, что это приведет меня либо в тюрьму, либо в могилу, а я не хочу ни того, ни другого». Он уважал тебя, Мэверик. Очень уважал. Ты заменял ему отца.

Папа вдруг тоже цепенеет, и глаза его тускнеют; он кивает. Мама гладит его по спине.

– Я пыталась его вразумить, – говорит мисс Розали, – но в этом районе молодые люди глухи к словам стариков. И деньги делу не помогают. Он все время носился, платил по счетам, покупал себе кроссовки и прочую ерунду. Но я знала, он помнит то, что ты, Мэверик, говорил ему все эти годы, и потому не теряла веры. Все гадаю: как бы сложилась его судьба, проживи он еще хоть один день?..

Мисс Розали закрывает рукой дрожащие губы. К ней сразу же тянется мисс Тэмми, однако мисс Розали ее останавливает.

– Все хорошо, Тэм. – Она переводит взгляд на меня. – Я рада, что он был не один, но еще больше рада, что рядом была именно ты. Это все, что мне нужно знать. Мне не нужны подробности, ничего не нужно. Я знаю, что рядом была ты, – и этого достаточно.

Я, как и папа, могу только кивать.

Но когда я беру бабушку Халиля за руку, то вижу в ее глазах боль.

Его младший брат больше не улыбается. Люди решат, что Халиль был просто гангстером, и на все остальное им будет плевать. Скажут: «Да какая разница?» Но для нас разница есть. Нам важен Халиль, а не то, чем он занимался. Больше нас ничего не волнует.

Мама подается вперед и кладет на колени мисс Розали конверт.

– Пусть это будет у вас.

Мисс Розали открывает его, и я мельком вижу внутри пачку денег.

– Это что такое? Вы же знаете, я не могу этого принять…

– Нет, можете, – говорит папа. – Мы не забыли, как вы нянчились для нас со Старр и Секани. С пустыми руками мы вас оставить не можем.

– А еще мы знаем, что вам нужно оплатить похороны, – говорит мама. – Надеемся, теперь будет легче. К тому же мы собрали деньги со всего района. Так что ни о чем не беспокойтесь.

Мисс Розали утирает слезы.

– Я верну вам все, до последнего цента.

– Разве мы сказали, что нам нужно что-то возвращать? – спрашивает папа. – Лучше просто выздоравливайте. А если попробуете отдать нам деньги – мы их тут же вам вернем, Бог свидетель.

Еще больше слез и объятий. В дорогу мисс Розали дает мне «ледяной стакан» – и на льду блестит красный сироп. Она всегда делает напитки послаще.

Мы уезжаем, и я вспоминаю, как Халиль бежал к машине, когда меня забирали домой, и на солнце сияли его глаза и жирные проблески кожи между косичками. Вот он постучит в окно, я его опущу, а он осклабится, сверкая кривыми зубами, и скажет: «Счастливо – в попе слива!»

Раньше я бы похихикала, оголив кривые зубы, а сейчас плачу. Когда человека не стало, прощания с ним ранят сильнее всего. Я представляю, как Халиль стоит у окна машины, и улыбаюсь: «Чао-какао!»

Пять

Утром в понедельник, когда мне предстоит разговор с детективами, я ни с того ни с сего начинаю рыдать во время глажки и сворачиваюсь клубком у себя на кровати. Утюг в руке выпускает пар. Забрав его у меня, дабы я не прожгла герб Уильямсона на своей поло, мама принимается разминать мне плечи.

– Поплачь, Чав, поплачь.

Потом мы всей семьей тихо завтракаем на кухне – одного только Сэвена нет за столом. Он провел ночь дома у своей мамы.

Я сижу, уставившись на вафли. Меня тошнит от одной мысли, что мне придется ехать в участок и говорить с полицейскими, а при взгляде на еду становится только хуже.

После завтрака мы, как всегда, переходим в гостиную и складываем ладони в молитвенном жесте под обрамленным постером «Программы десяти пунктов». Папа начинает молитву.

– Чернокожий Иисус, оберегай детей моих, – говорит он. – Отведи от них все злое и дай силы отличить змей от друзей их. Даруй им мудрость, объясни, как постоять за себя. Помоги Сэвену с ситуацией дома у его мамы и дай ему знать, что он всегда может вернуться к нам. Благодарим тебя за чудесное и непредвиденное исцеление Секани, случившееся сразу, как он узнал, что в школе будет пицца.

Я исподтишка кошусь на Секани: он сидит с широко открытыми глазами и отвисшей челюстью. Потом хмыкаю и снова зажмуриваюсь.

– Будь рядом с Лизой в больнице, пока она помогает народу твоему. Господи, помоги моей девочке преодолеть ее нынешние трудности. Даруй ей покой и помоги сегодня днем говорить правду. И наконец, дай сил мисс Розали, Кэмерону, Тэмми и Бренде – у них сейчас очень тяжелое время. Молюсь во имя твое, аминь.

– Аминь, – хором повторяем мы.

– Пап, зачем ты меня так подставил перед Чернокожим Иисусом? – жалуется Секани.

– Он и без того знает правду, – отвечает папа, убирая крошки из уголков глаз Секани и поправляя воротник его поло. – А я пытаюсь помочь и прошу его быть к тебе милосерднее.

Потом он притягивает меня к себе.

– Ты как, справишься?

Я киваю, уткнувшись ему в грудь.

– Ага.

Я бы просидела в его объятиях хоть целый день – это одно из немногих мест, где Сто-пятнадцать не существует и можно забыть о беседе с копами, – но мама говорит, что нам нужно выезжать, пока не начался час пик.

Не подумайте, водить я умею (получила права через неделю после шестнадцатилетия). Но машина у меня появится, когда я сама смогу за нее заплатить. Я сказала родителям, что из-за школы и баскетбола на работу у меня нет времени, на что они ответили, что и на машину у меня времени тоже не будет. Вот такая фигня.

Если повезет, до школы нам ехать сорок пять минут, если нет, то целый час. Секани не обязательно сидеть в наушниках – мама не поносит всех и каждого на дороге. Она мурлычет себе под нос госпелы[34] с радио, повторяя: «Боже, дай мне сил, дай мне сил».

Мы съезжаем с автострады на Ривертонских Холмах и едем мимо районов с пропускными пунктами на въезде. В одном из них живет дядя Карлос. Как по мне, так это очень странно – обносить район воротами. Чего этим добиваются? Пытаются никого не впускать или наоборот – не выпускать? Если однажды воротами обставят Садовый Перевал, то нас определенно ждет и то и другое.

Школьный двор тоже огорожен; здания здесь новые и современные, с кучей окон и бархатцами вдоль дорожек.

Мама сворачивает к начальной школе.

– Секани, ты айпад взял?

– Да, мэм.

– А обеденную карточку?

– Да, мэм.

– А спортивные штаны? Надеюсь, у тебя и сменка есть.

– Да, есть, мам. Мне уже почти девять. Ты можешь мне хоть капельку доверять?

Мама улыбается.

– Ну хорошо, здоровяк. Поцелуешь на прощание?

Секани тянется к водительскому креслу и целует ее в щеку.

– Люблю тебя.

– И я тебя люблю. Не забудь, сегодня за тобой заедет Сэвен.

Секани бежит к своим друзьям и смешивается с толпой детишек в одинаковых брюках и поло. Мы едем к моей школе.

– Ну ладно, Чав, – произносит мама. – После школы Сэвен привезет тебя в больницу, а оттуда мы поедем в участок. Ты уверена, что хочешь говорить с копами?

Нет. Но дядя Карлос обещал, что все будет хорошо.

– Я готова.

– Хорошо. Позвони мне, если поймешь, что не высидишь в школе весь день.

Стоп, так я могла остаться дома?

– Тогда зачем ты меня вообще сюда привезла?

– Затем, что тебе пора выйти из дому и побыть где-то вне нашего района. Хотя бы попробуй, Старр. Прости, если прозвучит грубо, но то, что Халиля нет в живых, не означает, что жизнь остановилась и для тебя. Понимаешь, малыш?

– Ага.

Я знаю, что мама права, но мне все равно как-то не по себе.

Мы останавливаемся.

– Мне ведь не нужно спрашивать у тебя, взяла ли ты с собой свои моднейшие шорты?

Я смеюсь.

– Нет. Пока, мам.

– Пока, малыш.

Я выхожу из машины. Ну, по крайней мере, впереди семь часов, в течение которых мне не придется говорить про Сто-пятнадцать. И про Халиля тоже. Я буду обычной Старр в обычном Уильямсоне, словно это самый обычный день. Просто клацну переключателем в мозгу – и вот я Старр-из-Уильямсона. Старр-из-Уильямсона не употребляет сленг, в отличие от своих белых друзей, которые любят повторять за рэперами. Белых друзей сленг делает крутыми, а ее – оборванкой. Когда кто-то злит Старр-из-Уильямсона, она держит язык за зубами, чтобы никто ненароком не подумал, что она озлобленная чернокожая девушка. Старр-из-Уильямсона дружелюбна. Она не позволяет себе косых взглядов. Старр-из-Уильямсона не идет на конфликт. В общем, Старр-из-Уильямсона не дает никому повода обзывать ее девчонкой из гетто.

Терпеть себя за это не могу, но все равно продолжаю так жить.

Я перебрасываю рюкзак через плечо. Он у меня, как всегда, под цвет джорданам – сине-черным, одиннадцатой модели, как у самого Майкла Джордана[35] в «Космическом джеме». Я месяц зарабатывала на них, работая в магазинчике. Я ненавижу одеваться как все, и «Принц из Беверли-Хиллз» кое-чему меня научил: видите ли, Уилл всегда носил школьный пиджак наизнанку, чем и выделялся из толпы. Поскольку я свою форму наизнанку носить не могу, то всегда хожу в крутых кроссах и рюкзак выбираю им под цвет.

Я захожу в вестибюль и ищу глазами Майю, Хейли или Криса, но никого из них не вижу. Зато замечаю, как все загорели на весенних каникулах. К счастью, я с загаром родилась.

Тут кто-то закрывает мне глаза.

– Майя, я знаю, что это ты.

Она хихикает и убирает руки. Я не высокая, но, чтобы закрыть мне глаза, Майе нужно встать на цыпочки. И эта коротышка всерьез хочет быть центровым в школьной команде по баскетболу… Волосы у нее всегда собраны в пучок на макушке – наверное, она думает, что так выглядит выше, но увы…

– Че как, мисс Никому-на-эсэмэс-не-отвечаю? – спрашивает она, и мы обмениваемся рукопожатием. Оно у нас не такое сложное, как у папы с Кингом, но нас устраивает. – Я уже решила, что тебя похитили инопланетяне.

– А?

Она показывает телефон со свежей трещиной во весь экран. Майя все время его роняет.

– Ты мне два дня не писала, Старр. Вообще не круто.

– Ой. – Я не проверяла телефон с того дня, как Халиля… со дня инцидента. – Прости. Заработалась в магазине. Сама знаешь, сколько там беготни. Как твои каникулы?

– Вроде ничего. – Она жует кислый мармелад. – Мы летали к бабуле с дедулей в Тайбэй. Я взяла в поездку кучу кепок и баскетных шортов и в итоге наслушалась фразочек в стиле «Почему ты одеваешься как мальчик?» и «Зачем ты играешь в мальчиковые игры?». Бла-бла-бла. Но хуже всего было, когда они увидели фотку Райана. Стали спрашивать, типа: «Он что, рэпер?»

Я смеюсь и краду у нее мармеладинку. Парень Майи, Райан, один из двух чернокожих одиннадцатиклассников[36] в нашей школе, и поэтому все думали, что мы с ним будем вместе. (Ведь если нас таких двое, то мы, разумеется, должны соблюдать правила какого-то гребаного Ноева ковчега – стать парой и оберегать чернокожесть нашей параллели. Последнее время я особенно остро подмечаю подобную хрень.)

Мы идем в столовую. Наш столик у автоматов почти полон. Сидя на нем, Хейли горячо о чем-то спорит с кучерявым и прыщавым Люком. Думаю, в их случае это прелюдия. Они нравятся друг другу с шестого класса, а я считаю, что, если уж ваши чувства преодолели неловкость средней школы, значит, пора завязывать с флиртом и начинать встречаться.

Другие девчонки из баскетбольной команды тоже здесь: второй капитан Джесс и центровая Бритт, рядом с которой Майя походит на муравья. То, что мы сидим вместе, – довольно попсово и стереотипно, но мы хорошо ладим. В конце концов, кто еще захочет слушать, как мы жалуемся на опухшие колени, и поймет инсайдерские шутки, родившиеся в автобусе после игры?

Друзья Криса из мужской баскетбольной команды сидят за соседним столиком и подначивают Хейли и Люка. Самого Криса еще нет. К счастью и несчастью.

Заметив нас с Майей, Люк протягивает к нам руки.

– Слава богу! Два здравомыслящих человека, которые могут разрешить этот спор.

Я падаю на лавочку рядом с Джесс. Она кладет голову мне на плечо.

– И так уже пятнадцать минут.

Бедняжка. Я глажу ее по волосам. Вообще-то я тайно влюблена в ее пикси-стрижку. У меня для такой недостаточно длинная шея, а вот на Джесс она смотрится безупречно. Каждая прядка лежит точно на своем месте. Если бы мне нравились девчонки, я бы начала встречаться с ней из-за одной этой стрижки, а она со мной – из-за моего плеча.

– В чем дело на этот раз? – спрашиваю я.

– «Поп-тартс»[37], – отвечает Бритт.

Хейли поворачивается к нам и тычет в Люка пальцем.

– Этот придурок утверждает, что, если их разогреть в микроволновке, они будут вкуснее.

– Фу-у, – говорю я вместо привычного «жесть».

И Майя подхватывает:

– Серьезно, что ли?

– Скажи? – фыркает Хейли.

– Господи Иисусе, – вздыхает Люк. – Да я просто попросил доллар, чтобы купить «Поп-тартс» в автомате.

– Я не позволю выкинуть свои деньги на испорченное в микроволновке печенье!

– Да ведь его изначально нужно подогревать! – возражает он.

– Вообще-то я согласна с Люком, – вдруг вмешивается Джесс. – Теплые «Поп-тартс» в десять раз вкуснее.

Я отодвигаюсь, так что ее голова соскакивает с моего плеча.

– Мы больше не подруги.

Джесс показно открывает рот, а потом надувает губы.

– Ну ладно, ладно, – вздыхаю я, и она с широкой улыбкой кладет голову обратно. Чудачка. Не знаю, как она будет жить без моего плеча, когда мы выпустимся из школы.

– Всех, кто разогревает «Поп-тартс», надо сразу отдавать под суд, – заявляет Хейли.

– А потом в тюрьму, – добавляю я.

– И в принудительном порядке кормить обычными «Поп-тартс», пока они не признают, до чего это вкусно, – подхватывает Майя.

– Решено, – заканчивает Хейли и бьет по столу, точно вынося приговор.

– Да вы поехавшие, – говорит Люк, спрыгивая со стола. Он пристально смотрит на волосы Хейли. – Кажется, краска проела тебе мозги.

Когда он поворачивается, чтобы уйти, Хейли отпускает ему оплеуху. Она покрасила отдельные пряди синим и срезала волосы до плеч. Помню, в пятом классе она решила подстричься во время теста по математике, просто потому что ей так захотелось. И тогда мы впервые осознали, что ей пофиг на мнение окружающих.

– А мне нравится синий, Хейлс, – говорю я. – И стрижка твоя тоже.

– Ага. – Майя улыбается до ушей. – Вылитый Джо Джонас[38].

Хейли мгновенно оборачивается и испепеляет нас взглядом. Мы с Майей хихикаем.

Фишка в том, что где-то глубоко на ютьюбе зарыто видео, где мы втроем открываем рты и притворяемся, будто играем на гитарах и ударных под песню Jonas Brothers. Хейли была Джо, я – Ником, а Майя – Кевином. На самом деле я тоже хотела быть Джо (потому что была тайно в него влюблена), но Хейли так настаивала на своем, что я возражать не стала. Я часто позволяю ей командовать и поступать по-своему. До сих пор. Видимо, это неотъемлемая часть Старр-из-Уильямсона.

– Безумно хочу найти то видео, – говорит Джесс.

– Ну уж нет! – вопит Хейли, соскакивая со стола. – Никто и никогда его не найдет. – Она садится напротив нас. – Никогда. Ни-ко-гда. Если вспомню пароль от того аккаунта, то вообще удалю.

– О-о-о, а как он назывался? – спрашивает Джесс. – Что-то вроде JoBro Lover[39], нет? Стоп, точнее, JoBro Lova. В средних классах все любили так писать.

Я ухмыляюсь и тихонько замечаю:

– Почти угадала.

Хейли быстро переводит на меня взгляд.

– Старр!

Майя и Бритт начинают ржать.

В такие моменты в Уильямсоне я как в своей тарелке. Я нашла здесь близких себе людей и столик, где можно проводить время вместе, даже несмотря на кучу ограничений, которые на себя наложила.

– Ну хорошо, – улыбается Хейли. – Все с вами понятно, Майя Джонас и «Звездная девочка-Ника-2000…»

– Кстати, Хейлс, – перебиваю я, пока она не успела произнести мой старый ник до конца, и она улыбается еще шире. – Как каникулы прошли?

Хейли перестает улыбаться и закатывает глаза.

– Ох, да чудесно. Папа с Любимой Мачехой потащили нас с Реми в дом на Багамах для «воссоединения семьи».

И – бам! Я чувствовала себя как в своей тарелке, но теперь чувству конец. Внезапно я вспоминаю, как сильно отличаюсь от большинства в этой школе. Меня с братьями на Багамы «тащить» бы не пришлось – будь такая возможность, мы бы добрались туда вплавь. Для нас семейный отпуск значит выходные в местном отеле с бассейном.

– Прямо как мои родаки, – вздыхает Бритт. – Третий год подряд возят нас в гребаный «Мир Гарри Поттера»[40]. Меня уже тошнит от сливочного пива и пошленьких семейных фоток с волшебными палочками.

Охренеть. Кто вообще, блин, станет жаловаться на «Мир Гарри Поттера»? Или на сливочное пиво? Или волшебные палочки?

Надеюсь, про мои весенние каникулы никто не спросит. Они ездили в Тайбэй, «Волшебный мир Гарри Поттера» и на Багамы. А я тусовалась у себя в районе и видела, как коп убивает моего друга.

– Ну ладно, наверно, на Багамах было не так уж плохо, – говорит Хейли. – Предки грозились, что мы будем заниматься всякой семейной фигней, но в итоге мы делали что хотели.

– И поэтому ты постоянно мне писала? – смеется Майя.

– Ну так я этого и хотела.

– Каждый день, с утра до вечера, – добавляет Майя. – Забив на разницу во времени.

– Да пофиг, Коротышка. Сама ведь с удовольствием со мной болтала.

– А, – вставляю я. – Круто.

Но на самом деле – нет. Мне Хейли за каникулы не написала ни разу. Последнее время она вообще мне почти не пишет. В лучшем случае раз в неделю, а раньше писала каждый день. В наших отношениях что-то изменилось, но ни одна из нас этого не признает. В Уильямсоне мы общаемся нормально, вот как сейчас, но за пределами школы лучшими подругами быть перестали. Не знаю почему.

А еще она отписалась от моего тамблера и не догадывается, что я в курсе. Однажды я запостила фотографию Эмметта Тилла, чернокожего четырнадцатилетнего мальчика, которого в 1955 году убили за то, что он свистнул вслед белой женщине. Его изуродованное тело не было похоже на человеческое. Возмущенная Хейли моментально от меня отписалась. Я думала, ей трудно поверить, что кто-то мог поступить так с ребенком, но нет. Она не могла поверить, что я перепостила такую ужасную картинку.

Вскоре после этого Хейли перестала ставить лайки и делать репосты с моей страницы. Я проверила список подписчиков. Ой, Хейли меня больше не фолловит. Я живу в сорока пяти минутах езды отсюда, а потому тамблер для меня – это священная земля, в которой зацементирована наша дружба. Расфолловить меня – то же самое, что сказать: «Ты мне больше не нравишься».

Может, я слишком чувствительная. А может, что-то и правда изменилось. Может, изменилась я. Но пока придется притворяться, что у нас все по-старому.

Звенит первый звонок. По понедельникам первым уроком у нас с Хейли и Майей английский. По пути они начинают большую перерастающую в спор дискуссию о командах НАСС[41] и Финале четырех Евролиги[42]. Хейли родилась фанаткой «Нотр-Дама»[43]. Майя же питает к ним почти нездоровую ненависть. Я в их разговор не влезаю. Все равно я больше по НБА[44].

Мы сворачиваем в коридор; в дверях класса, спрятав руки в карманы, стоит Крис с наушниками на шее. Он смотрит прямо на меня и загораживает проход.

Хейли переводит взгляд с него на меня: туда-сюда, туда-сюда.

– Ребят, у вас что-то случилось?

Наверное, меня выдают плотно сжатые губы.

– Ага, типа того.

– Вот мудила, – говорит Хейли, и я вспоминаю, почему мы дружим: ей подробности не нужны – моих обидчиков она автоматически вносит в черный список. Это началось еще в пятом классе, за два года до того, как к нам присоединилась Майя. Мы тогда были теми еще плаксами – и постоянно рыдали. Я – из-за Наташи, Хейли – потому что у нее мама умерла от рака. Так мы вместе и скользили по волнам скорби. Поэтому теперь особенно странно чувствовать между нами разлад.

– Что будешь делать, Старр? – спрашивает она.

Не знаю. До случая с Халилем я хотела отстраниться от Криса, чтобы ему было больнее, чем парням в R&B-песнях о расставании из девяностых. Но после Халиля я больше настроена на Тейлор Свифт. (Не поймите меня неправильно, я тащусь от Тэй-Тэй, но она не послужит сердитой девушке так, как R&B из девяностых.) Я недовольна Крисом и все же скучаю по нему. По нам. Он нужен мне так сильно, что я готова забыть о том, что он натворил. И это жутко пугает. Я встречаюсь с ним всего год, а он уже так много для меня значит?.. Просто Крис… Крис другой.

А знаете что? Я ударю по нему в стиле Бейонсе. Будет не так мощно, как R&B из девяностых, но посильнее, чем Тейлор Свифт. Да, это сработает.

– Я сама с ним разберусь, – говорю я Хейли и Майе.

Они идут по бокам от меня, как телохранители, и вскоре мы оказываемся у двери.

Крис кивает нам.

– Дамы.

– С дороги, – командует Майя. Забавно, учитывая, насколько Крис выше нее.

А он смотрит на меня своими нежно-голубыми глазами.

Он загорел на каникулах. Как-то я сказала ему, что он бледнющий, как зефирина. Ему не понравилось, что я сравниваю его с едой. Я напомнила ему, что он и сам провинился, назвав меня карамелькой. Это его заткнуло.

А вообще – блин. На нем тоже одиннадцатые джорданы, как в «Космическом джеме». Я и забыла, что мы договорились прийти в них после каникул. Ему очень идет. Джорданы – моя слабость. Ничего не могу с собой поделать.

– Я хочу поговорить со своей девушкой, – заявляет он.

– Не понимаю, о ком ты, – выдаю я профессиональный удар в стиле Бейонсе.

Он шумно выдыхает через нос.

– Старр, пожалуйста, давай хотя бы поговорим.

Пожалуйста возвращает меня на волну Тейлор Свифт. Я киваю Хейли с Майей.

– Обидишь ее – убью, – предупреждает его Хейли, и они с Майей проходят в класс.

Мы с Крисом отходим от двери. Опершись спиной о шкафчик, я скрещиваю руки на груди и говорю:

– Слушаю.

Из наушников у Криса гремят басы. Наверное, это одна из его песен.

– Мне жаль, что так получилось. Нужно было сначала все с тобой обсудить.

Я поднимаю голову.

– Да мы это уже обсуждали. Неделю назад, помнишь?

– Да помню я, помню. И я тебя услышал. Просто хотел приготовиться на случай…

– Думаешь, если нажать на нужные кнопки, я передумаю? – фыркаю я.

– Нет! – Он поднимает руки вверх, словно сдаваясь. – Старр, ты же знаешь, я бы не… Это не то… Прости, ладно? Я увлекся.

Это преуменьшение. Накануне вечеринки у Большого Дэ мы с Крисом тусили в его гигантской комнате. (Третий этаж особняка его родителей полностью принадлежит ему – в этом преимущество быть последним ребенком пары, чьи старшие дети уже давно выросли и разъехались. Я стараюсь не думать о том, что комната у него больше, чем весь мой дом, и что его прислуга выглядит так же, как я.) Мы привыкли дурачиться, поэтому, когда рука Криса скользнула мне в шорты, я ничего не заподозрила. Потом он завел меня, и я потеряла голову. Совсем. Серьезно, мои мозги вышли погулять за дверь. И вот он почти довел меня, но потом остановился, полез к себе в карман и достал презерватив. После чего, вскинув брови, посмотрел на меня, молчаливо ожидая разрешения продолжить.

В тот миг на ум мне пришли только девчонки из Садового Перевала с детишками на коленях. С презервативом или без, случиться может всякое.

Я наорала на Криса. Он знает, что я еще не готова, ведь мы об этом говорили, и все равно носит с собой презерватив?.. Он тогда сказал, что хотел быть ответственным, – но если я говорю, что не готова, значит, не готова.

Нет ничего хуже, чем уходить раздраженной и возбужденной одновременно.

Впрочем, наверное, мама права. Однажды она сказала, что если вы с парнем дойдете до определенного этапа, то у вас включатся все соответствующие чувства и вы будете хотеть друг друга постоянно. Мы с Крисом уже достаточно дурачились, поэтому я замечаю в его теле каждый нюанс: его красивые ноздри, расширяющиеся при вздохе; его мягкие каштановые волосы, в которые я люблю зарываться пальцами; его нежные губы и его язык, постоянно их облизывающий; пять родинок у него на шее – идеальные места для поцелуев.

Более того, мы с ним почти каждый вечер болтаем по телефону обо всем и ни о чем. Он любит меня смешить. Да, иногда он меня бесит, и я его тоже наверняка бешу, но мы кое-что друг для друга значим. Даже не кое-что, а очень многое.

Черт, черт, черт, черт. Я разваливаюсь на кусочки.

– Крис…

А он бьет ниже пояса – битбоксит такое родное:

– Бумп… бумп, бумп, бумп.

Я тычу в него пальцем.

– Не смей!

– «Вот она, история – история о том, как однажды моя жизнь перевернулась вверх дном. Присяду на минутку и расскажу я вам теперь, как стал принцем городка под названием Бель-Эйр»[45].

Он битбоксит инструментальную партию, хлопает себя по груди и двигает задницей в ритм. Проходящие мимо ученики хохочут. Какой-то парень вызывающе свистит. Кто-то кричит: «Потряси для нас попкой, Брайант!»

Я невольно улыбаюсь.

«Принц из Беверли-Хиллз» не просто мое шоу. Это наше шоу. В десятом классе Крис подписался на мой тамблер, а я в ответ подписалась на его. Мы знали друг друга по школе, но не знали друг друга по-настоящему.

Однажды в субботу я перепостила кучу гифок и видео из «Принца», и Крис залайкал и перепостил каждую к себе. А в понедельник в столовой он заплатил за мое печенье и виноградный сок и сказал: «Первая тетя Вив самая лучшая»[46].

Так и началась наша история.

Крис понимает «Принца», а потому понимает и меня. Однажды мы обсуждали с ним, как круто, что Уилл и в своем новом мире остается собой. Я тогда совершила ошибку – сказала, что и сама хотела бы оставаться собой в школе, и Крис спросил: «Что же тебе мешает, принцесса из Беверли-Хиллз?»

С тех пор я так и не решила, какой Старр должна быть рядом с ним. Ему нравятся обе. Вернее, те их части, которые я ему показала. Кое о чем рассказать я не могу; например, о Наташе. Показать кому-то свои травмы – все равно что снять перед человеком одежду: как прежде на тебя смотреть уже не смогут.

Мне нравится то, как он смотрит на меня сейчас, словно я – лучшее, что есть в его жизни. А он – лучшее, что есть в моей.

Не буду врать, взглядами вроде «почему он встречается с ней» нас одаряют в основном богатенькие белые девочки. Но иногда я и сама задаю себе тот же вопрос. Впрочем, Крис ведет себя так, будто не чувствует косых взглядов. А когда он выдает что-то эдакое, например начинает битбоксить и читать рэп посреди забитого школьного коридора, только чтобы вызвать у меня улыбку, я тоже о них забываю.

Крис начинает второй куплет, ритмично поднимая плечи и глядя на меня. И хуже всего, что засранец знает: на меня это подействует.

– «Родился и вырос я в западной Филадельфии…»[47] Ну же, солнышко. Давай со мной. – Он хватает меня за руки.

Сто-пятнадцать светит на Халиля фонариком и следит за каждым его движением.

Он приказывает Халилю выйти из машины с поднятыми руками.

Он рявкает мне, чтобы я держала руки на щитке.

С поднятыми руками я падаю на колени возле мертвого друга, лежащего посреди улицы. Коп, такой же белый, как Крис, наводит на меня пистолет.

Такой же белый, как Крис.

Я вздрагиваю и делаю шаг назад.

Крис хмурится.

– Ты в порядке, Старр?

Халиль открывает дверь.

– Старр, ты в поряд…

Бах!

Кровь. Слишком много крови.

Второй звонок возвращает меня в обычный Уильямсон, но сама я обычной не становлюсь. Крис наклоняется и заглядывает мне в лицо. За слезами я его почти не вижу.

– Старр?

Всего лишь пара слезинок, но кажется, словно я обнажена. Я пытаюсь зайти в класс, однако Крис хватает меня за руку. Я вырываюсь и отскакиваю от него.

– Прости, я просто… – Он поднимает руки.

Я вытираю глаза и захожу в кабинет. Крис идет за мной. Хейли с Майей провожают его ненавидящими взглядами. Я сажусь за парту перед Хейли, и она сжимает мое плечо.

– Вот мудозвон.

В школе никто не говорит про Халиля. Трудно признать, ведь это все равно что показать ему средний палец, – но мне становится легче.

Баскетбольный сезон закончился, так что из школы я ухожу вместе со всеми и, наверное, впервые в жизни жалею, что учебный день подошел к концу. Совсем скоро мне предстоит беседа с копами.

Майю забирает семейный водитель, поэтому мы с Хейли вдвоем идем под руку к парковке. У Хейли своя машина, а меня подвозит брат, так что обычно мы с ней уходим с занятий вместе.

– Ты точно не хочешь, чтобы я надрала Крису задницу? – спрашивает она.

Я рассказала им с Майей про презерватив, и для них Крис теперь навсегда прописан в Мудоленде.

– Да, – повторяю я в сотый раз. – Суровая ты, Хейлс.

– Когда дело доходит до моих подруг – возможно. А вообще чего он завелся-то? Задолбали эти парни со своим гребаным недотрахом.

– Вы поэтому так и не сошлись с Люком? – фыркаю я.

Она легонько пихает меня локтем.

– Заткнись.

Я смеюсь.

– Почему ты не признаешь, что он тебе нравится?

– А с чего ты решила, что он мне нравится?

– Серьезно, Хейли?

– Проехали, Старр. Вообще-то разговор не обо мне. А о тебе и твоем похотливом бойфренде.

– Он не похотливый, – вздыхаю я.

– Тогда как это назвать?

– Он просто завелся.

– Это одно и то же!

Я стараюсь сохранять серьезную мину, и она тоже, но вскоре мы начинаем хохотать. Боже, как хорошо снова быть нормальными Старр и Хейли. Может, ничего не изменилось и я все надумала?

На полпути к машинам мы расстаемся.

– Предложение по надиранию задницы все еще в силе! – кричит она мне вслед.

– Пока, Хейли!

Я ухожу, на ходу разминая руки. У весны в этом году личностный кризис, и она мучает меня холодом. Неподалеку от меня Сэвен опирается рукой о машину и болтает со своей девушкой Лейлой. Ох уж этот чертов «Мустанг»… Сэвен лапает его чаще, чем Лейлу. Правда, ей явно наплевать. Она играет с дредом, выскользнувшим у него из хвостика. Так и хочется закатить глаза… Некоторые девушки перегибают палку, честное слово. Что мешает ей играть с собственными дредами?

Хотя, по правде сказать, к Лейле у меня претензий нет. Она такая же ботанша, как и Сэвен (достаточно умная для Гарварда, но вынужденная поступать в Говардский университет), и очень милая. Лейла – одна из четырех чернокожих девчонок в выпускном классе, и, даже если Сэвену просто хотелось встречаться с чернокожей, он сделал правильный выбор.

– Кхм-кхм, – прочищаю я горло, подойдя к ним.

Сэвен не сводит глаз с Лейлы.

– Пойди приведи Секани.

– Не могу, – вру я. – Мама не добавила меня в список тех, кто может забирать его с продленки.

– Добавила-добавила. Давай уже.

Я скрещиваю руки на груди.

– Я не попрусь за ним через весь двор, а потом обратно. Давай подберем его на машине.

Сэвен искоса на меня смотрит, но я слишком устала для подобной ерунды, к тому же на улице холодно. Сэвен целует Лейлу, а после обходит машину и, остановившись у водительской двери, бурчит:

– Как будто тут долго идти.

– Как будто мы не можем подобрать его на выезде, – говорю я и заскакиваю внутрь.

Сэвен заводит двигатель. В док-станцию воткнут айпод, из которого играет классный микс Криса из Канье и еще одного моего будущего мужа, Джей Коула. Сэвен объезжает пробку на выезде с парковки и поворачивает к начальной школе, а там мы расписываемся за Секани и забираем его с продленки, после чего отправляемся в больницу.

Не проходит и пяти минут, как Секани начинает ныть:

– Я есть хочу.

– Вас же кормят на продленке, – замечает Сэвен.

– И что? Кушать-то все равно хочется.

– Жопа ты жадная, – вздыхает Сэвен, и Секани бьет ногой по его сиденью. Сэвен смеется. – Ладно, ладно! Все равно ма попросила привезти еды в больницу. Тебе тоже чего-нибудь купим. – Он смотрит на Секани в зеркало заднего вида. – Идет?.. – Сэвен вдруг замирает, а потом выключает микс Криса и замедляется.

– Ты чего музыку выключил? – спрашивает Секани.

– Заткнись, – шипит на него Сэвен.

Мы тормозим на светофоре. Мимо нас проезжает патрульная машина с Ривертонских Холмов. Сэвен выпрямляется и глядит перед собой, не моргая и напряженно держась за руль. Зрачки его слегка подрагивают, будто он борется с искушением посмотреть на копов. Сэвен тяжело сглатывает.

– Ну же, светофор, – упрашивает он. – Давай.

Я тоже смотрю вперед и прошу зеленый свет загореться быстрее.

Наконец он загорается, и Сэвен пропускает патрульную машину вперед. Однако его плечи не расслабляются до тех самых пор, пока мы не выезжаем на автостраду. Мои тоже.

Мы останавливаемся у китайского ресторанчика, в котором мама любит брать еду навынос. Она хочет, чтобы перед беседой с детективами я поела. На улицах Садового Перевала играют дети, и, наблюдая за ними, Секани прижимается лицом к стеклу. Правда, играть с ними он бы не стал, потому что в последний раз местные ребята обозвали его Белоснежкой из-за того, что он ходит в Уильямсон.

Чернокожий Иисус с дредами, как у Сэвена, приветствует нас с больничного мурала[48]. Он раскинул руки во всю стену, а за спиной у него пухлые облачка. Большие буквы у него над головой напоминают: «Иисус любит вас».

Сэвен проезжает мимо него на парковку позади больницы. Там жмет на кнопку, чтобы открыть ворота, а потом паркуется возле маминой «камри». Я беру подставку со стаканчиками, Сэвен – пакет с едой, а Секани не берет ничего, потому что никогда ничего не носит.

Потом я звоню в звонок у черного хода и машу в камеру. Дверь открывается: за ней стерильный коридор с яркими белыми стенами и белой плиткой на полу, в которой отражаются наши ноги. Коридор ведет нас в приемную. Одни посетители здесь смотрят новости по старому телевизору под потолком, другие читают журналы, лежащие тут с самого моего детства. Увидев наш пакет, какой-то лохматый мужчина выпрямляется и глубоко втягивает носом воздух, будто еду мы принесли для него.

– Что это у вас там? – спрашивает из-за стойки мисс Фелисия, вытягивая шею.

Из другого коридора в своей простой желтой форме выходит наша мама, а за ней заплаканный мальчик с матерью. Мальчик посасывает леденец – награду за то, что выдержал прививку.

– А вот и мои малыши, – говорит мама, когда видит нас. – Да еще и с обедом. Ну, пойдем.

– Оставь и мне чуть-чуть! – кричит нам вслед мисс Фелисия, и мама просит ее помолчать.

В комнате отдыха мы ставим еду на столик. Мама достает несколько бумажных тарелок и пластиковые приборы, которые хранит в тумбочке как раз на такой, как сегодня, случай. Мы молимся и приступаем к трапезе. Ест мама сидя на столешнице.

– М-м-м-м! То что надо. Сэвен, солнышко, спасибо. Я сегодня только пачку «Читос» успела ухватить.

– Как, прям без обеда работаешь? – спрашивает Секани, набив рот рисом.

Мама указывает на него вилкой.

– Я кому говорила не болтать с полным ртом? Но если хочешь знать, то да, без обеда. В перерыв у меня была встреча. Теперь расскажите, как у вас дела. Как школа?

Секани, по обыкновению, болтает дольше всех, потому что не упускает ни малейшей подробности. Сэвен лишь коротко отвечает, что все хорошо, и я тоже не разглагольствую:

– Все нормально.

Мама отпивает газировки.

– Что-то случилось?

Я испугалась, когда мой парень ко мне прикоснулся, но…

– Нет, ничего.

Тут в дверях возникает мисс Фелисия.

– Лиза, не хочу тебя отвлекать, но у нас проблема.

– У меня перерыв, Фелисия.

– Да я знаю. Там это… Бренда хочет тебя видеть.

Мать Халиля.

Мама ставит тарелку на стол и, посмотрев мне в глаза, говорит:

– Оставайся здесь.

Но я очень упрямая, а потому иду за ней в приемную. Мисс Бренда сидит, закрыв лицо руками. Волосы ее растрепаны, а некогда белая футболка вся в грязи. Руки и ноги у нее все в ранках и струпьях, и, поскольку кожа у нее светлая, ранки эти особенно бросаются в глаза.

Мама садится рядом с ней на корточки.

– Брен, привет…

Мисс Бренда отнимает руки от лица. Ее красные глаза напоминают мне о том, как когда-то в детстве Халиль сказал, что его мама превратилась в дракона, и добавил, что однажды он станет рыцарем и спасет ее.

И поэтому я не понимаю: как он мог торговать наркотиками? Мне всегда казалось, что боль от утраты собственной матери ему не позволит…

– Мой малыш, – рыдает его мать. – Лиза, мой малыш…

Мама берет ее ладони в свои и потирает их, забыв о том, как отталкивающе они выглядят.

– Я знаю, Брен.

– Они убили моего малыша.

– Я знаю.

– Его убили.

– Знаю.

– Господи Иисусе, – вздыхает мисс Фелисия, стоя на пороге приемной.

За ней возвышается Сэвен, обнимая Секани одной рукой. Кое-кто из посетителей в приемной сочувственно качает головой.

– Но Брен, тебе нужно завязать, – говорит мама. – Он бы этого хотел.

– Я не могу. Моего малыша больше нет.

– Еще как можешь. У тебя же есть Кэмерон, и он в тебе нуждается. И твоя мама тоже.

И Халиль в тебе нуждался, хочу сказать я. Он плакал и ждал тебя. Только где ты была? Теперь уже плакать нет смысла. Нет. Слишком поздно.

Но она плачет. Плачет и покачивается на месте.

– Мы с Тэмми тебе поможем, Брен, – шепчет мама. – Но на этот раз ты должна очень этого захотеть.

– Я не могу так жить.

– Я знаю. – Мама жестом подзывает мисс Фелисию и передает ей свой телефон. – Поищи у меня в контактах номер Тэмми Харрис. Позвони ей и скажи, что ее сестра здесь. Брен, когда ты в последний раз ела?

– Не знаю. Я не… Мой малыш…

Мама выпрямляется и гладит мисс Бренду по плечу.

– Я принесу тебе покушать.

Я следую за мамой в комнату отдыха. Мама идет быстро, но проходит мимо еды к столу. Потом опирается на столешницу, стоя спиной ко мне, и, не произнеся ни слова, опускает голову.

Все, что я хотела сказать в приемной, вырывается наружу.

– С чего вдруг она грустит? Ее рядом с Халилем никогда и не было. Знаешь, сколько он по ней плакал? На каждый свой день рождения, на каждое Рождество… Зачем она плачет теперь?

– Старр, пожалуйста…

– Она никогда не была ему матерью! А что сейчас – он ни с того ни с сего стал ее малышом? Черта с два!

Мама резко ударяет по столешнице, и я вздрагиваю.

– Замолчи! – кричит она и поворачивается ко мне. По лицу ее катятся слезы. – Он был ей не каким-то дружком! Он был ей сыном, понятно? Сыном! – У мамы надламывается голос. – Она выносила этого мальчика и родила его. И у тебя нет права ее судить.

Во рту у меня пересыхает.

– Я…

Мама закрывает глаза и потирает виски.

– Прости, – говорит она тихо. – Принеси ей поесть, ладно, малыш? Принеси ей поесть.

Я накладываю еды в тарелку – чуть больше обычной порции – и отношу ее мисс Бренде. Она забирает тарелку и бурчит что-то похожее на «спасибо». И когда она смотрит на меня сквозь красный туман в глазах, я вижу взгляд Халиля и понимаю, что мама права. Мисс Бренда – его мать. Несмотря ни на что.

Шесть

Мы с мамой приезжаем в полицейский участок ровно в половине пятого.

Одни копы говорят по телефону, другие – печатают что-то на компьютерах или просто стоят. Ничего особенного, все как в «Законе и порядке»[49], – но у меня перехватывает дыхание. Я считаю: раз. Два. Три. Четыре. Дойдя до двенадцати, я сбиваюсь со счета, потому что здесь у каждого есть кобура, а в ней пистолет.

У каждого. А нас только двое.

Мама сжимает мою ладонь.

– Дыши.

Я не сразу понимаю, что вцепилась в ее руку.

Я делаю глубокий вдох, затем еще один, и она каждый раз кивает и говорит:

– Вот так. Все хорошо. Все хорошо.

Появляется дядя Карлос, и они с мамой ведут меня к его столу; мы садимся. Я чувствую, как в меня со всех сторон вперились взгляды. Легкие сдавливает еще сильнее. Дядя Карлос протягивает мне запотевшую бутылку воды, и мама подносит ее к моим губам.

Я медленно глотаю и осматриваю стол дяди Карлоса, дабы не встречаться взглядом с любопытными копами вокруг. Здесь почти столько же фотографий со мной и Секани, сколько с его собственными детьми.

– Я везу ее домой, – сообщает ему мама. – Сегодня я принуждать не буду. Она не готова.

– Я понимаю, Лиза, но рано или поздно Старр придется с ними поговорить. Она играет ключевую роль в расследовании.

Мама вздыхает.

– Карлос…

– Да, я понимаю, – произносит он, заметно понизив голос. – Поверь, понимаю. Но, к сожалению, если мы хотим, чтобы расследование провели как полагается, ей придется заговорить. Не сегодня, так в другой день.

Другой день – и снова сомнения и страх в ожидании того, что неминуемо случится. Я этого не выдержу.

– Я хочу покончить с этим сегодня, – бормочу я. – Не хочу тянуть.

Они удивленно переводят взгляды на меня, словно только сейчас обо мне вспомнили.

Дядя Карлос садится рядом со мной на корточки.

– Ты уверена, зайчонок?

Я киваю, пока совсем не оробела.

– Хорошо, – вздыхает мама. – Но я пойду с ней.

– Конечно, так тоже можно, – говорит дядя Карлос.

– Да мне плевать, можно или нет. – Мама смотрит на меня. – Одна она туда не пойдет.

Эти слова согревают меня, как объятия.

Дядя Карлос приобнимает меня одной рукой и ведет в маленькую комнату, где нет ничего, кроме стола и нескольких стульев. Спрятанный где-то кондиционер громко гудит и гоняет по комнате ледяной воздух.

– Ну все, – говорит дядя Карлос. – Я подожду снаружи, ладно?

– Ладно, – отвечаю я.

Он, как обычно, дважды целует меня в лоб. Мама сжимает мою руку – так крепко, что я понимаю, о чем она думает: «Я с тобой».

Мы садимся за стол и все еще держимся за руки, когда входят два детектива: молодой белый парень с блестящими черными волосами и латиноамериканка с морщинами вокруг рта и взъерошенной короткой стрижкой. У обоих на поясе пистолеты.

Держи руки на виду.

Не делай резких движений.

Говори только тогда, когда к тебе обращаются.

– Здравствуйте, Старр, миссис Картер, – произносит женщина, протягивая руку. – Я детектив Гомез, а это мой напарник, детектив Уилкс.

Я отпускаю мамину ладонь, чтобы пожать руки детективам.

– Здравствуйте.

Мой голос тут же меняется. Это всегда случается с «чужими» людьми, будь то в Уильямсоне или где-то еще. Я веду себя по-другому, и голос звучит иначе; я тщательно подбираю и проговариваю слова. Ни за что не позволю никому подумать, что я девчонка из гетто.

– Очень приятно с вами познакомиться, – говорит Уилкс.

– Учитывая обстоятельства, я бы так не сказала, – отвечает мама.

Лицо и шея Уилкса наливаются краской.

– Он имел в виду, что мы многое о вас слышали, – поясняет Гомез. – Карлос всегда сентиментальничает насчет своей прекрасной семьи. Нам кажется, будто мы с вами уже давно знакомы, – подчеркнуто произносит она. – Пожалуйста, присаживайтесь. – Гомез указывает на стул, а потом они с Уилксом садятся напротив. – Просто чтобы вы были в курсе: наш разговор записывается, но лишь потому, что нам необходимы записи с показаниями Старр.

– Ладно, – говорю я.

Голос снова веселый и бойкий. Я такой никогда не бываю.

Детектив Гомез произносит дату, время, имена людей, находящихся в комнате, и еще раз напоминает, что наш разговор записывается. Уилкс что-то строчит в своем блокноте. Мама гладит меня по спине. Пару секунд слышно только, как карандаш скользит по бумаге.

– Ну хорошо. – Гомез усаживается поудобнее и улыбается; морщины вокруг ее рта становятся глубже. – Старр, не нервничай. Ты не сделала ничего плохого. Мы просто хотим понять, что произошло.

«Я знаю, что не сделала ничего плохого», – думаю я, но вслух говорю:

– Да, мэм.

– Тебе шестнадцать, верно?

– Да, мэм.

– Как долго ты знала Халиля?

– С трех лет. Его бабушка с нами нянчилась.

– Ух ты, – говорит она, растягивая слова на манер дружелюбной училки. – Это долго. Ты можешь рассказать нам, что случилось в ночь инцидента?

– Вы имеете в виду, в ту ночь, когда его убили?

Черт.

Улыбка Гомез блекнет, а морщины почти исчезают; она говорит:

– В ночь инцидента, да. Начинай, когда будешь готова.

Я смотрю на маму. Она кивает.

– Мы с моей подругой Кенией пошли на вечеринку к парню по имени Дарий, – говорю я.

Тук-тук-тук. Я барабаню пальцами по столу.

Стоп. Не делай резких движений.

Я прижимаю руки к столу и держу их на виду у полицейских.

– Он устраивает вечеринки на каждые весенние каникулы, – говорю я. – Халиль меня заметил и подошел поздороваться.

– Ты знаешь, зачем он пришел на вечеринку? – спрашивает Гомез.

А зачем вообще ходят на вечеринки? Чтобы тусоваться.

– Полагаю, он хотел развлечься, – говорю я. – Мы с ним поболтали о том, что происходит у нас в жизни.

– Например?

– У его бабушки рак. До того разговора я об этом не знала.

– Ясно, – кивает Гомез. – Что случилось потом?

– Потом на вечеринке началась перестрелка, поэтому мы вместе уехали на его машине.

– Халиль имел отношение к перестрелке?

Я поднимаю бровь.

– Не-а.

Блин. Скажи по-нормальному.

Я выпрямляю спину.

– То есть нет, мэм. Когда она началась, мы разговаривали.

– Ладно, значит, вы остались вдвоем. И куда поехали?

– Он предложил подвезти меня домой или в папин магазин. Но мы не успели решить куда, потому что нас остановил Сто-пятнадцать.

– Кто?

– Тот полицейский. Это номер его жетона, – объясняю я. – Я его запомнила.

Уилкс что-то пишет.

– Ясно, – говорит Гомез. – Можешь рассказать, что случилось потом?

Не думаю, что смогу когда-нибудь забыть о произошедшем, но рассказать – не то же самое, что помнить. Рассказывать трудно.

В глазах щиплет. Я моргаю, уставившись в стол, а мама продолжает гладить меня по спине.

– Смотри прямо, Старр.

У моих родителей есть пунктик насчет того, что нужно всегда смотреть в глаза собеседнику. Они утверждают, что глаза говорят больше, чем слова, и если мы смотрим собеседнику в глаза и отвечаем серьезно, то он не будет сомневаться в наших намерениях.

Я смотрю в глаза Гомез.

– Халиль съехал на обочину и выключил зажигание, – продолжаю я. – Сто-пятнадцать включил фары. Он подошел к окну и попросил Халиля показать права и техпаспорт.

– Халиль подчинился? – спрашивает Гомез.

– Сначала он спросил полицейского, почему он нас остановил. А потом показал права и техпаспорт.

– Во время разговора Халиль был зол?

– Не зол, а раздражен, – отвечаю я. – Он решил, что коп до него докапывается.

– Это он сам тебе сказал?

– Нет, было и так понятно. Мне самой так показалось.

Черт.

Гомез подается вперед. На зубах у нее пятна яркой помады, а изо рта пахнет кофе.

– Это почему?

Дыши.

В комнате не жарко, просто ты нервничаешь.

– Потому что мы не делали ничего плохого, – говорю я. – Халиль не превышал скорости и вел спокойно. У полицейского не было причины нас останавливать.

– Ясно. Что произошло потом?

– Полицейский заставил Халиля выйти из машины.

– Заставил? – переспрашивает она.

– Да, мэм. Он его вытащил.

– Потому что Халиль медлил, верно?

Мама издает гортанный звук, словно хочет что-то сказать, но сдерживается. Затем сжимает губы и принимается кругами гладить меня по спине.

Я вспоминаю, что говорил папа: «Не позволяй им навязать тебе чужое мнение».

– Нет, мэм, – отвечаю я Гомез. – Он вышел из машины сам, но дальше полицейский все время его толкал.

Она еще раз повторяет свое «ясно», но ясно ей быть не может – она этого не видела, а потому, скорее всего, мне не верит.

– Что случилось потом?

– Полицейский трижды обыскал Халиля.

– Трижды?

Ага. Я считала.

– Да, мэм. И ничего не нашел. Тогда он приказал Халилю оставаться на месте, пока он проверит его права и техпаспорт.

– Но Халиль не стоял на месте, правда?

– Да, но и сам в себя он не стрелял.

Черт. Долбаный язык без костей.

Детективы переглядываются. С секунду они безмолвно друг с другом разговаривают.

На меня надвигаются стены. Легкие снова сдавливает. Я оттягиваю воротник футболки.

– По-моему, на сегодня хватит, – говорит мама и, поднимаясь, берет меня за руку.

– Но, миссис Картер, мы еще не закончили.

– Да мне все равно…

– Мам, – говорю я, когда она переводит взгляд на меня. – Все нормально. Я продолжу.

Тогда она одаривает детективов таким взглядом, каким одаривает нас с братьями, когда мы испытываем ее терпение, и садится обратно, но руку мою уже не отпускает.

– Ладно, – говорит Гомез. – Значит, он обыскал Халиля и приказал ему не двигаться, пока будет проверять права и техпаспорт. Что дальше?

– Халиль открыл пассажирскую дверь и…

Бах!

Бах!

Бах!

Кровь.

По моим щекам текут слезы. Я вытираю их рукавом.

– Полицейский застрелил его.

– Ты… – начинает Гомез, но мама тычет в нее пальцем.

– Пожалуйста, дайте ей секунду. – Звучит как приказ, а не просьба.

Гомез не отвечает. Уилкс продолжает что-то записывать.

Мама вытирает мне щеки.

– Как будешь готова, – шепчет она.

Я сглатываю комок в горле и киваю.

– Ладно. – Гомез делает глубокий вдох. – Старр, ты знаешь, почему Халиль подошел к двери?

– Мне кажется, он подошел, чтобы спросить, все ли у меня в порядке.

– Кажется?

Я не телепат.

– Да, мэм. Он уже начал спрашивать, но не закончил, потому что полицейский выстрелил ему в спину.

На губы мне падает еще пара соленых слезинок. Гомез вновь подается ко мне через стол.

– Мы все хотим докопаться до сути этого дела, Старр. И мы ценим твое сотрудничество. Я понимаю, что сейчас тебе очень тяжело.

Я снова вытираю лицо рукой.

– Да.

– Да. – Она улыбается и говорит в том же сахарном, сочувственном тоне: – А теперь скажи, как считаешь: Халиль продавал наркотики?

Пауза.

Какого хрена?

Слез больше нет. Серьезно, глаза мгновенно высыхают. И прежде чем я успеваю что-то сказать, подключается мама:

– Какое отношение это имеет к делу?

– Это просто вопрос, – говорит Гомез. – Ты что-нибудь об этом знаешь, Старр?

Все ее сочувствие, все ее улыбки и понимание были лишь приманкой…

Они хотят узнать, что случилось на самом деле, или оправдать коллегу?

У меня есть ответ на ее вопрос. Я все поняла, когда увидела Халиля на вечеринке. Он никогда не носил новую обувь. И украшений (маленькие цепочки за девяносто девять центов из магазина косметики не в счет). К тому же мисс Розали уже все подтвердила. Но какое, нафиг, отношение это имеет к его смерти? Неужели это оправдывает убийство?

Гомез склоняет голову набок.

– Старр? Пожалуйста, ответь на вопрос.

Я не собираюсь помогать им оправдывать убийство моего друга.

Выпрямившись, я смотрю Гомез прямо в глаза.

– Я никогда не видела, чтобы он продавал или употреблял наркотики.

– Но как ты считаешь? – спрашивает она.

– Он никогда мне ничего об этом не говорил, – отвечаю я, ведь это правда. Сам Халиль мне не признавался.

– Но ты хоть что-нибудь об этом слышала?

– Что-то слышала.

Это тоже правда.

Она вздыхает.

– Ясно. Ты знаешь, состоял ли он в банде «Королей»?

– Нет.

– А в банде «Послушников из Сада»?

– Нет.

– Ты употребляла алкоголь на вечеринке?

Этот прием я знаю по «Закону и порядку». Она пытается меня дискредитировать.

– Нет. Я не пью.

– А Халиль?

– Так, секундочку, – перебивает мама. – Вы пытаетесь отдать под суд Старр с Халилем или копа, который его убил?

Уилкс отрывается от своих записей.

– Я не совсем вас понимаю, миссис Картер, – бормочет Гомез.

– Пока что вы не задали моей дочери ни одного вопроса о том копе, – говорит мама. – Вы все время спрашиваете ее про Халиля, словно это он виноват в своей смерти. Старр уже сказала: сам он в себя не стрелял.

– Мы просто хотим восстановить полную картину происшедшего, миссис Картер. Только и всего.

– Сто-пятнадцать убил Халиля, – говорю я. – А Халиль не сделал ничего плохого. Что еще вам нужно знать?

Пятнадцать минут спустя мы с мамой покидаем полицейский участок. И обе понимаем одно: нас ждет не расследование, а фикция.

Семь

Похороны Халиля пройдут в пятницу. Завтра. Ровно через неделю после его смерти.

В школе я стараюсь не думать о том, как он будет выглядеть в гробу, сколько придет людей, как он будет выглядеть в гробу, знают ли другие, что я была рядом, когда он погиб… Как он будет выглядеть в гробу.

У меня не получается об этом не думать.

В понедельник в вечерних новостях наконец раскрывают подробности убийства и назвают Халиля по имени, но при этом навешивают на него ярлык: Халиль Харрис, подозреваемый в торговле наркотиками. А еще никто не удосуживается упомянуть, что он был безоружен. Говорят лишь, что «неизвестного свидетеля» уже допросили и что полиция по-прежнему ведет расследование.

Я не до конца понимаю, что еще можно «расследовать» после моих показаний.

В спортзале все уже переоделись в форменные синие шорты и золотые футболки Уильямсона, но урок еще не начался. Чтобы убить время, кое-кто из девчонок вызывает парней посоревноваться в баскетболе. Они играют на ползала, и под ногами у них скрипят полы. Девчонки постоянно взвизгивают «Ну хва-а-атит!», когда парни их перекрывают. Это флирт по-уильямсонски.

Хейли, Майя и я сидим на трибуне в другом конце зала. Внизу перед нами парни, так сказать, танцуют – оттачивают движения к выпускному. «Так сказать» – потому что подобную фигню и танцем-то не назовешь. У Райана, бойфренда Майи, еще кое-как получается, при том что он просто стоит и делает даб[50], свое фирменное движение. Он крупный и широкоплечий лайнбекер[51], так что выглядит малость смехотворно, но в том и преимущество быть единственным чернокожим парнем в классе: можешь дурачиться сколько влезет и все равно оставаться крутым.

Крис сидит в нижнем ряду. Он включил на телефоне один из своих миксов для танцующих парней и поглядывает на меня через плечо. Однако по бокам у меня два телохранителя, которые и близко его не подпустят: с одной стороны Майя, весело подначивающая Райана, а с другой – Хейли, которая ржет над Люком и снимает его на телефон. И они обе до сих пор злы на Криса.

А я, если честно, нет. Он совершил ошибку, и я его прощаю – причем во многом благодаря его готовности опозориться перед всей школой и «Принцу из Беверли-Хиллз».

Правда, в тот миг, когда он схватил меня за руки, я словно вернулась в ту самую ночь и внезапно по-настоящему, по-настоящему осознала, что Крис белый. Как Сто-пятнадцать. Да, я понимаю, что сижу рядом со своей белой лучшей подругой, но иметь белого парня – это почти то же, что показать Халилю, папе, Сэвену и всем остальным чернокожим парням в моей жизни средний палец. Крис нас не останавливал, не стрелял в Халиля, но что, если, встречаясь с ним, я предаю саму себя?.. На этот вопрос мне только предстоит найти ответ.

– Боже мой, какая же тошниловка, – морщится Хейли. Она перестала снимать и отвлеклась на игру. – Они даже не пытаются.

Совсем не пытаются. Мяч пролетает мимо кольца – целилась в него Бриджит Холлоуэй. Либо у нее проблемы с координацией, либо она промазала специально, потому что теперь Джексон Рейнольдс показывает ей, как нужно бросать мяч. И буквально трется об нее. Да еще и без футболки.

– Не знаю, что хуже, – фыркает Хейли. – То, что парни поддаются им, потому что они девчонки, или то, что девчонки позволяют себе поддаваться.

– Даешь равноправие в баскетболе! Да, Хейлс? – подмигивает ей Майя.

– Да! Погоди-ка… – Хейли с подозрением на нее косится. – Ты надо мной смеешься или говоришь серьезно, Коротышка?

– И то и другое, – улыбаюсь я, опершись на локти, и из-под футболки у меня выглядывает живот – мой «обеденный малыш». Мы только поели, и на обед была жареная курица – одно из тех блюд, которые в Уильямсоне готовят как надо. – Они ведь просто так играют, Хейлс, – говорю я ей.

– Ага. – Майя гладит меня по животу. – Когда рожать будешь?

– В один день с тобой.

– О-о-о-о-о-о! Будем воспитывать наших обеденных отпрысков как родных братьев.

– Скажи! Своего я назову Фернандо, – говорю я.

– Почему Фернандо? – спрашивает Майя.

– Хрен знает. Звучит как имя для обеденного малыша. Особенно если как следует прорычать букву «р».

– А я рычать не умею.

Она пытается, но изо рта у нее вырывается какой-то странный звук, и во все стороны летит слюна. Я ржу.

Хейли показывает пальцем на площадку.

– Нет, вы только посмотрите! Вот из-за таких, как они, и появилась фраза «играет как девчонка», с помощью которой мужчины принижают женщин! При том что мы играем не хуже них!

Боже мой. Ее действительно это расстраивает.

– Долго не жди! – кричит она кому-то из девчонок.

Майя встречается со мной взглядом, и ее глаза лукаво блестят – все в точности как в средней школе.

– Когда ведешь один![52] – вопит Майя.

– И не зеваем, не спим! – подхватываю я. – И не зеваем, не спим!

– Не дремлем, когда бросок необходим!

– Иначе не победим! – скандирую я.

Это песня «Ты владеешь мячом» из «Классного мюзикла». Теперь она застрянет у меня в голове на всю неделю. Мы были одержимы «Классным мюзиклом» в то же время, когда и Jonas Brothers. «Дисней» тогда обобрал наших родителей как липку.

Мы уже не сдерживаемся и поем вовсю. Хейли с трудом делает вид, что сердится. А потом фыркает.

– Пошли! – Она встает и тянет нас с Майей за собой. – И не зеваем, не спим!

А я думаю: «Ага, значит, ты можешь потащить меня играть в баскетбол в приступе феминизма, но фолловить мой тамблер с фотками Эмметта Тилла – нет?»

Не знаю, почему так сложно поднять эту тему. Это же просто тамблер.

С другой стороны, это же тамблер.

– Эй! – кричит Хейли. – Мы тоже хотим пограть.

– Нет, не хотим, – бормочет Майя, и Хейли пихает ее локтем.

Я тоже не хочу, но по какой-то причине решения в нашей группе принимает Хейли, а мы с Майей лишь плетемся следом. Не то чтобы мы изначально так задумывали. Просто случается одно, потом другое, и в один прекрасный день ты вдруг осознаешь, что в вашей компании есть лидер, и это не ты.

– Дамы, прошу. – Джексон кивком подзывает нас на площадку. – Для красивых девчонок место всегда найдется. Мы постараемся вас не покалечить.

Хейли смотрит на меня, я смотрю на нее, и выражения лиц у нас у обеих каменные. Мы оттачивали их с пятого класса: рот слегка приоткрыт, и мы еле держимся, чтобы не закатить глаза.

– Вот и славно, – киваю я. – Давайте сыграем.

– Стритбол[53], – говорит Хейли, когда мы встаем на позиции. – Девочки против мальчиков. Простите, дамочки, но мы тут сами разберемся, окей?

Бриджит одаряет Хейли презрительным взглядом, а потом уходит с поля в компании своих подружек. Танцам приходит конец; парни выстраиваются перед нами, и к ним присоединяется Крис. Он что-то шепчет Тайлеру, участвовавшему в предыдущем матче, и вступает в игру вместо него.

Джексон передает мяч Хейли. Я оббегаю Гарретта, стоящего в защите, и Хейли пасует мне. Вне зависимости от того, что творится между нами за пределами площадки, когда мы с Хейли и Майей встречаемся на поле, наши ритм, химия и сноровка сплетаются в нечто невероятное.

Гарретт кроет меня, но тут подбегает Крис и отпихивает его.

– Че творишь, Брайант? – вопит Гарретт.

– Она моя, – отвечает Крис и становится в защиту.

Мы оказываемся лицом к лицу. Я чеканю мячом.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

Я пасую Майе, открытой для броска в прыжке. Она прыгает.

Два – ноль.

– Отличная работа, Янг! – улыбается тренер Мейерс, только что вышедшая из кабинета.

Ей достаточно намека на настоящую игру, и она тут же переходит в тренерский режим. Тренер Мейерс напоминает мне тренеров по фитнесу из реалити-шоу. Она изящная, но мускулистая, и – боже мой! – эта женщина умеет кричать.

Гарретт с мячом у задней линии.

Крис бежит, пытаясь открыться для броска. С полным желудком мне приходится прилагать куда больше усилий, чтобы его закрыть. Мы бежим бедро к бедру и наблюдаем за Гарреттом, который решает, кому дать пас. Касаемся руками… И вдруг во мне что-то переклинивает; теперь все мои чувства поглощены одним лишь Крисом. Он в шортах, и ноги у него такие красивые… А еще от него пахнет «Олд спайсом», и при малейшем прикосновении я ощущаю, какая нежная у него кожа.

– Я скучаю, – говорит он.

Бессмысленно врать.

– Я тоже.

Мяч летит к нему в руки, и Крис его ловит. Теперь я оказываюсь в защите и стою лицом к Крису, пока он чеканит мячом. Мой взгляд падает ему на губы; они чуть влажные и прямо молят о поцелуе. Потому я и не могу играть с ним в баскетбол. Слишком многое меня отвлекает.

– Может, хотя бы поговоришь со мной? – спрашивает Крис.

– Картер, защита! – орет тренер Мейерс.

Я сосредотачиваюсь на мяче и пытаюсь его перехватить, но делаю это недостаточно быстро. Крис обводит меня и бежит прямо к корзине, однако в последний момент пасует Джексону на трехочковой линии.

– Грант! – зовет тренер.

Хейли несется назад и, когда из рук Джексона вылетает мяч, задевает его кончиками пальцев. Мяч меняет траекторию и летит у нас над головами, а я делаю рывок и ловлю его.

Теперь ничто не отделяет меня от кольца, кроме Криса за моей спиной. Если точнее – его промежность вплотную прижата к моей заднице, а грудь – к спине. Я толкаю его и пытаюсь сообразить, как забросить мяч в дырку. Звучит пошлее, чем есть на самом деле, особенно в таком положении. Впрочем, теперь я понимаю, почему Бриджит мазала.

– Старр! – зовет Хейли.

Она открыта на трехочковой. Я пасую ей.

Бросок. Попадание. Пять – ноль.

– Ну же, мальчики, – дразнится Майя. – И это все, на что вы способны?

Тренер аплодирует.

– Отличная работа! Просто отличная!

Джексон на задней. Пасует Крису. Крис пасует обратно.

– Не понимаю, – говорит он. – Ты так разнервничалась в коридоре… Что происходит?

Гарретт пасует Крису. Я встаю в защиту и слежу за мячом. Не за Крисом. На Криса смотреть нельзя, а то глаза меня выдадут.

– Поговори со мной, – продолжает он.

Я снова пытаюсь отнять мяч, но безуспешно.

– Играй, – говорю я.

Крис бежит влево, потом быстро разворачивается и несется направо. Я пытаюсь следовать за ним, но полный желудок меня замедляет. Крис добирается до кольца и забрасывает двухочковый. Красиво. Пять – два.

– Да блин, Старр! – орет Хейли. Она принимает мяч и кидает его мне. – Давай живее! Представь, что мяч – это жареная курочка, может, тогда ты его не потеряешь.

Что.

Это.

Была.

За.

Хрень?

Мир словно мчится вперед без меня. Я держу мяч и смотрю, как Хейли удаляется, а за спиной у нее подпрыгивают синие пряди. Поверить не могу, что она это сказала… Она не могла. Нет.

Мяч выпадает у меня из рук, и я ухожу с площадки. Я тяжело дышу, глаза щиплет.

В женской раздевалке душно. Здесь я всегда нахожу утешение после проигрыша – при желании в раздевалке можно поплакать и выругаться. Я принимаюсь мерить ее шагами от одного шкафа к другому.

Тут вбегают запыхавшиеся Хейли и Майя.

– Что с тобой такое? – спрашивает Хейли.

– Со мной? – переспрашиваю я, и от шкафчиков отскакивает эхо. – Что это был за комментарий?

– Да расслабься! Я просто была в игровом запале.

– Шутка про «жареную курочку» – это «игровой запал»? Серьезно?

– В столовке давали курицу! Вы же с Майей сами об этом шутили… И на что ты вообще намекаешь?

Я продолжаю нарезать круги.

Тут глаза у Хейли округляются.

– О боже. Ты решила, что это расистская шутка?

Я перевожу на нее взгляд.

– Ну, ты так пошутила про единственную чернокожую девчонку в зале. Как еще это понимать?

– Блин, Старр? Серьезно? После всего, через что мы прошли, ты думаешь, что я расистка?

– Нельзя сказать что-то расистское и не быть расисткой.

– Да что с тобой происходит, Старр? – вмешивается Майя.

– Почему меня все об этом спрашивают? – огрызаюсь я.

– Потому что в последнее время ты странно себя ведешь! – огрызается Хейли в ответ. Она смотрит мне в глаза и спрашивает: – Это как-то связано с полицейским, который застрелил драгдилера в твоем районе?

– Ч-что?

– Я слышала по новостям и знаю, что теперь ты увлекаешься подобными вещами…

Подобными вещами? Что это еще, блин, значит?

– По телику сказали, что дилера звали Халиль, – продолжает Хейли, и они с Майей переглядываются.

– Мы хотели спросить, не тот ли это Халиль, который был у тебя на днях рождения, – добавляет Майя. – Но не знали как.

Драгдилер. Вот, значит, кто он для них. Не важно, что его в этом только подозревают. «Драгдилер» звучит гораздо убедительнее, чем «подозреваемый в торговле наркотиками».

Интересно, как будут воспринимать меня, если станет известно, что в машине с ним была я? Как оборванку из гетто с наркоторговцем? И что обо мне подумают учителя? Друзья? Да и вообще весь мир?

– Я…

Я закрываю глаза. Халиль смотрит в небо.

«Старр, не суй нос куда не надо!» – говорит он.

Я сглатываю и шепчу:

– Этого Халиля я не знаю.

Такое предательство даже хуже, чем то, что я встречаюсь с белым парнем. Черт, отрекаясь от него, я почти стираю все те мгновения, когда мы смеялись и плакали вместе, все те секунды, что провели вместе. В голове звучат миллионы «прости», и я надеюсь, что Халиль их слышит, где бы он сейчас ни находился. Пускай этого и недостаточно, но я должна была так поступить. Должна была.

– Так в чем тогда дело? – спрашивает Хейли. – Сегодня годовщина Наташи или что?

Я смотрю в потолок и моргаю как можно чаще, чтобы не зареветь. В Уильямсоне, кроме моих братьев и учителей, о Наташе знают только Хейли и Майя. Но мне жалость не нужна.

– Пару недель назад была мамина годовщина, – говорит Хейли. – И у меня несколько дней подряд было хреновое настроение. Поэтому, если тебе грустно, я все понимаю, но, Старр, как ты можешь обвинять меня в расизме?

Я моргаю чаще. Боже, я отталкиваю ее и отталкиваю Криса. Черт, разве я их заслуживаю? Я храню случившееся с Наташей в секрете и только что отреклась от Халиля, хотя сама могла оказаться на их месте. У меня даже не хватает порядочности чтить о них память, хотя мы были лучшими друзьями.

Я прикрываю рот рукой, но всхлип все равно рвется наружу. Я всхлипываю громко, и от стен рикошетит эхо. Еще раз, еще раз и еще. Майя и Хейли гладят меня по спине.

В раздевалку врывается тренер Мейерс.

– Картер…

Хейли смотрит на нее и поясняет:

– Это из-за Наташи.

Тренер тягостно кивает.

– Картер, сходи к мисс Лоуренс.

Что? Она решила отправить меня к школьному психологу?.. Только не это.

Все учителя знают про бедняжку Старр, на глазах у которой в десять лет убили лучшую подругу. Раньше я все время плакала, и они всегда твердили одно и то же: сходи к мисс Лоуренс. Я вытираю глаза.

– Тренер, я в порядке…

– Нет, не в порядке. – Она достает из кармана пропуск и дает его мне. – Поговори с ней. Тебе это поможет.

Нет, не поможет. Поможет кое-что другое.

Я беру пропуск, достаю из шкафчика рюкзак и выхожу в зал. Одноклассники наблюдают, как я в спешке ухожу. Крис окликает меня. Я ускоряюсь.

Вероятно, они слышали, как я плачу. Шикарно. Что может быть хуже, чем озлобленная чернокожая девчонка? Слабая чернокожая девчонка.

Когда я подхожу к кабинету директора, мои глаза и лицо окончательно высыхают.

– Добрый день, мисс Картер, – здоровается профессор Дэвис, директор школы, и уходит, не дожидаясь моего ответа.

Неужели он знает по именам всех учеников? А может, только чернокожих, как он сам? Как же бесит, что подобные мысли лезут в голову…

Его секретарша, миссис Линдси, с улыбкой меня приветствует и спрашивает, чем может помочь.

– Мне нужно позвонить, – говорю я. – Мне нехорошо, и я хочу, чтобы меня забрали.

Я звоню дяде Карлосу. Родители стали бы задавать слишком много вопросов. Я должна как минимум потерять конечность, чтобы они забрали меня из школы. А дяде Карлосу достаточно и того, что у меня прихватило живот, – и вот он уже на подходе.

«Проблемы по женской части» – после этих слов у него не остается вопросов.

Мне везет – я звоню ему как раз в обеденный перерыв. Позднее, пока он отмечает в журнале, что забрал меня, я для пущего эффекта держусь за живот. А после мы выходим из здания, и он спрашивает, не хочу ли я замороженного йогурта. Я говорю, что хочу, и вскоре мы заезжаем в торговый центр неподалеку от Уильямсона. Это новенький мини-молл, который стоило назвать «Хипстерским раем»; здесь куча всего того, что в Садовом Перевале не сыщешь днем с огнем. Там есть и кафе с замороженным йогуртом, и хипстерский магазин повседневной одежды, и в то же время – «Джентельдог», где можно купить костюмчик для своей собаки. Костюм. Для собаки. Как будто я такая поехавшая, чтобы напяливать на Кира льняную рубашку с джинсиками… Чернокожие не писаются по своим собакам так, как белые…

Мы наполняем стаканчики йогуртом, а когда подходим за топингами, дядя Карлос разражается йогуртовым рэпом:

– У меня будет фро-йо, йоу. Фро-йо, йоу, йоу.

Он так обожает фро-йо, что это даже умилительно. Вскоре мы идем под навес в углу – с лаймового цвета столиком и ярко-розовыми сиденьями (типичный декор йогуртового кафе).

Дядя Карлос заглядывает ко мне в стаканчик.

– Ты что, взаправду испоганила идеальный фро-йо хлопьями?

– Чья бы корова мычала, – смеюсь я. – «Орео», дядя Карлос? Серьезно? И это даже не золотые «Орео», которые намного вкуснее, а самые обычные! Жесть какая-то.

Он съедает ложку и говорит:

– Странная ты.

– Это ты странный.

– Значит, живот прихватило? – спрашивает он.

Черт. Я забыла о своем вранье. Я хватаюсь за живот и вздыхаю.

– Угу. Сегодня что-то совсем плохо.

Н-да, я точно знаю, кто в ближайшее время не возьмет «Оскар». Дядя Карлос разглядывает меня пристальным взглядом детектива. Я принимаюсь кряхтеть, и на этот раз получается убедительнее. Он поднимает брови.

Тут у него в кармане звонит телефон. Дядя Карлос засовывает в рот ложку с йогуртом и смотрит на экран.

– Твоя мама перезванивает, – бормочет он с ложкой во рту и зажимает телефон между плечом и ухом. – Привет, Лиз. Получила сообщение?

Черт.

– Ей нехорошо, – продолжает дядя Карлос. – У нее… Женские проблемы.

Слов не разобрать, но мама говорит очень громко. Черт… Черт!

Дядя Карлос кладет руку на шею, медленно и глубоко вздыхая. Когда мама на него кричит, он превращается в маленького мальчика, хотя и должен вести себя как старший.

– Ладно-ладно. Я тебя услышал. На, лучше поговори с ней сама.

Черт, черт, черт. Он передает мне динамитную шашку, ранее известную как телефон. Стоит мне сказать «алло», как мама взрывается вопросами:

– Живот болит, Старр? Правда?

– Очень сильно, мамуль, – вру я со стоном.

– Сказок только мне не рассказывай. Я даже роженицей ходила учиться! Я столько денег отдаю за твое обучение в Уильямсоне, а ты уходишь с уроков из-за живота.

Я почти решаюсь сказать, что вообще-то получаю стипендию, но даю заднюю… Иначе мама станет первым человеком в истории, который сумел ударить собеседника по телефону.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

– Нет.

– Это из-за Халиля?

Я вздыхаю. Завтра в это же время я увижу его в гробу.

– Старр?

– Ничего не случилось.

На фоне слышно, как маму зовет мисс Фелисия.

– Слушай, мне надо идти, – говорит она. – Карлос отвезет тебя домой. Закрой дверь, никуда не выходи и никого не впускай, поняла?

Это не только советы по выживанию в условиях зомби-апокалипсиса, но и стандартные правила безопасности для детей, которые остаются без присмотра в Садовом Перевале.

– Сэвена с Секани тоже не впускать? Круто!

– Ого, у нас тут шутница на проводе. Ну, зато теперь я точно знаю, что у тебя все в порядке. Позже поговорим. Люблю тебя. Чмок!

Нужно иметь особый характер, чтобы разозлиться на кого-то, обругать его, а потом сказать, что ты его любишь, и все это за пять минут. Я отвечаю маме, что тоже ее люблю, и возвращаю телефон дяде.

– Ну ладно, зайчонок, – говорит он мне. – Выкладывай.

Я набиваю рот йогуртом, и он мгновенно тает.

– Я же сказала: живот прихватило.

– Не верю. Давай-ка сразу проясним: у тебя есть только одна карточка «Дядя Карлос, забери меня из школы» в год, и ты только что ее потратила.

– Ты же в декабре меня забирал, помнишь? – Тоже из-за живота. Только тогда я не врала. Болело просто жуть.

– Ладно, одна в календарный год, – уточняет он. Я улыбаюсь. – Но ты должна объясниться. Давай, колись.

Я ковыряю ложкой хлопья.

– Завтра Халиля хоронят.

– Я знаю.

– А я сомневаюсь, идти мне или нет.

– Как? Почему?

– Потому что до той вечеринки мы с ним не виделись несколько месяцев.

– Ты все равно должна пойти, – говорит дядя Карлос. – Пожалеешь, если не пойдешь. Даже я хочу прийти. Правда, не знаю, хорошая ли это затея, учитывая обстоятельства.

Тишина.

– Ты правда дружишь с этим копом? – спрашиваю я.

– Я бы не сказал, что мы друзья, нет. Скорее, коллеги.

– Но обращаетесь вы друг к другу по имени, да?

– Да, – отвечает он.

Я сижу, уставившись в стаканчик. По сути дядя Карлос был моим первым папой. Ровно тогда, когда я начала понимать, что «мама» и «папа» – это не имена и что у этих слов есть значения, папа сел в тюрьму. Мы с ним каждую неделю разговаривали по телефону, но он не хотел, чтобы мы с Сэвеном и близко подходили к тюрьме, так что я его не видела.

Зато видела дядю Карлоса. Он выполнял роль отца и даже больше. Однажды я спросила, можно ли называть его папой. Он сказал «нет», потому что у меня уже есть папа и потому что он мой дядя, а быть моим дядей – его самое любимое занятие на свете. С тех пор «дядя» для меня значит почти то же, что и «папа».

И мой дядя обращается по имени к тому копу.

– Зайчонок, я не знаю, что сказать. – Голос у дяди Карлоса осип. – Если бы я мог… Мне жаль, что так вышло. Правда.

– Почему его не арестовали?

– В подобных делах сложно понять, кто прав, кто виноват.

– Да что тут сложного? – Я хмурюсь. – Он убил Халиля.

– Знаю, знаю. – Дядя Карлос тяжко вздыхает, потирая лицо. – Я знаю.

– Ты бы его убил?

Он поднимает на меня взгляд.

– Старр, я не могу ответить на этот вопрос.

– Нет, можешь.

– Нет, не могу. Мне хотелось бы думать, что я бы его не убил, но пока ты сам не окажешься в подобном положении и не почувствуешь то, что чувствовал тот полицейский, сказать очень сложно…

– Он и на меня пистолет направил, – вдруг признаюсь я.

– Что?

У меня щиплет глаза.

– Когда мы ждали медиков, – продолжаю я дрожащим голосом. – Он держал меня на мушке, пока не приехали люди. Как будто я представляла какую-то угрозу. Хотя пистолет был у него, а не у меня.

Дядя Карлос долго и неотрывно на меня смотрит.

– Зайчонок…

Потом берет за руку, сжимает ее и пересаживается на мою сторону стола. А после обнимает меня одной рукой, и я зарываюсь лицом ему в грудь, пачкая его рубашку слезами и соплями.

– Прости меня. Прости. Прости. – С каждым извинением он целует меня в макушку. – Я знаю, что извинений недостаточно.

Восемь

Похороны – не для мертвых. Они для живых.

Сомневаюсь, что Халилю есть дело до того, какие песни будут петь у него на похоронах и что скажет о нем священник. Он в гробу. И ничто этого не изменит.

Мы с семьей выезжаем за полчаса до начала церемонии, но к нашему приезду парковка у церкви Вознесения Господня уже забита. Какие-то ребята из школы Халиля стоят в футболках с его фотографией и надписью «Покойся с миром, Халиль». Вчера какой-то парень пытался продать нам такие же, но мама сказала, что мы их надевать не будем – футболки для улиц, а не для церкви.

И вот мы выходим из машины в платьях и костюмах. Родители идут впереди и держатся за руки. Мы ходили в церковь Вознесения Господня, когда я была помладше, но маме надоело, что прихожане здесь ведут себя так, будто их дерьмо не смердит; сейчас мы ходим в более дружелюбную «открытую» церковь в Ривертонских Холмах. Ее посещает куча народу, проповедь читает белый парень с гитарой, и служба длится меньше часа.

Вернуться в церковь Вознесения Господня – все равно что перейти в старшие классы, а потом снова навестить начальную школу. В детстве церковь кажется большой, но, оказавшись здесь взрослым, понимаешь, до чего же она все-таки маленькая. В крошечном притворе толпятся люди; на полу ковер клюквенного цвета и два бордовых стула с высокой спинкой. Однажды я много капризничала, и мама вывела меня сюда, посадила на один из этих стульев и велела молча сидеть до окончания службы. Я послушалась. Над стульями висел портрет пастора, и я готова была поклясться, что он за мной наблюдает. Столько лет прошло, а у них до сих пор висит эта стремная картина.

Народ здесь выстроился в две очереди: одна ждет возможности принести свои соболезнования семье Халиля, а другая – подойти к алтарю для прощания с усопшим.

Я украдкой замечаю перед алтарем белый гроб, но не могу заставить себя рассмотреть его повнимательнее. Так или иначе я все равно увижу Халиля, но… Не знаю. Лучше уж подожду, пока выбора у меня не останется.

Пастор Элдридж, облаченный в длинную белую мантию с золотыми крестами, встречает гостей на подходе к алтарю и приветствует каждого улыбкой. Не понимаю, почему ему написали такой жуткий портрет, учитывая, что в жизни он совсем не страшный.

Мама оглядывается на меня, Секани и Сэвена, словно хочет убедиться, что мы выглядим прилично, а затем вместе с папой подходит к пастору Элдриджу.

– Доброе утро, пастор, – говорит она.

– Лиза! Очень рад тебя видеть. – Он целует ее в щеку и пожимает папе руку. – Мэверик, рад и тебе. Вас здесь не хватает.

– Еще бы, – бормочет папа. Другая причина, по которой мы не посещаем церковь Вознесения Господня, в том, что тут собирают слишком много пожертвований. Впрочем, в нашу новую церковь папа не ходит вообще.

– А это, должно быть, ваши ребятишки. – Пастор встречает Сэвена и Секани рукопожатием, а меня целует в щеку, так что я чувствую его колючие усы. – И подросли же вы со дня нашей последней встречи! Помню, младший был совсем еще крошка, в пеленках… Лиза, как поживает твоя матушка?

– У нее все хорошо. Она скучает по церкви, но ездить сюда ей все же далековато.

Я оборачиваюсь в ответ на эту гребаную (извините, бредовую – как-никак, мы в церкви) ложь. Бабуля перестала ходить в церковь Вознесения Господня, потому что поссорилась с монахиней Уилсон из-за диакона Рэнкина. Подробностей мы не знаем, знаем только, как закончилась эта история: бабуля сбежала с церковного пикника с банановым пудингом в руках.

– Мы всё понимаем, – кивает пастор Элдридж. – Передайте ей, что мы молимся о ней.

Тут он переводит взгляд на меня, и глаза его наполняются чем-то до боли знакомым… Жалостью.

– Мисс Розали рассказала мне, что в тот вечер ты была с Халилем… И мне жаль, что ты стала свидетелем случившегося.

– Спасибо.

Благодарить за это странно – я как будто краду сочувствие у семьи Халиля.

Мама берет меня за руку.

– Пойдем поищем свободные места. Пастор, было приятно с вами поговорить.

Папа обнимает меня за плечи, и мы втроем направляемся к алтарю.

Но едва мы встаем в очередь, как к моему горлу подступает тошнота; я еле держусь на ногах… Люди подходят к гробу по двое, так что поначалу я не вижу Халиля. Однако вскоре перед нами остается шесть человек. Четверо. Двое. Я зажмуриваюсь. И вот – наша очередь.

Родители ведут меня вперед.

– Солнышко, открой глаза, – говорит мама.

Я открываю. Кажется, что в гробу лежит не Халиль, а манекен. Кожа у него темнее, а губы розовее, чем должны быть; это из-за посмертного макияжа. У Халиля случился бы припадок, узнай он, как его разукрасят. На нем белый костюм и золотой крестик.

У настоящего Халиля были ямочки. У этой манекенной версии ямочек нет.

Мама вытирает слезы. Папа качает головой. Сэвен и Секани просто смотрят.

«Это не Халиль, – говорю я себе. – И тогда была не Наташа».

На манекен Наташи надели белое платье, усыпанное розовыми и желтыми цветами. И макияж на ней тоже был. Мама мне тогда сказала: «Смотри, она как будто уснула», – но, когда я сжала Наташину руку, глаза ее так и не открылись. Папе пришлось выносить меня из церкви, пока я пыталась разбудить ее криком.

Мы отходим, чтобы на манекен Халиля могли посмотреть и другие. Вскоре церемониймейстер уже провожает нас на свободные места, однако перед ней вдруг возникает кудрявая дама и указывает на первый ряд со стороны друзей. Понятия не имею, кто она такая, но, раз отдает такие указания, значит, не абы кто. А еще это значит, что она в курсе, кто я такая, если посчитала, что наша семья заслуживает особого отношения.

Когда мы садимся, я принимаюсь разглядывать цветы. Тут и большой букет в форме сердца, составленный из красных и белых роз, и буква «К», сделанная из лилий, и оранжево-зеленая икебана (это было его любимое сочетание цветов).

Вскоре цветов для разглядывания уже не остается, и я открываю программу похорон. В ней полно фотографий Халиля, начиная с тех, где он еще кучерявый малыш, и заканчивая фотками месячной давности, на которых он запечатлен с незнакомыми мне друзьями. Есть и наша старая-престарая фотография, и еще одна общая с Наташей. Мы трое улыбаемся, сложив пальцы знаком «пис», и пытаемся выглядеть как гангстеры. Трио-с-района – дружба теснее, чем у Волан-де-Морта в носу. Из трио осталась только я.

Я закрываю программу.

– Поднимемся. – Голос пастора Элдриджа эхом разносится по церкви. Вступает органист, и все встают. – И сказал Иисус: «Да не смущается сердце ваше…» – произносит он, спускаясь в проход. – «…Веруйте в Бога, и в меня веруйте»[54].

За ним шагает мисс Розали. Кэмерон держит ее под руку, и по его пухлым щекам катятся слезы.

Кэмерону всего девять, он на год старше Секани. Если бы одна из тех пуль попала в меня, точно так же плакал бы и мой младший брат.

Тетя Халиля, мисс Тэмми, держит мисс Розали под другую руку. За ними, рыдая, следует мисс Бренда с собранными в хвост волосами, облаченная в когда-то мамино черное платье.

Ее с обеих сторон поддерживают два парня – кажется, двоюродные братья Халиля. На гроб и тот смотреть легче.

– «В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, я сказал бы вам: я иду приготовить место вам, – продолжает пастор Элдридж. – И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к себе, чтобы и вы были, где я».

Когда на похоронах Наташи ее мама увидела дочь в гробу, она упала в обморок. Но маме и бабушке Халиля каким-то чудом удается оставаться в сознании.

– Я хочу прояснить одну вещь, – говорит пастор Элдридж, когда все усаживаются. – Независимо от обстоятельств, сегодня мы празднуем возвращение Халиля домой. И пусть слезы будут литься до вечера, но скажите, многие ли из вас познали эту РАДОСТЬ?..

Он даже не успевает закончить, как отовсюду слышатся одобрительные крики. Хор затягивает радостную песню, и почти все хлопают в такт и славят Иисуса. Мама тоже поет и машет руками, как и бабушка и тетя Халиля. Начинается перерыв на восхваление[55], и люди принимаются бегать по залу и выдавать «тустеп[56] Святого духа», как называет это Сэвен: они дергают ногами, точно Джеймс Браун, и машут согнутыми руками, словно курицы крыльями.

Но если Халиль не празднует, какого хрена празднуют они? И как можно славить Иисуса, если он позволил Халилю получить пулю?

Я закрываю лицо руками, стараясь заглушить людской гам и звуки барабанов и труб. Какой же бессмысленный бред.

После восхваления школьные друзья Халиля – те, что стояли на парковке в футболках, – запускают презентацию. Они вручают его семье академическую шапочку и мантию – их Халиль надел бы через несколько месяцев – и плачут, рассказывая смешные истории, которых я ни разу не слышала. И при всем при этом в первом ряду со стороны друзей сижу я. Гребаная фальшивка.

За друзьями к трибуне поднимается дама с кудрями. На ней юбка-карандаш и пиджак – одежда скорее деловая, нежели церковная, – а еще футболка «Покойся с миром, Халиль».

– Доброе утро, – говорит она, и все отвечают на приветствие. – Меня зовут Эйприл Офра, я из «Права на правду». Мы – небольшая организация из Садового Перевала, которая требует отчетности о действиях полиции. Сегодня мы прощаемся с Халилем, и наши сердца обременены правдой о том, как он потерял свою жизнь. Перед началом церемонии меня проинформировали, что, несмотря на убедительные показания, полученные от свидетеля, полицейское управление не намерено брать под арест офицера, убившего этого молодого человека.

– Что? – выдыхаю я, и по всей церкви разносятся приглушенные голоса.

После всего того, что я рассказала копам, его не будут арестовывать?

– А еще полиция не хочет, чтобы вы знали, – продолжает мисс Офра, – что Халиль был безоружен.

Теперь народ возмущается во весь голос. Кто-то что-то выкрикивает, и в толпе даже находится некто достаточно смелый, чтобы прокричать в церкви «хрень собачья».

– Но мы не сдадимся, пока не добьемся справедливости, – заключает мисс Офра, перекрикивая гам. – После службы я прошу вас вместе с нами и семьей Халиля принять участие в мирном марше к кладбищу. Наш маршрут пройдет мимо полицейского участка. Халиля обрекли на молчание, но ради него мы сделаем все, чтобы наши голоса были услышаны. Спасибо.

Паства встает и сопровождает ее уход овациями. Вернувшись на свое место, мисс Офра переводит пристальный взгляд на меня.

Если мисс Розали рассказала о том, что я была с Халилем, пастору – значит, и ей тоже. И она, судя по всему, хочет со мной поговорить.

Пастор Элдридж пытается открыть Халилю ворота в рай. Я не говорю, что Халиль в рай не попал – этого я знать не могу, – но, даже если нет, пастор делает для этого все возможное: он обливается потом и дышит так тяжело, что мне больно на него смотреть.

В завершение панегирика[57] он говорит:

– Если кто-то хочет посмотреть на тело – сейчас самое…

Он умолкает, уставившись на входные двери. По церкви разносится шепоток.

Мама оглядывается.

– Что такое?..

Кинг и его шайка выстроились на пороге церкви в своих серых одеждах и банданах. Рука Кинга лежит на спине у женщины в приталенном черном платье, едва прикрывающем бедра. В волосах у нее слишком много канекалона[58] (нитки доходят до задницы), а на лице – косметики.

Сэвен отворачивается. Я бы тоже не хотела видеть свою маму в таком виде.

Но зачем они здесь? Короли приходят только на похороны Королей.

Пастор Элдридж прочищает горло.

– Как я уже сказал, если кто-то хочет взглянуть на тело – сейчас самое время.

Кинг и его парни важно идут по проходу, и все взгляды прикованы к ним. До невозможности гордая Аиша шагает рядом, не понимая, до чего дико она выглядит. Она косится на моих родителей и ухмыляется. Как же я ее ненавижу! Причем не только из-за ее отношения к Сэвену; когда она поблизости, между родителями возникает невысказанное напряжение. Как сейчас: мама убирает плечо, чтобы оно не касалось папиного, и у нее вздуваются желваки. Аиша – ахиллесова пята их брака, но заметная, только когда наблюдаешь за ними шестнадцать лет подряд, как я.

Кинг, Аиша и его шайка поднимаются к гробу. Один из Королей протягивает Кингу сложенную серую бандану, и тот кладет ее на грудь Халилю.

Мое сердце замирает. Халиль тоже был Королем?..

– Черта с два! – подскакивает с места мисс Розали.

Она подходит к гробу и убирает бандану с груди Халиля. Затем рвется к Кингу, но на полпути ее удерживает папа.

– Катись отсюда, бес! – кричит она. – И эту дрянь забирай с собой! – Она бросает бандану в затылок Кингу.

Тот замирает. И медленно оборачивается.

– Слушай, ты, су…

– Эй! – останавливает его папа. – Кинг, мужик, просто уходи! Уходи, ладно?

– Старая ведьма, – рычит Аиша. – Как ты смеешь вести себя так с моим мужчиной, после того как он предложил оплатить эти похороны!

– Пусть оставит свои грязные деньги при себе! – кричит мисс Розали. – И ты свою пятую точку уноси за дверь. Пришла в дом Божий одетая как проститутка! Да ты проститутка и есть!

Сэвен качает головой. Не секрет, что мой старший брат – это результат одного вечера, который папа провел с Аишей после ссоры с мамой. Аиша и тогда была девушкой Кинга, но тот сам велел ей «сходить развлечь Мэверика», не подозревая, что в итоге родится Сэвен – причем как две капли воды похожий на папу. Жесть, знаю.

Мама тянется через меня и гладит Сэвена по спине. Иногда, когда его нет рядом и мама думает, что мы с Секани не слышим, она говорит папе: «До сих пор не верится, что ты переспал с этой шлюхой». Но только когда Сэвена нет. Если он рядом, для мамы ничего уже не имеет значения: она любит его больше, чем ненавидит Аишу.

Короли уходят, и народ перешептывается. Папа провожает дрожащую от ярости мисс Розали к скамейке.

Я перевожу взгляд на манекен в гробу. Неужели после всех тех ужасных историй, которые папа рассказывал про гангстерские разборки, Халиль стал Королем? Как такое вообще могло прийти ему на ум?

Все это никак не вяжется. В машине у него была трава, а ее толкают Послушники из Сада, а не Короли. К тому же он не остался никому помогать, когда на вечеринке у Большого Дэ началась перестрелка.

Но бандана… Однажды папа рассказал нам, что это традиция Королей – они венчают погибшего товарища банданой, словно он представляет их банду в раю. Видимо, Халиль стал одним из них, раз его удостоили такой чести.

Я бы могла его отговорить, я это точно знаю, но я его бросила. Нафиг сторону друзей – меня вообще не должно быть на этих похоронах.

До конца службы папа сидит возле мисс Розали, а после, когда гроб начинают выносить, выводит ее под руку вместе с остальной родней Халиля. Тетя Тэмми зовет нас к ним присоединиться.

– Спасибо, что пришла, – говорит она мне. – Ты очень много значила для Халиля, надеюсь, ты это понимаешь.

У меня так сдавливает горло, что я не могу рассказать, как много значил для меня он. Мы следуем за гробом вместе с семьей Халиля. В глазах у всех гостей стоят слезы. Они плачут по нему, ведь он и правда в этом гробу и уже никогда не вернется.

Я никому об этом не рассказывала, но первым мальчиком, на которого я запала, был Халиль. Сам того не зная, он поведал мне, что такое бабочки в животе, а потом разбил сердце: в четвертом классе он втюрился в Аймани Андерсон, старшеклассницу, которая, разумеется, о нем даже не думала. Именно рядом с ним меня впервые начало волновать, как я выгляжу.

Но плевать на влюбленность, Халиль был одним из моих лучших друзей, и не важно, виделись ли мы каждый день или лишь раз в год. Время – ничто по сравнению с тем, что мы пережили вместе. Однако теперь он в гробу, как и Наташа.

По моим щекам катятся градины слез, и я всхлипываю – громко и мерзко, – и, когда я иду между рядами, все это видят и слышат.

– Они меня бросили, – шепчу я в слезах.

Мама обнимает меня одной рукой и прижимает мою голову к своему плечу.

– Я знаю, малыш, но мы здесь. Мы никуда не уйдем.

В лицо мне дует теплый ветер, и я понимаю, что мы на улице. Снаружи даже больше народу, чем внутри; у многих плакаты с фотографией Халиля и подписью «Правосудие Халилю». Его одноклассники держат плакаты, на которых написано «Я следующий?» и «Хватит это терпеть!». Вдоль улицы ютятся новостные фургоны с длинными антеннами.

Я снова зарываюсь лицом в мамино плечо. Какие-то люди (кто – не знаю) касаются моего плеча и говорят, что все будет хорошо; а потом кто-то молча гладит меня по спине, и я понимаю, что это папа.

– Мы останемся на шествие, любимая, – говорит он маме. – Я хочу, чтобы Сэвен и Секани тоже поучаствовали.

– Ага, а я отвезу ее домой. Как будете возвращаться?

– Дойдем до магазина. Все равно мне пора открываться. – Он целует меня в макушку. – Люблю тебя, малышка. Отдохни, хорошо?

Тут я слышу стук каблуков, и кто-то произносит:

– Здравствуйте, мистер и миссис Картер, я Эйприл Офра из «Права на правду».

Мама резко выпрямляется и прижимает меня к себе.

– Чем могу помочь?

Мисс Офра понижает голос:

– Бабушка Халиля рассказала мне, что именно Старр тем вечером была с Халилем. Я знаю, что она уже дала полиции показания, и хочу поблагодарить ее за смелость. Ситуация непростая, и подобный шаг, должно быть, требовал большого мужества.

– Да, так и есть, – говорит папа.

Я убираю голову с маминого плеча. Мисс Офра взволнованно переминается с ноги на ногу и перебирает пальцами; тяжелый взгляд моих родителей нисколько ей не помогает.

– Мы все хотим одного, – говорит она. – Правосудия.

– Прошу прощения, мисс Офра, – перебивает ее мама, – но я так же сильно хочу, чтобы мою дочь оставили в покое. – Она бросает взгляд на новостные фургоны, припаркованные через дорогу. Мисс Офра оборачивается.

– О! – восклицает она. – О нет. Нет-нет-нет. Мы не… Я не… Я не хочу причинять Старр никаких неудобств. Напротив. Я хочу защитить ее частную жизнь.

Мама смягчается.

– Вот как.

– Положение Старр в этом деле уникально, ведь в подобных делах редко бывают свидетели. Я лишь желаю убедиться в том, что ее права защищены, а голос – услышан, и при этом не хочу, чтобы ее…

– Эксплуатировали? – заканчивает папа. – Чтобы ею воспользовались?

– Именно. Это дело вот-вот привлечет внимание медиа по всей стране, но мне бы не хотелось, чтобы по Старр прошлись катком. – Она вручает каждому из нас по визитке. – Я не только активистка, но и адвокат. «Право на правду» не является юридическим представителем семьи Харрис, этим занимаются другие юристы, а мы просто их поддерживаем. Однако я свободна и готова стать личным представителем Старр. Пожалуйста, позвоните мне, когда будете готовы. И еще раз соболезную вашей утрате.

Мисс Офра исчезает в толпе.

Позвонить ей, когда будем готовы? Сомневаюсь, что можно подготовиться к тому дерьму, что обрушится на меня со дня на день.

Девять

По возвращении мои братья сообщают, что папа решил остаться в магазине на ночь, а нам четверым велел не выходить из дома.

Наш дом окружает забор из рабицы[59], и на ворота Сэвен вешает большой замок, которым мы пользуемся, когда уезжаем из города. Я загоняю Кира в дом. Он не понимает, как себя вести: бегает кругами и прыгает на мебель, – и мама молчит до тех пор, пока он не залезает на ее любимый диван в гостиной.

– Эй! – Она щелкает пальцами. – А ну-ка убери свою пятую точку с моей мебели! С ума, что ли, сошел?

И пес, скуля, бросается ко мне.

Позднее, когда заходит солнце и мы читаем молитву над тушеным мясом с картошкой, звучит первый выстрел. Мы резко открываем глаза. Секани вздрагивает. Я привыкла к выстрелам, но эти гремят чаще и громче обычного: за одним моментально следует другой.

– Пулеметы, – говорит Сэвен.

Снова выстрелы.

– Несите еду в зал, – велит мама, поднимаясь из-за стола. – И садитесь на пол. Пуля-дура, куда лететь, ей не прикажешь.

Сэвен тоже встает.

– Ма, я могу…

– Сэвен, в зал, – повторяет она.

– Но…

– Сэ-вен. – Она произносит его имя по слогам. – Малыш, я выключу свет, ладно? А ты, пожалуйста, иди в зал.

– Ладно, – сдается он.

Когда папы нет дома, Сэвен ведет себя так, будто он по умолчанию главный, и маме все время приходится его одергивать и ставить на место.

Я беру наши с мамой тарелки и отправляюсь в зал – единственную комнату без окон. Кир следует за мной – впрочем, он всегда идет за едой. Мама выключает свет во всех комнатах, и в коридоре постепенно темнеет.

В зале у нас стоит большой старинный телевизор (папа им особенно дорожит), и, когда мы перед ним усаживаемся, Сэвен включает новости, озаряя комнату светом.

На бульваре Магнолий собралась по меньшей мере сотня человек. Они держат в руках плакаты и хором требуют справедливости, подняв кулаки за «Власть чернокожих».

С телефоном у уха в комнату входит мама.

– Хорошо, миссис Перл, если вы уверены, то ладно. Просто помните: если вам будет неприятно оставаться одной, у нас всегда найдется для вас место. Ну все, звякну вам попозже.

Миссис Перл – пожилая дама, живущая в доме напротив. Мама все время звонит ей, на всякий случай. Говорит, миссис Перл важно знать, что кто-то о ней волнуется.

Мама садится рядом со мной, и Секани кладет голову ей на колени. Кир повторяет за ним и, положив голову мне на ноги, принимается облизывать мои пальцы.

– Они разозлились, потому что Халиль умер? – спрашивает Секани.

Мама гладит его по голове.

– Да, малыш. Как и все мы.

Однако по-настоящему они злятся оттого, что Халиль был безоружен. Это точно не совпадение, ведь стрелять начали только сейчас, после выступления мисс Офры на похоронах.

На скандирование копы отвечают слезоточивым газом, окутывающим протестующих белой пеленой. Потом камера переключается на толпу кричащих и бегущих во все стороны людей.

– Черт, – выдыхает Сэвен.

Секани утыкается лицом маме в бедро. Я скармливаю Киру кусочек тушеного мяса. Есть я все равно не смогу – желудок сводит.

Снаружи воют сирены. По новостям показывают три горящие патрульные машины на территории полицейского участка в пяти минутах езды от нашего дома. Рядом с участком ограбили заправку, и ее владелец, запачканный кровью индус, шатается из стороны в сторону и объясняет, что к смерти Халиля не имеет никакого отношения. «Уолмарт» на востоке охраняют выстроившиеся в ряд копы. Мой район стал зоной военных действий.

Крис уточняет по эсэмэс, все ли со мной в порядке, и теперь я чувствую себя гадко из-за того, что игнорировала его, включала режим Бейонсе и тому подобное. Я бы извинилась, но писать «Прости», пускай даже с миллионом эмодзи, – не то же самое, что извиниться, глядя в глаза. Впрочем, я все-таки отвечаю ему, что со мной все хорошо.

Звонят Майя и Хейли и спрашивают, что с нашим магазином, домом, моей семьей и мной. Про жареную курицу ни одна из них не вспоминает. Непривычно и странно говорить с ними про Садовый Перевал. Мы этого никогда не делаем, и я боюсь, что одна из них назовет его «гетто».

Нет, я все понимаю. Садовый Перевал и есть гетто, так что это не было бы враньем, и все же… Помню, когда мне было девять, мы с Сэвеном в очередной раз поссорились и он задел меня за живое, назвав Коротышкой-с-короткой-кочерышкой. Сейчас я понимаю, что оскорбление было так себе, но тогда меня разрывало от злости. Я знала, что, вполне вероятно, я и впрямь невысокого роста, ведь все остальные были выше, да и сама себя вполне могла назвать коротышкой. Однако из уст Сэвена правда звучала обидно.

Если захочу, я назову Садовый Перевал гетто. Но остальным этого делать нельзя.

Мама тоже смотрит в телефон – справляется о соседях и принимает звонки от тех, кто волнуется за нас. Мисс Джонс, которая живет чуть дальше вниз по улице, говорит, что она со своими четырьмя ребятишками перебралась в зал – так же, как и мы. А наш сосед мистер Чарльз предложил нам свой генератор на случай, если пропадет электричество.

Когда звонит дядя Карлос, бабуля отбирает у него трубку и велит маме скорее нас отсюда увезти. Как будто мы попремся через весь этот ад, чтобы от него же сбежать. Потом звонит папа и говорит, что с магазином все в порядке, но мое сердце все равно замирает всякий раз, когда по новостям сообщают о новых грабежах.

Теперь по телику не только произносят имя Халиля, но и показывают его фотографию. Меня же по-прежнему называют «свидетелем» и иногда – «чернокожей шестнадцатилетней свидетельницей».

На экране появляется начальник полиции и объявляет то, чего я так боялась: «На основании полученных улик и показаний очевидца мы заключили, что на данный момент у нас нет причин для ареста полицейского».

Мама с Сэвеном поворачиваются ко мне. Здесь Секани, так что говорить они ничего не станут, но им и не требуется. Все это случилось по моей вине. Бунт, стрельба, слезоточивый газ – все из-за меня. Я забыла сообщить полицейским, что Халиль выходил с поднятыми руками. И не сказала, что коп навел на меня пистолет. Я все рассказала неправильно, и теперь он останется на свободе. В бунте виновата я. А в смерти Халиля по новостям винят лишь его самого.

– По многочисленным сообщениям, в машине убитого был найден пистолет, – объясняет ведущий. – Кроме того, жертву подозревают в продаже наркотических веществ и участии в уличной банде. Однако официально данная информация пока не подтверждена.

Слова про пистолет в не могут быть правдой. Когда я спросила у Халиля, есть ли что-нибудь в машине, он сказал нет. Но и о наркотиках он не сказал ни слова. И о связи с бандой тоже.

Хотя какое это имеет значение? Смерти он все равно не заслуживал.

Секани с Киром почти одновременно принимаются глубоко дышать и засыпают. Из-за всех этих вертолетов, сирен и стрельбы я уснуть не смогу, и мама с Сэвеном тоже, судя по всему, не собираются.

Около четырех утра, когда все стихает, домой возвращается зевающий папа с уставшими глазами.

– До Астрового бульвара они не дошли, – сидя за кухонным столом, говорит он и в перерывах жует мясо. – Похоже, беспорядки только на востоке, там, где его убили. Пока что.

– Пока что, – повторяет мама.

Папа проводит рукой по лицу.

– Ага. Не знаю, что их может остановить. Черт, страшно представить, что будет дальше.

– Мэверик, нам нельзя здесь оставаться, – произносит мама дрожащим голосом, словно все это время сдерживалась и только сейчас решилась высказаться. – Положение дел не улучшится. Будет только хуже.

Папа тянется к ее руке, мама поддается, и он, притянув ее, усаживает к себе на колени. Потом обнимает и целует в затылок.

– С нами все будет в порядке.

А после отправляет нас с Сэвеном спать. И мне даже удается уснуть.

Наташа снова забегает в магазин.

– Ну же, Старр, идем!

Косички у нее в грязи; одежду пропитала кровь; когда-то пухлые щеки запали внутрь.

Я отступаю. Наташа подбегает ко мне и хватает меня за руку. Ее рука холодна, как тогда, в гробу.

– Идем. Идем! – Она тянет меня, тащит к двери, и ноги двигаются против моей воли.

– Стой, – бормочу я. – Наташ, остановись!

Тут в приоткрывшуюся дверь протискивается рука, сжимающая глок.

Бах!

Я вскакиваю с постели.

Сэвен стучит кулаком в дверь. Когда все нормально, он никого не будит и никому не пишет, как тогда, на вечеринке.

– Выезжаем в десять.

Сердце бьется в груди так, словно пытается вырваться наружу.

«С тобой все в порядке, – напоминаю я себе. – Это все болван Сэвен».

– Куда выезжаем? – спрашиваю я.

– В парк, играть в баскетбол. Сегодня последняя суббота месяца! Мы же всегда играем в этот день.

– Ну а беспорядки и все такое?

– Папа сказал, они на востоке, а у нас тут все норм. Плюс по новостям передавали, что утром все успокоилось.

А если народ в курсе, что я свидетель? Если знает, что копа не арестовали по моей вине? Да и вообще – что, если мы встретим копов, которые знают, кто я такая?

– Да нормально все будет, – отвечает Сэвен точно в ответ на мои мысли. – Обещаю. А теперь поднимай свою ленивую задницу, и пойдем, я уделаю тебя на площадке.

Если бараны бывают милыми, то Сэвен – один из них. Я встаю с постели, надеваю баскетбольные шорты, майку с номером Леброна[60] и «тринадцатые» кроссы, которые были на Джордане перед уходом из «Буллз»[61], а после завязываю волосы в хвостик. Сэвен ждет меня у выхода и крутит в руках мяч.

Я его выхватываю.

– Ой, только не делай вид, что умеешь играть, – смеюсь я.

– Поживем – увидим.

Я кричу маме с папой, что мы вернемся позже, и выхожу на улицу.

На первый взгляд, Садовый Перевал ничуть не изменился, но в нескольких кварталах от дома мимо нас на всей скорости проезжает пять полицейских машин. В воздухе стоит едкий дым, из-за которого все вокруг приобретает неясные очертания.

Мы доезжаем до Роуз-парка. На другой стороны улицы стоит «кадиллак эскалейд», в котором сидят несколько взрослых Королей, а на карусели в парке – еще несколько помоложе. Пока мы их не трогаем, они не тронут нас.

Роуз-парк, окруженный забором из рабицы, занимает целый квартал. Сомневаюсь, что забор этот призван что-либо охранять: баскетбольная площадка здесь вся в граффити, качели проржавели, на лавочках вечно кто-то обжимается, а газон усеян бутылками, окурками и прочим мусором.

Мы уже у баскетбольных площадок, однако вход располагается с противоположной стороны парка. Я бросаю мяч Сэвену и лезу через забор. Раньше я с него спрыгивала, но неудачное приземление и вывихнутое колено убедили меня больше так не делать.

Когда я оказываюсь на земле, Сэвен перебрасывает мне мяч и лезет следом. Мы с Халилем и Наташей часто срезали путь от школы до дома через парк: взбегали на горки, катались на каруселях до головокружения и пытались раскачаться один сильнее другого.

Я пытаюсь выкинуть это из головы и пасую Сэвену.

– До тридцати?

– До сорока, – говорит он, отлично зная, что и двадцать очков для него будут большой удачей. Он, как и папа, совсем не умеет играть.

Словно в подтверждение моим мыслям Сэвен принимается чеканить мячом, но делает это не пальцами, а ладонью. А потом, как дурачок, пытается забросить трехочковый. Мяч отскакивает от кольца. Само собой. Поймав его, я перевожу взгляд на брата.

– Слабовато! Знал же, что ничего не выйдет.

– Да пофиг. Играй давай.

За десять минут я набираю десять очков против двух очков Сэвена (которые он получил лишь потому, что я поддалась). И вот, сделав рывок вправо, я резко сворачиваю влево и бросаю трехочковый. Мяч залетает в корзину, как родной. Вот как играют девчонки.

Сэвен скрещивает руки буквой Т. Одышка у него тяжелее, а ведь астма в детстве была у меня.

– Тайм-аут. Надо воды попить.

Я утираю локтем лоб. Солнце уже прямо над площадкой.

– Может, все?

– Хрена с два. У меня еще есть запал, просто бросать нужно под правильным углом.

– Под правильным углом? Это баскетбол, Сэвен, а не селфи.

– Эй, йоу! – кричит какой-то мальчик.

Мы оборачиваемся, и у меня перехватывает дыхание.

– Черт.

Их двое. На вид лет тринадцать-четырнадцать, оба в изумрудных майках «Селтикс»[62]. Сто процентов Послушники из Сада. Они пересекают площадки и идут прямо к нам.

Тот, что повыше, подходит к Сэвену.

– Братишка, ты кто, Король?

У этого дурачка такой писклявый голос, что я даже не могу воспринимать его всерьез. Папа говорит, что отличить гангстеров старой школы от совсем зеленых можно не только по возрасту. Настоящие гангстеры разборок не начинают – они их заканчивают. Начинают всегда зеленые.

– Не-а, я нейтрал, – отвечает Сэвен.

– А разве Кинг не твой папочка? – спрашивает тот, что пониже.

– Нифига. Он просто мутит с моей мамой.

– Да плевать. – Тот, что повыше, достает из кармана нож. – Выкладывайте все, что есть. Кроссы, телефоны – все.

Правило Сада: если тебя дело не касается, проходи мимо, и точка. Короли в «кадиллаке» все видят, но, поскольку мы в их банде не состоим, нас для них просто не существует.

Однако парень с карусели подбегает к нам, отталкивает Послушников и задирает футболку, демонстрируя свою пушку.

– Че, какие-то проблемы?

Послушники отступают.

– Ага, проблемы, – говорит низкий.

– Уверен? Насколько мне известно, Роуз-парк – территория Королей.

Он смотрит на «кадиллак». Короли в машине кивают нам, пытаясь таким способом выяснить, все ли в порядке, и мы киваем в ответ.

– Лады, – говорит высокий. – Мы поняли.

Послушники уходят той же дорогой, какой пришли мы.

Молодой Король хлопает Сэвена по ладони.

– Все окей, братишка?

– Да. Спасибо за помощь, Ванте.

Не буду врать, он симпатичный. Ну да, у меня есть парень, но это ведь не значит, что на других мне смотреть нельзя. И пусть Крис только попробует разозлиться – особенно учитывая то, как он пускает слюну на Ники Минаж, Бейонсе и Эмбер Роуз. А вообще, у моего бойфренда явно есть типаж…

Этот Ванте примерно моего возраста: ростом чуть выше, с большим афро, стянутым в пучок, и еле заметными усиками. Губы у него тоже красивые – пухлые и мягкие.

Я слишком долго пялюсь на его губы. Он облизывает их и улыбается.

– Хотел убедиться, что у вас с красоткой все окей, – говорит он.

И этим все портит. Не надо давать мне прозвища, если совсем меня не знаешь.

– Ага, у нас все хорошо, – отвечаю я.

– А вообще, эти Послушники тебя спасли, – улыбается он Сэвену. – Она почти всухую тебя уделала.

– Заткнись, чувак, – отмахивается Сэвен. – Это моя сестра Старр.

– А, да, – кивает мне парень. – Ты же работаешь в магазине у Большого Мэва, верно?

Как я и говорила – так каждый раз.

– Угу.

– Старр, это Деванте, – говорит Сэвен. – Один из парней Кинга.

– Деванте? – Значит, это за него воевала Кения.

– Ага, он самый. – Он окидывает меня взглядом с ног до головы и снова облизывает губы. – Слыхала обо мне?

Мне не нравится то, как он облизывается.

– Ага, слыхала. К слову, тебе не помешает купить гигиеническую помаду, раз губы так сохнут, что ты все время их облизываешь.

– Черт, значит, вот как?

– Она хотела поблагодарить тебя за помощь, – встревает Сэвен, хотя ничего я не хотела. – Мы это ценим.

– Да без проблем. Эти дебилы сюда приперлись потому, что на их территории беспорядки и туда соваться опасно.

– А вообще, что ты забыл в парке в такую рань? – интересуется Сэвен.

Ванте засовывает руки в карманы и пожимает плечами.

– На точке стою. Сам знаешь, как это делается.

Значит, он барыга. Блин, Кения как будто их специально выбирает. Если тебе нравятся одни драгдилеры и гангстеры – это плохой знак… Впрочем, оно и понятно, ведь Кинг – в прямом смысле ее папочка…

– Я слышал про твоего брата, – говорит Сэвен. – Мне жаль, чувак. Дэлвин был отличным парнем.

Деванте откидывает носком камешек на площадке.

– Спасибо. Маме сейчас совсем тяжко. Потому я и здесь. Пришлось уйти из дому.

Дэлвин? Деванте? Я качаю головой.

– Вас что, назвали в честь чуваков из той старой группы, Jodeci?[63] – Я знаю Jodeci, потому что их любят наши предки.

– Ну да, и че?

– Да просто спросила. Чего ты так напрягся?

По другую сторону забора со скрипом тормозит белая «тахо». Папина «тахо». Окно опускается. За ним – папа в белой борцовке; на лице у него отпечаталась подушка. Надеюсь, он не будет выходить из машины: я папу знаю – на его бледнющих ногах будут найковские сланцы поверх носков.

– Вы что, думаете, можно уйти из дому и никому ничего не сказать? – орет он.

Короли по другую сторону улицы начинают ржать; Деванте кашляет в кулак – ему тоже смешно; а мы с Сэвеном усердно стараемся не смотреть на отца.

– Делаете вид, что не слышите? Отвечайте, когда я с вами разговариваю!

Короли уже рыдают от смеха.

– Пап, да мы просто пришли немного побросать, – начинает Сэвен.

– Мне плевать! Тут такое происходит, а вы уйти решили? А ну-ка быстро в машину!

– Вот черт, – бурчу я. – Вечно он ведет себя как дурак.

– Что ты сказала? – рявкает папа.

Короли хохочут так громко, что мне хочется провалиться под землю.

– Ничего, – говорю я.

– Не, ты что-то сказала. Знаете, через забор вы не полезете. Идите к выходу. И чтобы я вас там не ждал.

Он уезжает.

Черт.

Я беру мяч, и мы с Сэвеном несемся через парк. Последний раз я бегала так быстро, когда тренер мучила нас челночным бегом. Мы добегаем до выхода как раз тогда, когда подъезжает папа. Я забираюсь на заднее сиденье, а тупица Сэвен садится на переднее.

Машина трогается.

– Вы что, совсем с ума посходили? – продолжает папа. – Народ бунтует, сюда вот-вот прибудет национальная гвардия, а вы мячик пошли побросать.

– Зачем ты нас так позоришь? – срывается Сэвен.

Как же я рада, что сижу сзади. Папа поворачивается к Сэвену и, даже не глядя на дорогу, ревет:

– Позорю? У тебя молоко еще на губах не обсохло!

Сэвен смотрит перед собой. Еще чуть-чуть, и у него из ушей повалит дым.

Папа переводит взгляд обратно на дорогу.

– Хватает же у тебя наглости так со мной разговаривать! И из-за чего? Из-за того, что над тобой посмеялись какие-то Корольки? Ты что, связаться с ними вздумал?

Сэвен не отвечает.

– Я с тобой говорю, пацан!

– Нет, сэр, – цедит он.

– Тогда какая тебе разница, что они думают? Ты, черт возьми, очень хочешь стать мужчиной, но мужчинам плевать, кто и что о них думает.

Папа поворачивает на нашу подъездную дорожку, и меньше чем на полпути к дому я замечаю на крыльце маму в ночнушке, притопывающую босой ногой со скрещенными на груди руками.

– Быстро в дом! – кричит она.

Когда мы заходим, она принимается мерить шагами гостиную. Вопрос не в том, взорвется ли она, а когда она это сделает.

Мы с Сэвеном опускаемся на ее любимый диван.

– Вы где это шатаетесь? – спрашивает она. – И только попробуйте соврать.

– На баскетбольной площадке, – бормочу я, уставившись на свои джорданы.

Мама наклоняется ко мне и приставляет руку к уху.

– Где-где? Что-то я не расслышала.

– А ну-ка говори громче, – добавляет папа.

– На баскетбольной площадке, – повторяю я громко.

– На баскетбольной площадке. – Мама со смехом выпрямляется. – Она сказала, на баскетбольной площадке. – Ее смех прерывается, а голос с каждым словом становится громче: – Я тут с ума схожу, волнуюсь за вас, а вы на чертовой баскетбольной площадке?!.

Кто-то хихикает в коридоре.

– Секани, живо в свою комнату! – рявкает мама, даже не глядя в его сторону. Из коридора доносится поспешный топот.

– Ну я же крикнула вам, что мы уходим, – говорю я.

– Ой, крикнула она, – передразнивает папа. – Любимая, ты слышала, как кто-нибудь кричал? Я вот нет.

Мама облизывает зубы.

– И я нет. Как надо денег поклянчить – так она нас мигом разбудит, а вот подняться сказать, что собирается в зону военных действий, – нет!

– Это я виноват, – вздыхает Сэвен. – Я просто хотел, чтобы она вышла из дому и занялась чем-нибудь обычным.

– Малыш, сейчас об обычных делах не может быть и речи! – говорит мама. – Ты же видишь, что творится. А у вас хватило ума просто взять и уйти!

– Да тут много ума не надо, – добавляет папа.

Я продолжаю смотреть на свою обувь.

– Давайте сюда телефоны, – велит мама.

– Что? – взвизгиваю я. – Это нечестно! Я же вам крикнула и сказала…

– Старр Амара, – цедит сквозь зубы мама. Поскольку в моем первом имени только один слог, ей приходится добавлять второе, чтобы было что произносить по слогам. – Если не отдашь мне свой телефон, богом клянусь…

Я открываю рот, но она перебивает:

– Скажи еще хоть что-нибудь! Только попробуй, и я еще и все джорданы у тебя заберу!

Нет, это бред. Полнейший.

Папа за нами наблюдает; он мамина бойцовская собака – смотрит и ждет, когда кто-нибудь из нас сделает неверный шаг. Они работают в паре: за мамой первый раунд, и, если он проходит неудачно, на ринг выходит папа и нокаутирует. Но папиного нокаута никто из нас дожидаться не хочет.

Мы с Сэвеном отдаем телефоны.

– Вот и славно, – говорит мама и вручает их папе. – И раз уж вы хотите, чтобы все было «как обычно», – собирайте вещи, погостим денек у Карлоса.

– Нет, он не поедет. – Папа жестом велит Сэвену подняться. – Сегодня он пойдет со мной в магазин.

Тогда мама смотрит на меня и кивает в коридор.

– Иди давай. И душ прими, а то вся пропахла гарью.

А когда я ухожу, кричит вдогонку:

– И никаких откровенных нарядов!

Ух, как же она меня бесит. Впрочем, я рада, что она сказала при папе только это. Дело в том, что по соседству с дядей Карлосом живет Крис.

Кир встречает меня у входа в спальню и, прыгнув мне на ноги, пытается лизнуть в лицо. Это он разрушил башню из сорока обувных коробок, стоявшую в углу моей комнаты.

Я чешу ему за ушком.

– Ты мой неуклюжий.

Я бы взяла его с нами, но в районе у дяди Карлоса питбулей заводить запрещено. Кир залезает на кровать и наблюдает за мной, пока я собираюсь. Мне бы пригодились только сандалии с купальником, но из-за беспорядков мама может захотеть остаться у дяди на все выходные. Я пакую кое-какую одежду и беру школьный рюкзак. Получается, по рюкзаку на каждое плечо.

– Пойдем, Кир.

Он следует за мной к своему местечку на заднем дворе, и я сажаю его на цепь. Пока я наполняю его миски водой и кормом, папа наклоняется к своим розам и осматривает их лепестки. Он поливает цветы как положено, но они почему-то все равно выглядят сухими.

– Ну же, – говорит им папа. – Уверен, вы можете лучше.

Мама вместе с Секани ждет меня в своей «камри». Я усаживаюсь на заднее сиденье, потому что рядом с ней я сейчас сидеть не хочу. К сожалению, выбор не велик: либо с ней, либо с Сэром-Пердолотом Секани. Я сижу, уставившись перед собой, и уголком глаза замечаю, что мама смотрит на меня. Она хочет что-то сказать, но вместо этого вздыхает.

Вот и хорошо. Я тоже не в настроении с ней разговаривать. Это, конечно, очень по-детски, но мне все равно.

Мы выезжаем на шоссе, мчимся мимо высоток Кедровой Рощи, где когда-то жили, а потом сворачиваем на бульвар Магнолий – самую занятую улицу в Садовом Перевале, где расположена бóльшая часть местных предприятий. Обычно в субботу утром парни с района выставляют здесь напоказ свои тачки и гоняют туда-сюда наперегонки. Но сегодня улица перекрыта и посреди дороги марширует толпа. В руках у протестующих плакаты с фотографией Халиля. Они скандируют: «Правосудие Халилю!»

Я должна быть там, с ними, но не могу присоединиться к маршу, ведь, по сути, я – одна из причин, по которой они протестуют.

– Ты же понимаешь, что это не твоя вина, правда? – спрашивает мама.

И как она это делает?..

– Знаю.

– Малыш, я серьезно. Ты не виновата. Ты все сделала правильно.

– Но иногда даже сделать все правильно бывает недостаточно, верно?

Я злюсь, но позволяю ей взять себя за руку. Этот ее жест – как ответ на мой вопрос.

По сравнению с буднями на выходных на автостраде посвободнее. Секани надевает наушники и играет на планшете. По радио звучит какое-то R&B из девяностых, и мама вполголоса подпевает, а потом, войдя во вкус, восклицает:

– А теперь все вместе! Ух! – И вдруг ни с того ни с сего добавляет: – Ты не дышала, когда родилась.

Я в первый раз об этом слышу.

– Правда?

– Ага. Я родила в восемнадцать и была совсем еще ребенком, но считала себя взрослой. Я никому в этом не признавалась, но перепугана была до смерти. Твоя бабуля считала, что я никогда не стану хорошей матерью. «Только не оторва Лиза!» И я решила доказать, что она неправа. Бросила курить и пить, следовала всем указаниям врача, правильно питалась, пила витамины, и так все девять месяцев. Черт, я даже включала Моцарта и прикладывала наушники к животу. Результат, конечно, налицо: ты и месяца не продержалась в музыкальной школе.

Я смеюсь.

– Прости.

– Да ничего. В общем, я все делала правильно. Помню, уже в родильной палате, когда тебя достали, я очень хотела услышать твой плач. Но ты не плакала. Все забегали, а мы с твоим папой без конца спрашивали, что случилось. Наконец медсестра объяснила, что ты не дышишь. У меня началась истерика. Твой папа не мог меня успокоить. Да он и себя-то с трудом держал в руках… Это была самая длинная минута в моей жизни – и вот ты заплакала. И, кажется, сама я плакала даже громче. Я была уверена, что что-то сделала неправильно. Но тогда одна из медсестер взяла меня за руку, – с этими словами мама снова берет за руку меня, – посмотрела мне в глаза и сказала: «Иногда мы все делаем как надо, но что-то все равно идет не так. Главное – продолжать поступать как надо».

И до конца поездки мама держит меня за руку.

Раньше мне казалось, что в районе у дяди Карлоса солнце всегда светит ярче, но сегодня это в самом деле так: тут нет дыма и воздух свежее.

Все дома здесь двухэтажные. Возле дороги и в просторных дворах играют детишки. Тут и там мелькают стойки с лимонадом; кто-то устраивает садовую распродажу, кто-то вышел на пробежку, но вокруг все равно очень тихо.

Мы проезжаем мимо Майиного дома в паре улиц от дяди Карлоса. Я написала бы ей и зашла бы в гости, но, увы, телефона у меня нет.

– К своей подружке сегодня не пойдешь. – Офигеть, мама снова читает мои мысли. – Ты под домашним арестом.

Я открываю было рот, однако она меня опережает:

– Но можешь пригласить ее к дяде Карлосу.

Мама искоса на меня смотрит и слабо улыбается. Сейчас я должна ее обнять, поблагодарить и сказать, что она у меня самая лучшая. Ага, не дождется.

– Круто, – говорю я. – Ну да пофиг. – И расслабляюсь.

Мама хохочет.

– Какая же ты упрямая!

– Ничего и не упрямая!

– Очень упрямая. Прямо как твой отец.

Только мы подъезжаем к дому дяди Карлоса, как Секани выпрыгивает из машины. Ему машет наш двоюродный брат Дэниэл, который, стоит у дороги верхом на велосипеде в компании друзей.

– Пока, мам, – кричит Секани.

Дядя Карлос выходит из гаража; Секани пробегает мимо него и хватает свой велик. Велосипед ему подарили на Рождество, однако держать его приходится у дяди Карлоса, потому что по Садовому Перевалу мама кататься не разрешает.

Секани мчится по подъездной дорожке. Мама высовывается из окна и кричит ему вдогонку:

– Далеко не уезжайте!

Едва я выхожу из машины, как дядя Карлос встречает меня своими фирменными крепкими объятиями – не слишком крепкими, но уверенными, – так что я тут же ощущаю всю его любовь.

Он дважды целует меня в макушку и спрашивает:

– Как дела, зайчонок?

– Нормально. – Я втягиваю носом воздух. Пахнет дымом. Но «хорошим». – Барбекю устроил?

– Пока только разогреваю. На обед пожарю котлеты и курицу.

– Надеюсь, пищевым отравлением это не закончится, – дразнится мама.

– Посмотрите-ка, кто у нас тут шутки травит, – смеется дядя Карлос. – Ты не просто заберешь свои слова назад, сестренка, но и съешь все, что я приготовлю, а потом попросишь добавки. «Фуд нетворк»[64] мне в подметки не годится. – С этими словами дядя Карлос показно поправляет воротник.

Боже. Иногда он так попсово себя ведет…

На заднем дворике тетя Пэм стоит у гриля, а моя двоюродная сестренка Эйва посасывает большой палец и обнимает ее за ногу. Заметив меня, Эйва бежит навстречу.

– Старр-Старр!

Ее хвостики развеваются на ветру. Она прыгает мне в объятия, и я принимаюсь кружить ее на руках, пока она хохочет.

– Как дела у моей самой любимой на свете крошки?

– Хорошо! – Она снова засовывает в рот свой мокрый, морщинистый палец. – Привет, тетя Лили.

– Привет, солнышко. Хорошо себя ведешь?

В ответ Эйва очень усердно кивает. Настолько хорошо она вести себя не могла.

Тетя Пэм уступает гриль дяде Карлосу и приветственно обнимает маму. У тети Пэм темно-коричневая кожа и вьющиеся волосы. Бабуля очень ее любит, потому что она из «приличной семьи». Мама у нее адвокат, а папа – первый чернокожий глава хирургии в той же больнице, где хирургом работает сама тетя Пэм. Настоящие Хакстейблы[65], ей-богу.

Я опускаю Эйву, и тетя Пэм крепко-прекрепко меня обнимает.

– Ну как ты, золотце?

– Нормально.

Она говорит, что понимает, но понять меня не может никто.

Из дома на задний двор выбегает бабуля с распростертыми руками.

– Девочки мои!

Это первый признак того, что что-то не так. Она обнимает сначала меня, потом маму и целует обеих в щеки. Но бабуля никогда нас не целует и себя целовать не разрешает. Говорит, неизвестно, где наши рты побывали.

Она обхватывает мое лицо руками и приговаривает:

– Слава Господу Богу, что он пощадил ваши жизни! Аллилуйя!

Десятки тревожных звоночков раздаются у меня в голове… Дело не в том, что бабуля обрадовалась милости Господней, а в том, что на себя она не похожа. Совсем.

Она берет нас с мамой под руки и тянет к лежакам у бассейна.

– Пойдемте, надо поговорить.

– Но я хотела поговорить с Пэм…

Бабуля смотрит маме в глаза и, стиснув зубы, цедит:

– Закрой рот, садись и поговори со мной, черт тебя побери.

Вот это уже наша бабуля!

Она откидывается на лежаке и драматично обмахивается ладонью. Когда-то бабуля преподавала в драмкружке, а потому до сих пор ведет себя театрально. Мы с мамой садимся на краю соседнего лежака.

– Что случилось? – спрашивает мама.

– Когда… – начинает бабуля, но умолкает и расплывается в притворной улыбке – к нам подходит Эйва с куклой и расческой в руках.

Малышка отдает все это мне и идет играть с другими игрушками. Я расчесываю куклу. Эйва меня выдрессировала, и теперь мне даже говорить ничего не надо – я и так все сделаю.

Когда Эйва отходит подальше, бабуля произносит:

– Когда вы отвезете меня обратно в мой дом?

– А что случилось? – спрашивает мама.

– Потише говори, чтоб тебя! – Забавно, но сама она говорить потише даже не пытается. – Значит, вчера утром я купила на ужин сома. Хотела пожарить с кукурузными шариками и картошкой – в общем, наготовить по полной программе. А потом ушла по делам…

– Каким таким делам? – спрашиваю я от нечего делать.

Бабуля зыркает на меня, и на секунду я вижу в ней маму лет через тридцать: с редкими морщинками тут и там и одинокими седыми волосками, которые она пропустила, пока красилась (за такие слова мама надавала бы мне по заднице).

– Подрастешь – узнаешь, девочка, – говорит бабуля. – Не задавай таких вопросов. В общем, вернулась я домой, а эта зараза посыпала моего сомика чертовыми овсяными хлопьями и спекла в духовке!

– Овсяными хлопьями? – спрашиваю я, разделяя кукле волосы.

– Да! Мол, «так полезнее». Хочешь полезного – жри салат!

Мама закрывает рот рукой, но я все равно вижу приподнятые уголки ее губ.

– А я думала, вы с Пэм ладите.

– Так и было, пока она не начала воровать мою еду. Я тут терпела всякое, но это… – Бабуля указывает пальцем куда-то вверх. – Это, черт возьми, уже слишком. Лучше я буду жить с вами и бывшим уголовником, чем терпеть такое.

Мама поднимается и целует бабулю в лоб.

– Ты справишься.

Бабуля отмахивается, а когда мама уходит, переводит взгляд на меня.

– Ты в порядке, кроха? Карлос сказал, ты была в машине, когда убили того мальчика.

– Да, мэм, я в порядке.

– И хорошо. А если нет, то скоро будешь. Мы сильные.

Я киваю, хоть и не верю в это. По крайней мере, сама себе я сильной не кажусь.

В доме звенит звонок.

– Я открою, – говорю я и, оставив куклу Эйвы, иду в дом.

Вот дерьмо. За дверью – Крис. Я хочу перед ним извиниться, но мне, черт возьми, нужно время.

Странно. Он меряет шагами крыльцо – как во время зубрежки накануне экзамена или перед важной игрой. Видимо, боится со мной говорить.

Я открываю дверь и опираюсь о дверной косяк.

– Привет.

– Привет.

Он улыбается, и, несмотря на все, что случилось, улыбаюсь и я.

– Я тут мыл папину тачку и увидел, что вы приехали, – говорит он. Это объясняет его борцовку, вьетнамки и шорты. – Ты как, в порядке? Ты писала, что да, но я хотел убедиться.

– Все нормально.

– Папин магазин не пострадал?

– Не-а.

– Хорошо.

Мы смотрим друг на друга и молчим.

Крис вздыхает.

– Слушай, если это все из-за той истории, то я больше никогда не куплю презервативов.

– Никогда?

– Ну, только если ты захочешь, – быстро добавляет он. – Но торопиться не надо. Ты вообще не обязана со мной спать. И целовать меня тоже. Черт, если не хочешь, чтобы я к тебе притрагивался, я…

– Крис, Крис, – перебиваю я, еле сдерживая смех, и поднимаю руки, останавливая его. – Все нормально. Я тебя поняла.

– Хорошо.

– Хорошо.

И мы снова молчим и смотрим друг на друга.

– А вообще – прости меня. – Я переминаюсь с ноги на ногу. – За то, что я с тобой не разговаривала. Это не из-за презерватива.

– О… – Он хмурится. – А тогда из-за чего?

Я вздыхаю.

– Не хочу это обсуждать.

– Значит, ты на меня злишься, но не скажешь почему?

– К тебе это отношения не имеет.

– Имеет, раз уж ты со мной не разговариваешь.

– Ты не поймешь.

– Может, я сам решу, понял я или нет? – хмурится он. – Типа я тебе трезвоню, пишу и все такое, а ты даже не хочешь говорить, почему меня избегаешь? Это по-мудачески, Старр.

Я одариваю его взглядом «Ты что, серьезно это только что сказал?», которому научилась от мамы с бабулей.

– Говорю же, ты не поймешь. Так что перестань.

– Нет. – Он скрещивает руки на груди. – Я столько сюда пер…

– Сколько ты пер, чувак? Сколько? Пол-улицы? – Моим голосом овладевает Старр-из-Садового-Перевала.

– Да, пол-улицы, – говорит он. – И знаешь что? Я не должен был приходить, но пришел. А ты даже не объясняешь мне, что происходит!

– Ты белый, понятно? – кричу я. – Ты – белый!

Тишина.

– Я белый? – говорит он, словно слышит это впервые в жизни. – Какое нахрен это имеет значение?..

– Огромное! Ты белый, а я черная. Ты богатый, а я нет.

– Да какая, блин, разница? Мне это неважно, Старр. Мне важна ты.

– Но это – часть меня!

– Ладно, и?.. Это же мелочь. Боже, ты вообще серьезно?.. Ты поэтому злишься и со мной не разговариваешь?

Я смотрю на него и вдруг осознаю – что взгляд у меня точно такой же, как у Лизы Джанэ Картер, моей мамы, когда мы с братьями, как она говорит, «умничаем»: рот слегка приоткрыт, подбородок вытянут, брови вскинуты. Черт, даже рука на бедре.

Крис делает шаг назад точно так же, как это делаем мы с братьями.

– Просто я… – Он осекается. – Мне это кажется странным, вот и все.

– Видишь? Я так и сказала – ты не поймешь.

Бам. Я и правда веду себя как мама и исполняю ее победоносное «я же тебе говорила».

– Да. Видимо, не понимаю, – бормочет он.

И мы снова молчим.

Крис засовывает руки в карманы.

– Но, может, ты поможешь мне понять? Я ничего не знаю… Знаю только, что, когда в моей жизни нет тебя, это даже хуже, чем, скажем, не битбоксить или не играть в баскетбол. А ты знаешь, как я люблю битбоксить и играть в баскет, Старр.

Я ухмыляюсь.

– И это должно меня тронуть?

Крис закусывает губу и пожимает плечами. Я смеюсь. Он тоже.

– Что, совсем не тронуло?

– Ни капельки.

Мы снова молчим, но против такого молчания я не возражаю. Крис протягивает мне руку.

Я до сих пор не определилась, предаю ли себя, встречаясь с ним, но я до боли по нему соскучилась. Мама считает, что поездки к дяде Карлосу помогут мне вернуться к обычному ритму жизни, но на самом деле на это способны лишь встречи с Крисом. Когда я с ним, мне не приходится выбирать, какой Старр быть. Когда я с ним, никто мне не сочувствует и не говорит, что Халиль торговал наркотиками. Когда я с ним, все как обычно…

Потому я и не могу признаться ему в том, чему стала свидетелем.

Я беру Криса за руку, и все сразу встает на свои места. Никакого страха, никаких мыслей о том дне.

– Пойдем, – говорю я. – Наверно, дядины котлеты уже готовы.

Мы выходим на задний двор, держась за руки. Крис улыбается, и я, как ни странно, тоже.

Десять

Мы решаем переночевать у дяди Карлоса, потому что с заходом солнца снова начинаются беспорядки. Магазин чудом остается цел. Стоило бы пойти в церковь и поблагодарить за это Бога, но мы с мамой слишком устали, чтобы сидеть без движения целый час. Секани хочет остаться у дяди Карлоса еще на день, так что в воскресенье утром мы с мамой возвращаемся в Садовый Перевал без него.

Когда мы съезжаем с автострады, то сразу же натыкаемся на блокпост из полицейских машин. Не перекрыта только одна полоса, и полицейские останавливают каждого, кто хочет по ней проехать. На миг мне кажется, будто мое сердце сжали тисками.

– А мы можем… – Я сглатываю. – Можем как-нибудь их объехать?

– Сомневаюсь. Судя по всему, оцепили весь район. – Мама хмурится и смотрит на меня. – Чав, ты в порядке?

Я держусь за ручку двери. Копы запросто могут достать стволы и сделать с нами то же, что с Халилем. Наша кровь потечет по улице у всех на глазах; наши рты будут открыты, а глаза – направлены в небо в поисках Бога.

– Эй. – Мама касается ладонью моей щеки. – Эй, Чав, посмотри на меня.

Я пытаюсь, но глаза заволокло слезами. Я так устала быть слабой… Да, Халиль потерял жизнь, но я тоже кое-что утратила, и это выводит меня из себя.

– Все хорошо, – шепчет мама. – Все под контролем, ясно? Если надо, закрой глаза.

Я закрываю.

Держи руки на виду.

Не делай резких движений.

Говори только тогда, когда к тебе обращаются.

Секунды тянутся часами. Полицейский просит у мамы права и страховку, и я молю Чернокожего Иисуса помочь нам доехать домой в надежде, что, пока она ищет в сумочке документы, стрелять никто не будет.

Наконец мы трогаемся.

– Видишь, малыш, – шепчет мама. – Все хорошо.

Раньше мамины слова были для меня законом. Я верила: если она говорит, что все хорошо, значит, оно и есть. Но после того, как мне довелось подержать на руках двух умирающих друзей, ее слова потеряли всю свою силу.

Когда мы подъезжаем к дому, я по-прежнему держусь за ручку двери.

Папа подходит к машине и стучит в мое окно. Мама опускает его за меня.

– А вот и мои девочки. – Он улыбается, но улыбка его мгновенно тухнет, и вот он уже хмурится. – Что случилось?

– Ты куда-то собрался, любимый? – меняет тему мама, таким образом намекая, что они поговорят об этом позже.

– Да, надо поехать на базу закупиться. – Он хлопает меня по плечу. – Эй, не хочешь потусоваться со своим папочкой? Я тебе мороженого куплю. Большую такую банку, чтоб хватило на месяц.

Несмотря на плохое настроение, я смеюсь. Папа умеет меня развеселить.

– Не надо мне столько мороженого.

– Я и не говорю, что оно тебе надо. А потом вернемся и посмотрим твоего любимого «Гарри Поттера».

– Не-е-е-е-е-е-ет.

– Чего? – недоумевает он.

– Пап, с тобой «Гарри Поттера» смотреть невозможно. Ты все время повторяешь одно и то же. – Я понижаю голос: – «Почему бы им просто не пристрелить этого уродца Волан-де-Морта?»

– Слушай, ну так это ведь чушь какая-то. Неужели за все фильмы и книги никто так и не додумался его пристрелить?

– Не одно, так другое, – вздыхает мама. – Ты еще вечно травишь свою теорию о том, что «Гарри Поттер – кино о бандах».

– Так оно и есть, – кивает папа.

Вообще-то теория и правда хорошая. Папа утверждает, что на самом деле факультеты Хогвартса – это уличные банды. У них есть свои цвета и убежища, а их члены всегда готовы постоять за товарищей. (К примеру, Гарри, Рон и Гермиона никогда друг на друга не доносят, прямо как гангстеры.) А у Пожирателей смерти даже одинаковые татушки. Да и вообще, гляньте на Волан-де-Морта – его все боятся называть по имени, а «Тот-Кого-Нельзя-Называть» по сути – уличная кликуха. В общем, сплошняком гангстерские фишки.

– Сами знаете, что в этом есть смысл, – продолжает папа. – То, что они живут в Англии, еще не значит, что они не гангстеры. – Он смотрит на меня. – Ну так что, потусуешься со стариком или как?

Я всегда рада с ним потусоваться.

Мы едем по улицам, и из сабвуферов гремит Тупак. Он поет о том, что не надо вешать нос, и папа, глядя на меня, читает рэп вместе с ним, словно говорит мне то же самое.

– I know you’re fed up, baby. – Он трогает меня за подбородок. – But keep your head up[66].

Потом он поет припев о том, что все будет хорошо, и я не знаю, плакать мне от того, насколько близка мне сейчас эта песня, или смеяться над тем, как ужасно поет папа.

– Пак был очень умным чуваком, – замечает он. – Очень. Больше таких рэперов не делают.

– Ты только свой возраст выдаешь, пап.

– Да все равно. Это правда. Сегодня рэперов волнуют только бабки, телки и шмотки.

– Выдаешь свой возраст, – повторяю я шепотом.

– Пак, конечно, тоже об этом читал, но для него было важно поддерживать общину чернокожих. Например, он взял слово nigga[67] и дал ему абсолютно новое значение: Never Ignorant Getting Goals Accomplished[68]. А про Thug Life говорил…

– The Hate U Give Little Infants F…s Everybody – вся ваша ненависть, которой вы пичкаете детей, в конце концов нас всех отыме… – У меня срабатывает самоцензура, и я замолкаю. Я же с папой говорю.

– Ого, ты об этом знаешь?

– Ага. Халиль мне рассказал. Мы слушали Тупака перед тем как… Ну, ты понял.

– Хорошо, и что это, по-твоему, значит?

– А ты не знаешь? – спрашиваю я.

– Я-то знаю, но хочу услышать твое мнение.

Опять он взялся копаться у меня в голове.

– Халиль сказал, это о том, как общество относится к молодежи и как молодежь потом дает отпор, – говорю я. – Но мне кажется, это не только о молодых, но и обо всех нас.

– Обо всех нас – это о ком?

– О чернокожих, меньшинствах, бедняках. Обо всех, кто на дне общества.

– Угнетенных, – подсказывает папа.

– Да. Нас вечно обижают и при этом боятся больше всех. Поэтому правительство хотело прикрыть «Черных пантер»? Потому что боялось их?

– Ага, – кивает папа. – Ведь «Пантеры» учили народ и таким образом делали его сильнее. Хотя тактику вдохновения угнетенных изобрели задолго до них. Попробуй привести другой пример.

Ох, ну серьезно? И любит же папа заставлять меня думать… Сейчас на это уходит добрая секунда.

– Восстание рабов тысяча восемьсот тридцать первого года, – говорю я. – Нат Тернер[69] поддерживал и учил других рабов, что привело к одному из крупнейших рабских бунтов в истории.

– Верно. Все правильно, дочка, – признает он. – Ну так а какой ненавистью «пичкает детей» нынешнее общество?

– Расизмом?

– Давай-ка чуть поподробнее. Возьмем, к примеру, Халиля и его положение в обществе до смерти.

– Он торговал наркотиками. – Мне больно это произносить. – И, возможно, был членом банды.

– А почему он торговал наркотиками? Почему так много людей в нашем районе этим занимается?

Я вспоминаю, как Халиль сказал, что устал выбирать между электричеством и едой.

– Им нужны деньги, – говорю я. – А других способов заработать нету.

– Именно. Отсутствие возможностей, – кивает папа. – Бизнесмены Америки не инвестируют в наши общины, поэтому работы здесь нет, а нанимать нас к себе они не хотят, и плевать им на твой вшивый диплом с высокой колокольни. Обучение в здешних школах ни к черту, поэтому, когда твоя мама предложила перевести вас с братьями в Уильямсон, я согласился. В наших школах нет ресурсов для такой подготовки, как в Уильямсоне. В Садовом Перевале легче найти крэк, чем хорошую школу. – Он молчит, а потом продолжает: – А теперь задумайся: как наркотики вообще сюда попали? Речь ведь о многомиллиардной индустрии, малышка. Эта дрянь повсюду, но что-то я не вижу здесь никого, кто мог бы позволить себе личный самолет. А ты?

– И я.

– Вот именно. Наркотики поступают откуда-то издалека и разрушают нашу общину. Так и появляются люди вроде Бренды, которые считают, что наркота необходима для выживания, или Халиля, которые думают, что для выживания ее нужно продавать. Бренды мира сего не могут получить работу – для этого нужно завязать, но без работы не могут позволить себе лечение. А когда Халилей арестовывают за продажу, они либо проводят бóльшую часть жизни в тюрьме (еще одной многомиллионной индустрии), либо сначала с огромным трудом находят настоящую работу, а потом снова начинают толкать дурь. Вот какой ненавистью нас пичкают, малышка. Система изначально играет против нас. Именно об этом говорил Тупак.

– Я это понимаю, но Халилю ведь не обязательно было продавать наркотики. Ты же перестал.

– Это правда, но не стоит осуждать человека, не побывав в его шкуре. Начать гораздо проще, чем бросить, особенно в такой ситуации. Ладно, у меня к тебе есть еще один вопрос.

– Серьезно? – Черт, он уже достаточно покопался у меня в голове.

– Серьезно-серьезно, – пискляво передразнивает меня папа, но получается у него совсем не похоже. – Теперь, после всего услышанного, скажи мне, какое отношение к беспорядкам имеет высказывание Тупака?

Мне требуется минута на раздумье.

– Все расстроены, потому что копа не собираются судить, – говорю я. – А еще потому, что он не первый, кто совершил подобное и вышел сухим из воды. Это происходит уже давно, и люди продолжат бунтовать, пока ситуация не изменится. Выходит, государство по-прежнему пичкает народ ненавистью, и нас всех по-прежнему имеют.

Папа смеется и дает мне «пять».

– Вот это моя дочка! Следи за выражениями, но да, все так и есть. И пока положение дел не изменится, иметь будут всех. В этом суть. Нам нужны перемены.

От осознания правды, в горле у меня встает ком.

– Поэтому люди хотят высказаться, да? Потому что если мы будем молчать – ничего не изменится.

– Именно. Молчать нельзя.

– Значит, молчать нельзя и мне.

Папа замирает. Потом переводит на меня взгляд.

В его глазах читается сомнение. Я значу для него гораздо больше, чем сопротивление. Я его дочка и всегда ею буду. Если я отмолчусь, то останусь в безопасности, и он, конечно, этого хочет. Но происходящее сегодня важнее меня и даже важнее Халиля. Оно касается Нас – с большой буквы; всех Нас, кто выглядит как мы, чувствует то же, что и мы, и переживает эту боль с нами, хотя и не знает нас с Халилем лично. И Нам мое молчание не поможет.

Папа переводит взгляд на дорогу и кивает.

– Да. Молчать нельзя.

Дорога на оптовую базу – полнейший ад.

А там – куча народу с плохо управляемыми грузовыми тележками, набитыми до отвала.

Когда мы уезжаем, кажется, что сам Чернокожий Иисус вытащил меня из глубин преисподней. Зато папа все-таки купил мне мороженое.

Однако поездка на базу – это только первый этап. В магазине нужно разгрузиться, разложить все по полкам, а потом нам (читай – мне) обклеить ценниками все упаковки чипсов, печенья и конфет. Стоило подумать об этом до того, как я согласилась тусоваться с папой. Пока я тружусь, он оплачивает счета у себя в кабинете.

Я наклеиваю ценники на чипсы «Хот Фрайс», когда кто-то стучится в дверь.

– Мы закрыты, – кричу я не глядя. Знак же висит, читать, что ли, не умеют?

Видимо, нет. В дверь стучат снова.

Из кабинета высовывается папа.

– Мы закрыты!

Стук повторяется.

Папа исчезает обратно в кабинет и возвращается оттуда уже с пистолетом. Из-за судимости ему нельзя носить с собой оружие, но технически он его и не носит: пистолет хранится в офисе.

Папа настороженно осматривает человека за дверью.

– Чего надо?

– Да проголодался я, – отвечает парень. – Можно чего-нибудь купить?

Папа отпирает замок.

– У тебя пять минут.

– Спасибо, – отвечает Деванте и заходит в магазин.

Его афро уже не стянуто в пучок, и на голове у него теперь красуется пышный шар волос. Сказать по правде, вид у Деванте диковатый, но не из-за прически. Все дело в глазах: они припухшие, красные и бегают туда-сюда. Украдкой мне кивнув, он отворачивается и больше на меня не смотрит.

Папа с пистолетом ждет на кассе.

Деванте оглядывается на улицу. Потом подходит к стойке с чипсами.

– «Фритос», «Читос» или «Дори…» – Он умолкает, снова глядя на улицу. Потом замечает, что я наблюдаю, и возвращается к чипсам. – «Доритос».

– Пять минут скоро закончатся, – предупреждает папа.

– Блин, чувак! Ладно. – Деванте берет пачку «Фритос». – А можно взять попить?

– Побыстрее.

Деванте идет к холодильникам. Я встаю за кассой возле папы. Очевидно, что-то тут не так. Деванте постоянно вытягивает шею, чтобы посмотреть на улицу. Его пять минут прошли по меньшей мере трижды. Никто так долго не выбирает между «Кока-колой», «Пепси» и «Фейго»[70]. Уж простите, но это правда.

– Ладно, Ванте. – Папа подзывает его к кассе. – Скажи честно: ты набираешься смелости меня ограбить или от кого-то убегаешь?

– Нет, блин, не собираюсь я никого грабить. – Он достает пачку денег и кладет на стойку. – С бабками проблем нет. Я Король и ни от кого не убегаю.

– Ага, просто прячешься в магазинах, – вставляю я.

Деванте переводит взгляд на меня, а папа говорит:

– Она права. Ты от кого-то прячешься. От Королей или Послушников?

– Не от тех ли Послушников из парка? – спрашиваю я.

– Давай ты не будешь лезть не в свое дело? – огрызается Деванте.

– Ты в магазине моего папы, так что это мое дело.

– Эй, – встревает папа. – Серьезно, от кого прячешься?

Деванте смотрит на свои поношенные «конверсы» – им мой комплект для ухода уже не поможет.

– От Кинга, – бормочет он.

– Кинга или его шайки? – уточняет папа.

– Кинга, – повторяет Деванте громче. – Он хочет, чтобы я разделался с типами, которые убили моего брата. А я не хочу, чтобы их трупы повесили на меня.

– Ага, я слышал про Дэлвина, – говорит папа. – Мне жаль. Что случилось?

– Мы были на вечеринке у Большого Дэ, и туда завалились Послушники. Начался замес, и один из этих трусов пальнул Дэлвину в спину.

Черт. Это та же вечеринка, на которой были мы с Халилем. Из-за перестрелки мы и уехали.

– Большой Мэв, как вам удалось выйти из игры? – спрашивает Деванте.

Папа поглаживает бородку, пристально его изучая, а потом произносит:

– С трудом. Мой отец был Королем. Адонис Картер. Настоящий гангстер старой школы.

– Йоу! – выдыхает Деванте. – Он ваш папаша? Большой Дон?

– Ага. Самый крупный барыга в истории нашего города.

– Йоу, мужик, охренеть! – выдыхает Деванте, светясь, как фанатка. – Мне рассказывали, что на него работали копы и все такое. Он поднимал большие бабки!

А мне рассказывали, что мой дедушка был настолько занят, «поднимая бабки», что не находил времени на папу. Есть куча фоток с маленьким папой в норковых шубах с дорогими игрушками и драгоценностями, но дедушки Дона ни на одной из них нет.

– Наверное, – говорит папа. – Я мало об этом знаю. Он сел, когда мне было восемь, и сидит до сих пор. Я его единственный ребенок, поэтому все ждали, что я подхвачу дела. Королем я стал в двенадцать. Черт, выжить можно было только так. Из-за папы на меня все время кто-то нападал, но за мной всегда присматривали другие Короли. Банда стала моей жизнью. Я был готов умереть за дело, если потребуется.

Папа переводит взгляд на меня.

– А потом я стал отцом и понял, что королевские приблуды не стоят смерти. Мне захотелось выйти из игры, но сам знаешь, как она устроена, – легче сказать, чем сделать. Кинг был главарем, и мы с ним дружили, но отпустить просто так он меня не мог. А еще я неплохо поднимал, и потому решение уйти далось мне нелегко.

– Да, Кинг говорит, вы были одним из лучших дилеров, которых он знал, – замечает Деванте.

Папа пожимает плечами.

– Научился у отца. Но на самом деле я был хорош, потому что меня никогда не принимали. И вот как-то ехали мы с Кингом на точку, и нас накрыли. Копы стали допытываться, кому принадлежат стволы. Кинга уже дважды привлекали, и новое обвинение значило бы для него пожизненный, а меня – ни разу, так что я взял ответственность на себя и получил пару лет и испытательный срок. Преданный был как собачка. Следующие три года стали самыми тяжелыми в моей жизни. В детстве я злился на отца из-за того, что он за решеткой, а не со мной, и вот сам оказался в той же тюрьме и точно так же не видел, как растут мои дети.

Деванте хмурится.

– Вы с отцом сидели в одной тюряге?

Папа кивает.

– О нем всегда говорили как о настоящем короле, понимаешь? Как о легенде. Но на деле он оказался лишь немощным стариком, сожалеющим о разлуке с сыном. Самое полезное, что он мне сказал, это: «Не повторяй моих ошибок». – Папа снова смотрит на меня. – Но я их повторил. Меня не оказалось рядом, когда моя малышка пошла в первый класс, да и позднее тоже. И папой она хотела называть другого, а все потому что я был далеко.

Я отворачиваюсь. Он знает, как близки мы стали с дядей Карлосом.

– Но я завязал с Королями, наркотой – со всем. И, поскольку я взял вину на себя, Кинг согласился меня отпустить. Так что те три года того стоили.

Глаза Деванте тускнеют, словно он вспоминает о брате.

– Вам пришлось сесть за решетку, чтобы выйти из игры?

– Я исключение, а не правило, – кивает папа. – Недаром говорят, что гангстером становятся на всю жизнь. Так оно и есть. Нужно быть готовым умереть в банде или за нее. Ты хочешь уйти?

– Да, но сидеть не хочу.

– Он тебя не об этом спрашивал, – говорю я. – Он спросил, хочешь ли ты уйти.

Деванте долго молчит. Потом поднимает глаза на папу:

– Слушайте, я просто хочу жить.

Папа со вздохом гладит бороду.

– Ладно. Я тебе помогу. Но клянусь, если снова возьмешься за старое и начнешь торговать, пожалеешь, что Кинг с тобой не разделался, потому что будешь иметь дело со мной. В школу ходишь?

– Ага.

– И как оценки?

Деванте пожимает плечами.

– Это что еще за хрень? – Папа копирует его жест. – Знаешь оценки, так говори!

– Ну типа, пятерки, четверки, все такое, – бормочет Деванте. – Я не тупой.

– Ладно, хорошо. В школу чтоб ходил обязательно.

– Черт, я не могу вернуться в здешнюю школу. Там Короли. Вы ведь понимаете, что это самоубийство?

– А я и не говорил, что ты пойдешь туда. Мы что-нибудь придумаем, а пока можешь поработать у меня в магазине. Ночевать будешь дома?

– Не. Там меня караулят парни Кинга.

– Кто бы сомневался, – фыркает папа себе под нос. – Ладно, что-нибудь придумаем. Старр, покажи ему, что делать с ценниками.

– Ты и правда с ходу его наймешь? – спрашиваю я.

– Чей это магазин, Старр?

– Твой, но…

– Разговор окончен. Покажи ему, что делать с ценниками.

Деванте злорадно хихикает, и мне хочется хорошенько его треснуть.

– Идем, – бурчу я.

Мы садимся в проходе, скрестив ноги и обложившись чипсами. Папа запирает дверь и возвращается к себе в кабинет. Я беру огромную пачку острых «Читос» и клею на нее ценник в девяносто девять центов.

– Ты должна показать мне, как это делается, – говорит Деванте.

– Я и показываю. Смотри.

Я беру другую пачку. Он подвигается ближе и заглядывает мне через плечо. Слишком близко. Он сопит мне в ухо или типа того. Я отодвигаюсь и смотрю на него.

– Может, хватит?

– Да чем я тебе не угодил? – недоумевает он. – Вчера тоже – подошел, и ты сразу напряглась. Я же тебе ничего не сделал.

Я наклеиваю ценник на пачку «Доритос».

– Мне – нет, зато Деназии – да. И Кении. И неизвестно скольким еще девушкам из Садового Перевала.

– Погоди, Кении я точно ничего не делал.

– Разве не ты взял у нее номер, хотя сам встречаешься с Деназией?

– С Деназией я не встречаюсь – просто потанцевал с ней на вечеринке. – Деванте качает головой. – Она вообразила себя моей девушкой и бесилась, что я общаюсь с Кенией. Если бы я не завис тогда с ними, то смог бы… – Он сглатывает. – Смог бы помочь Дэлвину. Но, когда я к нему подбежал, он уже лежал на полу весь в крови. Я только и смог, что обнять его…

Я вижу, как сама сижу в луже крови.

– Я говорил, что все в порядке, хотя знал…

– …что у него нет ни единого шанса, – заканчиваю я.

Мы молчим.

Меня охватывает странное ощущение дежавю. Я вижу себя – я точно так же по-турецки здесь сижу, но вместо Деванте учу клеить ценники Халиля. Мы не смогли ему помочь, и теперь он мертв. Но, быть может, сумеем помочь Деванте.

Я вручаю ему пачку «Хот Фрайс».

– Как пользоваться этикет-пистолетом[71], показываю один раз, так что соберись.

Он широко улыбается.

– Я весь внимание, красотка.

Поздно ночью, когда мне положено спать, я слышу, как в коридоре мама говорит папе:

– Значит, он бегает от Кинга, а ты решил, что лучше всего спрятать его здесь?

Деванте. В общем, у папы не получилось «что-нибудь придумать», и он решил поселить Деванте у нас. Пару часов назад папа привез нас домой, а потом поехал обратно – защищать магазин от бунтовщиков. Вернулся он только что и сказал, что наш дом – единственное место, где Кинг не будет искать Деванте.

– Я должен хоть как-нибудь ему помочь, – говорит папа.

– Я понимаю, так ты хочешь исправить историю с Халилем…

– Нет…

– Да, – нежно отвечает мама. – Я понимаю, любимый. Я и сама очень жалею, что мы не сумели ему помочь. Но это?.. Это опасно для нашей семьи.

– Это временно. Деванте нельзя оставаться в Садовом Перевале. Наш район плохо на него влияет.

– Погоди-ка, значит, на него район влияет плохо, а на наших детей – хорошо?

– Лиз, перестань. Уже поздно, и сейчас я не хочу ругаться. Я всю ночь проторчал в магазине…

– А я всю ночь не спала и волновалась из-за тебя! И из-за того, что мои дети живут в этом районе.

– С ними все в порядке. И с гангстерами они никак не связаны.

Мама фыркает.

– Ага, только до нормальной школы ехать почти час. И не дай бог Секани захочет поиграть на улице! Мне нужно везти его к брату, дабы не переживать, что его пристрелят, как лучшего друга сестры.

Самое страшное, что под эту категорию подпадает не только Халиль, но и Наташа.

– Ладно, допустим, мы переедем, – кивает папа. – И что потом? Мы станем такими же предателями, как и все те, кто уже свалил, открестившись от родного дома. Вместо того чтобы попытаться изменить хоть что-то, мы убегаем. Этому ты хочешь научить наших детей?

– Я хочу, чтобы мои дети наслаждались жизнью. Понимаю, Мэверик, ты пытаешься помочь своему народу – и я тоже, потому каждый день и горбачусь в клинике. Но переезд не означает, что ты предашь людей или больше не сможешь помогать общине. Просто сейчас ты должен решить, что важнее: твоя семья или Садовый Перевал. Я свое решение уже приняла.

– Что ты пытаешься сказать?

– Я пытаюсь сказать, что сделаю для своих детей все, что потребуется.

Потом слышатся шаги и щелчок закрывающейся двери.

Почти всю ночь я не сплю, гадая, что это значит. Для родителей. Для нас. Да, они говорили о переезде и раньше, но не ссорились из-за этого так, как теперь, после смерти Халиля.

Если они разойдутся, семья станет еще одной вещью, которую отнял у меня Сто-пятнадцать.

Одиннадцать

В понедельник утром я захожу в Уильямсон и сразу понимаю: что-то происходит. Все молчат. Вернее, шепчутся, скучившись группками в коридорах и вестибюле, словно обсуждают какой-то эпичный финт во время баскетбольного матча.

Хейли и Майя подходят ко мне еще до того, как я успеваю отправиться на их поиски.

– Ты получила сообщение? – спрашивает Хейли.

Это первое, что она говорит. Ни привета, ничего. Мне до сих пор не вернули телефон, так что я отвечаю:

– Какое сообщение?

Хейли показывает мне свой телефон. На экране – большой групповой чат с сотнями имен. Первое сообщение от старшего брата Хейли, Реми:

Протест сегодня на первом уроке

Кучерявый и прыщавый Люк отвечает:

Аеееее. День без уроков! Я за

А Реми пишет:

В этом и смысл, тупица

У меня замирает сердце.

– Они протестуют из-за Халиля?

– Ага, – сияет Хейли. – И время идеальное: я вообще не готовилась к контрольной по английскому. Реми впервые в жизни придумал крутую отмазку, чтобы не идти на уроки. То есть это, конечно, жесть, что мы протестуем из-за смерти наркоторговца, но…

В эту секунду все правила, которых я придерживалась в Уильямсоне, катятся коту под хвост и из-за кулис выходит Старр-из-Садового-Перевала.

– Какая нахрен разница?

У Хейли и Майи от удивления отвисают челюсти.

– Ну, я это… Я имела в виду, что если он продавал наркоту, – бормочет Хейли, – то это объясняет, почему…

– Почему его убили, пускай он нифига и не сделал? То есть, по-твоему, это нормально, что его грохнули? А я думала, вы протестовать собрались.

– Так и есть! Боже, Старр, очнись. Я думала, ты будешь рада, учитывая, что ты в последнее время постишь на тамблере…

– Знаете что? – Еще немного, и я взбешусь по-настоящему. – Отвалите от меня. Веселого вам протеста.

Я хочу превратиться во Флойда Мейвезера[72] и набить морду каждому, кто проходит мимо меня в коридоре. Все только и делают, что радуются свободному дню. Но Халиль в могиле, и у него свободного дня не будет. Как и у меня, потому что моя жизнь перевернулась с ног на голову.

В классе я бросаю рюкзак на пол и падаю на стул. Когда входят Хейли с Майей, я одаряю их злобным взглядом – пусть только попробуют со мной заговорить. Я ломаю все правила Старр-из-Уильямсона, и мне абсолютно плевать.

Перед самым звонком в класс заходит Крис с наушниками на шее. Подойдя ко мне, он сжимает пальцами мой нос и говорит:

– Хрю-хрю.

По какой-то причине ему это кажется уморительным. Обычно я смеюсь в ответ и в шутку его шлепаю, но сегодня… Сегодня я не в настроении, а потому шлепаю его изо всех сил.

– А-а-а-ай, – ахает он, потирая руку. – Ты чего это?

Я не отвечаю. Если открою рот, то взорвусь.

Крис опускается передо мной на корточки и трясет меня за ногу.

– Старр? Ты в порядке?

Наш учитель, тучный лысеющий мистер Уоррен, прочищает горло.

– Мистер Брайант, мои уроки – это вам не «Искра любви»[73]. Пожалуйста, займите свое место.

Крис садится за соседнюю парту.

– Что с ней такое? – шепотом спрашивает он у Хейли.

– Не знаю, – прикидывается дурочкой она.

Мистер Уоррен велит нам взять макбуки и начинает урок английской литературы, однако не проходит и пяти минут, как кто-то произносит:

– Правосудие Халилю.

– Правосудие Халилю, – повторяют остальные. – Правосудие Халилю!

Мистер Уоррен велит им перестать, но они скандируют все громче и стучат кулаками по партам.

Мне хочется блевать, кричать и плакать.

Потом все встают и идут на выход, а замыкает колонну Майя. Она оборачивается и смотрит сначала на меня, потом на Хейли, которая жестом зовет ее с собой.

И Майя следует за ней. Но мне надоело вечно потакать Хейли.

Скандирование, доносящееся из коридора, походит на звуки сирены. Может быть, ребятам снаружи все равно, что Халиль торговал наркотиками; может быть, они, в отличие от Хейли, даже расстроены – может, почти так же, как я. Но поскольку я знаю, зачем Реми затеял эту акцию, я остаюсь сидеть за партой.

Крис почему-то тоже. Его парта скрипит – он пододвигает ее вплотную к моей, а потом стирает слезы с моих щек большим пальцем.

– Ты знала его, да? – спрашивает он.

Я киваю.

– О… – удивляется мистер Уоррен. – Мне очень жаль, Старр. Тебе не обязательно… Если хочешь, можешь позвонить родителям…

Я вытираю лицо. Мне не хочется беспокоить маму только из-за того, что я не в силах пережить случившееся. Да и признаваться в этом вслух тоже.

– Вы могли бы продолжить урок, сэр? – спрашиваю я. – Было бы здорово отвлечься.

Мистер Уоррен грустно улыбается и послушно продолжает лекцию.

Почти на всех занятиях в этот день мы с Крисом остаемся одни. Иногда к нам присоединяются один-два человека. Кое-кто из учеников сообщает мне, что, по их мнению, убийство Халиля – это бред, но и причина, по которой Реми организовал протест, – тоже. Какая-то десятиклассница подходит ко мне в коридоре и говорит, что сначала поддерживала протест, но потом узнала, зачем его устроили, и решила вернуться на занятия.

В общем, окружающие ведут себя так, будто я официальный представитель негроидной расы, перед которым они обязаны объясниться. Впрочем, кажется, я их понимаю. Ведь если я не протестую, значит, делаю определенное заявление, а если не протестуют они, то со стороны может показаться, что они расисты.

В обед мы с Крисом идем к столику у автоматов. За ним в одиночестве сидит Джесс со своей идеальной стрижкой. Она ест картошку с сыром и читает что-то в телефоне.

– Привет? – произношу я вопросительно. Я удивлена, что она здесь.

– Чего нового? – кивает Джесс. – Присаживайтесь. Как видите, места полно.

Я сажусь возле нее, а Крис – рядом со мной. Мы с Джесс играем в баскетбол три года, два из которых она кладет голову мне на плечо, а потому мне стыдно признаться, что я почти ничего о ней не знаю. Знаю только, что она выпускница и работает в книжном магазине, а родители у нее адвокаты. Никогда бы не подумала, что она забьет на протесты.

Наверное, я слишком откровенно на нее пялюсь, потому что она произносит:

– Я не использую мертвецов как отмазку для прогулов.

Не будь я гетеросексуалкой, я бы стала с ней встречаться только за одни эти слова. На этот раз я кладу голову ей на плечо.

Она гладит меня по волосам и говорит:

– Иногда белые творят хрен знает что.

Хотя Джесс и сама белая.

К нам присоединяются Сэвен и Лейла; в руках у них подносы. Сэвен протягивает мне кулак. Я даю ответный.

– Сэве-е-ен, – протяжно произносит Джесс, и они тоже стукаются кулаками. Надо же, а я и не знала, что они на короткой ноге. – Похоже, мы протестуем против протеста прогульщиков?

– Ага, – кивает Сэвен. – Протестуем против протеста.

После школы мы с Сэвеном забираем Секани, и он без умолку говорит о репортерах, которых видел из окна своего класса. Секани есть Секани – он словно прибыл в этот мир в поисках камер. На моем телефоне слишком много его селфи с прищуренным взглядом, поднятыми бровями и высунутым языком, как в одном старом меме[74].

– Вас покажут по новостям? – спрашивает он.

– Не-а, – качает головой Сэвен. – Нам это не надо.

Мы можем либо поехать домой, запереть дверь изнутри и, как обычно, воевать за телик, либо поехать помочь папе в магазине. Мы едем в магазин.

Папа стоит в дверях и наблюдает за репортершей и оператором у входа в парикмахерскую мистера Льюиса. Естественно, при виде камеры Секани вопит:

– У-у-у-у, я хочу в телик!

– Молчи, – говорю я ему. – Ничего ты не хочешь.

– Нет, хочу! Ты не знаешь, чего я хочу!

Машина останавливается, и Секани выпрыгивает наружу, толкая мое сиденье вперед, так что я врезаюсь подбородком в щиток.

– Пап, я хочу в телик!

Я потираю подбородок. Однажды шило в его заднице сведет меня в могилу.

Папа хватает Секани за плечи.

– Успокойся, приятель. Тебя в телике не будет.

– Что тут происходит? – спрашивает Сэвен, когда мы выходим.

– На каких-то копов напали, – объясняет папа; он обвил Секани рукой, чтобы тот не убежал.

– Напали? – переспрашиваю я.

– Ага. Серые вытащили их из машины и избили.

Серые. Кодовое название Королей. Черт.

– Я слышал, что творится у вас в школе, – продолжает папа. – У вас все нормально?

– Ага. – Я выбираю ответ попроще. – У нас все окей.

Мистер Льюис поправляет одежду и проводит рукой по афро. Репортерша что-то говорит, и мистер Льюис покатывается со смеху.

– И что этот дурень собирается рассказывать? – хмурится папа.

– Идем в эфир через пять, – объявляет оператор, а я думаю: «Пожалуйста, только не выводите мистера Льюиса в прямой эфир». – Четыре, три, два, один.

– Спасибо, Джо, – говорит репортерша. – Я на месте событий с мистером Седриком Льюисом – младшим, свидетелем сегодняшнего инцидента с полицией. Мистер Льюис, расскажите, пожалуйста, что вы видели.

– Ничего он не видел, – шепчет нам папа. – Он все это время просидел в магазине, а что случилось, сообщил ему я.

– Значится, так, – отвечает тем временем мистер Льюис. – Какие-то оболтусы вытянули полицейских из ихней машины, а те и сделать ничего не сумели. Просто стояли себе и получали по самое не горюй. Позорище! Слышите меня? По-зо-ри-ще!

Кто-нибудь точно превратит мистера Льюиса в мем. Он выставляет себя дураком и даже не подозревает об этом.

– Как считаете, может ли это быть расплатой за дело Халиля Харриса? – спрашивает репортерша.

– Еще как! И это чистой воды идиотизм. Эти бандюганы годами терроризируют Садовый Перевал, так чего они злятся? Что не кокнули его самолично? Президент и все остальные ищут террористов. Ну так я вам назову террориста – приходите и ловите.

– Молчите, мистер Льюис, – умоляет папа. – Просто молчите.

Разумеется, мистер Льюис продолжает:

– Его Кингом зовут. Он тут у нас живет, в Садовом Перевале. Самый крупный барыга в городе. Он заправляет этой бандой Королей. Так что если хотите кого-то поймать – ловите его. Это его молодчики избили копов. И нам уже от них тошно! Вот против кого надо протестовать!

Папа закрывает уши Секани, потому что каждое ругательство, которое он услышит, равняется доллару в его копилке, и шипит:

– Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Этот долбо…

– Настучал, – говорит Сэвен.

– В прямом эфире, – добавляю я.

А папа продолжает повторять:

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо…

– Как вы считаете, объявленный мэром комендантский час поможет предупредить подобные ситуации в будущем? – спрашивает у мистера Льюиса репортерша.

Я смотрю на папу.

– Какой еще комендантский час?

Он убирает руки с ушей Секани.

– Любое предприятие в Садовом Перевале должно закрываться до девяти вечера. А после десяти на улицах не должно быть ни души. Отбой, как в тюрьме.

– Значит, вечером ты будешь дома, пап? – спрашивает Секани.

Папа улыбается и прижимает его к себе.

– Да, приятель. Если сделаешь домашку, покажу тебе пару финтов в «Мэддене»[75].

Репортерша заканчивает интервью. Папа дожидается, пока они с оператором уйдут, и подходит к мистеру Льюису.

– Вы совсем из ума выжили? – спрашивает он.

– Это еще почему? Потому что сказал правду? – возмущается мистер Льюис.

– Нельзя, черт подери, вот так стучать в прямом эфире. Вы же понимаете, что подписали себе смертный приговор?

– А я эту шпану не боюсь! – восклицает мистер Льюис так, чтобы все слышали. – А сам-то что? Боишься?

– Нет, но я знаю правила игры.

– Я слишком стар для ваших игр. И тебе пора повзрослеть.

– Мистер Льюис, послушайте…

– Нет уж, это ты послушай, мальчик. Я воевал, потом вернулся и пережил еще одну войну здесь. Видишь? – Он приподнимает одну штанину – под ней клетчатый носок натянут на протез. – Потерял ее на войне. А это получил здесь. – Он закатывает рубашку до самых подмышек. От его отечного живота к спине тянется тонкий розовый шрам. – Белые пацаны порезали меня, когда я попил из их фонтанчика. – Он опускает рубашку. – Я сталкивался с проблемами и посерьезнее, чем этот Кинг. Ничего он мне не сделает. А если вдруг прикончит и я умру за правду – так тому и быть.

– Вы не понимаете, – вздыхает папа.

– Все я понимаю. И тебя насквозь вижу. Ходишь тут, бродишь, рассказываешь, что больше не бандит, что пытаешься что-то изменить, но до сих пор веришь во все эти бредовые правила вроде «не стучи». И детей своих тому же учишь, да? Кинг до сих пор держит твою жопу в узде, а ты слишком тупой, чтобы это понять.

– Тупой? Вы называете меня тупым, после того как настучали на гангстеров в прямом эфире?

Нас бросает в пот от знакомого звука сирен: бип-бип.

О боже.

По улице едет патрульная машина со сверкающими мигалками. Она останавливается рядом с папой и мистером Льюисом. Выходят два полицейских – чернокожий и белый. Их руки медленно тянутся к пистолетам.

Нет, нет, нет.

– У нас тут какие-то проблемы? – спрашивает чернокожий, глядя папе в лицо. Он тоже лысый, как папа, но старше, выше, крупнее.

– Нет, сэр, – отвечает папа.

Он вытащил руки из карманов джинсов и держит их на виду.

– Вы уверены? – спрашивает белый коп. Он выглядит моложе чернокожего. – Нам вот так не показалось.

– Мы просто беседовали, офицеры, – говорит мистер Льюис гораздо тише, чем пару минут назад. Он и сам держит руки на виду. Наверное, в детстве с ним тоже проводили беседы родители.

– А мне показалось, что этот молодой человек вас беспокоил, сэр, – говорит чернокожий, по-прежнему глядя на папу.

До сих пор он даже не взглянул в сторону мистера Льюиса. Может, потому что мистер Льюис не в футболке N.W.A[76], не в широких штанах и не в надетой задом наперед кепке, а может, потому что руки у него не забиты татуировками.

– У вас есть с собой удостоверение? – спрашивает папу чернокожий коп.

– Сэр, я уже собирался вернуться в свой магазин…

– Я спросил: у вас есть удостоверение?

У меня дрожат руки. Завтрак, обед и все остальное бурлят у меня в животе, готовые подскочить к горлу. Копы отнимут у меня папу.

– Что происходит?

Я поворачиваюсь. Тим, племянник мистера Рубена, подходит к нам. По другую сторону улицы начинает подтягиваться народ.

– Я достаю удостоверение, – говорит папа. – Оно в заднем кармане. Хорошо?

– Пап… – зову я.

Папа не сводит глаз с полицейского.

– Так, дети, идите в магазин, ладно? Все в порядке.

Но мы не идем.

Папина рука медленно тянется к заднему карману; я смотрю то на его руки, то на руки копов – слежу, не тянутся ли они к пистолетам.

Папа достает свой бумажник – кожаный, с инициалами, который я подарила ему на День отца, – и показывает его копам.

– Вот… Мое удостоверение внутри.

Его голос еще никогда не звучал так растерянно.

Чернокожий полицейский берет у папы бумажник и открывает его.

– О, – произносит он. – Мэверик Картер.

Они с напарником обмениваются взглядами. Потом оба смотрят на меня. У меня замирает сердце.

Они понимают, что я свидетель.

Должно быть, у них есть мое досье с именами родителей. А может, просто проболтались детективы, и теперь весь участок знает наши имена… Или они как-то узнали их от дяди Карлоса… В общем, я не знаю, как это случилось, но это случилось. И если что-то произойдет с папой…

Чернокожий полицейский переводит на него взгляд.

– На землю, руки за спину.

– Но…

– На землю, лицом вниз! – орет он. – Сейчас же!

Папа смотрит на нас. Он молча извиняется за то, что нам приходится это видеть.

Сначала он садится на колени, а потом ничком опускается на землю. Руки за спиной, пальцы переплетены.

Где сейчас та репортерша? Почему это не показывают по новостям?

– Так, офицер, подождите-ка минутку, – вмешивается мистер Льюис. – Мы с ним просто беседовали.

– Сэр, пройдите в помещение, – велит ему белый коп.

– Но он же ничего не сделал! – возмущается Сэвен.

– Парень, уйди в помещение! – рявкает чернокожий коп.

– Нет! Это мой отец, и…

– Сэвен! – кричит папа.

Пусть он и лежит на бетоне, но голос его звучит так властно, что Сэвен замолкает.

Чернокожий полицейский обыскивает папу, а его напарник осматривает собравшихся людей. Нас уже довольно много. Мисс Иветт и несколько ее клиенток с полотенцами на плечах стоят в дверях салона красоты. Неподалеку остановилась какая-то машина.

– Так, вы все – идите и занимайтесь своими делами! – говорит белый коп.

– Нет, сэр, – отвечает Тим. – Это и есть наше дело.

Обыскивая папу, чернокожий коп упирается коленом ему в спину. Он проверяет его один раз, второй, третий – прямо как Сто-пятнадцать проверял Халиля – и ничего не находит.

– Ларри, – зовет белый коп.

Чернокожий (видимо, Ларри) оборачивается, а потом, оглядев толпу, убирает колено с папиной спины и встает.

– Поднимайтесь, – командует он.

Папа медленно встает на ноги. Ларри смотрит на меня. Во рту у меня становится кисло. Ларри поворачивается к папе и говорит:

– Я за тобой наблюдаю, приятель. Не забывай об этом.

Папины челюсти сжаты, как тиски.

Копы уезжают. А после уезжает и остановившаяся неподалеку машина; народ расходится по своим делам.

– Все путем, Мэверик! – кричит кто-то.

Папа смотрит в небо и моргает (я всегда так делаю, когда пытаюсь не расплакаться), сжимая и разжимая кулаки. Мистер Льюис кладет ладонь ему на спину.

– Идем, сынок. – И ведет папу мимо нас, в магазин, а Тим идет следом.

– За что они так с папой? – тихо спрашивает Секани.

Он смотрит на нас с Сэвеном, и в глазах у него стоят слезы. Сэвен приобнимает его одной рукой.

– Не знаю, приятель.

А я знаю.

Я иду в магазин. Деванте стоит у кассы и опирается на метлу; на нем уродский зеленый фартук, который папа пытается заставить носить и нас с Сэвеном.

У меня сжимается сердце. Такой же носил и Халиль.

Деванте разговаривает с Кенией; у нее в руках корзина с продуктами. Когда звенит колокольчик на двери, они оба поворачиваются ко мне.

– Йоу, что стряслось? – спрашивает Деванте.

– Это были копы? – подхватывает Кения.

Я замечаю мистера Льюиса и Тима в дверях кабинета. Наверное, папа там.

– Ага, – отвечаю я и иду к нему. Кения с Деванте увязываются за мной и осыпают меня миллионом вопросов, но у меня нет времени им отвечать.

По полу разбросаны бумаги. Папа сгорбился над столом, и спина его поднимается и опускается с каждым вздохом. Он ударяет кулаком по столешнице.

– Дерьмо собачье!

Однажды папа сказал мне, что каждому чернокожему по наследству достается ярость, рожденная в тот миг, когда его предки не смогли защитить свои семьи от произвола рабовладельцев. А еще папа сказал, что нет ничего опаснее этой ярости.

– Выпусти пар, сынок, – лопочет мистер Льюис.

– Пошли они нахрен, эти свиньи! – фыркает Тим. – Они сделали это только потому, что знают о Старр.

Стоп.

Что?

Папа оборачивается. Глаза у него мокрые и припухшие, как от слез.

– Ты это, черт побери, о чем, Тим?

– В ту ночь один из наших видел, как ты с Лизой и дочкой выходил из скорой на месте преступления, – продолжает Тим. – По району поползли слухи. Народ считает, что это она свидетель, о котором передают по новостям.

Вот. Дерьмо.

– Старр, рассчитай Кению, – просит папа. – Деванте, домой полы.

Я иду к кассе мимо Сэвена и Секани.

Все соседи знают.

Я рассчитываю Кению; желудок скрутило узлом. Если об этом знают у нас в районе, значит, совсем скоро слухи выйдут за пределы Садового Перевала. И что тогда?

– Ты это дважды пробила, – говорит Кения.

– А?

– Молоко. Ты пробила его дважды, Старр.

– Ой.

Я отменяю одно молоко и засовываю пачку в пакет. Видимо, сегодня Кения сама готовит для себя и Лирики. Иногда такое случается.

Я пробиваю остальные продукты, беру у нее деньги и даю сдачу. Кения с секунду пристально на меня смотрит, а потом спрашивает:

– Так ты правда была с ним?

Горло сжимается.

– А это имеет значение?

– Имеет, еще какое. Чего тогда молчишь? Прячешься, что ли?

– Не говори так.

– Но так и есть, разве нет?

Я вздыхаю.

– Перестань, Кения. Ты не понимаешь, ясно?

Она складывает руки на груди.

– А что тут понимать?

– Да много чего! – Я не хотела орать, но блин… – Я не могу всем подряд об этом рассказывать.

– Почему?

– Потому! Ты не видела, что копы сделали с моим папой только из-за того, что я свидетель.

– Так ты позволишь им заткнуть себя? Помешать говорить о Халиле? Я думала, он правда для тебя что-то значил.

– Значил! – Больше, чем она в состоянии понять. – Я уже говорила с копами, Кения. Это не помогло. Что мне еще делать?

– На телик иди, не знаю, – фыркает она. – Расскажи всем, что случилось той ночью. С его позиции они эту историю не освещают вообще. А ты позволяешь им его обсирать…

– Стоп… А я, блин, каким боком виновата?

– Ты слышала все, что говорят о нем по новостям, как его называют гангстером и так далее, но знаешь, что это неправда. Будь он одним из твоих дружков-мажоров, ты бы уже давно заступилась за него на телике.

– Ты серьезно?

– Еще как, – кивает она. – Ты променяла его на своих богатеев и прекрасно это знаешь. Ты бы и меня бросила, не тусуйся я рядом со своим братом.

– Неправда!

– Уверена?

Нет.

Кения качает головой.

– И знаешь, что хуже всего? Халиль, которого знала я, тут же полез бы в ящик, если бы мог тебя защитить. А ты ради него на такое не способна.

Ее слова как пощечина. Наотмашь. Она права.

Кения берет свои пакеты.

– Я это к чему, Старр. Будь у меня возможность изменить хотя бы то, что происходит у меня дома с предками, я бы и это сделала. А ты можешь изменить жизнь всего района, но молчишь. Как трусиха.

Она уходит. А за ней и Тим с мистером Льюисом. Тим напоследок поворачивается ко мне и поднимает кулак за «Власть чернокожих». Вот только я не заслужила его поддержки.

Я иду к папе в кабинет. Сэвен стоит у двери, а папа сидит на столе. Рядом с ним Секани – он кивает в ответ на все, что говорит ему папа, но выглядит грустным. Я вспоминаю, как родители беседовали о копах со мной, когда мне было двенадцать. Видимо, папа решил не ждать, пока Секани повзрослеет.

Тут он замечает меня.

– Сэв, иди на кассу. И возьми с собой Секани. Ему пора учиться.

– Ну бли-и-ин, – стонет Секани, и я его прекрасно понимаю. Чем больше знаешь о магазине, тем вероятнее, что тебе в нем придется работать.

Папа хлопает по освободившемуся уголку стола, и я на него запрыгиваю. В кабинете хватает места только для стола и шкафа с бумагами. Стены увешаны фотографиями в рамках: вот свадебное фото родителей перед зданием суда[77], где у мамы большой круглый живот (со мной внутри); рядом на фотках мы с братьями, совсем еще маленькие. Одна из них сделана лет семь назад, когда родители повели нас в торговый центр за семейным портретом. И Сэвен, и Секани одеты в баскетбольные майки, широкие джинсы и тимберленды. Жесть как безвкусно.

– Ты в порядке? – спрашивает папа.

– А ты?

– Буду, – отвечает он. – Просто злюсь, что вы с братьями это видели.

– Все из-за меня…

– Нет, малышка. Это началось задолго до того, как копы узнали о тебе.

– Все равно, когда узнали, легче не стало. – Я смотрю на свои джорданы и болтаю ногами взад-вперед. – Кения назвала меня трусихой, потому что я молчу.

– Она не хотела. Ей сейчас тяжело, вот и все. Кинг каждую ночь лупит Аишу, как боксерскую грушу.

– Но она права. – У меня срывается голос; я вот-вот расплачусь. – Я трусиха. И теперь, после того, что они с тобой сделали, я вообще ни черта не хочу говорить.

– Эй. – Папа приподнимает мою голову за подбородок, вынуждая на него посмотреть. – Не загоняй себя в ловушку. Этого они и добиваются. Не хочешь говорить – не говори, решение твое. Главное – не позволяй никому себя запугивать. Я ведь объяснял тебе, кого надо бояться?

– Никого, только Бога. И тебя с мамой. Особенно когда мама рвет и мечет.

Папа тихо смеется.

– Да. На этом список исчерпан. Тебе некого и нечего бояться. Видишь это? – Он закатывает рукав, обнажая татуировку с моим детским портретом у себя на предплечье. – Что там внизу написано?

– «То, ради чего стоит жить, то, ради чего стоит умереть», – говорю я, не глядя. Я вижу эту надпись всю свою жизнь.

– Вот именно. Вы с братьями – это то, ради чего я живу и готов умереть, и я сделаю все, чтобы вас защитить. – Он целует меня в лоб. – Малышка, если ты хочешь говорить, – говори. А я тебя прикрою.

Двенадцать

Когда он проезжает мимо, я пытаюсь заманить Кира в дом.

Я долго стою и наблюдаю, как он медленно ползет по улице, и только в последний миг до меня доходит, что об этом нужно кого-нибудь предупредить.

– Пап!

Папа отвлекается от сорняков, разросшихся возле болгарского перца.

– Они что, серьезно?

Танк похож на те, которые показывают по новостям в репортажах о войне на Ближнем Востоке. Величиной он с два внедорожника; голубые и белые прожекторы на корпусе освещают улицу почти как дневной свет. Из танка высовывается полицейский в бронежилете и шлеме и выставляет перед собой винтовку.

– Любой, кто нарушит условия комендантского часа, будет незамедлительно арестован, – объявляет оглушающий голос из бронированной машины.

Папа возвращается к сорнякам.

– Бред собачий.

Кир семенит за куском колбасы, которым я размахиваю у него перед мордой, и послушно следует к своему месту на кухне. Потом сидит там, довольно чавкая колбасой и кормом в миске. Когда папа дома, он ведет себя спокойно. Да и мы все, честно говоря, тоже. Если папа дома, значит, мама сможет поспать, Секани перестанет все время дергаться, а Сэвен не будет строить из себя главного. Да и мне, когда он с нами, спится намного лучше.

Папа заходит на кухню и сбивает с рук засохшую грязь.

– Розы умирают. Кир, ты, случаем, на мои розы не писаешь?

Кир сразу оживляется и поднимает голову, но, встретившись взглядом с папой, ее опускает.

– Смотри, чтобы я тебя за этим не поймал. А то кое у кого будут неприятности.

Кир отворачивается.

Я отрываю бумажное полотенце и беру кусок пиццы из коробки на столешнице. За сегодня это уже четвертый. Мама купила две большие пиццы в «Сэлс» по ту сторону шоссе. «Сэлс» держат итальянцы, так что пицца тонкая, хрусткая (есть такое слово?) и вкусная.

– Домашку сделала? – спрашивает папа.

– Ага, – вру я.

Он моет руки в раковине на кухне.

– Контрольные на этой неделе есть?

– Тригонометрия в пятницу.

– Подготовилась?

– Ага. – И снова вранье.

– Хорошо. – Он достает из холодильника виноград. – Кстати, а у тебя старый ноутбук остался? Который был до того, как мы купили тебе этот дорогущий, с фруктом?

Я смеюсь.

– С яблоком. Это эппл, пап. Макбук.

– Ну, стоил он дороже яблок, это я тебе точно скажу. Так что, старый остался?

– Ага.

– Хорошо, тогда отдай его Сэвену и попроси, пусть посмотрит, работает ли он. Я хочу отдать его Деванте.

– Почему?

– Ты у нас по счетам платишь?

– Нет.

– Тогда и отвечать я не обязан.

Так папа соскакивает практически с любого спора. Надо оформить какую-нибудь подписку на дешевый журнал и сказать: «Да, по счетам я плачу, и что?» Впрочем, это не важно.

Доев пиццу, я иду в свою комнату. Папа уже в спальне с мамой. У них включен телик, и оба они лежат на животах на кровати; мама печатает что-то в своем ноуте, закинув одну свою ногу на папину. У мои предков ужасно милые и попсовые отношения. Иногда, глядя на них, я думаю, что в будущем и сама хочу чего-то подобного.

– Все еще злишься на меня из-за Деванте? – спрашивает папа у мамы.

Она молчит и не сводит глаз с ноутбука. Папа морщит нос и загораживает головой экран.

– Все еще злишься? А? Злишься?

Мама смеется и игриво его отталкивает.

– Двинься, приятель. Ничего я не злюсь. Дай лучше виноградину.

Осклабившись, папа скармливает ей ягоду. Ой, все. Мимиметр зашкаливает. Да, они мои родители, но в то же время и мой ОТП[78]. Серьезно.

Папа смотрит, как мама сидит в интернете, и, всякий раз съедая виноградинку сам, угощает маму. Та, наверное, загружает в фейсбук последние семейные фотки – специально для наших родственников из других городов. Интересно только, что она пишет под фотками, когда происходит такое?.. «Секани видел, как копы издеваются над его отцом, но зато оценки у него очень хорошие. #маминагордость». Или «Молитесь о Старр – у нее на глазах убили лучшего друга. И, между прочим, она снова вошла в список лучших спортсменов школы. #радость». Или даже: «По улицам ездят танки, но Сэвен поступил уже в шесть колледжей! #скоровдорогу…»

Я захожу в свою комнату. На столе у меня адский бардак; там же и оба моих ноутбука – старый и новый. Возле старого – пара папиных огромных джорданов. Их желтые подошвы намазаны специальной смесью из моющего средства и зубной пасты, затянуты пищевой пленкой и сохнут под лампой. Эта смесь их очистит, и подошвы засияют как новенькие. Видеть, как это происходит, – почти так же приятно, как пользоваться очищающими полосками для носа. Бо-жест-вен-но.

Да, я сказала папе, что сделала домашку, но на самом деле за нее даже не бралась. Добрых два часа я просидела на тамблере, создавая блог: «Халиль, которого знала я». Моего имени там нет, только фотки Халиля. На первой ему тринадцать, и на голове у него афро. Дядя Карлос повез нас тогда на ранчо «насладиться загородной жизнью», и вот Халиль косится на стоящую рядом лошадь. Помню, как он сказал: «Если она как-то не так шевельнется – я дам деру!»

Под фотографией на тамблере я написала: «Халиль, которого я знала, боялся животных», – и в тегах поставила его имя. Сначала ее лайкнул и репостнул один человек, потом второй, третий. Поэтому я опубликовала больше фоток – к примеру, ту, где нам по четыре и мы сидим в ванне. Наших причиндалов на ней не видно из-за пены, а мое лицо скрыто от объектива. На краю ванны примостилась мисс Розали и улыбается нам, а Халиль улыбается ей в ответ. Я написала: «Халиль, которого я знала, любил пену для ванны почти так же сильно, как свою бабушку».

За два часа загруженные мной фотки лайкнуло и репостнуло несколько сотен человек. Я понимаю, это не то же самое, что выступить в новостях, как предлагала Кения, но надеюсь, что и это поможет. По крайней мере, мне уже становится легче.

Другие люди тоже стали постить что-то про Халиля, загружать его портреты и фотографии, которые показывали по новостям, и я репостнула каждую из них.

Забавно: кто-то запостил старое видео с Тупаком (знаю-знаю, все видео с Тупаком старые), где у него на голове кепка с прямым козырьком, надетая задом наперед (сегодня она смотрелась бы очень круто), а на коленке – какой-то малыш. Тупак расшифровывает фразу Thug Life в точности как рассказывал Халиль: The Hate U Give Little Infants Fucks Everybody – и слово Fucks произносит по буквам, потому что малыш на него смотрит. Когда Халиль объяснял мне это выражение, я вроде как все поняла, однако по-настоящему осознала его только сейчас.

Я беру свой старый ноутбук, и тут на столе жужжит мой мобильник. Мама его уже вернула (Аллилуйя! Спасибо тебе, Чернокожий Иисус!), сказала, это на случай, если в школе снова что-нибудь произойдет. В общем, телефон у меня, а почему – уже дело десятое. Надеюсь, сообщение от Кении, которой я отправила ссылку на свой новый тамблер. Я рассудила, что ей захочется увидеть этот блог, ведь к его созданию меня подтолкнула именно она.

Но это Крис. Он перенял манеру Сэвена и теперь пишет заглавными буквами:

ОМГ!

СМОТРЮ ПРИНЦА

СЕРИЯ ПРО ТО, КАК ПАПА НЕ ВЗЯЛ УИЛЛА С СОБОЙ

ЭТОТ ГОВНЮК СНОВА ЕГО БРОСИЛ

А ТЕПЕРЬ ССОРА С ДЯДЕЙ ФИЛОМ

У МЕНЯ ГЛАЗА ВСПОТЕЛИ

Его можно понять – серия и правда жесть какая грустная.

Я отвечаю:

Сочувствую:(. Но глаза у тебя не потеют. Просто ты плачешь, малыш

Он отвечает:

ЛОЖЬ!

А я пишу:

Врать не обязательно, Крейг. Врать не обязательно.

На что он отвечает:

ТЫ ЧТО, ВСЕРЬЕЗ РЕШИЛА ОТПИСАТЬ МНЕ ЦИТАТОЙ ИЗ «ПЯТНИЦЫ»[79]?

В общем, фильмы из девяностых мы тоже смотрим.

Я пишу:

Ага;)

А он:

Пока, Фелиция!

Я несу ноут в комнату Сэвена и телефон беру с собой, на случай, если Крис захочет законспектировать еще одну серию «Принца из Беверли-Хиллз». Уже в коридоре я слышу монотонное регги, а потом Кендрика Ламара, вступающего с текстом о лицемерии. На нижней койке, опустив голову, сидит Сэвен: дреды свисают ему на глаза, на коленях громоздится разобранный системный блок. А на полу устроился Деванте, по-турецки скрестив ноги и покачивая афро в такт музыке. Со стены на них смотрит зомби-версия Стива Джобса, рядом с которым красуются супергерои и плакат «Звездных войн».

С нижней койки свисает слизеринское одеяло, которое я уже давно хочу свистнуть. Мы с Сэвеном фанаты ГП, только неправильные – нам больше нравятся фильмы, чем книги. Мы подсадили на них и Халиля с Наташей. Когда мы жили в муниципальном квартале[80] Кедровой Рощи, мама купила первый фильм за доллар в секонд-хенд-барахолке. Мы с Сэвеном сразу прописались в Слизерине, потому что там учились одни богачи. Когда растешь в муниципальной квартире с одной спальней, кажется, что на свете нет ничего лучше денег.

Сэвен достает из системного блока серебристую коробочку с дисководом и изучает ее.

– Да он почти новый.

– Чем занимаешься? – спрашиваю я.

– Большой Дэ попросил починить его комп. Нужно новый дивидишник поставить. Он спиратил столько дисков, что просто сжег старый.

Мой брат – неофициальный компьютерный эксперт Садового Перевала. Бабульки, гангстеры и все остальные платят ему за починку компов и телефонов, и он неплохо на этом зарабатывает.

У ножки кровати лежит черный мусорный пакет с одеждой, который кто-то подбросил к нам во двор. Мы с братьями нашли его, когда вернулись из магазина. Сначала мы решили, что это вещи Деванте, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что принадлежат они Сэвену. Эти вещи были в доме его матери.

Позвонив Аише, Сэвен выяснил, что она его выгоняет, «потому что Кинг так велел».

– Сэвен, мне так жаль…

– Все норм, Старр.

– Она не имела права…

– Я же говорю, все норм. – Он поднимает на меня взгляд. – Не парься, ладно?

– Ладно, – говорю я, и тут вибрирует мой телефон.

Я отдаю ноут Деванте и проверяю, от кого эсэмэс. Кения так и не ответила, а пишет мне Майя.

Ты на нас злишься?

– Это для чего? – спрашивает Деванте, уставившись на ноутбук.

– Папа решил отдать его тебе. Только сначала его должен посмотреть Сэвен, – поясняю я и отвечаю Майе:

Сама как думаешь?

– А зачем он мне его отдает? – спрашивает Деванте.

– Может, хочет посмотреть, умеешь ли ты им пользоваться, – говорю я.

– Конечно, умею, – фыркает Деванте и пинает хихикающего Сэвена.

Телефон жужжит трижды.

Ответ от Майи:

Точно злишься

Может, соберемся втроем и поговорим?

Последнее время я чувствую между нами какой-то напряг.

Типичная Майя. Когда мы с Хейли ссоримся, она вечно пытается нас помирить. Но ей пора понять, что на этот раз попсового воссоединения не будет. Я отвечаю:

Ок. Напишу, когда буду у дяди.

Издалека доносится пулеметная очередь. Я вздрагиваю.

– Чертовы пулеметы, – доносится из коридора папино ворчание. – Народ решил, что тут сраный Иран, что ли?

– Не ругайся, пап! – кричит Секани из зала.

– Прости, приятель. Добавлю доллар в твою банку.

– Два доллара! Ты еще слово на «ч» сказал.

– Лады, два. Старр, поди-ка на секунду в кухню.

На кухне мама говорит по телефону своим «официальным» голосом.

– Да, мэм. Мы хотим того же. – Она замечает меня. – А вот и наша любимая дочурка. Вы могли бы немного подождать? – Мама прикрывает трубку. – Это окружной прокурор. Она хочет поговорить с тобой на неделе.

Чего-чего, а этого я не ожидала.

– О…

– Ага. Слушай, малыш, если тебе некомфортно…

– Очень. – Я смотрю на папу, и он кивает. – Но я это сделаю.

– О. – Мама переводит взгляд с меня на папу и обратно. – Хорошо. Если так, то ладно. Но мне кажется, сначала надо встретиться с мисс Офрой и, может быть, даже принять ее предложение о защите твоих интересов.

– Определенно, – кивает папа. – Я этим чинушам из прокуратуры не доверяю ни на йоту.

– Так что, может, завтра встретимся с мисс Офрой, а в другой день – с прокурором? – предлагает мама.

Я беру пиццу и откусываю кусочек. Она уже остыла, но остывшая пицца даже вкуснее.

– То есть два дня без школы?

– О нет, в школу ты пойдешь, – качает головой мама. – И чего это ты напала на пиццу? А салат кто будет есть?

– Она же с овощами. Тут куча перчиков.

– Такие маленькие не считаются.

– Считаются. Если дети считаются людьми, то и маленькие перчики считаются овощами.

– Со мной твои трюки не пройдут. Значит, завтра мы встретимся с мисс Офрой, а в среду – с прокуроршей. Идет?

– Ага, только вот затея со школой мне не нравится.

Мама убирает руку с трубки.

– Извините за задержку. Мы приедем к вам в среду утром.

– А пока скажите своим дружкам – господину мэру и начальнику полиции, – пусть выведут свои сраные танки из моего района, – громко произносит папа. Мама прогоняет его, и он выходит в коридор. – Учат тут нас мирно себя вести, а сами разъезжают себе на танках, как будто у нас тут чертова война.

– Два доллара, пап, – кричит Секани.

Мама кладет трубку, и я продолжаю:

– Если пропущу денек, ничего страшного не случится. Не хочу пока в школу. Вдруг там снова начнутся эти бредовые протесты. – Не удивлюсь, если Реми всю неделю будет срывать занятия, прикрываясь Халилем. – Мне нужна всего-то пара деньков. – Мама вскидывает брови. – Ну ладно, полтора. Пожалуйста!

Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

– Посмотрим. Но братьям ни слова, понятно?

В общем, она согласилась, хоть и не напрямую. Но лично мне этого достаточно.

Однажды на службе пастор Элдридж сказал: «Описать веру можно лишь как восхождение к ней». Во вторник звенит будильник, и, не вставая с постели, я восхожу к вере в то, что сегодня мама не заставит меня тащиться в школу.

Продолжая цитировать пастора Элдриджа: «Аллилуйя! Когда Бог спускается к нам, он ясно дает это понять». Сначала меня не будит мама. Я продолжаю лежать и слушаю, как все собираются по своим делам. Секани решает, что надо на меня настучать.

– За нее не волнуйся, – отвечает ему мама. – Волнуйся за себя.

Из телевизора в зале орут утренние новости, а мама ходит по дому и что-то напевает. Когда упоминают Халиля и Сто-пятнадцать, звук вдруг становится намного тише и прибавляет в громкости лишь тогда, когда речь заходит о политике.

Под подушкой жужжит телефон. Я достаю его. Кения наконец-то соизволила ответить мне по поводу нового блога на тамблере. Я столько часов ждала от нее ответа, а в итоге получила лишь короткое:

Нормас

Я закатываю глаза. Большего комплимента от нее ждать не приходится. В ответ я пишу:

Я тоже тебя люблю

И что она отвечает?

Знаю:)

Ребенок, ей-богу. Отчасти мне хочется знать, не потому ли она вчера молчала, что дома у нее разгорелся очередной скандал. Папа говорил, что Кинг по-прежнему бьет Аишу, а иногда и Кению с Лирикой. Кения не из тех, кто будет сама о таком рассказывать, а потому я спрашиваю:

Все в порядке?

Да как обычно, – отписывает она.

Кратко, но емко. Я мало чем могу помочь, поэтому просто напоминаю ей:

Если что, я рядом

И что она отвечает?

Еще б ты не была!

Видите? Ребячество.

Вот что странно: прогуливая занятия, всегда думаешь о том, что бы сейчас делал в школе. В восемь мы с Крисом, наверное, встретились бы на истории (по вторникам это наш с ним первый урок), а потому я решаю ему написать.

Не иду сегодня в школу

Через две минуты он отвечает:

Приболела? Хочешь, поцелую, и все пройдет? Подмигиваю два раза

Он так и написал «подмигиваю два раза», вместо двух подмигивающих эмодзи. Признаюсь, это заставляет меня улыбнуться. В ответ я пишу:

А если я заразная?

А он отвечает:

Не важно. Поцелую где захочешь. Подмигиваю два раза

Я пишу:

Это что, подкат такой?

Он отвечает меньше чем через минуту:

Это все, что захочешь. Люблю тебя, Принцесса из Беверли-Хиллз

Пауза. Слово на «л» застает врасплох, точно у меня перехватили баскетбольный мяч возле самой корзины. Ошибки на поле так выбивают меня из колеи, что я потом всю неделю недоумеваю, как такое могло произойти.

Да, «люблю тебя» Криса вызывает ровно те же чувства, но долго размышлять над ответом нельзя: молчание – само по себе ответ. Время уходит, нужно что-то написать…

Но что?

Не говоря «я» перед «люблю тебя», можно снизить градус ответственности. Серьезно, «люблю тебя» и «я тебя люблю» – разные вещи. Та же команда с другими игроками. В «люблю тебя» игроки не так агрессивны и навязчивы, как в «я тебя люблю». Конечно, иногда и «люблю тебя» может застать врасплох, но позорного слэм-данка от него не дождешься. Максимум – неплохого броска в прыжке.

Проходит две минуты. Я должна что-то ответить.

Тоже тебя люблю.

Эта фраза звучит чуждо, как испанское слово, которое я еще не выучила. Впрочем, забавно, как легко она мне дается.

В ответ я получаю подмигивающее эмодзи.

«Право на правду» находится в бывшем «Тако-Белле»[81] на бульваре Магнолий, между автомойкой и кредитной конторой. Когда-то папа каждую пятницу водил сюда нас с Сэвеном и покупал нам тако за девяносто девять центов, крендельки с корицей и один напиток на двоих. Это было как раз перед тем, как он угодил за решетку, и денег у него тогда почти не было. Обычно он просто смотрел, как мы едим. Иногда просил менеджера, одну из маминых подружек, присмотреть за нами, а сам шел в кредитную контору. Когда я выросла и поняла, что подарки не появляются из ниоткуда, до меня дошло, что папа всегда ходил туда перед нашими днями рождения и Рождеством.

Мама звонит в дверь «Права», и мисс Офра приглашает нас внутрь.

– Простите, – произносит она, закрывая дверь. – Сегодня я одна.

– О, а где ваши коллеги? – спрашивает мама.

– Одни проводят круглый стол в Садовом Перевале, другие участвуют в митинге на Гвоздичной улице, где убили Халиля.

Странно слышать, как решительно мисс Офра произносит «убили Халиля». Она не выбирает слов и ничуть не колеблется.

Бывший ресторан теперь почти полностью занят офисными кабинками. Стены здесь завешаны постерами почти так же густо, как в комнате Сэвена. Только эти плакаты, скорее, в папином вкусе: тут и Малкольм Икс с ружьем у окна, и Хьюи Ньютон в тюрьме с кулаком, поднятым за «Власть чернокожих», и фотографии «Черных пантер» (на одной они митингуют, на другой раздают детям завтраки).

Мисс Офра ведет нас в кабинку у окошка бывшей автомобильной кассы, и самое забавное, что на столике у нее стоит стаканчик из «Тако-Белла».

– Большое спасибо, что пришли, – говорит она. – Я была очень рада, что вы мне все-таки позвонили, миссис Картер.

– Прошу вас, называйте меня Лизой. Давно вы здесь?

– Почти два года. И да, время от времени к моему окошку подъезжает какой-нибудь шутник и просит продать ему чалупу[82].

Мы смеемся. Звенит звонок.

– Наверное, это мой муж, – поясняет мама. – Он как раз ехал сюда.

Мисс Офра уходит, и вскоре по офису разносится эхо папиного голоса; они возвращаются вдвоем. Папа берет стул из соседней кабинки и из-за нехватки места ставит его в проходе, поперек кабинки мисс Офры.

– Простите, что опоздал. Устраивал Деванте к мистеру Льюису.

– К мистеру Льюису? – переспрашиваю я.

– Ага. Решил отправить ему в помощь Деванте, пока я здесь. За этим старым дураком нужен глаз да глаз. И додумался же он стучать на гангстеров в прямом эфире…

– Это тот джентльмен, который говорил в интервью о Королях? – уточняет мисс Офра.

– Ага, он самый, – кивает папа. – Он владеет парикмахерской по соседству с моим магазином.

– О да! Это интервью понаделало шуму. В сети у него уже почти миллион просмотров.

Так я и знала. Мистер Льюис стал мемом.

– Для такой честности нужно большое мужество. И на похоронах Халиля я говорила вполне серьезно, Старр: было очень смело с твоей стороны предстать перед полицией.

– Я себя смелой не чувствую. – Я не могу врать, пока со стены на меня смотрит Малкольм Икс. – Потому что не болтаю на телике, как мистер Льюис.

– Но это ведь хорошо, – возражает мисс Офра. – Мистер Льюис действовал импульсивно, из злости и негодования, но в таком важном деле, как дело Халиля, говорить необходимо осторожно и обдуманно. – Она переводит взгляд на маму. – Вы сказали, вчера вам звонила прокурор?

– Да. Завтра она хочет встретиться со Старр.

– Логично. Дело передали в прокуратуру, и теперь его представят перед большой коллегией присяжных.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Присяжные решат, выдвигать ли обвинения Крузу.

– И Старр должна будет давать показания перед присяжными, – говорит папа.

Мисс Офра кивает.

– Этот процесс несколько отличается от обычного судебного разбирательства. Не будет ни судьи, ни адвоката со стороны защиты, и вопросы Старр будет задавать окружной прокурор.

– А что, если я не смогу ответить на все?

– В каком смысле? – спрашивает мисс Офра.

– Я… про пистолет в машине. По новостям сказали, что в машине был пистолет и что это все меняет. Но я правда ничего о нем не знала.

Мисс Офра открывает лежащую на столе папку, достает оттуда кусок бумаги и передает мне. Это фотография черной щетки Халиля, которой он причесывался в машине.

– Это и есть так называемый пистолет, – объясняет мисс Офра. – Круз утверждает, что увидел щетку в двери машины и решил, что Халиль тянется к ней. А ее черную и толстую ручку он принял за рукоятку оружия.

– И Халиль был достаточно черным, – добавляет папа.

Щетка. Халиля убили из-за гребаной щетки для волос.

Мисс Офра убирает фотографию обратно в папку.

– Будет интересно посмотреть, что об этом скажет его отец в сегодняшнем интервью.

Погодите.

– Интервью? – переспрашиваю я.

Мама ерзает на стуле.

– Э-э… Вечером отец полицейского будет давать интервью по телевидению.

Я перевожу взгляд с нее на папу и обратно.

– И мне об этом решили не говорить?

– Говорить тут не о чем, малышка, – вздыхает папа.

Я перевожу взгляд на мисс Офру.

– То есть его отец может поведать всему миру, как это выглядело со стороны его сына, а я не могу рассказать, как это выглядело с нашей? Он же убедит всех, что жертва тут – Сто-пятнадцать.

– Не обязательно, – качает головой мисс Офра. – Иногда такие интервью имеют для полиции неприятные последствия. И потом, суд общественности здесь роли не играет. Все решит большая коллегия присяжных. Если они рассудят, что доказательств достаточно, – а я надеюсь, что так оно и будет, – то офицеру Крузу выдвинут обвинения. А потом его будут судить.

– Если, – повторяю я.

В комнате повисает неловкая тишина. Голос Сто-пятнадцать – его отец, а голос Халиля – я. Люди узнают его версию случившегося, только если я о ней расскажу.

Я смотрю в окошко, как в автомойке по соседству чистят машину. Из шланга льется вода, и солнечный свет окрашивает ее радугой, как это было шесть лет назад, незадолго до того как пуля отняла у Наташи жизнь.

Я поворачиваюсь к мисс Офре.

– Когда мне было десять, у меня на глазах убили мою лучшую подругу.

Забавно, как легко теперь произносить слово убили.

– Ох… – выдыхает мисс Офра, откинувшись на спинку кресла. – Я не… Мне очень жаль, Старр.

Опустив взгляд, я тереблю свои пальцы. Глаза застилают слезы.

– Я пыталась об этом забыть, но до сих пор все помню. Выстрелы, выражение Наташиного лица. Полиция так и не выяснила, кто это сделал. Наверное, им было все равно… И все-таки это важно. Она важна. – Я смотрю на мисс Офру, но почти не вижу ее за пеленой слез. – И я хочу, чтобы все знали: Халиль тоже важен.

Мисс Офра моргает. Часто.

– Конечно, я… – Она прочищает горло. – Я хочу представлять твои интересы, Старр. Причем безвозмездно.

Мама кивает, и ее глаза тоже наполняются слезами.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы тебя услышали. Потому что не только Халиль и Наташа важны, но и ты тоже. Ты и твой голос. Для начала я организую тебе интервью на телевидении. – Мисс Офра переводит взгляд на моих родителей. – Если вы, конечно, не против.

– Если ее личность останется в секрете, то не против, – говорит папа.

– С этим проблем быть не должно, – кивает мисс Офра. – Мы сделаем все, чтобы ее защитить.

Со стороны папы доносится тихое жужжание. Он достает телефон и отвечает. Человек на другом конце что-то кричит, но слов не разобрать.

– Эй, Ванте, успокойся. Повторить можешь? – Выслушав ответ, папа тут же поднимается на ноги. – Уже иду. Скорую вызвал?

– Что случилось? – спрашивает мама.

Он жестом зовет нас за собой.

– Оставайся с ним, ладно? Мы уже едем.

Тринадцать

Левый глаз мистера Льюиса распух так, что не открывается, на рубашку из раны на щеке капает кровь, однако он отказывается идти в больницу.

Папин кабинет превратился в приемную врача: мама склонилась над пострадавшим, а папа ей помогает. Я наблюдаю за ними, стоя в дверях, а Деванте ушел в торговый зал.

– Повалить меня смогли только впятером, – фыркает мистер Льюис. – Впятером! Пять молодчиков на одного старика. Представляете?

– Представляем и не понимаем, как вы вообще остались в живых, – замечаю я. Короли стукачей не бьют, а сразу отправляют в могилу.

Мама наклоняет голову мистера Льюиса и осматривает порез у него на щеке.

– Старр права. Вам очень повезло, мистер Льюис. Даже швы не нужны.

– Этот мне сам Кинг оставил, – гордо объясняет он. – Не осмеливался подойти, пока остальные меня не повалили. Треклятый уродец, как две капли мишленовский толстяк[83].

Я усмехаюсь.

– Это не смешно, – хмурится папа. – Я же говорил, что они за вами придут.

– А я тебе говорил, что ни черта их не боюсь! И уж тем более если это все, на что они способны!

– Нет, это далеко не все. Вас могли прикончить.

– Они не меня убить хотят! – Мистер Льюис тычет своим толстым пальцем в мою сторону, но смотрит мимо, на Деванте. – Лучше за него переживай! Я упрятал его до того, как они приперлись, но Кинг разнюхал, что ты ему помогаешь, и если найдет его, то убьет на месте.

Деванте, округлив глаза, пятится. Однако в следующий миг папа подскакивает к нему и, схватив за шею, прижимает к холодильнику.

– Что ты, мать твою, наделал?

Деванте брыкается и извивается, пытаясь ослабить папину хватку.

– Пап, хватит!

– Помолчи! – Он не сводит глаз с Деванте. – Я привел тебя в свой дом, а ты мне врешь? Кинг не стал бы убивать тебя просто так. Что ты натворил?

– Мэв-рик! – цедит мама. – Отпусти его. Пока ты его душишь, он ничего рассказать не сможет.

Папа убирает руки, и Деванте, согнувшись пополам, жадно глотает воздух.

– Не смейте ко мне прикасаться! – выплевывает он.

– А то что? – мрачно усмехается папа. – Давай лучше выкладывай.

– Блин, мужик, да ничего такого… Просто у Кинга поехала крыша.

Мне в это не верится.

– Что ты сделал? – спрашиваю я.

Деванте сползает на пол, силясь восстановить дыхание. Несколько секунд он очень быстро моргает, потом морщится и вдруг заливается слезами, как ребенок.

Я не знаю, что еще делать, поэтому сажусь перед ним на корточки. Когда Халиль плакал из-за мамы, я приподнимала его голову. А потом поднимаю и голову Деванте.

– Все нормально, – говорю я.

С Халилем это всегда срабатывало. Срабатывает и с Деванте. Чуть успокоившись, он говорит:

– Я стащил у Кинга пять штук.

– Мать твою! – ревет папа. – Какого хрена, чувак?

– Я хотел увезти отсюда семью! Я собирался разобраться с чуваками, которые прикончили Дэлвина, но знал, что Послушники откроют на меня охоту. Мне самому уже был подписан смертный приговор, но я не хотел, чтобы это коснулось мамы с сестрами. Так что я купил им билеты на автобус и помог уехать из города.

– Вот почему мы не можем дозвониться твоей матери, – догадывается мама.

Слезы стекают по его губам.

– Она все равно не хотела меня видеть. Выставила из дому еще до отъезда. Сказала, из-за меня их всех поубивают. – Деванте смотрит на папу. – Простите, Большой Мэв. Я должен был сказать вам правду. Но я передумал убивать тех типов, и теперь Кинг хочет убить меня. Пожалуйста, не сдавайте меня ему. Я сделаю все, что скажете. Пожалуйста!

– Пусть только попробует! – Мистер Льюис, хромая, выходит из папиного кабинета. – Чтобы помог этому мальчику, Мэверик!

Папа смотрит в потолок, словно хочет выругаться на Бога.

– Папуль, – прошу я.

– Ладно, все. Идем, Ванте.

– Большой Мэв, – шепчет Деванте. – Простите меня, пожалуйста…

– Не поведу я тебя к Кингу, но отсюда тебе надо убраться. Немедленно.

Сорок минут спустя мы с мамой паркуемся за папой и Деванте перед домом дяди Карлоса. Меня удивило, что папа знает, как сюда ехать. Здесь он с нами не бывает никогда. Ни-ко-гда. Ни на праздники, ни на дни рождения. Не хочет, наверное, лишний раз связываться с бабулей.

Мы с мамой выходим из ее машины, а папа с Деванте – из своей.

– Ты решил привезти его сюда? – спрашивает мама. – Домой к моему брату?

– Ага, – как ни в чем не бывало отвечает папа.

Дядя Карлос выходит из гаража, вытирая испачканные маслом руки красивым полотенцем тети Пэм. Его не должно быть дома. Сейчас середина рабочего дня, а он никогда не берет больничных. Он перестает вытираться, но костяшки одной руки у него все еще темные.

Деванте щурится от солнца и оглядывается так, словно мы привезли его на другую планету.

– Черт, Большой Мэв… Эт мы где?

– Где это мы, – исправляет его дядя Карлос и протягивает руку. – Карлос. А ты, должно быть, Деванте.

Деванте тупо смотрит ему на руку. Манеры у него ни к черту.

– Откуда вы знаете мое имя?

Дядя Карлос неловко опускает руку.

– Мэверик рассказал мне о тебе. Мы с ним решили привезти тебя сюда.

– Ого! – с глухим смешком удивляется мама. – Вы с Мэвериком решили его привезти? – Она косится на папу. – Удивлена, что ты вообще знаешь, как сюда ехать, Мэверик.

У папы раздуваются ноздри.

– Потом поговорим.

– Ну, идем, – зовет дядя Карлос. – Покажу тебе твою комнату.

Деванте пялится на дом круглыми, как блюдца, глазами.

– Вы чем это занимаетесь, что у вас такой домище?

– Блин, и любишь же ты совать нос не в свои дела, – фыркаю я.

Дядя Карлос посмеивается.

– Все хорошо, Старр. Моя жена – хирург, а я – детектив.

Деванте замирает. Потом поворачивается к папе.

– Эй, какого хрена? Вы меня к копу привезли?

– Следи за языком, – отвечает папа. – Я привез тебя к тому, кто в самом деле хочет тебе помочь.

– Но он же коп! Если мои кенты[84] об этом прознают, то решат, что я стукач.

– Раз ты от них прячешься, значит, никакие они тебе не кенты, – замечаю я. – Плюс дядя Карлос не просит тебя стучать.

– Она права, – кивает дядя Карлос. – Просто Мэверик очень хотел вывезти тебя из Садового Перевала.

Мама фыркает. Громко.

– Когда он рассказал нам о твоем положении, мы захотели помочь, – продолжает дядя Карлос. – И, похоже, тебе нужна наша помощь.

Деванте вздыхает.

– Слушайте, не круто все это…

– Я в отпуске, – перебивает его дядя Карлос. – Так что не волнуйся, допрашивать я тебя не буду.

– В отпуске? – повторяю я. Это объясняет спортивные штаны в разгар рабочего дня. – А чего тебя в отпуск-то отправили?

Дядя Карлос переводит взгляд на маму, и та, вероятно думая, что я не вижу, быстро качает головой.

– Не волнуйся об этом, зайчонок, – говорит он, приобнимая меня одной рукой. – Мне уже давно пора отдохнуть.

Но все очевидно. Его отправили в отпуск из-за меня.

На пороге нас встречает бабуля. Зная ее, я уверена, что все это время она наблюдала за нами в окно. Скрестив руки на груди, она затягивается сигаретой и, глядя на Деванте, выдыхает дым в потолок.

– А это еще кто такой?

– Деванте, – отвечает дядя Карлос. – Он поживет у нас.

– Что значит «поживет у нас»?

– То и значит. Он ввязался в неприятности в Садовом Перевале и какое-то время переждет здесь.

Бабуля ядовито фыркает, и я понимаю, у кого этому научилась мама.

– Небольшие проблемы, значится? Говори правду, пацан. – Она подозрительно смотрит на Деванте и тихонечко спрашивает: – Небось на тот свет кого отправил, а?

– Мам! – одергивает ее мама.

– Что? Имею право спросить, пока вы не оставили меня ночевать в одном доме с убийцей! Хочется знать, проснусь я мертвой или нет.

– Что за… Нельзя проснуться мертвой, – говорю я.

– Ты меня поняла, кроха. – Она пропускает нас в дом. – А то проснешься в раю – и гадай потом, что случилось!

– Уж вас-то в раю никто не ждет, – бормочет папа.

Дядя Карлос показывает Деванте дом. Его новая комната по размеру больше наших с Сэвеном вместе взятых. Даже как-то неправильно, что из вещей у него с собой один только рюкзак. Когда мы спускаемся на кухню, дядя Карлос просит отдать этот рюкзак ему.

– В моем доме несколько правил, – говорит он. – Первое – соблюдать правила. Второе, – он достает из рюкзака пистолет, – никакого оружия и наркотиков.

– Ты ведь не носил его ко мне домой, Ванте? – хмурится папа.

– Черт, да Кинг по-любому назначил награду за мою башку. Как же я без ствола?

– Правило третье, – перебивает дядя Карлос. – Никаких ругательств. У меня два ребенка, одному восемь, другой три. Им такое слышать не нужно.

Потому что они и без того наслушаются ругани от бабули. У Эйвы теперь новое любимое выражение – «Черт возьми!».

– Правило четвертое, – продолжает дядя Карлос, – ты должен учиться.

– Да блин, – стонет Деванте. – Я уже говорил Большому Мэву, что не могу вернуться в школу в Саду.

– Мы знаем, – говорит папа. – Когда свяжемся с твоей мамой, то запишем тебя на онлайн-программу. А пока с тобой позанимается мама Лизы. Она была учительницей, так что поможет тебе закончить учебный год.

– Черта с два! – ворчит бабуля. Ее не видно, но то, что она подслушивает, никого не удивляет.

– Мам, хватит подслушивать! – вздыхает дядя Карлос.

– А ты не подписывай меня на всякую херню!

– И не ругайся.

– Еще раз скажешь, что мне делать, и доиграешься.

Шея и лицо дяди Карлоса покрываются красными пятнами.

Звенит звонок в дверь.

– Карлос, открой, – кричит бабуля.

Он поджимает губы и идет в прихожую. А когда возвращается, я слышу, как он с кем-то разговаривает. Этот кто-то смеется, и я узнаю его заразительный смех.

– Смотрите, кого я нашел, – объявляет дядя Карлос.

За ним стоит Крис в белой уильямсоновской рубашке-поло и песочного цвета шортах. На ногах у него красно-черные двенадцатые джорданы, которые Эм-Джей[85] носил в финале девяносто седьмого. Крису они очень идут. А может, у меня просто фетиш на джорданы.

– Привет. – Он улыбается, не показывая зубы.

– Привет. – Я тоже улыбаюсь, напрочь позабыв, что здесь папа и у меня могут быть большие проблемы. Впрочем, о его присутствии я вспоминаю секунд через десять, потому что он подает голос:

– Ты кто?

Крис протягивает ему руку.

– Кристофер, сэр. Приятно с вами познакомиться.

Папа осматривает его с головы до пят.

– Ты что, знаком с моей дочерью?

– Ага, – протяжно произносит Крис, а потом переводит взгляд на меня. – Мы вместе учимся в Уильямсоне?..

Я киваю. Хороший ответ.

Папа складывает руки на груди.

– Не понял, учитесь или не учитесь? Ты как будто не совсем уверен.

Пока папа сурово пялится на Криса, мама быстро его обнимает.

– Как дела, солнышко? – спрашивает она.

– Хорошо. Я не хотел вам мешать, просто Старр сегодня не было в школе, а я заметил вашу машину и зашел спросить, все ли в порядке.

– Все нормально, – кивает мама. – Передавай родителям привет. Как они?

– Погодите-ка, – встревает папа. – Вы все явно знаете этого паренька. Так почему мне о нем никто не рассказывал?

Чтобы заступиться за Халиля, мне потребуется много мужества. Почти так же много, как и для того, чтобы рассказать своему враждебному чернокожему папе о своем белом бойфренде. И если сейчас я не смогу заступиться за Криса, то уж тем более не сумею заступиться за Халиля.

Папа всегда учил меня никого не бояться и говорить все как есть. В том числе и ему.

Так что я отвечаю:

– Он мой парень.

– Парень? – повторяет папа.

– Да, ее парень! – снова вопит откуда-то бабуля. – Крис, малыш, привет!

Крис озадаченно оглядывается.

– Э-э, здрасьте, мисс Монтгомери.

Бабуля была первой, кто узнал про Криса, как и подобает умелой шпионке. Тогда она сказала мне: «Гуляй, моя хорошая, не стесняйся», – и рассказала пару историй о своих похождениях, о которых мне лучше было бы не знать.

– Какого черта, Старр? – хмурится папа. – Ты встречаешься с белым пацаном?

– Мэверик! – одергивает его мама.

– Успокойся, Мэверик, – говорит дядя Карлос. – Он славный парень и хорошо с ней обращается. Это же главное, разве нет?

– Ты тоже знал? – Папа смотрит на меня, и в глазах его читается смесь злости и боли. – Ему ты сказала, а мне нет?

Вот что случается, когда у тебя два папы. Рано или поздно ты обидишь одного из них и будешь чувствовать себя отвратно.

– Давай выйдем, – строго говорит мама. – Быстро.

Папа сердито косится на Криса и вслед за мамой идет на задний двор. И хотя двери там из толстого стекла, я все равно слышу, как она на него кричит.

– Ладно, Деванте, – говорит дядя Карлос. – Пойдем, я покажу тебе подвал и стиральную машинку.

Деванте окидывает Криса взглядом.

– Парень, значит? – усмехается он и поворачивается ко мне. – Можно было догадаться, что у тебя бойфренд белый. – А потом уходит за дядей Карлосом.

И как, блин, это понимать?

– Прости, – говорю я Крису. – Мой папа ужасно себя повел.

– Могло быть и хуже. Хорошо хоть не убил.

И то правда. Я жестом приглашаю его сесть за стол, а сама занимаюсь напитками.

– А что это за парень с твоим дядей? – спрашивает Крис.

Содовой у тети Пэм не водится. Только сок и вода – обычная и газированная. Впрочем, я уверена, что у бабули в комнате есть заначка «Спрайта» или «Колы».

– Деванте, – отвечаю я и беру две маленькие пачки яблочного сока. – Он впутался в неприятности с Королями, поэтому папа привез его пожить с дядей Карлосом.

– А чего это он так на меня пялился?

– Смирись уже, Мэверик. Да, он белый! – доносится с заднего двора мамин голос. – Белый, белый, белый!

Крис краснеет. И краснеет, и краснеет, и краснеет.

Я протягиваю ему пачку сока.

– Именно поэтому Деванте так на тебя смотрел. Ты белый.

– Окей? – произносит он вопросительно. – Это что, тоже какой-то прикол чернокожих, который мне не понять?

– Если честно, малыш, услышь я такие слова от кого-нибудь другого – я бы жутко выбесилась.

– Какие слова? «Прикол чернокожих»?

– Ага.

– А разве это не оно?

– Не совсем, ведь не только чернокожие так говорят. Аргументы могут звучать по-разному, но суть всегда одна. Возьмем хоть твоих родителей. Разве они не были против, что мы встречаемся?

– Ну не сказать, чтобы против, но мы это обсудили.

– Значит, «прикол» не только чернокожих, верно?

– Справедливо.

После, сидя за столом, я слушаю подробный пересказ Криса о том, что происходило сегодня в школе. Бастовать никто не решился, поскольку возле школы патрулировала полиция, готовая чуть что применить силу.

– Хейли с Майей про тебя спрашивали, – говорит Крис. – Я сказал, что ты заболела.

– Могли бы написать и спросить сами.

– Думаю, им стыдно за вчерашнее. Особенно Хейли. Ох уж этот белый стыд. – Он подмигивает мне.

Я смеюсь. Мой белый парень говорит о белом стыде.

Мама орет:

– И мне очень понравилось, как ты настоял на том, чтобы вывезти из Садового Перевала чужого ребенка, а собственных вывозить не хочешь – пускай горят в этом аду!

– Хочешь, чтобы они жили в пригороде во всей этой фальши? – фыркает папа.

– Любимый, даже если это фальшь, я с радостью променяю ее на твою реальность. Меня уже от всего этого тошнит! Дети учатся здесь, и в церковь ходят здесь, и друзья их здесь. Мы даже можем позволить себе переезд, но ты хочешь оставаться в грязи!

– Потому что в Садовом Перевале к ним не будут относиться как к черт знает кому.

– Да ведь уже относятся! Погоди еще, скоро Кинг устанет искать Деванте и решит заняться кем-нибудь другим. Как думаешь, за кем он придет? За нами!

– Я же сказал: я с ним разберусь, – говорит папа. – Переезжать мы никуда не будем. Даже не обсуждается.

– О, неужели?

– Ужели.

Крис натянуто улыбается.

– Неловко-то как.

Мои щеки пылают, и я рада, что из-за смуглой кожи этого не видно.

– Ага. Кошмар.

Он берет меня за руку и по очереди касается кончиков моих пальцев своими. А после, сцепив наши ладони, раскачивает их туда-сюда.

Папа заходит в дом и хлопает дверью, а потом яростно таращится на наши с Крисом руки. Крис меня не отпускает. Плюс одно очко моему бойфренду.

– Старр, с тобой мы поговорим позже, – произносит папа и с этими словами уходит прочь.

– Если бы это был ромком, – говорит Крис, – ты бы была Зои Салданой, а я – Эштоном Кутчером.

– А?

Он потягивает сок.

– Старый такой фильмец, «Угадай, кто?» называется. Наткнулся на него пару недель назад, когда болел. Там Зои Салдана встречалась с Эштоном Кутчером, а ее отцу не понравилось, что она мутит с белым. Про нас, в общем.

– Только у нас не комедия, – замечаю я.

– А могла бы быть.

– Это вряд ли. Но забавно, что ты смотрел ромком.

– Эй! – притворно оскорбляется он. – Фильм угарный. Скорее даже комедия, чем ромком. Папу там играет Берни Мак. Он очень крутой, один из «Настоящих королей комедии»[86]. Мне кажется, само его присутствие уже означает, что этот фильм нельзя называть ромкомом.

– Ладно, плюсую за то, что ты знаешь Берни Мака и «Настоящих королей комедии»…

– Это должны знать все.

– Ага, и все-таки ты посмотрел ромком. Но не бойся, я никому не скажу.

Я подаюсь вперед, чтобы поцеловать его в щеку, но он поворачивает голову, так что у меня не остается иного выбора, кроме как поцеловать его в губы. Вскоре мы целуемся взасос прямо на кухне у моего дяди.

– Кхм-кхм! – кашляет кто-то, и мы с Крисом мгновенно отстраняемся друг от друга.

Я думала, мне было стыдно, когда мой парень услышал ругань моих родителей. Ан нет. По-настоящему стыдно мне стало только теперь, когда мама застукала нас за поцелуями. Снова.

– Может, дадите друг другу подышать? – спрашивает она.

Крис краснеет до самого кадыка и бормочет:

– Мне пора.

А после быстро уходит, коротко попрощавшись с мамой.

Когда мы с ней остаемся вдвоем, она многозначительно вскидывает брови.

– Противозачаточные принимаешь?

– Мам!

– Отвечай. Принимаешь?

– Да-а-а-а-а, – хнычу я и утыкаюсь лицом в столешницу.

– Когда был последний цикл?

О. Боже. Мой. Я поднимаю голову и одаряю маму самой что ни на есть наипритворнейшей улыбкой:

– Со мной все хорошо. Честно.

– И наглецы же вы. Только папа за дверь – а вы лизаться. Ты ведь знаешь Мэверика.

– Мы сегодня останемся здесь?

Вопрос застает ее врасплох.

– Почему ты так решила?

– Потому что вы с папой…

– Слегка повздорили, вот и все.

– Так повздорили, что все соседи слышали. – И уже не в первый раз.

– Старр, у нас все хорошо. Не волнуйся об этом. Просто твой папа… У него характер такой.

Снаружи несколько раз сигналит какая-то машина.

Мама закатывает глаза.

– Не зря его вспомнили: похоже, мистер Хлопну-Дверью-Напоследок хочет, чтобы я освободила ему проезд. – И, покачав головой, уходит.

Я выбрасываю сок Криса и принимаюсь открывать кухонные шкафчики. Может, тетя Пэм и привередлива к напиткам, зато у нее всегда найдется что-нибудь вкусненькое. Сейчас это было бы очень кстати, потому что со мной уже начал разговаривать желудок. Я беру пару сливочных печенюшек и толстым слоем намазываю на них арахисового масла. Получается очень вкусно.

На кухню заходит Деванте.

– Поверить не могу, что ты встречаешься с белым. – Он садится рядом и крадет у меня намазанное маслом печенье. – Тем более с таким выпендрежником. Он же под нас косить пытается.

– Чего-о? – говорю я с набитым ртом. – Ни под кого он не косит.

– Ой, да камон! Чувак носит джорданы. Белые парни ходят в конверсах или вансах, а джорданы носят только те, кто пытается косить под чернокожих.

Серьезно?

– Ну извини. Не знала, что обувь определяет расу.

Деванте на это нечего возразить. Как я и думала.

– Что ты в нем вообще нашла? Серьезно. В Садовом Перевале куча парней, готовых с тобой замутить, а ты выбираешь этого Джастина Бибера?

Я тычу пальцем ему в лицо.

– Не называй его так. И потом, какие парни? В Садовом Перевале ко мне никто не подходит. И даже имени моего не знают. Блин, да ты и сам называл меня «дочкой Большого Мэва из магазина».

– Потому что ты не тусуешься, – говорит он. – Я тебя ни на одной вечеринке ни разу не видел.

Я отвечаю, не подумав:

– Ты о тех вечеринках, где можно словить пулю? – И от этих слов мне сразу становится паршиво. – О боже, прости, пожалуйста. Я не должна была так говорить.

Он смотрит на столешницу.

– Да все норм, не переживай.

Мы молча жуем печенье.

– Э-э… – говорю я. Тишина угнетает. – Дядя Карлос и тетя Пэм классные. Думаю, тебе здесь понравится.

Он откусывает печенье.

– Иногда слащавые, зато очень милые. Они о тебе позаботятся. Зная тетю Пэм, я уверена, что к тебе она будет относиться как к Эйве с Дэниэлом. Дядя Карлос, конечно, построже, но, если следовать правилам, все будет окей.

– Халиль иногда рассказывал о тебе, – признаётся вдруг Деванте.

– Что?

– Ты говоришь, типа ты никому не была нужна, но о тебе говорил Халиль. Я не знал, что он это о дочке Большого Мэва… Что это ты, короче. Но он говорил о своей подруге Старр. Говорил, что ты самая крутая девчонка из всех, кого он знает.

В горле застревает арахисовое масло, но сглатываю я не только поэтому.

– А откуда ты его… А, да. Вы оба были Королями.

Клянусь богом, думать о том, что Халиль стал бандитом, почти так же больно, как думать о его смерти. Конечно, важен сам по себе Халиль, а не то, чем он занимался, однако говорить, что меня это не беспокоит и не разочаровывает, значит врать. Халиль знал, на что идет.

– Старр, Халиль не был Королем, – прерывает мои мысли Деванте.

– Но на похоронах Кинг положил бандану…

– Только чтобы сохранить лицо, – качает головой Деванте. – Он пытался завербовать Халиля, но тот отказался. Потом его убил коп, и все наши начали за него топить, а Кинг не мог так просто признать, что Халиль его послал. Вот и стал делать вид, что тот был Королем.

– Погоди. А ты откуда знаешь, что Халиль его послал?

– Халиль сам мне рассказал. Мы стояли на точке в парке.

– Так вы вместе продавали наркоту?

– Ага. Для Кинга.

– О…

– Он не хотел торговать, Старр, – вздыхает Деванте. – На самом деле никто не хочет заниматься этим дерьмом. Но у Халиля не было выбора.

– Был у него выбор, – говорю я хрипло.

– Нет, не было. Слушай, его мамаша украла у Кинга стафф[87], и Кинг захотел ее прикончить. Халиль об этом узнал и начал торговать, чтоб погасить долг.

– Что?..

– Ага. Он только потому этим и занялся. Пытался ее спасти.

Ушам своим не верю…

Хотя вообще-то верю. Типичный Халиль. Что бы ни натворила его мать, он всегда бросался ей на помощь, словно рыцарь.

А я о нем думала только худшее, как и все остальные. Уж лучше бы просто отреклась.

– Не злись на него, – говорит Деванте.

Забавно, но я почти слышу, как Халиль просит о том же.

– Я не… – Я вздыхаю. – Ладно, я немного злилась. Но только потому, что его называют гангстером, не разобравшись в том, что произошло на самом деле. Но ты сам сказал, что Королем он не был, а значит, если все узнают, почему он продавал наркоту, то…

– То решат, что он не был бандитом, как я?

Вот черт.

– Я не хотела…

– Да все норм, – отмахивается он. – Я понимаю. Может, я бандит и есть, черт его знает. Я делал лишь то, что должен был. К тому же Короли заменили нам с Дэлвином семью.

– А как же твоя мама, – говорю я, – и сестры…

– Они не могли о нас заботиться, – отвечает он. – Это мы с Дэлвином заботились о них. А Короли всегда за нами присматривали, несмотря ни на что. Они покупали нам шмотки и всякую фигню, которую мама купить не могла. С Королями мы были сыты. – Он смотрит на стол. – Знаешь, просто приятно в кои-то веки почувствовать, что кто-то заботится о тебе, а не наоборот.

– А-а. – Хреновый ответ, знаю.

– Как я и сказал, никто не любит торговать наркотой. Мне и самому было мерзко. Честно. Но ты хоть представляешь, каково это – видеть, как голодают твои близкие?

– Не представляю. – Мне не доводилось испытывать подобного, потому что обо всем позаботились родители.

– Тем лучше для тебя, – замечает Деванте. – И мне жаль, что про Халиля говорят гадости. Он был хорошим чуваком. Надеюсь, однажды все узнают правду.

– Ага, – говорю я тихо.

Деванте. Халиль. Они не видели иного выбора. И теперь я не уверена, что, окажись я на их месте, поступила бы иначе. Наверное, это значит, что я и сама бандитка.

– Пойду прогуляюсь, – вставая, говорю я. Слишком многое надо обдумать. – Можешь доесть печенье и арахисовое масло.

Я ухожу. Куда иду – не знаю. Больше я не знаю ничего.

Четырнадцать

В конце концов я оказываюсь возле Майиного дома. Дальше него в дядином районе я не хожу – после все дома выглядят одинаково.

Сейчас то странное время суток на границе дня и ночи, когда небо в огне, а комары выходят на охоту. В доме у Янгов уже везде горит свет, а комнат у них так много, что можно поселить еще полторы мои семьи.

На подъездной дорожке перед домом стоит синяя «инфинити купе» с помятым бампером. Водитель из Хейли дерьмовый.

Не буду врать, меня немного задевает, что они тусуются вдвоем. Но если живешь далеко, это неизбежно. Злиться я не имею права. Ревновать – да. Но не злиться.

Однако их бредовый протест…

Я злюсь из-за него. Настолько, что даже звоню в дверь. Все равно я обещала Майе, что мы поговорим, – вот и ладно.

Мгновение спустя на пороге возникает миссис Янг с беспроводными наушниками на шее.

– Старр! – Она улыбается и обнимает меня. – Очень рада тебя видеть. Как дела дома?

– Хорошо, – говорю я.

Миссис Янг громко сообщает Майе, что я пришла, и впускает меня внутрь. Оказавшись в фойе, я мгновенно улавливаю запах ее фирменной лазаньи с морепродуктами.

– Надеюсь, я не помешала?

– Что ты, золотце. Майя наверху, с Хейли. Мы будем очень рады, если ты с нами отужинаешь… Нет, Джордж, это я не тебе, – говорит она в наушники и едва слышно поясняет: – Мой ассистент. – После чего слегка закатывает глаза.

Я улыбаюсь и снимаю свои данки[88]. В доме Янгов нужно разуваться по двум причинам: во-первых, это китайская традиция, а во-вторых, миссис Янг любит, чтобы гостям было уютно.

Майя мчит вниз по лестнице в безразмерной футболке и баскетбольных шортах, свисающих почти до лодыжек.

– Старр!

Когда она сбегает вниз с распростертыми объятиями, повисает неловкая пауза, и Майя опускает руки. Но я все равно ее обнимаю. Давненько мы этого не делали. Волосы у Майи пахнут чем-то цитрусовым, руки сжимают по-матерински крепко.

После она ведет меня в свою комнату, где под потолком мерцает белая рождественская гирлянда. Полки здесь забиты видеоиграми, и куда ни глянь – повсюду какие-нибудь фигурки и игрушки с персонажами «Времени приключений». В кресле-мешке сидит Хейли, сосредоточенная на баскетболистах, которыми она управляет на плоском телике Майи.

– Хейлс, посмотри, кто пришел, – говорит Майя.

Хейли мельком на меня косится.

– Привет.

– Привет.

Добро пожаловать в Неловколенд.

Перешагнув через пустую банку «Спрайта» и пачку «Доритос», я сажусь на другой мешок. Майя закрывает дверь. С внутренней стороны на ней висит ретропостер с Майклом Джорданом, застывшим в своем фирменном прыжке.

Майя падает ничком на кровать и берет с пола джойстик.

– Старр, будешь с нами?

– Конечно.

Она отдает мне третий джойстик, и мы начинаем новый матч, втроем против компьютера. В виртуальный баскетбол мы играем почти так же хорошо, как в настоящий: ритм, энергетика и сноровка вновь сплетаются воедино, однако сегодня неловкость до того сильна, что на нее сложно не обращать внимания.

Майя и Хейли постоянно поглядывают на меня. Я смотрю в экран. Анимированная толпа аплодирует, когда игрок Хейли забрасывает трехочковый.

– Классный бросок, – говорю я.

– Ну все, хватит. – Хейли хватает пульт и переключает игру на какой-то детективный сериал. – Почему ты на нас злишься?

– А зачем вы протестовали? – Хватит так хватит, поговорим начистоту.

– Затем, – отвечает она, словно это веская причина. – Не понимаю, что в этом такого, Старр? Ты же сказала, что не знала его.

– А какая разница, знала или нет?

– Разве протест – это плохо?

– Плохо, если протестуешь, чтобы свалить с уроков.

– Так ты хочешь, чтобы мы извинились, даже несмотря на то что протестовала вся школа? – вскидывает брови Хейли.

– То, что все протестовали, еще не значит, что это правильно.

Блин. Говорю я совсем как мама.

– Ребят, хватит! – вмешивается Майя. – Хейли, если Старр хочет, чтобы мы извинились, – без проблем, мы извинимся. Старр, прости за протест. Глупо использовать трагедию, чтобы прогуливать уроки.

Мы смотрим на Хейли. Она откидывается в кресле и скрещивает руки на груди.

– Я не собираюсь извиняться, потому что ничего плохого не сделала. Это она должна извиниться за то, что на прошлой неделе назвала меня расисткой.

– Ого, – говорю я.

Знаете, что меня жутко бесит в Хейли? То, как ловко она выворачивает спор наизнанку и выставляет жертвой себя. Она в этом деле мастер. Раньше я на это покупалась, но сейчас…

– Я не буду извиняться за свои чувства, – говорю я. – Мне все равно, что ты имела в виду, Хейли, потому что комментарий про жареную курицу показался мне расистским.

– Да пожалуйста. – Она пожимает плечами. – А мне показалось, что в протесте нет ничего такого. И раз уж я не собираюсь извиняться за свои чувства, а ты – за свои, давайте просто посмотрим телик.

– Да пожалуйста, – говорю я.

Майя рычит, как будто с трудом сдерживается, чтобы нас не придушить.

– Знаете, что? Раз вы такие упертые – пожалуйста.

Она принимается переключать каналы. Хейли косится на меня, но не хочет, чтобы я это заметила, и отводит взгляд. Дешевый приемчик. Да и пофиг. Я думала, что пришла поговорить, но на самом деле пришла за извинениями.

Я смотрю в экран. Конкурс вокалистов, реалити-шоу, Сто-пятнадцать, танцы знаменитостей… Погодите.

– Назад, назад, – говорю я Майе. Она щелкает обратно, и, когда он вновь появляется в телевизоре, добавляю: – Стоп! Вот это!

Я не раз пыталась вспомнить, как выглядит Сто-пятнадцать, и теперь, когда вижу его наяву, мне становится не по себе. Я запомнила его довольно точно: тонкий рваный шрам над губой и веснушки, рассыпанные по лицу и шее.

В желудке все переворачивается, по телу бегут мурашки; я хочу спрятаться. Инстинкту самосохранения все равно, что это фотография на телике. С шеи у Сто-пятнадцать свисает серебряный крестик, словно он считает, что Иисус одобряет его поступок. Наверное, мы верим в разных Иисусов.

А потом в телевизоре появляется мужчина, похожий на Сто-пятнадцать в старости: у него почти полностью седая голова, нет шрама над губой, а на шее больше складок, чем веснушек.

– Мой сын опасался за свою жизнь, – произносит старик. – Он лишь хотел вернуться домой к жене и детям.

На экране появляются фотографии. Вот Сто-пятнадцать с улыбкой обнимает женщину с затушеванным лицом. Вот он на рыбалке с двумя маленькими затушеванными детьми. А вот с золотистым ретривером. С затушеванными пастором и дьяконами. В полицейской форме…

– Офицер Брайан Круз – младший провел на службе шестнадцать лет, – говорит закадровый голос, и нам показывают еще больше фотографий Сто-пятнадцать в форме.

Он был копом ровно столько, сколько жил Халиль, и я спрашиваю себя, не извращенная ли это шутка судьбы: может, Халиль родился лишь для того, чтобы этот человек его убил?

– Бóльшую часть данного срока он служил в Садовом Перевале, – продолжает закадровый голос, – районе, печально известном обилием бандитов и наркоторговцев.

Когда показывают мой район, мой дом, я напрягаюсь. Все кадры как на подбор ужасны: вот наркоманы, бредущие по улицам, вот обшарпанные многоэтажки Кедровой Рощи, вот гангстеры показывают символы своих банд, вот тела на тротуарах, покрытые белыми простынями. Но как же миссис Рукс и ее торты? Мистер Льюис и его стрижки? Мистер Рубен? Больница? Моя семья? Я?..

Я чувствую, как Хейли и Майя смотрят на меня, но сама на них смотреть не могу.

– Мой сын любил работать в этом районе, – утверждает отец Сто-пятнадцать. – Он всегда хотел лишь одно: изменить жизни этих людей к лучшему.

Забавно. Рабовладельцы тоже считали, что меняют жизни чернокожих к лучшему. Что спасают их от «дикой африканской жизни». То же дерьмо, только столетие другое. Мне бы очень хотелось, чтобы такие, как он, перестали думать, что таких, как я, нужно спасать.

Сто-пятнадцать-старший рассказывает о жизни своего сына до инцидента. Что он был хорошим мальчиком, что никогда не попадал в неприятности и старался помогать другим. Прямо как Халиль. Но потом он говорит о том, чего у Халиля уже никогда не будет: о колледже, свадьбе, семье.

После журналистка расспрашивает отца Сто-пятнадцать о той ночи.

– Брайан остановил этого парня за разбитый габаритный и превышение скорости.

Халиль не превышал скорость.

– Он сказал мне: «Пап, когда я его остановил, у меня сразу появилось плохое предчувствие», – рассказывает Сто-пятнадцать-старший.

– Почему? – уточняет журналистка.

– Он сказал, что парень и пассажир покрыли его матом…

Мы не ругались.

– …И постоянно переглядывались, словно что-то замышляли. Брайан испугался, ведь вдвоем они могли его уложить.

Не могла я никого уложить. Я дрожала от страха. В его устах мы какие-то сверхлюди, а не дети.

– Но мой сын всегда делает свою работу, невзирая на страх, – говорит Сто-пятнадцать-старший. – И та ночь не была исключением.

– Сообщается, что в момент инцидента Халиль Харрис был безоружен, – продолжает журналистка. – Ваш сын объяснил вам, почему принял решение стрелять?

– Брайан объяснил, что повернулся к парню спиной и услышал, как тот бормочет: «Сейчас получишь за свои нападки».

Нет, нет, нет. Халиль спросил, все ли у меня в порядке.

– Брайан обернулся и увидел что-то в двери машины. Он подумал, что это пистолет…

Это была щетка.

У него дрожат губы. У меня – все тело. Он прикрывает рот рукой, едва сдерживая всхлип. Я прикрываю свой, борясь с накатившей тошнотой.

– Брайан – хороший парень, – говорит он со слезами на глазах. – Он просто хотел домой, к своей семье, а люди говорят о нем как о чудовище.

Мы с Халилем хотели того же, а вы говорите о нас как о чудовищах.

Я не могу дышать – утопаю в слезах, которым не позволяю пролиться. Нет, я не доставлю Сто-пятнадцать или его папочке такого удовольствия. Сегодня они стреляли в меня, раз за разом, и часть меня умерла. К несчастью для них, это была именно та часть, которая боялась говорить.

– Как изменилась жизнь вашего сына после случившегося? – спрашивает журналистка.

– Жизни всех членов нашей семьи стали сущим адом, уж поверьте, – утверждает Сто-пятнадцать-старший. – Брайан общителен по натуре, но теперь боится показаться на улице. Он даже выйти за молоком не может. Ему угрожают. Как и всей нашей семье. Его жене пришлось уволиться… Более того, ему приходится терпеть нападки от других полицейских.

– Физические или вербальные? – уточняет журналистка.

– И те и другие, – отвечает мужчина.

До меня вдруг доходит. Синяки на костяшках у дяди Карлоса…

– Ужас какой-то, – вздыхает Хейли. – Бедная семья.

Она сочувствует Сто-пятнадцать-старшему, вместо того чтобы сочувствовать Бренде и мисс Розали.

– Что-что? – Я несколько раз моргаю.

– Его сын потерял все, потому что выполнял свою работу и пытался защититься. Его жизнь тоже, знаешь ли, важна.

Я не могу. Просто не могу. Я встаю, дабы не сказать и не сделать что-нибудь очень глупое. Например, не врезать ей по роже.

– Мне надо… Да. – Произнеся это (на большее я сейчас не способна), я иду к двери, но Майя хватает меня за подол кардигана.

– Эй-эй, постой. Вы двое должны выяснить отношения, – заявляет она.

– Майя, – говорю я, пытаясь держать себя в руках. – Пожалуйста, отпусти. Я с ней общаться не могу. Ты разве не слышала, что она сказала?

– Ты это серьезно? – фыркает Хейли. – А что такого? Его жизнь тоже важна!

– Его жизнь всегда важнее! – хрипло восклицаю я, и у меня сжимается горло. – Проблема в этом!

– Старр! Старр! – вмешивается Майя, стараясь поймать мой взгляд. Я поворачиваюсь к ней. – Что происходит? В последнее время ты злая, как Гарри в «Ордене Феникса».

– Спасибо! – кивает Хейли. – Она ведет себя как стерва уже несколько недель, а спихнуть все пытается на меня.

– Чего?

В дверь стучатся.

– Девочки, у вас все хорошо? – спрашивает миссис Янг.

– Все хорошо, мам. Про игры спорим. – Майя смотрит на меня и говорит почти шепотом: – Пожалуйста, сядь. Прошу тебя.

Я сажусь на ее кровать. Лицо Сто-пятнадцать-старшего на экране сменяется рекламой, которая заполняет повисшую тишину.

– Почему ты отписалась от моего тамблера? – не выдерживаю я.

– Что? – Хейли оборачивается.

– Ты отписалась от моего тамблера. Почему?

Она быстро косится на Майю (но я замечаю) и говорит:

– Не понимаю, о чем ты.

– Хейли, бросай уже. Ты отписалась от меня. Сто лет назад. Почему?

Она не отвечает. Я сглатываю.

– Это из-за фотки Эмметта Тилла?

– О боже, Старр, – вздыхает она, поднимаясь с места. – Опять двадцать пять. Я не собираюсь просто сидеть и слушать, как ты обвиняешь меня…

– Ты мне больше не пишешь, – продолжаю я. – Потому что психанула из-за той фотки.

– Нет, ты слышишь? – обращается Хейли к Майе. – Она снова называет меня расисткой.

– Я никак тебя не называю. Я задаю вопросы и привожу примеры.

– Но ты это подразумеваешь!

– Я ни слова не говорила о расе.

И вновь повисает тишина.

Хейли качает головой. Губы ее крепко сжаты.

– Просто не верится.

Она берет свою куртку с кровати Майи и идет к двери. Затем останавливается и, не оборачиваясь, произносит:

– Хочешь знать, почему я от тебя отписалась, Старр? Потому что я уже не понимаю, кто ты.

Она уходит, хлопнув дверью.

По телевизору снова начинаются новости – теперь с кадрами протестов, но не только в Садовом Перевале, а уже по всей стране. Надеюсь, никто из этих людей не воспользовался Халилем, чтобы уйти с уроков.

– Нет, не поэтому, – ни с того ни с сего выдает Майя.

Напряженно ссутулившись, она смотрит на дверь.

– А?

– Да врет она. Она отписалась от тебя не поэтому. Сказала, что не хочет видеть всю эту хрень в своей ленте.

Так я и думала.

– Фотографию Эмметта Тилла, да?

– Нет. Все «чернокожие штучки», так она сказала. Петиции. Фотки «Черных пантер». Пост о тех четырех девочках, которых убили в церкви. О том парне, Маркусе Гарви. О «пантерах», заказанных правительством.

– Фред и Бобби Хэмптоны, – говорю я.

– Да. О них.

Ого. А она внимательно читает мой тамблер.

– Почему ты мне об этом не сказала?

Майя смотрит на плюшевого Финна[89] на полу.

– Я надеялась, что она изменит свое мнение до того, как ты узнаешь. Но можно было, конечно, догадаться, что этого не случится. Она ведь любит что-нибудь сморозить.

– Ты о чем?

Майя тяжело сглатывает.

– Помнишь, как она спросила, не ели ли мы с семьей кота на День благодарения?

– Что? Когда?

У нее блестят глаза.

– В девятом классе. В первом семестре. Мы только вернулись с каникул в честь Дня благодарения и сидели в кабинете биологии у миссис Эдвардс. Урок еще не начался, и мы обсуждали, как провели праздники. Я рассказала, что ко мне приезжали бабушка с дедушкой и что это был их первый День благодарения. А Хейли в ответ спросила, не ели ли мы котов. Мы ведь китайцы.

Господи боже. Я копаюсь в памяти. В девятом классе мы были еще мелкими, поэтому велика вероятность, что тогда я повела себя как полная идиотка. Я боюсь ответа, но все-таки спрашиваю:

– А я что?

– Ничего. У тебя было такое выражение лица, как будто ты в шоке от того, что ляпнула Хейли. Но она отмахнулась, сказала, это шутка такая, и засмеялась. Тогда засмеялась и я, а потом и ты. – Майя моргает. Часто. – Но я смеялась просто из вежливости, а потом всю неделю чувствовала себя паршиво.

– О…

– Ага.

Теперь паршиво мне. Поверить не могу, что позволила Хейли такое сказать. Хотя, может, она всегда так шутила? А я всегда из вежливости смеялась?

В том-то все и дело. Мы позволяем людям говорить всякую чушь, а потом они повторяют ее так часто, что это становится нормой – сначала для них, а потом и для нас. Но какой смысл в том, что у тебя есть голос, если ты молчишь, когда нужно говорить?

– Майя? – зову ее я.

– Чего?

– Мы больше не будем позволять ей такое говорить, ладно?

Она улыбается.

– Альянс меньшинств?

– А то, – киваю я, и мы смеемся.

– Хорошо. Договорились.

Позже мы играем в NBA 2K15 (я надираю Майе задницу), и я возвращаюсь к дяде Карлосу с завернутой в фольгу тарелкой лазаньи с морепродуктами. Миссис Янг никогда не отпускает меня с пустыми руками, а я никогда не отказываюсь от еды.

Вдоль тротуара горбятся железные фонари, в свете которых я издалека замечаю дядю Карлоса. Он сидит в темноте на крыльце дома и что-то пьет. Подойдя поближе, я вижу, что в руках у него пиво «Хайнекен».

Я кладу тарелку на ступеньки и сажусь рядом.

– Надеюсь, ты была не у своего мальчика, – говорит он.

Боже. Он всегда называет Криса «мальчиком», хотя они почти одного роста.

– Нет. У Майи. – Я вытягиваю ноги и зеваю. Денек сегодня выдался жесть какой длинный. – Ты пьешь, – говорю я, снова зевая. – Глазам своим не верю.

– Не пью. Это просто одно пиво.

– Бабуля тоже так говорила?

Он укоризненно на меня смотрит.

– Старр.

– Дядя Карлос, – непоколебимо отвечаю я.

И мы сражаемся: один суровый взгляд против другого.

В конце концов дядя Карлос опускает пиво. Дело вот в чем: бабуля – алкоголичка. Сейчас все уже не так плохо, как раньше, но достаточно одного глотка, и она превращается в «другую» бабулю. Мне рассказывали, как раньше она неистовствовала по пьяни. Обвиняла маму с дядей Карлосом в том, что их отец вернулся к своей жене и другим детям, выставляла их из дома, поносила последними словами – в общем, чего только не делала.

Так что нет. Для дяди Карлоса одно пиво – это не «просто одно пиво»; не зря же он всю жизнь был противником алкоголя.

– Прости, – извиняется он. – Сложный выдался вечер.

– Видел интервью, да? – спрашиваю я.

– Ага. Но надеялся, что ты – нет.

– Я тоже видела. А мама…

– О да, и она. И Пэм с нами. И твоя бабушка. Никогда в жизни не был в комнате аж с тремя разъяренными женщинами. – Он переводит взгляд на меня. – Сама-то ты как?

Я пожимаю плечами. Да, я тоже ужасно зла, но, честно говоря…

– Я так и знала, что отец этого копа выставит его жертвой.

– Я тоже.

Упершись локтем в колено, дядя Карлос утыкается подбородком в ладонь. На крыльце не слишком темно, и я отчетливо вижу синяки у него на костяшках.

– Ну так… – начинаю я, похлопывая себя по коленям. – Отпуск, значит?

Он смотрит на меня, пытаясь понять, к чему я клоню.

– Ага?

Тишина.

– Ты с ним подрался, да, дядя Карлос?

Он резко выпрямляется.

– Нет, я с ним поговорил.

– А-а, то есть твой кулак поговорил с его глазом. Он что-то обо мне сказал?

– Он наставил на тебя пистолет. Этого более чем достаточно.

В его голосе сквозят незнакомые мне опасные нотки. И хотя это совершенно неуместно, я смеюсь в ответ. Так сильно, что даже за бока хватаюсь.

– Да что смешного? – хмурится он.

– Дядя Карлос, ты побил человека!

– Эй, я ведь из Садового Перевала. Драться я умею. И за базар отвечать тоже.

Я ржу во всю глотку.

– Ниче смешного! – говорит он. – Но вообще-то я не должен был терять самообладания. Это было непрофессионально. Подаю тебе плохой пример.

– Еще какой, Мохаммед Али.

Я продолжаю хохотать. Теперь хохочет и он. Потом говорит:

– Ну все, хорош.

Наш смех затихает, и повисает тишина. Делать нечего, остается лишь смотреть на звездное небо. Звезд сегодня очень много. Наверное, дома я их не замечаю, потому что все время чем-нибудь занята. Иногда даже не верится, что Садовый Перевал и Ривертонские Холмы находятся под одними небесами.

– Помнишь, что я раньше тебе говорил? – спрашивает дядя Карлос.

Я прижимаюсь к нему.

– Что не меня назвали в честь звезд, а звезды – в честь меня. Хотел, чтоб я зазналась?

Он тихонько посмеивается.

– Да нет. Просто хотел, чтобы ты знала, что ты особенная.

– Особенная, не особенная, а рисковать из-за меня работой не стоит. Ты же ее любишь.

– Но тебя люблю больше. Я же из-за тебя и стал копом, зайчонок. Потому что люблю тебя и других жителей Садового Перевала тоже.

– Знаю. Потому и не хочу, чтобы ты рисковал. Нам нужны такие, как ты.

– Такие, как я, – говорит он с вялым смешком. – Знаешь, я ужасно разозлился, когда услышал, как этот мужик врет про тебя с Халилем, и в то же время задумался о том, что сам говорил про Халиля на кухне у твоих родителей.

– А что ты говорил?

– Я же знаю, что ты подслушивала, Старр. Не гони мне тут…

Я ухмыляюсь. Дядя Карлос сказал «не гони».

– Это когда ты назвал Халиля наркоторговцем?

Он кивает.

– Даже если он им и был, я же знал пацана. Наблюдал, как вы растете. Он больше, чем просто совокупность дурацких решений, – вздыхает дядя Карлос. – Мне гадко, что я поддался всеобщему влиянию и тоже стал оправдывать его смерть. Нельзя же, в конце концов, убивать человека только за то, что он открыл дверь машины. А если ты считаешь иначе, значит, в полиции тебе не место.

На глаза у меня наворачиваются слезы. Конечно, здорово слышать, как подобное говорят родители, мисс Офра или протестующие, но дядя-коп? От его слов я испытываю настоящее облегчение, пускай сердце и щемит сильнее.

– Я так и сказал Брайану, – говорит дядя Карлос, глядя на свои костяшки. – Когда вмазал ему. И шефу тоже сказал. Вообще-то орал я так, что слышал весь участок. Но я подвел Халиля. И мой поступок этого не отменяет.

– Нет, не подвел…

– Подвел, – повторяет он. – Я знал его, знал, в каком положении его семья. А когда вы с ним перестали гулять, я о нем совсем забыл. С глаз долой, как говорится. Но оправдания мне нет.

Мне тоже нет оправдания.

– Наверное, нам всем так кажется, – бормочу я. – Потому папа и хочет помочь Деванте.

– Ага, – кивает дядя Карлос. – Я тоже.

Я снова смотрю на звезды. Папа говорит, что назвал меня Старр, потому что я была его светом во тьме. И сейчас мне в моей тьме тоже не помешал бы свет.

– Но я бы не убил Халиля, – говорит дядя Карлос. – Я многого не знаю, но это знаю наверняка.

В глазах щиплет, и к горлу подступает комок. Я стала такой плаксой…

Я крепко прижимаюсь к дяде Карлосу, надеясь, что так он поймет все, что я не в состоянии произнести.

Пятнадцать

Заметив, что я не притронулась к горе оладушков у себя на тарелке, мама решает спросить:

– Так, Чав. Что стряслось?

Мы сидим за столиком в «Айхоп»[90]. Еще очень рано, так что тут нет никого, кроме нас и пары пузатых дальнобойщиков с длинными бородами, поглощающих свои завтраки. Это они поставили кантри на музыкальном автомате.

Я тычу вилкой в оладушки.

– Я не особо голодна.

Частично правда, частично ложь. У меня сильное эмоциональное похмелье. Сначала интервью. Потом дядя Карлос. Хейли. Халиль. Деванте. Родители.

Мы с мамой и Секани ночевали у дяди Карлоса – причем главным образом не из-за бунтовщиков, а из-за того, что мама злится на папу. Между прочим, по новостям передавали, что вчера в Саду был первый почти спокойный вечер. Народ протестовал, но обошлось без беспорядков. Правда, копы все равно применили слезоточивый газ.

Так вот, проблема в том, что, попробуй я упомянуть их с папой ссору, мама ответит: «Не лезь в дела взрослых». Казалось бы, раз уж в этой ссоре отчасти виновата я, то это и мое дело тоже, – ан нет.

– Не вешай мне лапшу на уши, – качает головой мама. – Ты же всегда за троих кушаешь.

Я закатываю глаза и зеваю. Она разбудила меня ни свет ни заря и заявила, что мы с ней едем в «Айхоп», как в старые добрые времена, когда еще не было Секани, который своим появлением испортил нам всю малину.

Так как дома у дяди Карлоса всегда лежит запасная форма для Секани, сегодня он может пойти в школу вместе с Дэниэлом. А у меня в дядином доме только спортивные штаны и футболка с Дрейком. В прокуратуру в таком прикиде не заявишься, а потому я должна заехать домой и переодеться.

– Спасибо, что привезла меня сюда, – говорю я.

– Всегда пожалуйста, малыш. Давненько мы не проводили время вместе. Кое-кто решил, что тусоваться со мной больше не круто, хотя мне казалось, что я все такая же классная… Короче, проехали. – Она делает глоток горячего кофе. – Боишься разговора с прокуроршей?

– Не особо. – Правда, теперь я замечаю, что до встречи в девять тридцать осталось всего три с половиной часа.

– Из-за дурацкого интервью грустишь? И ублюдок же он.

Ну вот, начинается.

– Мам…

– Отправил своего папочку на телик рассказывать сказки, – фыркает она. – Да кто поверит, что взрослый мужик испугался двоих детей?

В интернете пишут то же самое. Вся чернокожая аудитория твиттера ополчилась на отца Круза: говорят, мол, за такую актерскую игру его впору звать Томом Крузом. И в тамблере та же песня. Я уверена, многие ему поверили (та же Хейли), и все-таки мисс Офра была права: полиции интервью вышло боком. Люди, которые даже не знакомы со мной или Халилем, занимают нашу сторону. В общем, интервью меня беспокоит, но не сильно.

– Да дело не только в интервью, – говорю я. – Но и во всем остальном.

– Например?

– В Халиле, – говорю я. – Деванте кое-что мне о нем рассказал, и теперь мне совестно.

– А что он рассказал?

– Почему он продавал наркотики. Оказывается, так он пытался помочь мисс Бренде выплатить долги перед Кингом.

У мамы округляются глаза.

– Что?

– Ага. И Королем Халиль не был. Он отказал Кингу, а тот начал всем врать, чтобы сохранить лицо.

Мама качает головой.

– Почему я не удивлена? Это очень в стиле Кинга.

Я сижу, уставившись на оладьи.

– Я должна была понять. Должна была.

– Малыш, откуда ты могла знать? – вздыхает мама.

– В том-то и дело. Будь я рядом, я бы…

– …Точно его не отговорила. Халиль был почти таким же упрямым, как ты. Я знаю, он много для тебя значил и был тебе даже больше, чем просто другом, но ты не должна себя винить.

Я поднимаю взгляд.

– Что значит «больше, чем просто другом»?

– Старр, не включай дурочку. Вы долго друг за другом увивались.

– Думаешь, он за мной тоже?

– Боже! – Мама закатывает глаза. – Вообще-то это я тут старая, а ты…

– Ты себя только что старой назвала.

– Старшая, – поправляет себя мама и украдкой на меня косится. – Да и то все видела. Как же ты не поняла?

– Не знаю. Он все время говорил про других девчонок. Странно это все. К тому же я думала, что любовь прошла, хотя иногда сомневаюсь.

Мама водит пальцем по краю чашки.

– Чав, – говорит она и вздыхает. – Послушай, малыш. Ты же скорбишь, а скорбь усиливает чувства, вот ты и ощущаешь то, чего не ощущала уже давно. Если ты любишь Халиля, в этом нет ничего зазорного.

– Даже если я встречаюсь с Крисом?

– Конечно. Тебе шестнадцать. Ты можешь любить не только одного человека.

– То есть, по-твоему, я могу быть шлюшкой?

– Так! – Она тычет в меня пальцем. – Еще чуть-чуть, и я пну тебя под столом. Я просто прошу, чтобы ты себя не корила. Скорби по Халилю сколько хочешь. Скучай по нему, грусти о том, что могло случиться, дай чувствам волю. Но, как я уже говорила, не переставай жить. Хорошо?

– Хорошо.

– Вот и славно. Мы насчитали уже две причины, – продолжает мама. – Что еще стряслось?

Чего только не… Голова гудит – у мозгов перегрузка. Наверное, эмоциональное похмелье – почти то же самое, что и обычное похмелье.

– Хейли, – говорю я.

Мама прихлебывает кофе. Громко.

– Что эта девчонка натворила на этот раз?

Опять начинается.

– Мам, она никогда тебе не нравилась, да?

– Не в том дело. Мне не нравилось, как ты за ней бегаешь. Будто у тебя нет своей головы на плечах.

– Я не…

– Ой, не надо, Старр! Помнишь, как ты клянчила у меня ударную установку? Зачем?

– Потому что Хейли решила основать группу и мне понравилась эта идея.

– Погоди-ка, разве не ты говорила мне, что хочешь быть гитаристкой? Но Хейли решила, что ты будешь барабанщицей.

– Да, но…

– Потом эти ваши мальчики Джонас, – говорит она. – Кто тебе больше всего нравился?

– Джо.

– А кто сказал, что ты будешь кучерявым?

– Хейли, но Ник не уступал остальным, и вообще, это всё детские разборки…

– Ну-ну! В прошлом году ты умоляла меня разрешить тебе покрасить волосы в фиолетовый. Почему же, Старр?

– Я хотела…

– Нет. Почему, Старр? Назови настоящую причину.

Блин. Вырисовывается шаблон.

– Потому что Хейли хотела, чтобы у нас троих волосы были одного цвета.

– Вот и-мен-но. Малыш, я тебя люблю, но ты неоднократно переступала через свои желания, лишь бы угодить этой девочке. Уж прости, что она мне не нравится.

После такого досконального разбора я могу сказать только:

– Я понимаю.

– Вот и славно. Понимание – это первый шаг. Так что она учудила на этот раз?

– Вчера мы с ней поссорились, – говорю я. – Но на самом деле терки между нами уже очень давно. Она перестала мне писать и отписалась от меня на тамблере.

Мама тянется вилкой к моей тарелке и разламывает пополам оладушек.

– А тамблер – это что такое? Что-то типа фейсбука?

– Нет, и тебе запрещено там регистрироваться. Родителям туда нельзя. Вы и так захватили весь фейсбук.

– Так ты до сих пор не добавила меня в друзья.

– Знаю.

– Мне нужны жизни в «Кэнди Краш»[91].

– Поэтому я никогда тебя не добавлю.

Она одаривает меня своим фирменным взглядом. Но мне все равно. Есть вещи, которых я не сделаю никогда.

– Ну так, она отписалась от этого твоего тамблера, или как его. И все?

Вот за одну только эту фразу маме запрещается заводить тамблер.

– Нет. Плюс ко всему она наговорила и наделала кучу глупостей. – Я потираю глаза. Как я уже сказала, встали мы сегодня ни свет ни заря. – Я теперь задаюсь вопросом, почему мы вообще с ней друзья.

– Ну, Чав, тебе нужно решить, стоит ли игра свеч. – Мама накалывает еще один чертов кусок моего оладушка. – Составь списки плюсов и минусов. Одно перевесит другое, и ты поймешь, как быть. Поверь, лично меня этот метод не подводил ни разу.

– Ты так же поступила, когда Аиша залетела от папы? – спрашиваю я. – Без обид, но, если честно, я бы выгнала его ко всем чертям.

– Да все в порядке. Многие называли меня дурочкой за то, что я вернулась к твоему папе. Черт, наверное, меня так до сих пор так называют за глаза… Узнала бы твоя бабуля, ее бы удар хватил, но дело в том, что сделала я это из-за нее.

– Я думала, бабуля ненавидела папу.

Мне кажется, она ненавидит его до сих пор.

В глазах у мамы мелькает грусть, но в ответ она лишь слабо улыбается.

– Когда я росла, твоя бабуля часто напивалась и обижала нас, но на следующее утро всегда извинялась. Так что я с самого детства уяснила: люди ошибаются, а потому нужно решать, что сильнее – твоя к ним любовь или их ошибки. – Она глубоко вздыхает. – Сэвен для меня не ошибка, я люблю его до смерти, однако поступок Мэверика – да. И все же наша любовь и положительные качества твоего отца в конце концов победили.

– Даже несмотря на сумасшедшую Аишу, с которой нам теперь приходится мучиться? – спрашиваю я.

У мамы вырывается смешок.

– Даже несмотря на сумасшедшую, сумасбродную и раздражающую Аишу. Конечно, у тебя все немножко по-другому, но если хорошее перевесит плохое, оставь Хейли в своей жизни, малыш.

В том-то и проблема. Большая часть хорошего у нас в прошлом. Братья Джонас, «Классный мюзикл», общее горе. Основа нашей дружбы – воспоминания. Но что у нас есть сейчас?

– А если хорошее не перевесит? – спрашиваю я.

– Значит, отпусти, – отвечает мама. – Ну а если все-таки решишь оставить ее в своей жизни и она продолжит умножать плохое – тогда и отпустишь. Честное слово, выкинь твой папа еще один подобный трюк – я бы уже давно выскочила за Идриса Эльбу[92] со словами: «Мэверик? Какой нафиг Мэверик?»

Я покатываюсь со смеху.

– А теперь ешь, – говорит она и дает мне вилку. – Иначе мне придется съесть все за тебя.

Я уже до того привыкла видеть в Садовом Перевале дым, что по возвращении чистый воздух кажется мне чем-то из ряда вон. Из-за ночного ливня на улице пасмурно, но можно ехать с открытыми окнами. И хотя беспорядков уже нет, мы встречаем столько же танков, сколько и лоурайдеров[93].

Однако только мы переступаем порог дома, как нас вновь приветствует дым.

– Мэверик! – орет мама, и мы спешим на кухню.

Папа льет воду на сковороду в раковине, на что та отвечает громким шипением и клубами пара. Что бы он ни готовил, он сжег это дотла.

– Аллилуйя! – Сидящий за столом Сэвен воздевает руки к потолку. – Наконец-то пришли люди, которые умеют готовить.

– Помалкивай там, – бурчит папа.

Мама берет сковороду и изучает неопознанные останки.

– Это что было? Яйца?

– Рад, что вы не забыли, как ехать домой, – бормочет папа и проходит мимо – никакого тебе «доброго утра» или даже короткого взгляда.

Все еще злится из-за Криса, что ли?

Мама берет вилку и тычет ею угольки на сковороде.

– Сэвен, малыш, хочешь кушать?

Он наблюдает за ней и говорит:

– На самом деле нет. Кстати, ма, если что, сковородка ни в чем не виновата.

– Ты прав, – кивает мама, но продолжает тыкать в нее вилкой. – Правда, давай чего-нибудь приготовлю. Яйца. Бекон. – Она смотрит в коридор и кричит: – Из свинины! Свинины! Из настоящего борова!

Вот вам и «хорошее перевешивает плохое». Мы с Сэвеном переглядываемся. Мы терпеть не можем, когда они ссорятся, потому что всегда оказываемся меж двух огней. Причем главной жертвой всегда становятся наши желудки. Когда мама злится и не хочет готовить, приходится есть вымученную папой стряпню, вроде спагетти с кетчупом и сосисками.

– В школе чего-нибудь перехвачу. – Сэвен целует ее в щеку. – Но все равно спасибо.

Уходя, он стукается кулаком о мой кулак (так Сэвен желает мне удачи). Вскоре возвращается папа, и на голове у него красуется кепка, надетая задом наперед. Он берет свои ключи и банан.

– В прокуратуре нужно быть в половине десятого, – говорит мама. – Ты приедешь?

– А что, Карлос не может? Вы же с ним секретничаете, а не со мной.

– Знаешь, что, Мэверик…

– Приеду, – говорит он и уходит.

Мама еще неистовей скребет сковороду.

Окружной прокурор лично проводит нас в конференц-зал. Ее зовут Карен Монро, и эта белая дама средних лет утверждает, что прекрасно понимает, каково мне сейчас приходится.

В конференц-зале уже сидят мисс Офра и еще несколько сотрудников прокуратуры. Мисс Монро толкает долгую речь о том, как сильно она хочет добиться правосудия по делу Халиля, а потом извиняется за то, что встретились мы не сразу после случившегося.

– Через двенадцать дней, если быть точным, – замечает папа. – По-моему, это слишком долго.

Мисс Монро в ответ ерзает на месте. Потом объясняет, как проходит заседание Большого жюри[94], и спрашивает про ту ночь. Я говорю ей почти то же, что сказала полицейским, только прокурорша, в отличие от них, не задает глупых вопросов о Халиле. Однако, когда я рассказываю, как коп стрелял Халилю в спину, о количестве выстрелов и о том, какое у него было выражение лица…

В желудке бурлит, рот наливается желчью, и я борюсь с рвотным рефлексом. Мама вскакивает с места, хватает мусорное ведро и успевает подставить его под струю рвоты, вырывающуюся у меня изо рта.

Я плачу и блюю. Плачу и блюю. На большее меня не хватает. После прокурор протягивает мне содовую и говорит:

– На сегодня все, золотце. Спасибо.

Папа выводит меня из здания, и в коридорах на меня таращатся. Думаю, по моему заплаканному, сопливому лицу они поняли, что я свидетель, и, должно быть, уже дали мне новое прозвище – Бедняжка. Так и представляю, как они вздыхают: «Вот бедняжка!» И от этих слов становится только хуже.

Я прячусь от их жалости в машине и с тяжестью на душе упираюсь лбом в окно.

Мама паркуется у перед магазином, папа – за нами. Он выскакивает из своей машины и подходит к нашей со стороны водителя. Мама опускает окно.

– Я поеду в школу, – говорит она ему. – Объясню им, что и как. Она может посидеть с тобой?

– Да, конечно. Отдохнет в кабинете.

А еще после тошноты и слез люди говорят о тебе так, словно тебя здесь нет, и строят за тебя какие-то планы. По всей видимости, Бедняжка еще и глуха.

– Уверен? Может, отвезти ее к Карлосу?

– Лиза… – Папа вздыхает.

– Мэверик, честно, мне плевать, из-за чего ты бесишься, просто помоги своей дочери. Пожалуйста.

Папа обходит машину и открывает мою дверь.

– Иди сюда, малышка.

Я вылезаю, хныкая, как ребенок, который ушиб коленку. Папа прижимает меня к себе, гладит по спине и целует в макушку. Мама уезжает.

– Мне жаль, малышка, – говорит он.

И я забываю о слезах и тошноте. Со мной мой папа.

Мы заходим в магазин. Папа включает свет, но оставляет на двери табличку «Закрыто». Затем ненадолго скрывается у себя в кабинете, а вернувшись, подходит ко мне и приподнимает мой подбородок.

– Открой-ка рот, – говорит он. Я открываю, и он морщится. – Гадость. Тут целая банка ополаскивателя нужна. Таким дыханием можно мертвых будить.

Я смеюсь со слезами на глазах. Как я уже говорила, папа умеет меня рассмешить. Он вытирает мое лицо своими грубыми, как наждак, ладонями, к которым я уже привыкла, и обхватывает мое лицо руками. Я улыбаюсь.

– Вот это моя доченька, – улыбается он в ответ. – Все у тебя будет хорошо.

Я уже пришла в себя, а потому отвечаю:

– Доченька, значит? А чего тогда дулся дома?

– Не начинай! – Папа идет к стеллажу с лекарствами. – Вылитая мама.

– Да я просто говорю. Ты сегодня особенно злючий.

Он возвращается с бутылкой ополаскивателя.

– На, держи скорей, пока не угробила мне тут все продукты.

– Как ты угробил те яйца?

– Эй, я вам не сказал, это просто были столетние яйца[95].

– Не сказал, потому что это неправда.

После полоскания в туалете мой рот возвращается из болота рвотных остатков в нормальное состояние. Папа ждет на деревянной лавочке у стены возле входа. Обычно на ней сидят наши пожилые покупатели, которым уже тяжело ходить, пока папа, Сэвен или я наберем для них продуктов.

Папа хлопает по лавочке.

Я сажусь.

– Скоро откроешься?

– Скоро. Что ты нашла в этом белом пацане?

Блин. Не ожидала, что он сразу перейдет к делу.

– Помимо того что он очаровашка, – говорю я, и папа изображает рвотные позывы, – он умный, смешной и заботится обо мне. Очень.

– Тебя чем-то не устраивают чернокожие ребята?

– Нет. У меня были чернокожие парни.

Целых три. Один в четвертом классе, хотя это и не считается, и два в средней школе, что тоже не считается, потому что в средней школе никто ничего не смыслит в отношениях. Да и вообще в чем угодно.

– Что? – говорит он. – А я о них и не слыхал.

– Потому что я знала, что ты будешь беситься. Боялась, вдруг закажешь, там, или еще чего.

– О, неплохая идея!

– Пап! – Я шлепаю его по руке, и он хохочет.

– А Карлос о них знал? – спрашивает он.

– Нет. Он начал бы пробивать их по базам данных или арестовывать. Не круто.

– Тогда почему ты рассказала ему про белого?

– Я ему не рассказывала, – отвечаю я. – Он сам узнал. Они с Крисом живут на одной улице, так что от него скрывать было сложнее. А вообще, давай начистоту, папуль. Я много раз слышала, что ты говоришь о межрасовых парах, и не хотела слышать то же самое в наш с Крисом адрес.

– Крис, – фыркает папа. – А банальнее имени придумать не могли?

Какой же он ребенок…

– Раз уж ты задаешь вопросы, то и я хочу. Скажи, тебя чем-то не устраивают белые?

– Да не особо.

– Не особо?

– Эй, я отвечаю честно. Просто девочки обычно встречаются с пацанами, похожими на их отцов, так что врать не буду, когда я увидел этого белого… Криса, – исправляется он, и я улыбаюсь, – я заволновался. Подумал, что либо как-то настроил тебя против чернокожих, либо не сумел стать хорошим примером чернокожего мужчины. Ни того, ни другого я бы не вынес.

Я кладу голову ему на плечо.

– Не, пап. Ты не стал хорошим примером чернокожего мужчины. Ты стал хорошим примером любого мужчины. Ха!

– Ха, – дразнит он меня и целует в макушку. – Вот это моя дочка.

Тут перед нашим магазином резко останавливается серая «БМВ». Папа подталкивает меня.

– Идем. – И быстро ведет в свой кабинет.

Но, прежде чем дверь успевает закрыться, я замечаю, как из «БМВ» выходит Кинг. Дрожащими руками я приоткрываю дверь. Папа встает у входа в магазин. Его рука тянется к поясу. К пистолету. Из машины выскакивают еще три Короля, но папа кричит:

– Нетушки. Хочешь говорить – давай, но один на один.

Кинг кивает своим парням, и они остаются ждать у машины.

Папа отходит в сторону, и Кинг ковыляет внутрь. Стыдно признаться, но я сомневаюсь, что у папы есть шансы в схватке с Кингом. Папа не худой и не низкий, но в сравнении с этой двухметровой горой мышц выглядит как лилипут. Знаю, это предательство так думать…

– Где он? – спрашивает Кинг.

– Кто?

– Сам знаешь кто. Ванте.

– Мне-то откуда знать?

– Он же здесь работал, так?

– Ага, пару дней. Но сегодня я его не видел.

Кинг делает шаг вперед и тычет в папу своей сигарой. По жировым складкам у него на затылке бежит пот.

– Гонишь.

– А смысл мне гнать, Кинг?

– Я столько всего для тебя сделал, – цедит он, – а ты мне вот так отплачиваешь? Где он, Большой Мэв?

– Без понятия.

– Где он? – орет Кинг.

– Я же сказал: без понятия! Несколько дней назад он попросил у меня пару сотен. Я сказал, что их придется заработать. Он взялся за дело. Я сжалился и как дурак заплатил вперед. Он должен был прийти сегодня, но не пришел – вот и вся история.

– Зачем ему бабки, если он уже украл у меня пять штук?

– Мне почем знать, – отвечает папа.

– Если выясню, что врешь…

– Не волнуйся, у меня и без того проблем хватает.

– А, да. Знаю я про твои проблемы, – хрипло смеется Кинг. – Слышал, это твоя Старр-Старр – та самая свидетельница, о которой говорят в новостях. Надеюсь, она умеет держать рот на замке.

– Это еще что значит, черт тебя дери?

– Такие дела всегда любопытны, – продолжает Кинг. – Когда копы начинают рыться в дерьме, они всегда больше интересуются умершими, а не теми, кто стрелял. Они выворачивают все так, будто погибшие заслужили смерти. По телику уже объявили, что Халиль торговал, и от этого проблемы могут появиться у всех, кто имеет отношение к торговле. Так что с прокурором надо говорить очень осторожно. Не стоит попусту чесать языком, если не хочешь за это огрести.

– Да не, – говорит папа. – Это торгашам надо быть поосторожней. И не только со словами, но и с мыслями.

Несколько мучительных секунд папа с Кингом выжигают друг друга взглядами. Папина рука при этом лежит на поясе, словно приклеенная.

А потом Кинг уходит, толкнув дверь так, что она едва не слетает с петель, и колокольчик оглушительно звякает ему вслед. Вскоре Кинг и его прислужники залезают в «БМВ», и машина срывается с места.

До меня потихоньку доходит смысл подслушенного разговора. Кинг расправится со мной, если я на него настучу.

Папа опускается на лавочку для стариков. Его плечи опадают, и он тяжело вздыхает.

Мы закрываемся пораньше и на ужин берем еду в ресторанчике у Рубена.

Во время короткой поездки домой я обращаю внимание на все едущие за нами машины, в особенности серого цвета.

– Я не позволю ему тебя обидеть, – говорит папа.

Я знаю. И все же.

Когда мы приезжаем домой, мама со всей дури лупит по стейкам. Сначала бедная сковорода, теперь мясо… У нас на кухне безопасно не бывает…

Папа показывает маме пакеты.

– Любимая, я привез ужин.

Но лупить по стейкам она не перестает.

Мы садимся за кухонный стол, и наступает самый тихий ужин в истории семьи Картер. Родители не разговаривают. Сэвен не разговаривает. А я уж тем более. И даже не ем. После катастрофы в прокуратуре и ситуации с Кингом ребрышки с запеченной фасолью кажутся мне отвратительными.

Зато Секани на месте не сидится: он так и хочет в мельчайших деталях пересказать свой день – но, судя по всему, видит, что никто не в настроении. Кир в своем углу причмокивает ребрышками.

После ужина мама собирает со стола приборы и посуду.

– Так, ребята, бегом доделывать домашнюю работу. А ты, Старр, не переживай – твои задания мне передали учителя.

С чего бы мне переживать?

– Спасибо.

Она тянется за папиной тарелкой, но он касается ее руки.

– Я все сделаю.

Потом забирает у мамы тарелки, кладет их в раковину и включает воду.

– Мэверик, это не обязательно.

Он выливает тонну моющего средства на тарелки. Как обычно.

– Да все нормально. Во сколько тебе завтра нужно быть в клинике?

– У меня завтра тоже отгул. Иду на собеседование.

Папа оборачивается.

– Еще одно?

Еще одно?

– Да. Снова в «Маркхэм Мемориал».

– Там же работает тетя Пэм, – говорю я.

– Ага. Ее папа в совете директоров и порекомендовал меня там. На должность старшей медсестры в педиатрии. Вообще-то это будет уже второе собеседование. На этот раз я встречаюсь с кем-то из руководства.

– Любимая, это же замечательно, – говорит папа. – Значит, шансы велики, да?

– Надеюсь, – отвечает она. – По словам Пэм, работа, считай, у меня в кармане.

– А чего вы нам не сказали? – спрашивает Сэвен.

– Потому что это не ваше дело, – говорит папа.

– И мы не хотели вас обнадеживать, – добавляет мама. – На эту должность у них целый конкурс.

– А сколько платят? – нахально спрашивает Сэвен.

– Больше, чем в больнице. Зарплата шестизначная.

– Шестизначная? – хором повторяем мы с Сэвеном.

– Мама будет миллионером! – кричит Секани.

Он вообще не соображает, честное слово.

– Шесть цифр – это сотни тысяч, Секани, – говорю я.

– О. Ну все равно много.

– Во сколько собеседование? – спрашивает папа.

– В одиннадцать.

– Окей, понял. – Он поворачивается к раковине и протирает тарелку. – Тогда перед твоим уходом сможем посмотреть дома.

Мама отступает на шаг и хватается за сердце.

– Что?

Папа смотрит на меня, потом на нее.

– Я увезу нас из Садового Перевала, любимая. Даю слово.

Сама мысль об этом бредова, как четырехочковый бросок. Жить где-то за пределами Садового Перевала? Ага, держи карман шире. Я бы ни за что не поверила, не скажи об этом сам папа. Но он никогда не бросает слов на ветер. Видно, угроза Кинга по-настоящему его задела.

Он принимается оттирать сковороду, которой досталось сегодня утром, но мама забирает ее и ставит в раковину. А потом берет папу за руку.

– Оставь, не нужно.

– Я же говорю, посуда – за мной.

– Да забудь ты о посуде. – С этими словами она тянет его в спальню и закрывает дверь.

Откуда тут же начинает орать телевизор, поверх которого из стереосистемы орет Jodeci. Если потом у этой женщины в утробе появится зародыш, я не выдержу. Не выдержу.

– Жесть, блин, – вздыхает Сэвен (он тоже все понимает). – Они слишком старые…

– Для чего? – спрашивает Секани.

– Ни для чего, – хором отвечаем мы с Сэвеном.

– Думаешь, папа это всерьез? – спрашиваю я у Сэвена. – Мы переезжаем?

Он крутит один из своих дредов у самого корня и, кажется, этого даже не осознает.

– Судя по всему, вы – да. Особенно если ма устроится на эту работу.

– Вы? – повторяю я. – Нет уж, ты в Садовом Перевале не останешься.

– Ну я буду заезжать в гости, но оставить маму с сестрами я не могу, Старр, сама понимаешь.

– Твоя мама тебя выгнала, – говорит Секани. – Куда тебе еще идти? Ты болван, что ли?

– Ты кого назвал болваном?

Сэвен засовывает ладонь себе под мышку, а потом вытирает об лицо Секани. В тот единственный раз, когда он проделал подобное со мной, мне было девять. В ответ он получил разбитую губу, а я – пинок под зад.

– Да ты так и так не останешься у своей мамы, – говорю я. – В колледж ведь пойдешь, аллилуйя, спасибо Чернокожему Иисусу!

Сэвен вскидывает брови.

– Тоже хочешь нюхнуть подмышку? И вообще-то я иду в «Сэнтрал Комьюнити», так что смогу жить у мамы в доме и присматривать за сестрами.

Это меня задевает. Немного. Я ведь тоже его сестра.

– У мамы в доме, – повторяю я. – Своим домом ты его уже не называешь.

– Еще как называю.

– Нет, не называешь.

– Называю.

– Захлопни свою чертову варежку, – заканчиваю я спор.

– О-о-о! – Секани вытягивает руку. – Гони мне бакс.

– Черта с два, – говорю я. – Я в эту хрень не играю.

– Три бакса!

– Ну ладно, ладно. Я дам тебе трехдолларовую купюру.

– Я никогда не видел трехдолларовых купюр, – замечает Секани.

– Вот именно. И мои три бакса не увидишь.

Часть 2. Пять недель спустя

Шестнадцать

Сегодня, ровно за неделю до того, как я предстану перед коллегией присяжных, мисс Офра организовала для меня интервью на одном из крупных государственных телеканалов.

Около шести за мной заезжает вызванный новостниками лимузин. Со мной едет вся семья. Моих братьев вряд ли позовут на интервью, но Сэвен хочет меня поддержать. Секани говорит, что хочет того же, но на самом деле, конечно, мечтает угодить на телик, где его кто-нибудь обязательно «заметит».

Родители уже все ему рассказали. Пускай он часто меня нервирует, мне все-таки было приятно, когда он подарил мне самодельную открытку с надписью «Мне жаль». Но только до тех пор, пока я ее не открыла. Внутри Секани нарисовал, как я плачу над Халилем, а из головы у меня торчат дьявольские рожки. По словам Секани, он хотел, чтобы рисунок был «реалистичным». Говнюк мелкий.

Пока мы идем к лимузину, нас провожают любопытные взгляды соседей. Мама заставила всю семью, и папу в том числе, нарядиться, как в церковь Вознесения Господня – конечно, не столь официально, как на Пасху, но и не так вольготно, как в нынешнюю нашу «современную» церковь. Сказала, мы не позволим новостникам думать о нас как о «крысах из гетто».

По дороге к машине мама начинает:

– Когда приедем, ничего не трогайте и говорите, только когда к вам обращаются. Отвечайте только «да, мэм» и «да, сэр» или «нет, мэм» и «нет, сэр». Понятно?

– Да, мэм, – хором отзываемся мы с Сэвеном и Секани.

– Держись, Старр, – кричит кто-то из соседей.

Теперь у нас в районе я слышу это почти каждый день. По Саду разошлись слухи, что я свидетель. «Держись» – не просто пожелание. Этим простым словом мне дают понять, что за меня стоят горой.

Но знаете, что приятнее всего? Мне никогда не говорят: «Держись, дочка Большого Мэва».

Теперь я для всех Старр.

Мы садимся в лимузин и уезжаем. Глядя, как мимо проносится наш район, я барабаню по коленке пальцами. Я уже говорила с детективами и прокурором, а на следующей неделе поговорю и с коллегией присяжных. Я столько раз рассказывала о той ночи, что могу описать случившееся во сне. Однако сегодня мои слова услышит весь мир.

В кармане пиджака жужжит телефон. Сообщения от Криса:

Мама спрашивает, какого цвета у тебя платье на выпускной

Типа портному срочняк надо знать

Ой, черт! В субботу же выпускной бал, а я еще не купила платье. После истории с Халилем я даже не уверена, хочу ли туда идти. Мама сказала, мне нужно отвлечься. Я ответила, что нет, за что она на меня зыркнула. В итоге на выпускной я пойду. Мама у меня диктатор. Не круто, но ничего не поделаешь.

Я пишу Крису:

Э-э-э… голубое?

Он отвечает:

Ты до сих пор не купила платье?

Да у меня еще куча времени, – пишу я. – Просто я была занята.

Это правда. Все последние дни по вечерам мисс Офра готовила меня к интервью. А если мы заканчивали пораньше, я помогала ей с рутинной работой в «Праве»: отвечала на звонки, раздавала листовки – в общем, делала все, о чем меня просили. Плюс иногда просто слушала, как на очередном совещании обсуждают положения новой полицейской реформы или напоминают о необходимости информировать население, как важно протестовать, а не устраивать беспорядки.

Я спросила профессора Дэвиса, может ли «Право на правду» устроить круглый стол в Уильямсоне, как в старшей школе Садового Перевала, но он ответил, что не видит в этом необходимости.

На мое сообщение о выпускном Крис отвечает:

Ладно, как скажешь

Кста, Ванте передает привет

Ща уделаю его в Мэдден

Пусть только прекратит называть меня Бибером

Несмотря на тот бред про «пытается косить под чернокожих», теперь Деванте бывает в гостях у Криса даже чаще меня. Однажды Крис пригласил его порубиться в «Мэдден», и они в одночасье стали «братишками». По мнению Деванте, огромная коллекция Крисовых видеоигр компенсирует его белизну. А по моему мнению, Деванте – игровая шлюшка. Когда я ему об этом сообщила, он велел мне заткнуться. Так мы и дружим.

Мы подъезжаем к дорогому отелю в центре города. Под навесом, ведущим ко входу, нас ждет белый парень в худи, под мышкой у которого папка-планшет, а в руке – стакан из «Старбакса». Несмотря на это, парень умудряется открыть дверь лимузина и пожать нам всем руки.

– Я Джон, продюсер. Приятно познакомиться. – Он снова пожимает мне. – Дай угадаю: ты Старр.

– Да, сэр.

– Большое спасибо тебе за смелость.

Опять это чертово слово. Смелость. У смелых людей не дрожат коленки. Смелых людей не мутит. И, конечно, смелым людям не приходится напоминать себе, как дышать, когда они вспоминают о случившемся. Кажется, будто смелость – это диагноз, который мне поставили по ошибке.

Джон ведет нас по лабиринту коридоров, и я радуюсь, что не надела каблуки. Он постоянно повторяет, как важно это интервью и как все они хотят, чтобы народ узнал правду. Смелости мне это не прибавляет.

Вскоре мы оказываемся во внутреннем дворике отеля, где несколько операторов и съемочная группа устанавливают аппаратуру. Посреди этого хаоса визажистка орудует над макияжем телеведущей Дайан Кэри.

Так странно видеть ее вживую, а не как скопление пикселей на экране телика. В детстве, когда я ночевала у бабушки, та всегда укладывала меня спать в своей длиннющей ночнушке, заставляла молиться перед сном по меньшей мере пять минут, а потом смотреть новости с Дайан Кэри. «Хоть будешь знать, что творится в мире!» – говаривала бабуля.

– Здравствуйте! – При виде нас лицо миссис Кэри озаряет улыбка.

Она подходит к нам, и я мысленно респектую визажистке, которая передвигается вместе с ней и с невозмутимым профессионализмом продолжает работу.

– Дайан. – Миссис Кэри пожимает нам руки. – Очень рада со всеми вами познакомиться. А ты, должно быть, Старр, – обращается она ко мне. – Не волнуйся. Мы с тобой просто побеседуем.

Пока она говорит, нас фотографирует какой-то парень. Ага, «просто побеседуем».

– Старр, мы подумали, что можно снять, как вы с Дайан гуляете и болтаете во дворе, – говорит Джон. – Потом поднимемся в номер и продолжим снимать там: сначала вас с Дайан, потом тебя с Дайан и мисс Офрой, а потом тебя с родителями. И на этом, пожалуй, все.

Пока он объясняет, как нас будут снимать во дворе, кто-то из ассистентов цепляет на меня петличку.

– Это для промежуточных кадров, – говорит он. – Ничего сложного.

Ну-ну… В первый раз я чуть ли не бегу трусцой. Во второй иду медленно, как на похоронной процессии, и не могу сосредоточиться на вопросах миссис Кэри. Никогда не предполагала, что разговор на ходу требует такой сосредоточенности.

Закончив наконец со съемками на улице, мы поднимаемся на лифте на последний этаж отеля. Джон ведет нас в огромный номер (серьезно, он похож на пентхаус!) с видом на город. Съемочная группа с десяток человек возится с камерами и светом. Мисс Офра сегодня в юбке и одной из своих футболок с Халилем. Вскоре Джон объявляет, что все готово.

Я опускаюсь на софу напротив миссис Кэри. Сидеть на публике скрестив ноги, как велит этикет, я никогда не умела, а потому даже не пытаюсь. Ассистенты проверяют мой микрофон, а миссис Кэри просит расслабиться. Камера, мотор…

– Миллионы людей по всему миру слышали имя Халиля Харриса, – начинает телеведущая. – И у всех сложилось о нем собственное мнение. Кем он был для тебя?

Другом – и даже больше. Больше, чем он мог себе представить.

Он был для меня большим, чем мог себе представить.

– Он был одним из моих лучших друзей, – говорю я. – Мы дружили с пеленок. Будь он здесь, он сказал бы, что на пять месяцев, две недели и три дня меня старше. – Мы обе смеемся. – Он такой. Был таким.

Черт. Больно вот так себя исправлять.

– Он все время шутил. Даже когда было тяжело, он всегда находил в плохом что-то хорошее. А еще он… – У меня надламывается голос.

Я понимаю, что это тупо, но мне кажется, он здесь. Этот любопытный говнюк обязательно пришел бы удостовериться, не ляпну ли я чего в эфире. Наверное, называет теперь меня своей главной фанаткой или еще как-нибудь в таком духе.

Я скучаю по нему.

– У него было доброе сердце, – говорю я. – Я знаю, некоторые считают его бандитом, но если бы вы знали его лично, то поняли бы, что это не так. Нет, святым он не был, но и злодеем тоже. Он… – Я пожимаю плечами. – Он был еще ребенком.

Она кивает.

– Он был еще ребенком.

– Он был еще ребенком.

– А что ты думаешь о людях, которые в качестве аргументов приводят не самые положительные аспекты его жизни? – спрашивает телеведущая. – К примеру, то, что он, возможно, продавал наркотики?

Однажды мисс Офра сказала, что мое главное оружие в борьбе за справедливость – это мой голос. А потому я вступаю в бой.

– Меня они злят, – говорю я. – Если бы они знали, почему он торговал, то поменяли бы свое мнение.

Миссис Кэри выпрямляется.

– А почему он торговал?

Я бросаю взгляд на мисс Офру, и она качает головой. Когда мы готовились к интервью, мисс Офра советовала мне не вдаваться в подробности о Халиле и наркотиках. Она сказала, что общественности об этом знать не обязательно.

Однако, переведя взгляд на камеру, я вдруг понимаю, что очень скоро это интервью увидят миллионы людей. Да, среди них может быть и Кинг, и я прекрасно помню его угрозы, однако куда отчетливей у меня в голове звучат слова Кении.

Халиль бы за меня заступился. А я должна заступиться за него.

Я готовлюсь нанести удар.

– Мама Халиля – наркоманка, – сообщаю я миссис Кэри. – И все, кто знал Халиля, в курсе, как это его беспокоило и как он ненавидел наркотики. Он продавал их, только чтобы помочь матери, – у нее были проблемы с крупнейшим наркодилером и главарем одной из банд в нашем городе.

Мисс Офра шумно вздыхает. У родителей глаза как блюдца.

Имен я не назвала, но это все равно стукачество. Всякий, кто хоть немного знает о Садовом Перевале, поймет, о ком я говорю. Черт, достаточно просто посмотреть интервью с мистером Льюисом…

Но эй: раз уж Кинг врет всему району, что Халиль был Королем, тогда я расскажу миру, что он был вынужден торговать наркотой.

– Жизнь его мамы была в опасности, – продолжаю я. – Он только потому во все это и ввязался. И в бандах, между прочим, не состоял…

– Не состоял?

– Нет, мэм. Его не прельщала бандитская жизнь. Но вообще… – Я вдруг вспоминаю о Деванте. – Вообще я не понимаю: разве можно оправдывать убийство человека? Пускай он даже гангстер или наркоторговец.

Хук в челюсть.

– Как это делают СМИ? – уточняет миссис Кэри.

– Да, мэм. Они вечно рассуждают о том, что он якобы мог сказать, сделать или не сделать. Не знала, что умершему можно предъявить обвинения в его собственной смерти.

Произнеся эти слова, я чувствую, что нанесла удар прямо в зубы.

Миссис Кэри просит меня рассказать о той ночи. Слишком сильно вдаваться в детали я не могу (мисс Офра велела этого не делать), но рассказываю, что мы исполняли все приказы Сто-пятнадцать и вовсе не ругались на него матом, как утверждает его отец. Я рассказываю, как мне было страшно и как Халиль, беспокоясь за меня, открыл дверь и спросил, все ли у меня хорошо.

– То есть он не угрожал офицеру Крузу? – спрашивает телеведущая.

– Нет, мэм. Он спросил: «Старр, ты в порядке?» Это были его последние слова, и…

Я безобразно реву, описывая, как прогремели выстрелы и Халиль посмотрел на меня в последний раз; как я его обнимала, сидя посреди дороги и глядя в стремительно тускнеющие глаза. Я рассказываю, что Сто-пятнадцать держал на мушке и меня.

– Он навел на тебя пистолет? – переспрашивает миссис Кэри.

– Да, мэм. Ровно до тех пор, пока не прибыли другие полицейские.

За кадром мисс Офра потрясенно замирает; мама закрывает рот рукой; в папиных глазах вспыхивает ярость.

Еще один удар.

До сих пор об этом знал один лишь дядя Карлос.

Миссис Кэри дает мне салфетку и некоторое время, чтобы прийти в себя.

– Боишься ли ты полиции после всего случившегося? – спрашивает она наконец.

– Не знаю, – говорю я искренне. – Я понимаю, что не все полицейские плохие. Да и вообще, они ведь рискуют жизнями. Мой дядя – коп, и я всегда за него волнуюсь. Но я устала от предвзятости. Особенно по отношению к чернокожим.

– Ты бы хотела, чтобы полицейские не строили домыслов в отношении чернокожих? – уточняет она.

– Да. Все это случилось именно потому, что он, – (я не могу произнести его имени), – решил, что мы что-то замышляем. А решил он потому, что мы чернокожие и живем в том районе. Он не понял, что мы обычные дети и не ищем неприятностей. Его домыслы убили Халиля. И могли убить меня.

Удар ногой по ребрам.

– Если бы офицер Круз был здесь, с нами, – продолжает миссис Кэри, – что бы ты ему сказала?

Я несколько раз моргаю. Рот наполняется слюной, но я сглатываю. Я ни за что не буду реветь или блевать при мысли об этом человеке. Я не так милосердна, как Чернокожий Иисус, а потому не простила бы его. Скорее ударила бы. В лицо.

Мисс Офра говорит, что сражаться нужно с помощью интервью. А когда дело доходит до сражений, тебя не заботит, кого ты ранишь и ранят ли тебя в ответ.

Так что я бью еще раз – прямо в лицо Сто-пятнадцать.

– Я бы спросила, не жалеет ли он, что не застрелил меня.

Семнадцать

Мое интервью вышло вчера в пятничном спецвыпуске новостей с Дайан Кэри. А сегодня утром звонил продюсер Джон и сказал, что это одно из самых популярных интервью за всю историю канала.

Миллионер, который пожелал остаться неизвестным, предложил оплатить мое обучение в колледже. Джон сказал, что предложение поступило сразу после эфира. Мне кажется, это Опра; впрочем, думаю я так лишь потому, что всегда представляла ее своей феей-крестной и мечтала, как однажды она заявится у меня на пороге и объявит: «Дарю тебе машину!»

Кроме того, каналу прислали кучу имейлов в мою поддержку. Я ни одного из них не видела, но получила лучшее сообщение от Кении:

Вовремя ты заговорила

Только смотри не зазвездись

Интервью трендится в сети. Я проверяла соцсети утром, и все продолжали его обсуждать. Чернокожая аудитория твиттера и тамблера встала на мою защиту. Хотя есть и мудаки, которые желают мне смерти.

Кинг, разумеется, тоже не обрадовался. Кения говорит, он в ярости от моего стукачества исподтишка.

В субботних новостях тоже обсуждали интервью и анализировали мои слова так, словно я президент или типа того. На одном из каналов возмущались, что я «не уважаю полицию». Не знаю, почему они сделали такой вывод. Я ведь не говорила «Нахер полицию!», как рэпперы из N.W.A. Просто спросила у Сто-пятнадцать, жалеет ли он, что не прикончил и меня.

Мне все равно. За свои чувства я извиняться не буду. Пусть говорят что хотят.

Сегодня суббота, и я еду в «роллс-ройсе» на выпускной со своим бойфрендом, который со мной почти не разговаривает. Его больше интересует мобильник.

– Хорошо выглядишь, – говорю я.

Это правда. На Крисе черный смокинг с голубыми жилетом и галстуком под цвет моему платью без бретелек. Его черные кожаные конверсы классно сочетаются с моими серебряными с пайетками. Купила мне этот наряд госпожа диктаторша, также известная как моя мама. Вкус у нее неплохой.

– Спасибо, ты тоже, – отвечает Крис, но голос у него как у робота: он говорит то, что должен, а не то, что хочет. Да и откуда ему знать, как я выгляжу? Он даже не взглянул на меня с тех пор, как заехал за мной к дяде Карлосу.

Понятия не имею, что с ним происходит. Насколько я знаю, между нами все в порядке. А теперь он ни с того ни с сего угрюм и молчалив. Я бы попросила водителя отвезти меня обратно к дяде Карлосу, но слишком хорошо выгляжу, чтобы возвращаться домой.

Подъездная дорожка загородного клуба освещена синими огнями и украшена арками из золотых воздушных шариков. В море припаркованных лимузинов «роллс-ройс» только у нас, так что все на нас глазеют.

Водитель открывает нам дверь. Мистер Молчун вылезает первым и даже подает мне руку. Наши одноклассники улюлюкают и свистят. Крис обнимает меня за талию, и мы улыбаемся фотографу, словно у нас все замечательно. Потом Крис берет меня за руку и безмолвно ведет внутрь.

Нас приветствует громкая музыка. Танцевальный зал освещают люстры и мигающие прожекторы. Школьный комитет решил, что темой выпускного будет «Полночь в Париже», а потому посреди зала стоит огромная Эйфелева башня из рождественских гирлянд. Кажется, на танцполе собрались все старшеклассники Уильямсона без исключения.

Давайте начистоту. Вечеринка в Садовом Перевале и вечеринка в Уильямсоне – это две очень разные вещи. На вечеринке у Большого Дэ народ плясал под “Hit the Quan”[96], танцевал нэй-нэй, тверк и все такое. А на выпускном в Уильямсоне творится черт знает что. Народ прыгает, взмахивает кулаками и пытается тверкать. Это, в общем-то, не плохо. Просто по-другому. Совершенно по-другому.

Странно, но тут я не стесняюсь танцевать, как на вечеринке у Большого Дэ. Я уже говорила: в Уильямсоне я крутая по умолчанию из-за одного только цвета кожи. Я могу выйти на танцпол и по-дурацки что-нибудь сымпровизировать, а все вокруг посчитают, что это какой-то новый модный танец. Белые думают, что все чернокожие – эксперты по трендам или типа того.

Но в Садовом Перевале я бы ни за что не осмелилась на такое. Достаточно выставить себя дурочкой один раз – и все, пиши пропало. Весь район будет припоминать тебе это до конца твоей жизни.

В Садовом Перевале я наблюдаю за другими и учусь быть крутой, а в Уильямсоне демонстрирую нажитую крутизну. Вообще-то не такая уж я и крутая, однако белые ребята считают меня таковой, а в школьных подковерных играх это важно.

Только я поворачиваюсь к Крису, чтобы предложить ему потанцевать, как он отпускает мою руку и идет к своим друзьям.

И зачем я вообще сюда приперлась?

– Старр! – зовет меня кто-то.

Я верчу головой туда-сюда и в конце концов замечаю Майю, машущую мне из-за столика.

– Фига ты! – восклицает она, когда я подхожу. – Отлично выглядишь! Крис небось чуть с ума не сошел, когда тебя увидел.

Нет, зато сейчас он сводит с ума меня.

– Спасибо, – говорю я и окидываю ее взглядом.

На Майе розовое миди-платье без бретелек и блестящие серебряные шпильки, которые добавляют ей сантиметров десять роста. Похвально, что она может долго в них ходить. Сама я каблуки ненавижу.

– Нет уж, это ты отлично выглядишь. А ты красивая, Коротышка.

– Не называй меня так. Тем более что это прозвище дала мне Та-Кого-Нельзя-Называть.

Блин. Она заволандемортила Хейли.

– Май, ты же понимаешь, что не обязана занимать чью-либо сторону.

– Так это она с нами не разговаривает, забыла?

После случая в доме Майи Хейли объявила нам бойкот. Типа, блин, я попросила ее ответить за поступок, а в итоге сама оказалась крайней? Нет, на меня ей спихнуть вину не удастся. А когда Майя призналась Хейли, что рассказала мне, почему та расфолловила мой тамблер, Хейли перестала разговаривать и с ней, заявив, что будет молчать до тех пор, пока мы перед ней не извинимся. Она просто не ожидала, что мы можем против нее ополчиться, потому что никогда прежде такого не случалось.

Ну и плевать. Пусть они с Крисом откроют клуб, мне-то что. И назовут его «Лига Молчания Молодых Мажоров».

Мне нравится упиваться жалостью к себе. Плохо только, что я втянула во все это Майю.

– Май, прости…

– Не извиняйся, – говорит она. – Не помню, говорила ли тебе, но после разговора о тамблере я напомнила ей про тот случай с котом.

– Серьезно?

– Ага. На что она сказала, что мне пора бы перестать мусолить прошлое. – Майя качает головой. – До сих пор злюсь, что спустила ей ту шуточку с рук.

– Да. Я тоже на себя злюсь.

Мы молчим.

Майя пихает меня в бок.

– Эй. Мы, меньшинства, должны держаться вместе, помнишь?

Я смеюсь.

– Ладно, ладно. А где Райан?

– Пошел взять чего-нибудь перекусить. Выглядит он сегодня офигенно. А твой где?

– Не знаю, – отвечаю я. И сейчас мне все равно.

Знаете, что круто в лучших друзьях? Они чувствуют, когда тебе не хочется о чем-то говорить, и не наседают. Майя берет меня под локоть.

– Пойдем. Я разоделась не для того, чтобы подпирать тут стенку.

Мы идем на танцпол, где прыгаем и машем руками вместе с остальными. Майя снимает туфли и танцует босиком. Потом к нам присоединяются Джесс, Бритт и другие девчонки из команды, и мы образуем свой маленький танцевальный круг. А когда включают мою дальнюю родственницу Бейонсе, с которой я связана через ее мужа, мы вообще сходим с ума. (Отвечаю, я родственница Джея Зи. Не знаю, по какой линии, но все же. Одинаковые фамилии – это ведь не просто так.)

Мы с Майей вопим вместе с кузиной Би до хрипа и наслаждаемся каждым мгновением. Пусть у меня больше нет Халиля, Наташи и даже Хейли, но зато есть Майя. Ее одной достаточно.

После шести песен мы, обнимаясь, возвращаемся к своему столику. Одна туфля Майи свисает на ремешке у нее с запястья, другую несу я.

– Видала, как мистер Уоррен делал робота? – давится от смеха Майя.

– Еще бы! Я и не думала, что он на такое способен.

Майя вдруг останавливается. Она вертит головой, ни на что конкретно не глядя.

– Не поворачивай голову, но посмотри налево, – бормочет она.

– Че? Это как?

– Посмотри налево, – цедит она сквозь зубы. – Быстро.

У входа Хейли с Люком держатся за руки, позируя перед фотографом. И, глядя на них, я не могу даже позлорадствовать: она в бело-золотом платье, а он в белом смокинге, и смотрятся они очень мило. Если мы в ссоре, это ведь не значит, что я не могу сделать ей комплимент, верно? Я даже рада, что она наконец сошлась с Люком. Уж слишком долго они тянули резину.

Хейли с Люком идут в нашу сторону, но проходят мимо – и Хейли едва не задевает меня плечом, не забыв при этом смерить меня презрительным взглядом. Вот же стерва. Я, кажется, отвечаю ей не менее презрительным взглядом. Иногда я сама не замечаю, как злобно на кого-нибудь таращусь.

– Ага, давай-давай, – говорит ей в спину Майя. – Гуляй.

Боже. Майя слишком быстро разгоняется с нуля до сотни.

– Пойдем чего-нибудь выпьем, – говорю я и тяну ее за собой. – Пока ты не нарвалась на неприятности.

Мы берем по стаканчику пунша и присоединяемся к Райану, сидящему за нашим столиком. Он набивает рот чайными сэндвичами и фрикадельками, орошая свой смокинг крошками.

– Вы куда пропали? – спрашивает он.

– Танцевали, – отвечает Майя и крадет у него креветку. – Ты что, весь день ходил голодный?

– Ага. Чуть не помер с голоду. – Он кивает мне. – Че как, моя чернокожая возлюбленная?

Мы с ним стебемся над концепцией «Ноева ковчега», согласно которой мы как единственные чернокожие ребята в классе должны встречаться.

– Че как, мой чернокожий возлюбленный? – отвечаю я и тоже краду креветку.

И тут – кто бы мог подумать! – Крис вспоминает, что пришел сюда не один, и подходит к нашему столику. Поздоровавшись с Майей и Райаном, он поворачивается ко мне:

– Хочешь пофоткаться или типа того?

Опять говорит как робот. По шкале от одного до десяти на моем «заколебометре» он заколебал меня на все пятьдесят.

– Нет, спасибо, – говорю я ему. – Я не буду фоткаться с тем, кто пришел сюда со мной через силу.

Он вздыхает.

– Чего ты начинаешь?

– Я начинаю? Вообще-то это ты весь вечер ходишь как отмороженный.

– Да блин, Старр! Ты хочешь долбаных фоток или нет?

Мой «заколебометр» взрывается. Бабах. Разлетается на куски.

– Нахрен твои фотки. Сфоткайся сам и засунь их себе в задницу.

Я ухожу, игнорируя Майю, которая просит меня вернуться. Крис идет следом. Он пытается схватить меня за руку, но я ее отдергиваю и иду дальше. На улице темно, но я легко нахожу на парковке «роллс-ройс». Будь внутри водитель, я бы попросила отвезти меня домой, но его нет. Я залезаю в машину и запираю двери.

Крис стучит в окно.

– Старр, перестань…

Он складывает ладони биноклем и прикладывает к тонированному стеклу, пытаясь меня разглядеть.

– Давай поговорим?

– О, значит, теперь ты созрел?

– Это ты со мной не разговариваешь! – Наклонившись, он прижимается к стеклу лбом. – Почему ты не рассказала мне, что это ты свидетель, о котором передавали в новостях?

Он спрашивает спокойно, но для меня его слова – как удар под дых.

Он все знает.

Я открываю дверь и подвигаюсь, уступая ему место. Крис садится рядом.

– Как ты узнал? – спрашиваю я.

– Из интервью. Я смотрел его с родителями.

– Но моего лица ведь не показывали.

– Старр, я же знаю твой голос. А потом тебя показали со спины, когда ты гуляла с той ведущей… Я миллион раз видел, как ты уходишь, поэтому знаю, как ты выглядишь сзади… Звучит по-извращенски, да?

– То есть ты узнал меня по заднице?

– Я… ага. – Он заливается краской. – Но не только. Все встало на свои места – то, как ты расстроилась из-за школьного протеста и из-за Халиля… Нет, я не к тому, что иначе ты бы не переживала… Переживала бы, просто… – Он вздыхает. – Не знаю, Старр. Просто я понял, что это ты. Это же ты, правда?

Я киваю.

– Солнышко, ты должна была мне рассказать. Почему ты утаиваешь от меня такие вещи?

Я наклоняю голову.

– Ого. У меня на глазах убили человека, а ты ведешь себя как мудак, потому что я тебе не рассказала?

– Я не специально.

– А ты задумайся на секундочку, – говорю я. – Ты мне сегодня не сказал и двух слов, потому что я не рассказала тебе об одном из худших событий в своей жизни. Ты когда-нибудь видел смерть?

– Нет.

– А я видела дважды.

– И я этого не знал! – восклицает он. – Я твой парень, но даже не догадывался… – Он смотрит на меня, и в глазах его читается та же боль, которая была в них, когда я отдернулась от него несколько недель назад. – Ты утаила от меня огромную часть своей жизни, Старр. Мы вместе уже больше года, но ты ни разу не упомянула ни Халиля, который, как ты сказала, был твоим лучшим другом, ни того другого человека, который умер у тебя на глазах. Ты просто мне не доверяешь, вот и все.

У меня перехватывает дыхание.

– Все… Все совсем не так.

– Неужели? А как? Кто мы? Просто друзья, которые фанатеют от «Принца из Беверли-Хиллз» и обжимаются?

– Нет. – У меня дрожат губы, голос едва слышен. – Я… Я не могу поделиться этой частью своей жизни, Крис.

– Почему?

– Потому что, – хрипло отвечаю я. – Окружающие используют это против меня. Я сразу превращусь либо в бедняжку-Старр, на руках у которой умерла подруга, либо в нищенку-Старр из гетто. Так ко мне относятся учителя.

– Ладно, я понимаю, почему ты не делишься этим в школе, – вздыхает Крис. – Но я ведь не такой. Я бы не стал относиться к тебе иначе. Ты как-то сказала мне, что я единственный человек в Уильямсоне, с кем ты можешь быть собой, но на самом деле ты до сих пор мне не доверяешь.

Еще секунда, и я разревусь.

– Ты прав, – киваю я. – Я тебе не доверяла. Я просто не хотела, чтобы ты видел во мне девчонку из гетто.

– Но ты не дала мне и шанса. Я хочу тебя поддержать. Только доверься мне.

Боже. Как же тяжело быть двумя разными людьми. Я выдрессировала себя говорить двумя разными голосами и при определенных людях обсуждать определенные вещи. Я мастерски меняю маски. И хотя я утверждаю, что с Крисом мне не нужно выбирать, какой Старр быть, видимо, до какой-то степени делать такой выбор все-таки необходимо, пускай я этого и не осознаю. А еще часть меня верит, что рядом с такими, как он, мне существовать не суждено.

Я не буду плакать, я не буду плакать, я не буду плакать.

– Пожалуйста, – просит Крис.

И я сдаюсь и рассказываю все.

– Мне было десять. Когда умерла моя подруга, – говорю я, глядя на свой французский маникюр. – Ей тоже было десять.

– Как ее звали? – спрашивает он.

– Наташа. Стреляли из машины. Родители в том числе поэтому и перевели нас с братьями в Уильямсон. Пытались таким образом защитить. Им пришлось работать не покладая рук, чтобы оплатить наше обучение.

Крис ничего не говорит. Мне это и не нужно.

Я тяжело вздыхаю и оглядываюсь.

– Ты не представляешь, до чего нереальна одна только мысль, что я сижу в такой машине, – говорю я. – Гребаный «роллс-ройс». Раньше я жила в однокомнатной квартире в одном из муниципальных муравейников. Мы с братьями спали в одной комнате, а родители – на раскладушке в коридоре.

Подробности моей былой жизни вдруг отчетливо всплывают в памяти.

– В квартире постоянно воняло сигаретами, – говорю я. – Папа курил. Соседи по площадке и сверху тоже курили. У меня было столько приступов астмы, что это даже не смешно. Из-за тараканов и крыс дома мы хранили только консервы. Летом было всегда слишком жарко, зимой – слишком холодно. Так холодно, что дома мы ходили в куртках. – Я мгновение молчу, а потом продолжаю: – Иногда папа перепродавал продовольственные талоны, чтобы купить нам одежду. Он очень долго не мог найти работу, потому что отсидел. Когда его наняли в продуктовый, он повел нас в «Тако-Белл», и мы заказали всё, что хотели. Мне казалось, это лучший день в моей жизни. Едва ли не лучше того дня, когда мы уехали из муниципальной квартиры.

Крис слабо улыбается.

– «Тако-Белл» – крутая штука.

– Ага. – Я снова смотрю на свои руки. – Он и Халиля позвал тогда кушать с нами. Нам самим было непросто, но Халилю мы всегда помогали. Все знали, что его мама – наркоманка. – К глазам подступают слезы. Как же мне от них тошно… – Тогда мы были близки. Он моя первая любовь, и поцеловалась я в первый раз с ним. Но в последнее время мы отдалились. Я не видела его несколько месяцев и… – Я снова рыдаю. – И это меня убивает, потому что у него в жизни творилось столько всякого дерьма, а меня рядом не было.

Крис вытирает мои слезы большим пальцем.

– Ты не должна винить себя за это.

– Но я виню, – шепчу я. – Я бы отговорила Халиля торговать наркотиками. И никто не называл бы его гангстером… Прости, что ничего тебе не рассказала. Я хотела, но все, кто знает, что я была тогда в машине, ходят вокруг меня на цыпочках. А ты относился ко мне как обычно. И это единственное, что держало меня на плаву.

Я на грани истерики. Крис берет меня за руку и тянет к себе на колени. Я сажусь на него верхом и, зарывшись лицом ему в плечо, рыдаю, как дитя-переросток. И вот его смокинг уже мокрый, а мой макияж испорчен. Ужас.

– Прости, – шепчет он, гладя меня по спине. – Я вел себя как задница.

– Да. Но ты моя задница.

– То есть по телику я разглядывал себя?..

Я зыркаю на него и с силой бью по руке. Крис хохочет, и от его смеха смеюсь и я.

– Ты меня понял! Ты – моя константа. И это самое главное.

– Самое главное. – Он улыбается.

Я касаюсь его щеки и позволяю своим губам заново познакомиться с его. Губы у Криса мягкие и безупречные и на вкус как фруктовый пунш. Он нежно кусает мою губу и отстраняется. Потом касается своим лбом моего и смотрит мне в глаза.

– Я люблю тебя.

«Я» наконец-то появилось. Ответ дается мне с легкостью.

– А я люблю тебя.

Кто-то громко стучит в окно, и мы вздрагиваем. Это Сэвен прижимается лицом к стеклу.

– Надеюсь, вы тут не дурью маетесь?

Лучший способ отбить желание – увидеть брата.

– Сэвен, отстань от них, – канючит Лейла у него за спиной. – Мы же шли потанцевать, забыл?

– Это подождет. Я должен убедиться, что он тут не кувыркается с моей сестрой.

– Прекрати заниматься идиотизмом, иначе сам не покувыркаешься! – фыркает Лейла.

– И пофиг. Старр, вылезай из машины. Я не шучу!

Крис смеется, уткнувшись в мое обнаженное плечо.

– Отец попросил его за тобой присматривать?

Зная папу…

– Наверное.

Крис целует меня в плечо, и его губы на секунду замирают на моей коже.

– Все хорошо?

В ответ я быстро его целую.

– Все хорошо.

– Отлично. А теперь пойдем потанцуем.

Едва мы выходим из машины, как Сэвен принимается орать на нас за то, что мы ушли с вечеринки, и грозится, что все расскажет папе.

– Если через девять месяцев из нее вылезет маленький Крис, у нас будут проблемы, чел! – кричит он, пока Лейла тянет его в клуб. М-да, позорище какое.

Внутри до сих пор гремит музыка. Крис принимается танцевать, но получается у него не «нэй-нэй», а «о боже, нет-нет», так что я еле сдерживаю смех. На танцполе к нам присоединяются Майя с Райаном и, глядя на кульбиты Криса, безмолвно спрашивают у меня, какого черта он творит. Я пожимаю плечами и делаю вид, что так и надо.

К концу песни Крис наклоняется ко мне, шепчет на ухо:

– Скоро вернусь. – И исчезает в толпе.

Я ничего не подозреваю до тех пор, пока не слышу его голос из колонок и не замечаю его возле диджея.

– Привет всем, – говорит он. – Полчаса назад мы с моей девушкой поссорились.

О боже. Он что, решил выставить на всеобщее обозрение наше грязное белье? Я опускаю взгляд на свои конверсы и закрываю лицо рукой.

– И я хочу спеть эту песню – нашу песню, – чтобы показать, как сильно тебя люблю и как много ты для меня значишь, Принцесса из Беверли-Хиллз.

Кое-кто из девчонок с умилением выдыхает «о-о-о-о», а Крисовы друзья смеются и улюлюкают. И я думаю: господи, хоть бы он не запел. Пожалуйста. Однако тут же слышу знакомое: «Бумп… бумп, бумп, бумп».

– «Вот она, история – история о том, как однажды моя жизнь перевернулась вверх дном, – читает Крис. – Присяду на минутку и расскажу я вам теперь, как стал принцем городка под названием Бель-Эйр».

Наша песня.

Я улыбаюсь до ушей и подпеваю, и вскоре слова подхватывают остальные. Даже учителя. И я кричу громче всех.

В конце Крис спускается со сцены, и мы смеемся, обнимаемся и целуемся. Потом танцуем, делаем глупые селфи и забиваем ими ленты друзьям на фейсбуке и в инстаграме со всего света. Когда выпускной подходит к концу, мы берем Майю, Райана, Джесс и еще кое-каких наших друзей и все вместе едем в «Айхоп», сидя друг у друга на коленях. А в «Айхопе» мы наедаемся до отвала оладьями и танцуем под песни из музыкального автомата.

Я не думаю о Халиле и Наташе.

Это одна из лучших ночей в моей жизни.

Восемнадцать

В воскресенье родители сажают нас в машину, и на первый взгляд кажется, что мы, по обыкновению, едем в гости к дяде Карлосу. Однако вскоре мы проезжаем мимо его района и уже через пять минут замечаем кирпичный знак, окруженный цветистыми кустами, который гласит: «Добро пожаловать в Водопадные Ручьи».

Вдоль свежевымощенной улицы вереницей тянутся одноэтажные кирпичные дома. Чернокожие дети, белые дети и все остальные играют на тротуарах и у себя во дворах. Двери гаражей открыты нараспашку, обнажая лежащий внутри скарб; на траве валяются брошенные велики и самокаты. Никто не опасается грабежей средь бела дня.

Это место напоминает мне район дяди Карлоса, но кое-какие различия сразу бросаются в глаза. Во-первых, здесь нет пропускных пунктов – впускают всех и никого не пытаются насильно держать внутри, однако люди, судя по всему, все равно чувствуют себя в безопасности. Во-вторых, дома тут поменьше и поуютнее. И если начистоту, то в сравнении с районом дяди Карлоса здесь гораздо больше людей, похожих на нас.

Папа сворачивает в тупичок и подъезжает к дому из коричневого кирпича. Двор здесь украшают кусты и невысокие деревца, а к крыльцу ведет выложенная булыжником дорожка.

– Ну, идемте, – говорит папа.

Мы выпрыгиваем из машины, потягиваясь и зевая. Сорок пять минут дороги – это вам не шутки шутить. С соседнего участка нам машет упитанный чернокожий мужчина. Мы машем ему в ответ и идем за родителями к дому. Сквозь стекло входной двери видно, что внутри он пуст.

– Чей это дом? – спрашивает Сэвен.

Папа открывает дверь.

– Надеюсь, наш.

Зайдя внутрь, мы оказываемся в гостиной. Тут воняет краской и лакированным деревом. Из гостиной в противоположные стороны ведут два коридора. Справа от гостиной располагается кухня с белым гарнитуром, гранитными столешницами и приборами из нержавеющей стали.

– Мы хотели, чтобы вы тоже его посмотрели, – говорит мама. – Так что давайте, оглядитесь.

Не буду врать – я боюсь пошелохнуться.

– Это наш дом?

– Я же говорю, мы надеемся, что да, – отвечает папа. – Сейчас ждем, когда одобрят ипотеку.

– И мы можем позволить себе здесь жить? – спрашивает Сэвен.

Мама вскидывает бровь.

– Да, можем.

– Ну так, а ежемесячные взносы и все такое…

– Сэвен! – шиплю я на него. Вечно он сует нос не в свое дело.

– Мы уже обо всем позаботились, – говорит папа. – Дом в Саду будем сдавать, а на полученные деньги оплачивать взносы. Плюс… – Он с хитрой и, признаю, очаровательной ухмылкой переводит взгляд на маму.

– Меня взяли на работу в «Маркхэм», – говорит она, улыбаясь. – Выхожу через две недели.

– Серьезно? – выдыхаю я.

Сэвен добавляет:

– Ого!

А Секани вопит:

– Мама богатая!

– Никто тут не богатый, приятель, – качает головой папа. – Успокойся.

– Но это нам поможет, – говорит мама. – Очень.

– Пап, и ты не против, что мы будем жить здесь среди лицемеров? – спрашивает Секани.

– Что это ты такое говоришь, Секани? – хмурится мама.

– Ну, он же сам всегда так говорит. Что люди здесь лицемеры, а в Садовом Перевале – нет.

– Ага, он и правда так говорит, – вставляет Сэвен.

Я киваю.

– По-сто-ян-но.

Мама скрещивает руки на груди.

– Мэверик, может, объяснишься?

– Ну, я говорю это не так уж часто…

– Постоянно, – хором перебиваем мы.

– Ладно, часто. Но может, я был прав не на все сто процентов…

Мама кашляет, и в ее кашле отчетливо слышится «ха!».

Папа на нее зыркает.

– Зато я понял, что место, где ты живешь, вовсе не определяет, лицемер ты или нет. И самое честное, что я могу сделать, – это защитить свою семью, а следовательно, из Садового Перевала нужно уехать.

– А что еще ты понял? – спрашивает мама, словно учительница, терроризирующая ученика на глазах у всего класса.

– Что жизнь в пригороде, а не у себя на районе не сделает тебя менее чернокожим.

– Спасибо, – кивает мама с довольной улыбкой.

– Так что, осматриваться будете или нет? – спрашивает папа.

Сэвен сомневается, а значит, и Секани тоже. Но блин, я хочу выбрать себе лучшую комнату.

– А где спальни? – спрашиваю я.

Мама указывает на коридор слева. Похоже, Сэвен и Секани понимают, что у меня на уме, потому что мы переглядываемся… И несемся к коридору.

Секани вырывается вперед, и я – пускай гордиться тут нечем – тяну его тощую тушку назад.

– Мамуль, она меня толкнула! – ноет он.

К первой спальне я добегаю быстрее Сэвена. Она больше моей нынешней комнаты, но не такая большая, как мне бы хотелось. Сэвен добегает до второй, осматривает ее, и по выражению его лица я делаю вывод, что она ему не понравилась. Значит, самая большая – третья, в конце коридора.

Мы с Сэвеном летим к ней, как Гарри Поттер и Седрик Диггори к Кубку Огня. Я хватаю Сэвена за футболку и тяну до тех пор, пока мне не удается его обогнать. Я открываю дверь в комнату…

…И она еще меньше первой.

– Чур моя! – кричит Секани, пританцовывая у двери в первую, самую большую спальню.

Мы с Сэвеном скидываемся за вторую, сыграв в камень-ножницы-бумагу. Сэвен всегда выбирает либо камень, либо бумагу, так что я с легкостью его побеждаю.

После папа уезжает за обедом, а мама устраивает тур по дому. Выясняется, что нам с братьями снова придется делить туалет и ванную. Впрочем, с тех пор как Секани освоил этикет прицеливания и искусство смывания, это уже не так страшно. Хозяйская комната располагается в другой стороне дома. Там же находится и прачечная, не до конца отделанный подвал и гараж на две машины. Мама обещает купить баскетбольную корзину на колесиках: мы сможем хранить ее в гараже и иногда вывозить, чтобы поиграть перед домом. Задний двор достаточно большой для Кира и папиного сада и обнесен деревянным забором.

– Кир же переедет с нами? – спрашиваю я.

– Конечно. Мы его не бросим.

Вскоре папа привозит бургеры с картошкой, и мы устраиваем пикник на кухонном полу. Здесь супертихо: то и дело лают собаки, но никакой музыки, сотрясающей стены, и никакой стрельбы. Тут такого не бывает.

– Бумаги мы подпишем в ближайшие недели, – объясняет мама, – но, поскольку сейчас конец учебного года, мы подождем с переездом до летних каникул.

– Ага, – добавляет папа. – Переезд – это не шутки.

– Надеюсь, мы успеем обустроиться до того, как ты пойдешь в колледж, – говорит мама Сэвену. – Обустроишь свою комнату и будешь приезжать сюда на каникулы.

Секани хлюпает своим молочным коктейлем и, набрав его полный рот, произносит:

– Сэвен сказал, что не пойдет в колледж.

– Что? – спрашивает папа.

Сэвен злобно косится на Секани.

– Я не говорил, что не пойду в колледж. Я сказал, что не пойду в колледж в другом городе. Я поступлю в «Сэнтрал Комьюнити», чтобы присматривать за Кенией и Лирикой.

– Хрена с два, – хмурится папа.

– Ты ведь не серьезно? – добавляет мама.

«Сэнтрал Комьюнити» – это техникум на краю Садового Перевала. Некоторые называют его «Старшая школа Садового Перевала, версия 2.0», потому что там учатся многие выходцы из этой школы, и они же приносят туда всю свою чушь и драму.

– Там ведь преподают основы, – возражает Сэвен.

– Но в нем нет тех возможностей, которые есть в других колледжах, – говорит мама. – Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься? От стипендий, стажировок…

– От шанса дать мне наконец пожить без Сэвена, – добавляю я, прихлебывая свой молочный коктейль.

– Тебя-то кто спрашивал? – огрызается Сэвен.

– Мамка твоя.

Знаю, это удар ниже пояса, просто вырвалось само собой. Сэвен швыряет в меня картофелину. Я отмахиваюсь от нее и собираюсь было показать ему средний палец, однако вмешивается мама:

– Только попробуй!

И я опускаю руку.

– Послушай, ты не несешь ответственности за своих сестер, – вздыхает папа. – Зато я несу ответственность за тебя и не позволю тебе пустить свою чертову жизнь коту под хвост и заниматься тем, чем должны заниматься два взрослых человека.

– Доллар, папа, – встревает Секани.

– Ты молодец, что присматриваешь за Кенией и Лирикой, – продолжает папа. – Но не все зависит от тебя. Выбери любой колледж – тебя везде ждет успех. Только выбери тот, куда ты в самом деле хочешь пойти, а не тот, где ты сможешь выполнять чужую работу. Ты меня понял?

– Ага, – бормочет Сэвен.

Папа обнимает его за шею и притягивает к себе. А потом целует в висок.

– Я тебя люблю. И всегда буду тебя поддерживать.

После обеда мы собираемся в гостиной, беремся за руки и опускаем головы.

– Чернокожий Иисус, благодарим тебя за твою благодать, – начинает папа. – Даже несмотря на то что мы совсем не хотели переезжать…

Мама прочищает горло.

– Ладно, даже несмотря на то что я совсем не хотел переезжать, – исправляется он, – ты все для нас устроил. Благодарим тебя за новую работу Лизы. Пожалуйста, помоги ей и оставайся рядом, пока она работает сверхурочно. Прошу, помоги Секани с годовыми контрольными работами. И спасибо тебе, Господи, что позволил Сэвену сделать то, чего не сделал я, – закончить школу. Прошу, помоги ему с выбором колледжа и дай понять, что защищаешь Кению и Лирику. Господи, а еще завтра у моей малышки важный день – она будет свидетельствовать перед коллегией присяжных. Молю, даруй ей спокойствие и мужество. Я, конечно, очень хочу попросить тебя решить это дело по-моему, но знаю, что у тебя уже есть план на этот счет. Я молю о милосердии, Господи, только и всего. Будь милосерден к Садовому Перевалу, к семье Халиля и Старр. Помоги нам всем это преодолеть. Да святится имя твое…

– Погоди, – говорит мама.

Я открываю один глаз. Папа тоже. Мама никогда, никогда не перебивает его во время молитвы.

– Э-э, любимая, – говорит папа. – Я уже заканчивал.

– Я хочу кое-что добавить. Господи, благослови мою маму. И спасибо тебе за то, что она дала нам денег из своих сбережений для первичного взноса. Помоги нам превратить подвал в отдельную комнату, чтобы она могла иногда у нас гостить.

– Нет, Господи, – говорит папа.

– Да, Господи, – возражает мама.

– Нет, Господи.

– Да.

– Нет, аминь!

Мы успеваем домой к очередному матчу плей-офф.

Баскетбольный сезон равнозначен войне у нас дома. Я законченный фанат Леброна. И плевать, где он играет – в «Майами»[97] или «Кливленде»[98], – я с ним до конца. Папа так до сих пор и болеет за «Лейкерс», но Леброн ему тоже нравится. Сэвен топит за «Сперс»[99]. Мама – та еще хейтерша и готова болеть «за кого угодно, лишь бы не за Леброна». А Секани всегда топит за победителя.

Сегодня матч «Кливленда» против «Чикаго»[100]. Линия фронта очерчена: мы с папой против Сэвена с мамой. Сегодня Сэвен запрыгнул на ее хейтерский поезд под названием «лишь бы не за Леброна».

Я надеваю футболку с номером Леброна. Каждый раз, когда я надеваю что-нибудь другое, его команда проигрывает. Серьезно, я не вру. Стирать футболку тоже запрещается. Перед финалом мама ее постирала, и «Майами» проиграли «Сперсам». (Мне кажется, она сделала это специально.)

Я сажусь на свое счастливое место в зале на полу перед угловым диваном. Сэвен переступает через меня и ставит свою голую ножищу у моего лица. Я отпихиваю ее.

– Ногу вонючую убрал.

– Сама ты вонючая. Готова к позорному поражению?

– Твоей тупой команды? Еще как!

Мама заглядывает в зал.

– Чав, мороженого хочешь?

Я оскорбленно на нее пялюсь. Она знает, что во время игр я не ем молочку. Молочка равно газы, а газы – к невезению.

Мама ухмыляется.

– А если со взбитыми сливками, клубничным сиропом и обсыпкой?

Я закрываю уши.

– Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, уходи, Лебронова хейтерша. Ля-ля-ля-ля-ля!

Как я и сказала, баскетбольный сезон – это война, и моя семья использует самые подлые приемы.

Мама возвращается с большой миской и глотает одну ложку мороженого за другой. Потом садится на диван и подносит миску к моему лицу.

– Чав, точно не хочешь? Твое любимое. Сливочное. Безумно вкусно!

«Крепись», – приказываю я себе, но, блин, мороженое выглядит так аппетитно… Сверху блестит клубничный сироп, а на нем громоздится воздушная горка взбитых сливок. Я закрываю глаза.

– Победа важнее.

– Ну, тебе ее все равно не видать, а так хоть мороженого поешь.

– Ха! – усмехается Сэвен.

– Что за мордобой вы тут развели? – спрашивает папа.

Он опускается на длинную секцию дивана и вытягивает ноги. Его счастливое место. Вскоре забегает Секани, садится у меня за спиной и кладет мне на плечи свои голые ноги. Я не возражаю. Они у него еще детские и невонючие.

– Я просто предложила Чав мороженого, – объясняет мама. – Любимый, ты как, будешь?

Папа усмехается.

– Фигушки. Ты же знаешь, что я не ем молочку во время матчей.

Видите? Все очень серьезно.

– И кстати, готовьтесь, – добавляет папа. – «Кливленд» надерет вам задницу. Если бы играл Коби[101], вас, конечно, уделали бы еще хлеще, но все равно будет несладко.

– Аминь! – восклицаю я, хотя насчет Коби с ним не согласна.

– Ой, мальчик мой, помалкивай, – говорит мама папе. – Ты всегда выбираешь слабые команды. Сначала «Лейкерс»…

– Эй, три победы подряд – это тебе не слабая команда. И я не всегда выбираю слабых, не надо тут мне. – Он усмехается. – Я же выбрал тебя, разве нет?

Мама закатывает глаза, однако улыбается в ответ. Как бы мне ни не хотелось в этом признаваться, но мои предки – иногда ужасные милашки.

– Ага, – говорит она, – единственный раз, когда ты сделал правильный выбор.

– Угу, – кивает папа. – Ваша мама играла за баскетбольную команду старшей школы Святой Марии против женской сборной старшей школы Садового Перевала, где учился я.

– И мы надрали им задницы, – вставляет мама, слизывая мороженое с ложки. – К слову, их девочки нам и в подметки не годились.

– Короче, пришел я в тот день на площадку пораньше – посмотреть на своих друзей, которые хотели поиграть после девчонок, – продолжает папа, глядя на маму. (Так мило – прямо кошмар какой-то!) – И заметил самую красивую девушку на свете, которая с мячом раздавала будь здоров.

– Расскажи им, что ты сделал, – просит мама, хотя мы уже в курсе.

– Эй, я просто хотел…

– Нетушки, давай, рассказывай.

– Я попытался привлечь твое внимание.

– Ага. – Поднявшись с дивана, мама отдает мне миску и встает перед телевизором. – Ты торчал за боковой вот с таким видом. – Она наклоняется набок, берется за промежность и облизывает губы.

Мы хохочем. Я так и вижу, как папа это делает.

– Прямо посреди игры! – фыркает мама. – Стоит как извращенец и пялится на меня.

– Но ты же меня заметила, – улыбается папа. – Ведь правда?

– Потому что ты выглядел как дурак! А потом в перерыве я сижу на лавочке, а он подходит сзади и говорит. – Она понижает голос: – «Эй! Эй, красотка. Как тебя зовут? Ты классно смотрелась на площадке. Номерком не поделишься?»

– Блин, па, ну ты вообще был лузером, – смеется Сэвен.

– Неправда! – возражает папа.

– А она дала тебе свой номер? – спрашивает Сэвен.

– Ну, я сделал первый шаг…

– Так дала или нет? – повторяет Сэвен.

– Не-а, – признается папа, и мы хихикаем, как гиены. – Да и пофиг. Можешь злорадствовать сколько душе угодно. В конце концов, я что-то да и сделал правильно.

– Да, – признает мама, запустив пальцы мне в волосы. – Так и есть.

Ко второй четверти матча «Кливленда» против «Чикаго» мы хором орем в телевизор. Когда Леброн перехватывает мяч, я подпрыгиваю, и – бам! Слэм-данк.

– Получили? – кричу я маме с Сэвеном. – Получили?!

Папа дает мне пять и хлопает в ладоши.

– Вот это я понимаю!

Мама с Сэвеном закатывают глаза.

Я сижу в своей «игровой позе»: колени подняты, правая рука лежит на голове и держится за левое ухо, а левый большой палец – во рту. Не занудствуйте, это работает. Сегодня «Кливленд» хорош и в защите, и в атаке.

– Вперед, «Кавалеры»!

Где-то в доме стекло разлетается вдребезги. А потом бах, бах, бах, бах. Выстрелы.

– Ложитесь! – кричит папа.

Я уже на полу. Секани падает рядом, а сверху нас накрывает мама и обнимает обеими руками. Папа несется в прихожую, и мы слышим скрип дверных петель и визг шин за окном.

– Ублюд… – Папин голос тонет в грохоте выстрелов.

Мое сердце замирает. На долю секунды я попадаю в мир, где папы нет, – ужасный бессмысленный мир.

Но он возвращается в зал.

– Вы целы?

Тяжесть у меня на спине исчезает. Мама говорит, что с ней все в порядке, Секани тоже, а за ними и Сэвен.

Папа сжимает свой пистолет.

– Пульнул в этих баранов, – говорит он, тяжело дыша. – Кажется, задел в шину. Ни разу не видел эту тачку.

– Они стреляли по дому? – уточняет мама.

– Ага, в окно гостиной, – кивает папа. – И забросили что-то внутрь.

Я бегу туда.

– Старр! Вернись! – кричит мама.

Но я слишком любопытна и упряма. Мамин любимый диван усыпан блестящими осколками. На полу посреди комнаты лежит кирпич.

Мама звонит дяде Карлосу, и через полчаса он уже стоит у нас на пороге.

Папа так и не перестал мерить шагами зал и не убрал свой пистолет. Сэвен увел Секани спать. Мама сидит рядом со мной на угловом диване, приобняв меня одной рукой так крепко, точно не собирается отпускать.

Нас заходили проведать соседи: миссис Перл, мисс Джонс и мистер Чарльз из соседнего дома, который прибежал с пистолетом в руке. Никто из них не видел нападавших.

Но какая разница, кто это сделал? Важно одно: это было послание, и оно предназначалось мне.

Меня мутит, как в детстве, когда, объевшись мороженого, слишком долго гуляешь по жаре. Мисс Розали говорила, что жара «кипятит» желудок и что следует выпить чего-нибудь холодного, чтобы его остудить. Но сейчас холодное мне не поможет.

– Полицию вызвали? – спрашивает дядя Карлос.

– Хрена с два! – фыркает папа. – Откуда мне знать, что стреляли не копы?

– Мэверик, ты все равно должен был позвонить, – вздыхает дядя Карлос. – Нападение нужно запротоколировать, к тому же сюда прислали бы кого-нибудь охранять дом.

– О, мой дом есть кому охранять, не беспокойся. Но вот кто точно не будет этого делать, так это продажные свиньи, которые наверняка сами всё и устроили!

– Это могли быть Короли! – возражает дядя Карлос. – Разве не ты говорил, что Кинг угрожал Старр из-за ее интервью?

– Я завтра никуда не пойду, – говорю я, но с тем же успехом можно шептать на концерте Дрейка.

– Знаешь, черт тебя дери, это не совпадение, что нас пытаются запугать накануне того дня, когда Старр предстоит давать показания, – рычит папа. – Твоим дружкам это больше всего на руку.

– Ты не представляешь, как много полицейских хотят одной лишь справедливости, – вздыхает дядя Карлос. – Но, конечно, ты не поверишь. Классический Мэверик. Всякий коп для тебя – плохой коп.

– Завтра я никуда не пойду, – повторяю я.

– Да я не говорю, что все копы плохие, но я и не дурачок, чтобы верить, что все они ангелы. Черт, они уложили меня лицом вниз на тротуар. И за что? Просто потому что подвернулась такая возможность!

Тут встревает мама.

– Это могли быть и те, и другие, – замечает она. – И гадать, кто именно, нет смысла. Главное – завтра убедиться, что Старр в безопасности…

– Я сказала, что никуда не пойду! – кричу я.

И лишь теперь они меня слышат. Желудок сжимается.

– Да, может, стреляли и Короли, но вдруг это копы? – Я смотрю на папу и вспоминаю инцидент возле магазина. – Мне кажется, они тогда хотели тебя убить, – хрипло говорю я. – И все из-за меня.

Папа опускается передо мной на колени, кладет пистолет на пол у моих ног, а потом приподнимает мое лицо за подбородок.

– Первый пункт программы «Пантер». Произнеси его.

Мы с братьями вызубрили «Программу десяти пунктов» «Черных пантер», как другие дети учат клятву верности флагу[102].

– Мы хотим свободы, – говорю я. – Мы хотим иметь право самостоятельно определять судьбу чернокожих и угнетенных общин.

– Повтори еще раз.

– Мы хотим свободы. Мы хотим иметь право самостоятельно определять судьбу чернокожих и угнетенных общин.

– Седьмой пункт.

– Мы требуем немедленно положить конец жестокости полицейских, – произношу я, – несправедливым убийствам чернокожих граждан, других национальных меньшинств и угнетенных.

– Еще раз.

– Мы требуем немедленно положить конец жестокости полицейских, несправедливым убийствам чернокожих граждан, других национальных меньшинств и угнетенных.

– А что Брат Малкольм называл нашей целью?

К тринадцати годам мы с Сэвеном выучили все цитаты Малкольма Икс. Секани до этого еще не дорос.

– Полную свободу, справедливость и равноправие, – говорю я, – достигнутые любыми средствами.

– Еще раз.

– Полную свободу, справедливость и равноправие, достигнутые любыми средствами.

– Так почему же ты решила молчать? – спрашивает папа.

Потому что «Программа десяти пунктов» «Пантерам» не помогла. Хьюи Ньютон умер наркоманом, а остальных правительство уничтожило по одному. Любые средства не уберегли Брата Малкольма от смерти (причем велика вероятность, что убили его свои же люди). На бумаге лозунги всегда выглядят лучше, чем в реальности. И реальность такова, что я могу просто не дожить до завтрашнего заседания.

Мы подскакиваем от двух громких ударов в дверь.

Папа встает, берет свой пистолет и идет открывать. Потом говорит кому-то «Здорово!», и мы слышим хлопки ладоней. Мужской голос отвечает:

– Большой Мэв, ты ведь знаешь, что мы тебя прикроем.

Папа возвращается в зал в компании высоких широкоплечих парней в сером и черном. Серый светлее того, который носит Кинг со своей бандой. Чтобы заметить это, нужно пожить с мое в нашем районе. Эти парни тоже Короли, только из другого района.

– Это Гун. – Папа указывает на низкого парня с хвостом на затылке. – Он и его парни будут охранять нас сегодня и завтра.

Дядя Карлос складывает руки на груди и сурово смотрит на вошедших.

– Ты просишь Королей защищать твой дом, несмотря на то что случившееся может быть их рук делом?

– Они не братаются с Кингом, – отрезает папа. – Это Короли Кедровой Рощи.

А значит, их с Кингом не связывает ничего, как тех же Послушников. В бандах все решают районы, а не цвета. У Королей Кедровой Рощи давно терки с шайкой Кинга, то есть Королями Садового Перевала.

– Хочешь, мы уедем, а, Большой Мэв? – уточняет Гун.

– Нет, о нем не беспокойтесь, – отмахивается папа. – Делайте то, зачем пришли.

– Без проблем, – кивает Гун и дает папе пять, после чего он и его парни уходят обратно на улицу.

– Ты что, серьезно? – кричит дядя Карлос. – Ты правда думаешь, что гангстеры могут обеспечить вам безопасность?

– Стволы у них есть, – пожимает плечами папа.

– Бред! – Дядя Карлос переводит взгляд на маму. – Слушай, я поеду с тобой завтра в суд, но только если их там не будет.

– Умник хренов, – фыркает папа. – Не можешь защитить племянницу, потому что боишься, как бы твои дружки-копы не подумали про тебя чего плохого?

– О, так вот как ты заговорил, да, Мэверик?

– Карлос, успокойся.

– Нет, Лиза. Я не ослышался? Он говорит про ту самую племянницу, о которой я заботился, пока он сидел за решеткой? А? Про ту племянницу, которую я сопровождал в первый день школы, потому что он взял на себя вину за своего так называемого дружбана? Про ту, которую я держал на руках, пока она плакала и звала папу? – Он так кричит, что мама встает перед ним, загораживая от него папу. – Обзывай меня как хочешь, Мэверик, но не смей говорить, что мне плевать на мою племянницу и племянников! Да, племянников! Я говорю и про Сэвена! Пока ты сидел…

– Карлос, – перебивает его мама.

– Нет, он должен это услышать. Пока ты сидел, я помогал Лизе каждый раз, когда мать твоего ребенка подбрасывала его к нам на месяцы. Я! Я одевал их, кормил и обеспечивал им крышу над головой. Как чертов дядя Том![103] Так что нет – я не хочу иметь дела с преступниками, но не смей говорить, что мне плевать на этих детей!

Папа стоит с каменным лицом. И молчит.

Дядя Карлос берет со столика свои ключи, дважды целует меня в лоб и уходит, хлопнув входной дверью.

Девятнадцать

Меня будят запах бекона и непривычное многоголосье.

Я моргаю от рези в глазах из-за неоново-синих стен и некоторое время просто валяюсь, прежде чем вспомнить, что сегодня мне предстоит давать показания перед коллегией присяжных.

Пришло время выяснить, подведу я Халиля или нет.

Я надеваю тапки и иду навстречу незнакомым голосам. Сэвен с Секани уже давно должны быть в школе, да и голоса у них не такие низкие. Не спи я в майке и баскетбольных шортах, наверное, распереживалась бы, что какие-то чуваки увидят меня в пижаме. Но наряд у меня вполне приличный.

Кухня набита до отказа. У стола собрались парни в слаксах, белых рубашках и при галстуках – и жадно едят. Их лица и руки покрыты татуировками. Кое-кто из них коротко мне кивает и с набитым ртом бормочет: «Здорово».

Короли Кедровой Рощи. Черт, а принарядились они на пять с плюсом.

Мама с тетей Пэм возятся у плиты, где шипят полные яиц и бекона сковородки, под которыми пляшут язычки синего пламени. Бабуля разливает сок и кофе и без умолку чешет языком. Мама бросает взгляд через плечо и говорит:

– Доброе утро, Чав. Твоя тарелка в микроволновке. И достань из духовки печенье, пожалуйста.

Они с тетей Пэм расступаются, освобождая мне место и продолжая перемешивать омлет и переворачивать бекон. Взяв кухонное полотенце, я открываю духовку, которая тут же пышет мне в лицо жаром и сладковатым ароматом печенья. Потом хватаюсь полотенцем за противень, но он такой горячий, что его невозможно долго держать в руках.

– Сюда, подруга, – зовет Гун из-за стола.

И я с облегчением опускаю противень. Но не проходит и двух минут, как на нем не остается ни одного печенья. Вот же черт. Я достаю свою тарелку, накрытую кусочком бумажного полотенца, из микроволновки, пока Короли не проглотили и ее.

– Старр, возьми тарелки для папы с дядей, – велит тетя Пэм. – И отнеси им на улицу, пожалуйста.

Значит, дядя Карлос здесь?

– Да, мэм, – отвечаю я.

Положив их тарелки на свою, я беру вилки и острый соус и сматываюсь, пока бабуля затягивает очередную волынку из серии «когда я работала в театре…».

Снаружи так ярко светит солнце, что по сравнению с ним стены в моей комнате показались бы тусклыми. Прищурившись, я ищу взглядом папу с дядей Карлосом. Они сидят на краю открытого багажника папиной «тахо».

Я шаркаю тапочками по асфальту, и звук от них такой, будто кто-то подметает полы. Папа оборачивается.

– А вот и моя доченька.

Я вручаю им с дядей Карлосом по тарелке, и в благодарность папа целует меня в щеку.

– Выспалась? – спрашивает он.

– Вроде как.

Дядя Карлос убирает пистолет, лежащий между ними, и освобождает мне место.

– Посиди немного с нами.

Я запрыгиваю к ним. Мы убираем с тарелок полотенца и обнаруживаем на каждой из них столько печенья, бекона и омлета, что ими можно накормить маленькую армию.

– Мэверик, наверное, это твоя, – говорит дядя Карлос. – Тут бекон из индейки.

– Спасибо, мужик, – говорит папа, и они обмениваются тарелками.

Я поливаю омлет острым соусом и передаю бутылку папе. Дядя Карлос тоже протягивает руку, и папа с ухмылкой передает ему соус.

– Я думал, ты со своим изысканным питанием ешь омлет без соуса.

– Ты же помнишь, что я вырос в этом доме? – замечает дядя Карлос, полностью заливая омлет, а потом, опустив бутылочку, облизывает пальцы. – Только Пэм не говори. Вечно просит меня не злоупотреблять натрием.

– Не скажу, если ты не скажешь, – говорит папа. Они бьются кулаками, скрепляя таким образом сделку.

Я что, проснулась на другой планете или в параллельной Вселенной?

– С чего это вы вдруг такие милые?

– Мы поговорили, – отвечает папа. – И всё уладили.

– Ага, – подтверждает дядя Карлос. – Есть кое-что поважнее вражды.

Я хочу подробностей, но знаю, что не получу их. Впрочем, если у папы с дядей все хорошо, значит, хорошо и у меня. Да и вообще, им давно пора было помириться.

– Стоп, если вы с тетей Пэм здесь, то где Деванте? – спрашиваю я у дяди Карлоса.

– Он дома и раз в жизни даже не рубится в игры с твоим мальчиком.

– Почему ты все время называешь Криса «мальчиком»? – спрашиваю я. – Он совсем не маленький.

– Надеюсь, ты про его рост, – ворчит папа.

– Аминь, – добавляет дядя Карлос, и они снова бьются кулаками.

Значит, они нашли себе общего врага – Криса. Классика.

Почти все утро на нашей улице тихо. Обычно так и бывает. Драму сюда приносят те, кто здесь не живет. В двух домах от нас миссис Линн беседует у себя во дворе с мисс Кэрол. Сплетничает, как пить дать. Если не хотите, чтобы ваши секреты разлетелись по всему Садовому Перевалу, словно грипп, – этим двоим ничего не доверяйте.

В саду через дорогу миссис Перл возится со своей клумбой, а помогает ей Налитр. Все его так называют, потому что он вечно клянчит денег «на литр винишка из лавочки неподалеку». На подъездной дорожке у миссис Перл стоит ржавая тележка со всем его скарбом, в том числе большим мешком мульчи[104]. Видно, Налитр – заправский садовод. Он смеется над словами миссис Перл, и его гогот разносится по всему району.

– Поверить не могу, что этот дурень еще жив, – усмехается дядя Карлос. – Думал, он уже насинячился до смерти.

– Кто? Налитр? – спрашиваю я.

– Ага! Он бродил тут, еще когда я был пацаном.

– Не, этот никуда не денется, – смеется папа. – Он утверждает, что спирт продлевает ему жизнь.

– А миссис Рукс так и живет за углом? – спрашивает дядя Карлос.

– Ага, – киваю я. – И до сих пор делает самые вкусные торты на свете.

– Ого. Я как раз недавно говорил Пэм, что никогда в жизни не пробовал такой превосходный красный бархат, как у миссис Рукс. А как там этот, э-э… – Он щелкает пальцами. – Мужик, который тачки чинил. Жил на углу.

– Мистер Вашингтон, – подсказывает папа. – До сих пор работает, причем лучше любой мастерской в округе. Сейчас ему сын помогает.

– Малыш Джон? – спрашивает дядя Карлос. – Который в баскетбол гонял, а потом подсел на всякую хрень?

– Ага. Он недавно завязал.

– Черт. – Дядя Карлос тычет вилкой в красную от соуса еду. – Иногда я почти скучаю по этому месту.

Я наблюдаю, как Налитр помогает миссис Перл. Да, местные небогаты, зато выручают друг друга, как могут. Мы все здесь как большая, пускай и неблагополучная, но семья. По-настоящему я поняла это только совсем недавно.

– Старр! – зовет меня бабуля, выйдя на крыльцо. Наверное, ее тоже слышно на весь район, как и Налитра. – Мама говорит, чтобы ты шла скорей собираться. Привет, Перл!

Миссис Перл, обернувшись, прикрывает глаза от солнца.

– Привет, Адель! Давно не виделись. Как твое ничего?

– Да потихоньку, подруга. Красивая у тебя клумба! Зайду к тебе попозже за рассадой.

– Хорошо.

– А со мной, эт самое, не поздроваешься, а, Адель? – спрашивает Налитр. Он говорит так невнятно, что его речь сливается в одно длинное слово.

– Хрена с два, дурень ты старый, – ворчит бабуля и захлопывает за собой дверь.

Мы с папой и дядей Карлосом хохочем.

Короли Кедровой Рощи едут за нами на двух машинах, а нас с родителями везет дядя Карлос. Рядом с ним сидит один из его друзей-копов, у которого сегодня выходной. Бабуля с тетей Пэм тоже следуют за нами. Меня сопровождает куча людей, но предстать перед коллегией присяжных придется мне одной.

От Садового Перевала до центра города пятнадцать минут езды. В центре, как всегда, всё в лесах и что-то строят. В отличие от Садового Перевала, по углам тут стоят не барыги, а люди в деловых костюмах, ждущие зеленого сигнала светофора. Интересно, слышно ли здесь, когда стреляют у меня в районе?

Мы поворачиваем к зданию суда, и у меня снова дежавю. Мне три, и дядя Карлос везет нас с мамой и Сэвеном в суд. Мама всю поездку плачет, и мне хочется, чтобы с нами был папа, потому что он умеет ее успокаивать. Заходя в зал суда, мы с Сэвеном держим маму за руки. Какие-то копы приводят папу в оранжевом комбинезоне. Он не может нас обнять – на руках у него наручники. Я говорю ему, что мне нравится его комбинезон, потому что он оранжевый – а это мой любимый цвет. Но папа очень серьезно на меня смотрит и говорит: «Чтобы никогда такого не надевала, ясно?»

После я помню только, как судья что-то говорит, мама всхлипывает, а папа кричит, что любит нас, пока его уводят копы. Три года я ненавидела этот суд, потому что он отнял у нас отца, да и сейчас не слишком рада его видеть.

Напротив здания ютятся новостные фургоны и пикапы, а дальше все оцеплено полицейскими. Недаром у нас любят говорить, что СМИ «устроило цирк»: такое ощущение, что в город в самом деле приехал цирк.

От толпы неистовых репортеров суд отделяет двухполосная дорога, но чувство у меня такое, будто я где-то очень далеко. Сотни людей, преклонив колени, сидят на лужайке перед зданием. А перед ними, опустив головы, стоят мужчины и женщины в колоратках[105].

Дабы избежать клоунов с камерами, дядя Карлос сворачивает на улочку позади суда, и мы заходим в здание через черный ход. Гун и еще один Король идут с нами. Они встают по обе стороны от меня и позволяют охране на входе себя обыскать. После другой охранник ведет нас по коридору; чем дальше мы идем, тем меньше людей видим в коридорах. Мисс Офра ждет нас возле двери с латунной табличкой, на которой значится: «Большое жюри».

Обняв меня, мисс Офра спрашивает:

– Готова?

Впервые я и правда готова.

– Да, мэм.

– Я буду ждать тебя здесь, – говорит она. – Если захочешь что-то спросить, у тебя есть на это право. – Она смотрит на мою свиту. – Извините, но наблюдать за процессом на экране в телекомнате разрешается только родителям Старр.

Дядя Карлос и тетя Пэм обнимают меня; бабуля хлопает по плечу и качает головой; Гун и его парни коротко кивают и уходят вместе с остальными.

Мамины глаза полны слез. Она заключает меня в крепкие объятия, и почему-то именно в этот миг я сознаю, что стала на пару сантиметров выше нее. Она расцеловывает мое лицо и еще раз меня обнимает.

– Я горжусь тобой, малыш. Ты такая смелая.

Снова это слово. Ненавижу его.

– Я не смелая.

– Очень смелая.

Она отстраняется и убирает прядь волос у меня с лица. Я не могу объяснить, что вижу в ее взгляде, но взгляд этот словно видит меня насквозь и знает лучше, чем я сама. Он обволакивает и согревает меня изнутри.

– Смелая – не значит бесстрашная, Старр, – шепчет мама. – Быть смелой – это идти вперед, несмотря на страх. Что ты и делаешь. – Она приподнимается на цыпочках и целует меня в лоб, словно нарекая свои слова правдой. В каком-то смысле для меня так оно и есть.

Папа обнимает нас обеих.

– У тебя все получится, малышка.

Со скрипом открывается дверь в зал, и оттуда выглядывает прокурор, мисс Монро.

– Если ты готова, можем начинать.

Я вхожу в зал одна, но чувствую, словно родители идут со мной. На стенах здесь деревянные панели, окон нет; дугообразный стол занимает человек двадцать – мужчин и женщин, среди которых есть и чернокожие. Мисс Монро ведет меня к столику с микрофоном в центре комнаты, и взгляды присяжных следуют за нами.

Один из коллег мисс Монро принимает у меня клятву: держа руку на Библии, я клянусь говорить только правду, а про себя обещаю то же и Халилю.

Сидя в конце зала, мисс Монро произносит:

– Не могли бы вы представиться Большому жюри?

Я наклоняюсь к микрофону и прочищаю горло.

– Меня зовут… – Голос мой звучит так тихо, словно мне пять лет. Я выпрямляюсь и начинаю снова: – Меня зовут Старр Картер. Мне шестнадцать лет.

– Микрофон нужен только для записи, к динамикам он не подключен, – говорит мисс Монро. – Во время нашего разговора вам нужно говорить громко, чтобы все могли вас слышать, хорошо?

– Да… – Я задеваю микрофон губами. Слишком близко. Я подаюсь назад и пробую еще раз. – Да, мэм.

– Хорошо. Вы пришли сюда по собственной воле?

– Да, мэм.

– И у вас есть адвокат, мисс Эйприл Офра, верно? – говорит она.

– Да, мэм.

– Знаете ли вы, что имеете право с ней советоваться?

– Да, мэм.

– Вы понимаете, что вам не выдвигают никаких обвинений, верно?

Вранье. Нас с Халилем судят со дня его смерти.

– Да, мэм.

– Сегодня мы хотим, чтобы вы своими словами рассказали о том, что случилось с Халилем Харрисом, понятно?

Я смотрю на присяжных, но не могу понять, что выражают их лица и в самом ли деле они хотят узнать правду. Надеюсь, что да.

– Да, мэм.

– Хорошо. Теперь давайте поговорим о Халиле. Вы были друзьями, верно?

Я киваю, но мисс Монро просит:

– Пожалуйста, ответьте словами.

Я наклоняюсь к микрофону и говорю:

– Да, мэм.

Черт.

Я совсем забыла, что у присяжных нет динамиков и микрофон нужен только для записи. И почему я так нервничаю?

– Как долго вы были знакомы с Халилем?

Снова одни и те же вопросы. Я становлюсь роботом, который повторяет одно и то же: что знала Халиля с трех лет, что мы вместе выросли и каким он был человеком.

Когда я заканчиваю, мисс Монро говорит:

– Хорошо. Вы не возражаете, если теперь мы подробнее обсудим ночь инцидента?

Несмелая – и, кажется, большая – часть меня кричит «нет». Я хочу забиться в угол и забыть о том, что случилось. Однако за меня молится столько людей… За мной наблюдают мои родители… И Халиль нуждается во мне.

Я выпрямляюсь и даю слово крохотной, но смелой части меня:

– Нет, мэм.

Часть 3. Восемь недель спустя

Двадцать

Три часа. Я выступала перед Большим жюри три часа. Мисс Монро задавала мне кучу самых разных вопросов, вроде: под каким углом стоял Халиль во время выстрела? Откуда он достал техпаспорт и страховку? Как офицер Круз вывел его из машины? Казался ли офицер Круз сердитым? Что он говорил?

Она хотела знать все до мельчайших подробностей, и я рассказала ей, что могла.

С того дня прошло две недели, и теперь мы ждем решения присяжных, а это почти то же, что ждать, когда на землю упадет метеорит. Ты знаешь, что это произойдет, но не уверен когда и куда, так что ничего не можешь поделать – остается только ждать и продолжать жить.

Вот мы и живем.

Сегодня солнечно, но, когда мы паркуемся перед Уильямсоном, начинается жуткий ливень. Про дождливые, но солнечные дни бабуля любит говорить, что это дьявол лупит свою жену. Плюс сегодня пятница тринадцатое, по словам бабули – день нечисти. Сама она, должно быть, сейчас прячется дома, словно в Судный день.

Мы с Сэвеном выпрыгиваем из машины и бежим в школу. В атриуме, как обычно, полно народу, и все либо тусуются, либо болтают, сбившись в группки. Учебный год почти закончился, так что все валяют дурака, но когда белые ребята валяют дурака – это что-то с чем-то. Простите, конечно, но серьезно. Вчера какой-то десятиклассник залез в мусорный бак и съехал в нем с лестницы, в результате чего не только получил сотрясение мозга, но и был отстранен от занятий. Тот еще тупизм.

Я шевелю пальцами на ногах. Стоило мне надеть конверсы, как пошел дождь. Но – о чудо! – они не промокли.

– Ты в порядке? – спрашивает Сэвен.

Вряд ли он о дожде. Последнее время Сэвен особенно заботлив, поскольку до нас дошел слух, что Кинг по-прежнему зол на меня за стукачество. Я слышала, как дядя Карлос пообещал папе, что копы теперь будут еще пристальнее следить за Кингом.

Не знаю, он ли кинул кирпич, но пока ничего не случилось. Пока. Так что Сэвен все время настороже – даже здесь, в Уильямсоне.

– Ага, – говорю я ему. – Все нормально.

– Хорошо.

Он дает мне пять и уходит к своему шкафчику. Я иду к своему и неподалеку замечаю Майю и Хейли. Говорит в основном Майя, а Хейли стоит, скрестив руки на груди, и закатывает глаза в ответ. Заметив меня, Хейли самодовольно ухмыляется.

– Супер, – говорит она, когда я подхожу ближе. – Вот и лгунья приперлась.

– Чего? – Еще только утро, но она уже несет какую-то ересь.

– Может, расскажешь Майе, как ты тупо врала нам в лицо?

– Ты ничего не попутала?

Хейли протягивает мне две фотографии. Одна из них, как говорит папа, «гангсташот» Халиля. Это одна из тех фоток, которую показывали по новостям. Хейли распечатала ее из интернета. На ней Халиль с ухмылкой держит пачку денег и показывает знак «пис», повернутый набок.

На другой фотке ему двенадцать. Я знаю, потому что мне на ней тоже двенадцать. Она была сделана в день моего рождения в лазертаг-клубе в центре города. С одной стороны от меня стоит Халиль и засовывает в рот клубничный пирог, а с другой – Хейли. Она, как и я, улыбается в камеру.

– Я сразу подумала, что у него знакомое лицо, – говорит она, и в голосе ее сквозит самодовольство. – Это тот самый Халиль, так ведь?

Я стою, уставившись на двух Халилей. Но фотографии ничего не передают. Кто-то посмотрит на этот «гангсташот» и увидит в Халиле бандита. А я вижу счастливого человека, счастливого от того, что у него наконец-то появились деньги, и плевать, откуда они взялись. Что до дня рождения – я помню, как Халиль съел столько торта и пиццы, что его стошнило. Тогда его бабушке задержали зарплату, и с едой у них дома было туго.

Я знала Халиля со всех сторон и потому говорила в его защиту. Я не должна от него отрекаться, несмотря ни на что. Даже в Уильямсоне.

– Да, я его знала. – Я возвращаю фотки Хейли. – И что?

– Объясниться перед нами не хочешь? – фыркает она. – И извиниться передо мной.

– Э-э, чего?

– Ты сама инициировала ссоры, потому что расстроилась из-за него. И даже обвинила меня в расизме.

– Но ты говорила и вела себя как расистка, так что… – Майя пожимает плечами. – Соврала Старр или нет – это тебя не оправдывает. – Альянс меньшинств в действии.

– То есть если я расфолловила ее тамблер, потому что не хотела видеть у себя в ленте фотографии того изувеченного мальчика…

– Его звали Эмметт Тилл, – говорит Майя.

– Да пофиг. Что, если я не хотела видеть отвратные фотки, значит, я расистка?

– Нет, – качает головой Майя. – Но то, что ты об этом сказала, было расизмом. И твоя шутка про День благодарения – тоже.

– О боже, ты до сих пор на это дуешься? – Хейли фыркает. – Это же было сто лет назад!

– И все равно тебя не оправдывает, – замечаю я. – Ты даже не хочешь извиниться.

– Я не собираюсь извиняться, потому что это была просто шутка! – кричит она. – Она меня расисткой не делает. И хватит обвинять меня в чем ни попадя! Что дальше? Может, мне еще извиниться за то, что мои предки были рабовладельцами, или какую-нибудь подобную тупость?

– Какая же ты сучка… – Я делаю глубокий вдох.

За нами наблюдает слишком много людей. Сердитую чернокожую девчонку включать нельзя.

– Твоя шутка была обидной, – произношу я как можно спокойнее. – Если бы тебя хоть капельку волновала Майя, ты бы извинилась и попробовала бы понять, почему ей все-таки обидно.

– Я не виновата, что она не может забыть шутку из девятого класса! И не виновата, что ты не можешь забыть о смерти Халиля.

– По-твоему, я должна забыть, что его убили?

– Да, и жить дальше! Все равно рано или поздно его наверняка бы прикончили.

– Ты серьезно? – хмурится Майя.

– Он был бандитом и барыгой, – продолжает Хейли. – Рано или поздно его бы кто-нибудь да пришил.

– Забыть об этом? – повторяю я.

Она скрещивает руки на груди и дергает головой.

– Ну да. Ты оглохла? Очень может быть, что этот коп сделал нам одолжение. Одним драгдилером меньше…

Я подвигаю Майю в сторону и заряжаю кулаком Хейли в щеку. Мне и самой становится больно, но удовольствие гораздо сильнее боли.

Вылупив глаза, Хейли с отвисшей челюстью хватается за щеку.

– Ах ты сучка! – визжит она и сразу по-девичьи вцепляется мне в волосы. Благо у меня тугой хвостик, его так просто не выдернешь.

Я бью Хейли кулаками, а она царапается и лупит меня по голове ладонями. Потом я скидываю ее с себя. Хейли падает на пол, и юбка у нее задирается, выставив на всеобщее обозрение ее розовые трусы. Раздается оглушительный хохот. Кое-кто из зевак уже достал телефон и снимает все на камеру.

Я больше не Старр-из-Уильямсона и даже не Старр-из-Садового-Перевала. Вне себя я луплю Хейли ногами и руками и осыпаю отборной бранью. Вокруг нас сгрудилась толпа, и все скандируют: «Мочи ее! Мочи ее!» – а какой-то мудак даже орет: “World Star!”[106]

Вот дерьмо. Теперь я окажусь на этом конченом сайте.

Кто-то дергает меня за руку, я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Реми, старшим братом Хейли.

– Ты, бешеная су… – Не успевает он закончить, как на нас летит пятно из дредов и скидывает с меня Реми.

– Убери свои лапы от моей сестры! – вопит Сэвен.

Теперь дерутся и они. Сэвен лупит Реми как профессионал: удары по макушке чередуются с хуками и ударами в корпус. Раньше после школы папа водил нас на бокс.

Однако мгновение спустя к нам уже бегут охранники и стремительно приближается директор школы, профессор Дэвис.

Час спустя я сижу в маминой машине, а Сэвен едет за нами на своем «Мустанге».

Несмотря на строгие правила школы Уильямсон в отношении насилия, нас четверых всего лишь отстранили от занятий на три дня. Отец Хейли и Реми, один из членов совета школы, счел это возмутительным. Он заявил, что нас с Сэвеном должны исключить, потому что мы «сами начали», и что Сэвену должны отказать в выдаче аттестата. На что директор Дэвис ответил ему, что, «принимая во внимание обстоятельства, – тут он посмотрел мне в глаза, – отстранения будет достаточно».

Он знает, что я была с Халилем.

– Именно этого Они от вас и ждут, – говорит мама. – Два ребенка из Садового Перевала, которые ведут себя как чокнутые!..

Они – с большой буквы. Есть Они, и есть Мы. Иногда Они выглядят как Мы и не понимают, что Они – это Мы.

– Но она начала нести всякую хрень! Мол, Халиль заслужил…

– Мне все равно! Пускай хоть скажет, что он застрелил сам себя. Старр, тебе будут говорить много всего, но это не значит, что надо сразу хвататься за кулаки. Иногда нужно просто уйти.

– Уйти и получить пулю, как Халиль?

– Малыш, я понимаю… – вздыхает мама.

– Нет, не понимаешь! – кричу я. – Никто не понимает! Это я видела, как его пронзают пули. Я сидела рядом, пока он умирал. И меня задолбало слушать, как все вокруг пытаются оправдать его убийство и внушить себе, что он это заслужил. Но он не заслуживал смерти, а я не заслуживаю терпеть всю эту херню!

На сайте WebMD эту стадию горя называют гневом. Хотя, по-моему, до других стадий я не дойду. Эта стадия разрывает меня на кусочки. Всякий раз, когда я беру себя в руки, что-нибудь происходит, меня снова рвет на части, и я вынуждена начинать сначала.

Дождь утихает. Дьявол больше не бьет свою женушку, зато я бью по щитку, снова и снова, не чувствуя боли, – лишь бы сердце перестало саднить. Лишь бы прекратить эти мучения.

Мама гладит меня по спине:

– Выпусти пар, Чав. Давай.

Я кусаю воротник своей поло и кричу до тех пор, пока во мне не остается крика. А если и остается, у меня уже нет сил его выпускать. Я плачу по Халилю, по Наташе и даже по Хейли, потому что и ее потеряла навсегда.

Когда мы поворачиваем на нашу улицу, из носа у меня текут сопли, а из глаз – слезы. Но боль наконец утихает.

На подъездной дорожке стоит папина машина, а за ней припаркованы серый пикап и зеленый «крайслер 300», так что маме с Сэвеном приходится парковаться возле дома.

– Что он там задумал? – бормочет мама, а потом смотрит на меня. – Ты как? Получше?

Я киваю. Разве у меня есть выбор?

– Мы справимся. – Она подается вперед и целует меня в висок. – Обещаю. – И мы выходим из машины.

Я на сто процентов уверена, что незнакомые тачки во дворе принадлежат Королям и Послушникам. В Садовом Перевале серые и зеленые машины водят только члены банд.

Войдя в дом, я ожидаю услышать ругань, но слышу лишь, как папа произносит:

– Да в этом нет никакого смысла, мужик. Ни капли.

На кухне и яблоку негде упасть: мы даже зайти туда не можем, потому что в дверях стоят какие-то парни. У половины из них в одежде есть что-нибудь зеленое. Послушники из Сада. У остальных – что-нибудь серое. Короли Кедровой Рощи. За столом, возле папы, сидит Тим, племянник мистера Рубена. Я никогда не замечала, что на руке у него курсивом набиты буквы «ПиС».

– Мы не знаем, когда присяжные примут решение, – говорит папа. – Но если они решат не предъявлять обвинение, вы должны сказать своим пацанам, чтоб они не громили этот район.

– А чего ты тогда от них ждешь? – спрашивает один из Послушников, сидящий за столом. – Народ устал от брехни, Мэв.

– Именно, – кивает Гун, тоже расположившийся за столом. Его длинные косички на концах завязаны резиночками – точь-в-точь как у меня когда-то. – Ничего уж тут не попишешь.

– Бред, – отрезает Тим. – Кое-что мы сделать можем.

– Все согласны, что бунты вышли из-под контроля, так? – спрашивает папа.

Со всех сторон звучит «ага» и «точняк».

– Тогда нужно сделать так, чтобы подобное не повторилось. Поговорите с пацанами. Растолкуйте им всё. Да, они в бешенстве. Мы все в бешенстве, но разрушать наш район – бессмысленно.

– Наш? – хмыкает Послушник за столом. – Братишка, разве не ты сказал, что переезжаешь?

– В пригород, – усмехается Гун. – И минивэн себе купишь, а, Мэв?

Все смеются.

Кроме папы.

– Ну да, переезжаю, и что теперь? У меня здесь магазин, и мне не все равно, что тут происходит. Кто выиграет от того, что район сровняют с землей? Из нас – никто, черт вас дери, это я знаю точно.

– В следующий раз нужно действовать организованно, – замечает Тим. – Во-первых, нужно убедить наших братьев и сестер, что предприятия чернокожих разрушать нельзя. От этого нам только хуже.

– Именно, – говорит папа. – И да, я знаю, что мы с Тимом вышли из игры, так что в некоторых вопросах голоса у нас нет, но сейчас всю эту территориальную войну нужно отложить. То, что происходит, намного важнее уличной возни. И, честно сказать, это из-за уличной возни копы и решили, что могут творить беспредел.

– Вот с этим спорить не буду, – кивает Гун.

– Вы должны объединиться, парни, – продолжает папа. – Ради Сада. Последнее, чего от нас ждут, – это единогласие. Ну что, решили?

Папа хлопает по ладони Гуна, потом Послушника за столом. А после Гун с Послушником хлопают по ладони друг друга.

– Ого, – вырывается у Сэвена.

То, что обе эти банды находятся в одной комнате, – уже событие, но то, что объединил их наш папа?.. Охренеть.

Он замечает нас в дверях.

– А вы что тут делаете?

Проскользнув в кухню, мама оглядывается.

– Детей отстранили от занятий.

– Отстранили от занятий? – переспрашивает папа. – За что?

Сэвен отдает ему свой мобильник.

– Уже в сети? – спрашиваю я.

– Ага, кто-то отметил меня на видосе.

Папа нажимает на экран, и сначала я слышу, как Хейли несет чушь о Халиле, а после – громкий хлопок.

Кое-кто из гангстеров смотрит видео у папы через плечо.

– Фига ты, мелкая! – говорит один из них. – А кулаки у тебя что надо!

– Ты, бешеная су… – ревет Реми в телефоне, и следом слышатся новые удары и стоны.

– Вы только гляньте на моего пацана! – хохочет папа. – Только гляньте!

– А я и не думал, что ты, умник, на такое способен, – дразнит Сэвена один из Королей.

Мама прочищает горло. Папа ставит видео на паузу.

– Ладно, – говорит он, вдруг посерьезнев. – Мне нужно заняться семейными делами. Увидимся завтра.

Тим и остальные уходят, и вскоре за окном рычат машины. Выстрелов и криков не слышно. Перемирие между гангстерами шокировало меня так, будто я увидела, как они, обнявшись, поют рэп-версию «Кумбайи»[107].

– Как тебе удалось свести их вместе и сохранить дом в целости? – спрашивает мама.

– Суперспособность.

Мама целует папу в губы.

– Еще какая. Мой мужчина – активист.

– Ага. – Папа целует ее в ответ. – Твой мужчина.

Сэвен прочищает горло.

– Вообще-то мы еще здесь.

– Эй, у вас нет права жаловаться, – фыркает папа. – Не дрались бы – не пришлось бы тут стоять. – Он подается ко мне и щипает меня за щеку. – Ты цела?

Глаза у меня все еще влажные и настроения нет, но я отвечаю:

– Угу.

Притянув меня за руку и усадив к себе на колени, папа обнимает меня и принимается поочередно целовать и щипать меня за щеку, приговаривая:

– Что случилось? А? Ну что с тобой случилось?

И не успеваю я опомниться, как начинаю хихикать.

Папа слюняво чмокает меня в щеку и отпускает.

– Я знал, что смогу тебя рассмешить. А теперь колись: что стряслось?

– Ты же глянул видео. Хейли начала нести ересь, и я ей вломила, вот и все.

– Вся в тебя, Мэверик, – вздыхает мама. – Кто-то что-то сболтнул, а она сразу в драку.

– В меня? Вот уж нет, любимая. Это всё твои гены. – Папа переводит взгляд на Сэвена. – А ты зачем дрался?

– Чувак напал на мою сестру, – фыркает Сэвен. – Я же не мог стоять в стороне.

Сэвен вечно пытается защитить Кению и Лирику, поэтому теперь я рада, что он не забывает и обо мне.

Папа пересматривает видео с того момента, как Хейли говорит: «Рано или поздно его бы кто-нибудь да пришил».

– Ого. – Мама округляет глаза. – Вот же бесстыжая девчонка.

– Избалованная засранка, – вздыхает папа. – Она вообще не соображает, что происходит, и все равно болтает.

– Ну и как вы нас накажете? – спрашивает Сэвен.

– Идите делайте домашку, – отвечает мама.

– И все? – уточняю я.

– А еще будете помогать папе в магазине, – добавляет мама, обнимая папу со спины. – Согласен, любимый?

Он целует ее руку.

– Согласен.

Если вы не спец в родительском языке, перевожу.

Мама: Я не одобряю ваш поступок и не стану говорить, что вы вели себя правильно, но, скорее всего, я поступила бы точно так же. А ты, любимый?

Папа: Само собой.

И за это я их люблю.

Часть 4. Десять недель спустя

Двадцать один

Большое жюри до сих пор не вынесло решения, так что мы продолжаем жить.

Сегодня суббота, и мы всей семьей приехали к дяде Карлосу на барбекю – праздновать День поминовения[108], а заодно день рождения и выпускной Сэвена. Завтра ему исполнится восемнадцать, а вчера он официально закончил старшую школу. Никогда не видела, чтобы папа плакал так, как тогда, когда директор Дэвис вручал Сэвену диплом.

На заднем дворике пахнет жареным мясом; на улице тепло, так что друзья Сэвена плавают в бассейне; вокруг носятся Секани и Дэниел в плавках и толкают в воду ни о чем не подозревающих людей. Вот они добрались и до Джесс; она смеется и обещает им отомстить. Нас с Кенией мальчики тоже пытаются скинуть в воду, но стоит нам надавать им пинков под зад, как они капитулируют и больше к нам не приближаются.

Однако тут подкрадывается Деванте и толкает меня в бассейн. Кения визжит, а я погружаюсь в воду, и мои свежезаплетенные косички и джорданы промокают насквозь. На мне миленький и совсем новый купальный костюм (шорты и танкини), а значит, он предназначается для красоты, а не для купания.

Я выныриваю и глотаю воздух.

– Старр, ты жива? – кричит Кения. Она отбежала от бассейна метра на полтора.

– Ты что, не поможешь мне вылезти? – спрашиваю я.

– Нет, подруга, не хочу свой прикид испортить. Сама справишься.

Секани с Дэниелом смеются и аплодируют Деванте, будто он новый Человек-паук или типа того. Мелкие ублюдки. Я выскакиваю из бассейна.

– Ой-ой, – вопит Деванте, и все трое разбегаются в разные стороны. Кения бежит за ним. Я – за Секани (кровное родство обязывает).

– Мамуль! – верещит он.

Я ловлю его за плавки и натягиваю их ему почти до ушей, так что они больно врезаются ему в попу. Секани пронзительно визжит. Я отпускаю плавки, и он плюхается на траву; теперь они сидят нам нем так высоко, что кажется, будто он в стрингах. Сам нарвался.

Кения ведет ко мне Деванте, заломив ему руки за спиной, словно он под арестом.

– Извиняйся, – приказывает она.

– Нет!

Кения дергает его за руки.

– Ладно, ладно, прости!

– Так-то. – И отпускает.

Деванте с ухмылкой потирает руку.

– Садистка.

– Умник хренов, – ворчит Кения.

Он показывает ей язык, и она отмахивается:

– Гуляй, чувак!

Хотите верьте, хотите нет, но так они флиртуют. Я уже почти забыла, что Деванте скрывается от ее папаши, да и они ведут себя так, словно тоже об этом позабыли.

Деванте приносит мне полотенце. Я хватаю его и насухо вытираю лицо, пока мы с Кенией идем к лежакам у бассейна. Деванте садится рядом с ней.

Вскоре к нам подходит Эйва с куклой и расческой в руках, и я жду, когда она, по обыкновению, всучит их мне. Однако отдает она их Деванте.

– На! – говорит она ему и убегает.

А он молча принимается расчесывать куклу. Мы с Кенией тупо пялимся на это зрелище.

– Че? – спрашивает он.

Мы начинаем ржать.

– Она тебя выдрессировала! – хохочу я.

– Ой, харе уже, – фыркает он. – Она милаха, сечете? Я не могу ей отказать. – Он заплетает кукле косичку, и его длинные тонкие пальцы двигаются так быстро, что кажется, будто скоро они сами сплетутся в узлы. – Мои сестренки постоянно доставали меня с такой фигней. – Упомянув их, он сразу поникает.

– От них и твоей мамы ничего не слышно? – спрашиваю я.

– Болтал с ними неделю назад. Они сейчас у моей двоюродной сестры, где-то в жопе мира. Мамка совсем разволновалась – спрашивала, все ли у меня хорошо. Извинилась, что бросила меня тут и что злилась. Зовет теперь к ним туда.

Кения хмурится.

– Так ты уезжаешь?

– Не знаю. Мистер Карлос с миссис Пэм сказали, что я могу пожить с ними, пока не окончу школу. Мама согласилась при условии, что я буду хорошо себя вести. – Он смотрит на результат своей работы: у куклы теперь безупречная коса. – Надо подумать. Мне здесь вроде как даже нравится.

Из динамиков начинает гудеть “Push It” группы Salt-N-Pepa. Зря папа поставил эту песню. Хуже может быть только та древняя песня, “Back That Thang Up”, от которой мама сходит с ума. Честное слово: достаточно процитировать ее интро (Cash Money Records, takin’ over for the ’99 and the 2000[109]), и она мгновенно бросается в неистовый пляс.

Услышав Salt-N-Pepa, мама с тетей Пэм хором кричат «Хэй!» и начинают старомодно танцевать. Мне, конечно, нравятся фильмы и шоу из девяностых, но я не хочу видеть, как мои мама с тетей оживляют это время в танце.

Сэвен и его друзья с одобрительным улюлюканьем их окружают. Сэвен кричит громче всех.

– Давай, ма! Жги, тетя Пэм!

В круг к маме запрыгивает папа и, положив руки за голову, принимается вращать бедрами. Сэвен тут же отталкивает его от мамы с воплем:

– Фу-у-у-у-у! Хоро-о-о-ош!

Но папа обходит его и продолжает танцевать у мамы за спиной.

– Ой, фу, – хохочет Кения. – Это уж слишком.

Деванте с улыбкой наблюдает за танцующими.

– А ты не врала про своих дядю с тетей, Старр. Они и впрямь ничего. И бабушка тоже крутая.

– Кто-кто? Ты же это не про мою бабулю?

– Про нее самую. Она тут узнала, что я играю в пики[110], и недавно после занятий повела меня на игру. Сказала, это типа продленки. С тех пор мы на короткой ноге.

Типичная бабуля.

Во двор заходят Крис и Майя, и при виде них у меня сводит желудок.

Я так и не привыкла к столкновению двух своих миров и не научилась выбирать, какой из двух Старр мне быть. Я могу вворачивать в разговор сленговые словечки, но не должна перебарщивать; могу выражать свое мнение, но не с пеной у рта, дабы не казаться «дерзкой чернокожей девчонкой». Я должна следить за тем, что говорю и как, но ни в коем случае не казаться «белой».

В общем, очень утомительная хрень.

Крис дает пять Деванте (своему новоиспеченному бро), а потом целует меня в щеку. Майя обменивается со мной секретным рукопожатием, кивает в ответ Деванте (они познакомились пару недель назад) и садится на мой лежак. Крис же втискивает свою здоровенную задницу между нами, слегка распихивая нас в стороны.

– Ты серьезно, Крис? – зыркает на него Майя.

– Эй, она же моя девушка. Мне положено сидеть рядом.

– Э-э, с чего бы? Сначала подружки, потом потрахушки.

Мы с Кенией хихикаем, а Деванте говорит:

– Че-е-ерт.

Желудок немного отпускает.

– Значит, ты Крис? – спрашивает Кения. Она видела фотки у меня в инстаграме.

– Ага. А ты Кения? – Крис тоже видел фотки у меня в инстаграме.

– Единственная и неповторимая. – Кения переводит на меня взгляд и одними губами произносит: «Симпотный!» – будто я не в курсе.

Кения с Майей смотрят друг на друга. Последний раз они пересекались почти год назад, на мое шестнадцатилетие, да и то пересекались – громко сказано. Хейли с Майей сидели за одним столиком, Кения, Халиль и Сэвен – за другим. Они и словом не обмолвились.

– Майя, да? – начинает Кения.

Майя кивает.

– Единственная и неповторимая.

Кения улыбается.

– Клевые у тебя кроссы.

– Спасибо, – отвечает Майя и сама окидывает их взглядом. Найки Air Max 95. – Вообще-то они беговые, но я ни разу в них не бегала.

– Я в своих тоже не бегаю, – усмехается Кения. – Единственный, кто реально в них бегает, – это мой брат.

Майя смеется.

Окей, пока все хорошо. Волноваться не о чем…

И тут Кения произносит:

– А блондинка ваша куда делась?

Крис усмехается. У Майи округляются глаза.

– Кения, ее не… Ее не так зовут, – говорю я.

– Но вы же поняли, о ком я.

– Ага! – кивает Майя. – Наверное, зализывает раны, после того как Старр надрала ей задницу.

– Че? – не догоняет Кения. – Старр, ты мне об этом не рассказывала!

– Ну, типа, это было недели две назад, – бормочу я. – Не о чем даже говорить. Просто ударила ее, и все.

– Просто ударила? – повторяет Майя. – Да ты ей как Мейвезер наваляла.

Крис и Деванте смеются.

– Погодите, погодите, – хмурится Кения. – А что случилось?

В общем, я ей все рассказываю, не думая о том, что говорю и как, – просто рассказываю. Майя вставляет кое-какие замечания, так что на словах все звучит гораздо жестче, чем было на самом деле, но Кения явно наслаждается услышанным. Когда мы в подробностях описываем, как Сэвен поколотил Реми, она сияет:

– С моим братом шутки плохи.

Как будто он только ее брат. Ну да пофиг.

Майя рассказывает ей даже про кота и День благодарения.

– Вот я и говорю Старр, что мы, меньшинства, должны держаться вместе, – добавляет она.

– Сто проц, – кивает Кения. – Белые вот испокон веков держатся друг друга.

– Кхм… – Крис краснеет. – Неловко.

– Переживешь, мой сладкий, – говорю я.

Майя с Кенией ржут. Оба моих мира столкнулись. И, на удивление, все хорошо.

Песня сменяется на “Wobble”[111]. Подбегает мама и тянет меня за руку.

– Идем танцевать, Чав.

– Мамуль, не надо! – Я не успеваю схватиться за лежак.

– А ну-ка тихо. Пойдем. И вы все тоже! – кричит она моим друзьям.

Все выстраиваются на лужайке, которая становится нашим импровизированным танцполом. Мама тащит меня вперед.

– Покажи ребятам класс, малыш! Покажи им класс!

Но я специально не двигаюсь. Диктатор, не диктатор, а танцевать она меня не заставит. Кения с Майей подстрекают ее, пока она подстрекает меня. Никогда не думала, что они против меня объединятся.

И блин, не успев осознать, что делаю, я пускаюсь в воббл[112]. Танец настолько меня поглощает, что от сосредоточенности я мгновенно складываю губы «уточкой».

После я показываю Крису движения ног. Он за мной повторяет и очень мило старается. Вскоре к нам присоединяется и бабуля: она просто дергает плечами, а не танцует воббл, хотя это ее, судя по всему, не колышет.

Песня сменяется на “Cupid Shuffle”[113], и мы с семьей показываем гостям, как танцевать. Иногда мы забываем, где право, а где лево, и слишком громко хохочем над собой, но если отбросить позорные танцы и неадекватность в сторону – кажется, что семья у меня все-таки классная.

После воббла и кьюпид-шаффла[114] мой желудок просит еды. Я ухожу, когда все принимаются за байкерс-шаффл[115] – это гораздо более сложный танец, и наши гости жутко путаются в движениях.

Кухонный стол заставлен алюминиевыми противнями. Я кладу себе ребрышек, крылышек и кукурузу гриль, а сверху наваливаю запеченной фасоли. Картофельный салат я себе не кладу – это пища дьявола. Там столько майонеза… И не важно, что приготовила его мама, – я к этой гадости не притронусь.

Я не люблю есть во дворе (там в еду попадает слишком много букашек), поэтому плюхаюсь за стол в гостиной. Но едва я поднимаю вилку, как тут же трезвонит чертов телефон.

В доме я одна, так что снять трубку больше некому. Я запихиваю в рот куриное крылышко.

– Алло? – И чавкаю на ухо человеку на другом конце провода. Невежливо? Определенно. Голодна ли я? Чертовски.

– Здравствуйте, это охрана на въезде. К вам тут приехала Аиша Робинсон.

Я перестаю жевать.

На вручение дипломов Аиша не явилась, хотя ее туда приглашали, так с чего вдруг она пришла на вечеринку, куда ее никто не звал? И как она вообще про нее узнала? Сэвен ей не говорил, и Кения обещала, что не скажет (она соврала предкам, что сегодня тусит с какими-то друзьями).

Черт, я не знаю, что делать, а потому отношу трубку папе. Выхожу я как раз вовремя: папа безуспешно пытается выучить нэй-нэй. Мне приходится окликнуть его дважды, чтобы он положил конец этому кошмару и подошел к телефону.

Папа ухмыляется.

– А ты небось не знала, что твой старик еще ого-го?

– Не знала и знать не хочу. Вот. – Я передаю ему телефон. – Это районная охрана. Там Аиша на въезде.

Ухмылка исчезает с папиного лица. Он затыкает одно ухо, а к другому прикладывает телефон.

– Алло?

Некоторое время говорит охранник, и папа жестом подзывает Сэвена.

– Подождите. – Он закрывает динамик. – У въезда мама, хочет тебя видеть.

Брови Сэвена смыкаются на переносице.

– Откуда она знает, что я здесь?

– С ней твоя бабушка. Ты ведь приглашал ее?

– Ее – да, но Аишу – нет.

– Слушай, приятель, если хочешь, чтобы она ненадолго заглянула, – без проблем. Я попрошу Деванте посидеть дома, она его не увидит. Ну так что? Решай.

– Пап, скажи ей…

– Нет, приятель. Она твоя мама, сам и разбирайся.

На секунду Сэвен закусывает губу. А потом вздыхает.

– Ладно.

Аиша подъезжает к дому. Я иду за Сэвеном, Кенией и родителями к подъездной дорожке. Сэвен всегда за меня заступается, так что теперь я должна заступиться за него.

Он просит Кению постоять с нами, а сам идет к розовому «БМВ» Аиши. Из машины выпрыгивает Лирика.

– Сэвви! – Она бежит к нему, и волосах у нее подскакивают бусины на резинках. Я эти штуки в детстве на дух не переносила. Вы бы их тоже невзлюбили, если бы однажды такая бусина треснула вас между глаз.

Лирика влетает в объятия Сэвена, и он кружит ее в руках. Если честно, я немного ревную, когда вижу Сэвена с другими сестрами. Это глупости, я понимаю, но у них общая мама, а потому и отношения другие. Кажется, что их связь крепче нашей с ним связи. Но я бы все равно ни за что не променяла бы свою маму на Аишу. Ни за что.

Придерживая Лирику одной рукой, Сэвен сажает ее к себе на бедро, а свободной рукой обнимает свою бабушку.

Из машины выходит Аиша. Волосы до задницы теперь заменяет каре. Она даже не пытается поправить свое кислотно-розовое платье, которое высоко задралось на бедрах во время поездки. Хотя, может быть, оно ни черта и не задралось, а само по себе такое.

М-да. Маму я бы ни за что не променяла.

– Значит, ты устроил вечеринку, а меня не пригласил, так, что ли, Сэвен? – вскидывает бровь Аиша. – Тем более в честь дня рождения? А ведь это я тебя, засранца, родила!

Сэвен мельком оглядывается по сторонам. За нами наблюдает как минимум один сосед дяди Карлоса.

– Давай потом.

– Вот уж нет, черт дери, давай сейчас. Меня мой сын решил не приглашать, и поэтому я обо всем узнаю от своей мамы. – Она переводит пронзительный взгляд на Кению. – А эта мелкая дрянь мне еще и наврала! Я должна задницы вам надрать.

Кения вздрагивает, будто бы Аиша уже ее ударила.

– Мам…

– Кению ни в чем не вини, – говорит Сэвен и опускает Лирику на землю. – Это я попросил ее ничего тебе не говорить, Аиша.

– Аиша? – повторяет она, глядя ему в лицо. – Ты как со мной разговариваешь?

А дальше происходит то, что случится, если сильно встряхнуть банку с газировкой: поначалу ты даже не замечаешь, что с банкой что-то не так, но потом открываешь ее, и она взрывается.

– Вот поэтому я тебя и не позвал! – кричит Сэвен. – Ты все время устраиваешь сцены! И вести себя не умеешь!

– Ах вот как? Значит, ты меня стыдишься, Сэвен?

– Ой, да иди ты нахрен! Конечно стыжусь!

– Эй! – встревает папа и, встав между ними, кладет руку Сэвену на грудь. – Сэвен, успокойся.

– Нет уж, пап! Я все скажу. Я не пригласил тебя, потому что не хотел объяснять друзьям, что моя мачеха – это не моя мама, как все они думают. И когда в Уильямсоне все ее так называют, я никого не исправляю. Да и зачем тебя вообще приглашать, если ты ни разу не приходила, когда я звал? Ты даже на вручение диплома вчера не явилась!

– Сэвен, – умоляет его Кения. – Перестань.

– Нет, Кения! – Он испепеляет Аишу взглядом. – Я скажу, почему решил, что тебе насрать на мой день рождения! Потому что – какой сюрприз! – тебе всегда было насрать! «Ты меня не пригласил, ты меня не пригласил», – кривляется он. – Конечно, блин, не пригласил. А с какого хрена я должен был?

Аиша моргает и хриплым колючим голосом произносит:

– После всего, что я для тебя сделала.

– Всего, что ты сделала? А что ты сделала? Выгнала меня из дому? Предпочитала мне мужика каждый раз, когда выпадал такой шанс? А ты помнишь, что было, когда Кинг хотел тебя избить, а я защитил тебя, Аиша? На кого ты разозлилась?

– Сэвен, – зовет его папа.

– На меня! Ты разозлилась на меня! Сказала, из-за меня он ушел! Это ты для меня сделала, да? Вот эта женщина, – он указывает на мою маму, – делала для меня все, что должна была делать ты, и даже больше. И как ты смеешь стоять здесь и присваивать ее заслуги? Я тебе зла не причинял. Просто любил тебя. – У него надламывается голос. – И все. А ты и любить-то меня не можешь.

Музыка затихает, и из-за забора, огораживающего внутренний дворик, высовываются любопытные головы. Приходит Лейла и, взяв Сэвена под руку, уводит его в дом. Аиша разворачивается на каблуках и семенит к своей машине.

– Аиша, подожди, – зовет ее папа.

– Нечего тут ждать. – Она резко распахивает дверь. – Ты счастлив, Мэверик? Тебе и этой кукле, на которой ты женился, наконец-то удалось настроить моего сына против меня. Жду не дождусь, когда Кинг вас всех вздрючит за то, что эта девка на него настучала.

У меня скручивает живот.

– Скажи ему, пусть только попробует – увидит, что будет! – отвечает папа.

Одно дело – слухи о том, что кто-то планирует тебя «вздрючить», и совсем другое – заявление от свидетеля такой угрозы.

Но сейчас я из-за Кинга переживать не могу. Я должна поддержать брата.

Кения идет со мной, и мы обнаруживаем его у лестницы. Он рыдает, как дитя, положив голову Лейле на плечо. Видя, как он заливается слезами, я хочу плакать сама.

– Сэвен?

Он поднимает свои припухшие красные глаза. Никогда его таким не видела.

Приходит мама, и Лейла встает, уступая ей свое место на ступеньке.

– Иди сюда, малыш, – шепчет мама, и они кое-как обнимаются.

Папа касается наших с Кенией плеч.

– Идемте отсюда.

Кения морщится, словно и сама вот-вот расплачется. Я хватаю ее за руку и увожу на кухню. Она садится за стол и закрывает лицо руками, а я молча забираюсь на соседний табурет. Иногда слова ни к чему.

Через несколько минут она произносит:

– Мне жаль, что мой папа на тебя злится.

Это самая неловкая ситуация на свете – папа моей подруги, возможно, хочет меня убить.

– Ты не виновата, – бормочу я.

– Я понимаю, почему мой брат не пригласил маму, но… – У нее надламывается голос. – Ей сейчас очень тяжело, Старр. С отцом. – Кения вытирает лицо рукой. – Я хочу, чтобы она от него ушла.

– Может, она боится? – предполагаю я. – Посмотри на меня. Я боялась заступиться за Халиля, и ты на меня за это наехала.

– Не наезжала я на тебя.

– Наезжала-наезжала.

– Поверь, не наезжала. Если бы я на тебя наехала, ты бы сразу поняла.

– Короче, пофиг! Знаю, это не то же самое, но… – Господи, никогда бы не подумала, что скажу нечто подобное. – Но мне кажется, я понимаю Аишу. Иногда сложно за себя постоять. Может быть, ее тоже надо подтолкнуть.

– То есть ты хочешь, чтобы я и на нее наехала? А вообще – поверить не могу, что ты решила, будто я на тебя наезжаю. Нежная жопа.

У меня отвисает челюсть.

– Знаешь что? Я притворюсь, что этого не слышала. И нет, я не говорю ни на кого наезжать, это глупо. Просто… – Я вздыхаю. – Не знаю.

– Вот и я не знаю.

Мы молчим. Кения снова вытирает лицо.

– Я в порядке. – И поднимается на ноги. – Я в порядке.

– Точно?

– Да! Перестань спрашивать. Идем во двор, помешаем гостям обсуждать моего брата. Они его сто проц сейчас обсуждают.

Она направляется к двери, но я говорю:

– Нашего брата.

Кения оборачивается.

– Что?

– Нашего брата. Он и мой брат тоже.

Я говорю ничуть не грубо и не становлюсь в позу, честное слово. Но она не отвечает. Даже «ладно» не говорит. Не то чтобы я ждала, что она скажет: «Конечно, он наш брат. И мне очень-очень жаль, что я вела себя так, будто вы с ним не родственники», – но на какую-то реакцию все-таки надеялась.

Кения выходит во двор.

Сэвен и Аиша невольно поставили веселье на паузу. Музыка не играет, а друзья Сэвена сбились в группу и о чем-то шепчутся. Ко мне подходят Крис и Майя.

– С Сэвеном все хорошо? – спрашивает Майя.

– Кто выключил музыку? – отвечаю я вопросом на вопрос.

Крис пожимает плечами. Взяв со столика во дворе папин подключенный к аудиосистеме айпод, который заменял нам диджея на вечер, я принимаюсь скроллить плейлист и нахожу песню Кендрика Ламара, которую Сэвен ставил мне вскоре после смерти Халиля. Тогда он сказал мне, что включил ее для нас обоих.

Я нажимаю «плей», и Кендрик читает о том, что все будет в порядке. Я надеюсь, что брат меня услышит, а Кения поймет, что этот трек играет и для нее тоже.

И вот в середине песни Сэвен все-таки выходит на улицу в сопровождении Лейлы. Глаза у него все такие же розовые и припухшие, но уже сухие. Он слабо улыбается и едва заметно мне кивает. А я киваю в ответ.

Вскоре во двор выходят мама с папой. На макушках у обоих – праздничные колпаки, а у папы в руках еще и огромный торт со свечками.

– С днем рожденья тебя! – поют они, и мама дергает плечами (получается у нее не так уж позорно). – С днем рожденья тебя! С днем рожде-е-енья!..

У Сэвена улыбка до ушей. Я делаю музыку потише.

Папа ставит торт на стол во дворе, и все собираются вокруг. Наша семья, Кения, Деванте и Лейла – то есть все чернокожие – поют «С днем рожденья» в версии Стиви Уандера[116]. Похоже, Майя тоже знает эту песню, но большинство друзей Сэвена растерялось. Крис тоже. Иногда я офигеваю от культурных различий между нами.

Бабуля продолжает петь песню аж до самого конца, тогда, когда все уже замолчали, так что маме приходится ее одернуть:

– Мамуль, мы уже задуваем свечи!

И бабуля театрально закатывает глаза.

Но только Сэвен наклоняется к торту, как папа его останавливает:

– Обожди, приятель! Ты же знаешь, их нельзя задувать, пока я что-нибудь не скажу.

– О-о-о-о, пап!

– Он не может тебе приказывать, Сэвен, – весело щебечет Секани. – Ты уже взрослый!

Папа на него зыркает.

– Так, пацан, помалкивай… – А потом поворачивается к Сэвену. – Я горжусь тобой, приятель. Я уже говорил тебе, что сам так и не получил диплома. Как и многие наши братья. Так уж водится, что многие из них просто не доживают до восемнадцати. А те, кто доживает, к этому возрасту ввязываются во всякую фигню, так что назад дороги нет. Но ты – исключение. Ты далеко пойдешь, я в этом не сомневаюсь. И я всегда это знал. Понимаешь, я верю, что у моих детей должны быть имена со смыслом. Секани означает радость и веселье.

Я фыркаю, и Секани на меня косится.

– Я назвал твою сестру Старр, потому что она была для меня светом во тьме. А Сэвен – семь – это священная цифра. Цифра совершенства. Я не говорю, что ты идеален, никто не идеален – но, когда Господь подарил мне тебя, я понял, что это идеальный подарок. Я люблю тебя, приятель. С днем рождения.

Папа с нежностью обхватывает Сэвена за шею, и его улыбка становится шире.

– И я тебя люблю, папуль.

Праздничный торт нам испекла миссис Рукс – это ее фирменный «Красный бархат», который все тут же принимаются нахваливать (а дядя Карлос проглатывает по меньшей мере три куска). Все танцуют и смеются, и в конце концов день выдается прекрасный.

Но прекрасные дни не длятся вечно.

Часть 5. Тринадцать недель спустя – решение

Двадцать два

В нашем новом районе я могу просто сказать родителям: «Я на прогулку», – и уйти.

Мы только что созванивались с мисс Офрой, и она сказала, что в ближайшие пару часов Большое жюри объявит о своем решении. Она утверждает, что решение известно только самим присяжным, но меня не отпускает ощущение, что его знаю и я. Решение всегда одно.

Я засовываю руки в карманы своей худи без рукавов. Какие-то ребята проезжают мимо на великах и самокатах и едва не сбивают меня с ног. Сомневаюсь, что их заботит решение Большого жюри. Они не спешат к телевизору так, как, должно быть, мчат к нему ребята дома, в Садовом Перевале.

Дома.

На прошлых выходных мы переехали в наш новый дом. Прошло уже пять дней, но домом он мне до сих пор не кажется. То ли дело в заклеенных коробках, то ли в улицах, названий которых я не знаю. А еще тут стоит почти невыносимая тишина. Нет ни Налитра с его скрипучей тележкой, ни миссис Перл, громко приветствующей нас из своего сада.

Я хочу, чтобы все снова было нормально.

Я пишу Крису, и меньше чем через десять минут он приезжает за мной на папином «мерсе».

На улице, где живут Брайанты, есть один-единственный дом с пристройкой для дворецкого – их собственный. У мистера Брайанта восемь машин, в основном ретро, и гараж, в котором он собрал их все.

Крис паркуется на одном из двух свободных мест.

– Предков нет дома? – спрашиваю я.

– Ага. Сегодня у них встреча в загородном клубе.

Почти весь дом Брайантов выглядит слишком дорогим для жизни и больше походит на музей: повсюду скульптуры, картины маслом и хрустальные люстры. Комнаты Криса на третьем этаже – попроще. В его спальне стоит кожаный диван, прямо перед ним – плоский телик и приставка. Полы на полкомнаты разлинованы под баскетбольную площадку, а на стене висит настоящая корзина, так что можно побросать.

Его огромная двуспальная кровать застелена – это редкость. До нашего знакомства я считала, что кроватей размером больше, чем «кинг сайз», не бывает… Я снимаю свои тимбы[117] и, взяв с прикроватного столика пульт, ложусь и включаю телевизор.

Крис снимает конверсы и садится за стол с дрампадом[118], миди-клавиатурой и виниловым проигрывателем, подключенными к маку.

– Зацени, – говорит он, включая бит.

Я приподнимаюсь на локтях и киваю в такт. Бит получился олдскульный – в стиле Дре[119] или Снупа[120].

– Круто.

– Спасибо. Хотя, по-моему, басы надо немного убавить. – Он поворачивается обратно к столу и берется за дело.

Я цепляю ногтем ниточку, торчащую из покрывала.

– Как думаешь, его будут судить?

– А ты? – Крис поворачивается на стуле.

– Думаю, нет.

Я лежу на боку, и глаза у меня на мокром месте. Крис ложится рядом, лицом ко мне, и прижимается своим лбом к моему.

– Прости.

– Ты тут ни при чем.

– Но чувствую, что должен извиниться за всех белых.

– Ты не должен.

– А хочу.

Лежа в его гигантской двуспальной кровати в одной из комнат его огромного дома, я вдруг осознаю правду. Она всегда была у меня перед носом, но сейчас на нее словно направили прожектор.

– Мы не должны быть вместе, – говорю я.

– Почему?

– Мой старый дом в Садовом Перевале запросто поместится в твой.

– И что?

– Мой папа был гангстером.

– А мой папа играет в азартные игры.

– Я росла в муниципальной квартире.

– Я тоже рос с крышей над головой.

Я вздыхаю и начинаю отворачиваться, но Крис удерживает меня за плечо.

– Не загоняйся ты из-за этого, Старр.

– Ты обращал внимание, как на нас смотрят люди?

– Какие люди?

– Разные, – говорю я. – Они даже не сразу врубаются, что мы пара.

– И кого это волнует?

– Меня.

– Почему?

– Потому что ты должен быть с Хейли.

Он отстраняется.

– С какого этого хрена?

– Ну не с Хейли. Но ты понял. С блондинкой. Богатенькой. Белой.

– Я предпочитаю красивую – замечательную – Старр.

До него не доходит, но я больше не хочу об этом говорить. Я хочу раствориться в нем, напрочь забыв о Большом жюри. Я целую его в губы, которые всегда были и всегда будут для меня безупречными. Он целует меня в ответ, и вскоре мы так увлекаемся, что забываем обо всем на свете.

Однако этого мало. Я веду руками вниз по его животу и чувствую, что он весь напряжен. Я начинаю расстегивать его ширинку. Он хватает меня за руку.

– Стоп. Что ты делаешь?

– А ты как думаешь?

Он пристально смотрит мне в глаза.

– Старр, я хочу, очень…

– Знаю. И это отличная возможность. – Я целую каждую родинку у него на шее. – Мы здесь одни.

– Но мы не можем, – напряженно отвечает он. – Только не так.

– Почему? – Я запускаю руки ему в штаны и тянусь к набухшему выступу.

– Потому что тебе нехорошо.

Я останавливаюсь.

Он смотрит на меня, я смотрю на него. Мои глаза застилает пелена. Крис обнимает меня и прижимает к себе. Я зарываюсь лицом в его футболку. От него пахнет божественным сочетанием запахов – мылом «Левер» и «Олд Спайсом». Стук его сердца лучше любого написанного им бита. Он – моя нормальность во плоти.

Крис кладет подбородок мне на макушку.

– Старр…

И позволяет мне вдоволь наплакаться.

Меня будит вибрирующий у бедра телефон. В спальне у Криса темно, хоть глаз выколи. Единственный источник света здесь – это тонкие полоски красного неба, проглядывающие из-за занавесок. Сам Крис беспробудно спит и обнимает меня, словно мы проводим так каждую ночь.

Телефон снова жужжит. Я выбираюсь из теплых объятий, ползу к изножью кровати и выуживаю телефон из кармана. На экране высвечивается лицо Сэвена.

– Алло? – Я стараюсь говорить бодро.

– Где тебя носит? – рявкает Сэвен.

– Решение объявили?

– Нет. Отвечай на вопрос.

– Я у Криса.

Сэвен шумно втягивает воздух.

– Знать ничего не хочу. Деванте с вами?

– Нет, а что?

– Дядя Карлос сказал, он куда-то ушел. Причем давно, и больше его никто не видел.

У меня сжимается желудок.

– Что?

– Ага. Если бы ты не развлекалась со своим бойфрендом, тоже была бы в курсе.

– Ты что, серьезно винишь меня?

Он вздыхает.

– Знаю, тебе сейчас сложно, но блин, Старр… Нельзя вот так пропадать. Ма тебя ищет и очень волнуется. А папа поехал охранять магазин, на случай… Ну, ты знаешь.

Я подползаю обратно к Крису и трясу его за плечо.

– Приезжай за нами, – говорю я Сэвену. – Мы поможем искать Деванте.

Я отправляю маме эсэмэску и сообщаю, где я, куда иду и что со мной все в порядке. Позвонить не решаюсь. Начнет еще отчитывать… Нет уж, спасибо.

Сэвен подъезжает к дому. Он разговаривает по телефону, и лицо у него такое, будто кто-то умер. Я открываю пассажирскую дверь.

– Что случилось?

– Кения, успокойся, – говорит он. – Что стряслось? – Потом замолкает, слушая, и лицо его с каждой секундой все сильнее искажается от ужаса. – Уже еду, – резко отвечает он и бросает телефон на заднее сиденье. – С Деванте что-то случилось…

– Эй, погоди. – Двигатель уже ревет, но я придерживаю дверь. – Что случилось-то?

– Не знаю. Крис, отвези Старр домой…

– Ага, чтобы ты колесил по Садовому Перевалу в одиночку?.. – И, поскольку дела всегда красноречивей слов, я забираюсь на пассажирское сидение.

– Я с вами, – говорит Крис.

Я пододвигаю кресло, и он забирается назад. К счастью или несчастью, у Сэвена нет времени на споры. Мы трогаемся.

Сэвен преодолевает сорокапятиминутную дорогу в Садовый Перевал за полчаса, и всю поездку я молю Бога о том, чтобы с Деванте все было хорошо. Когда мы съезжаем с шоссе, солнце окончательно скрывается за горизонтом. Я борюсь с острым желанием попросить Сэвена развернуться.

Крис впервые у меня в районе. Он хочет, чтобы я его «впустила», – а «впустить» сильнее, чем привезя его сюда, просто невозможно. Я должна ему довериться.

Стены муниципальных муравейников Кедровой Рощи исписаны граффити. Во дворе перед ними ютятся разбитые машины, большая часть из которых так и просится на металлолом. Частные жилые дома тут крохотные и видавшие виды. На тротуаре перед больницей с муралом Чернокожего Иисуса сквозь трещины в асфальте пробивается трава. Повсюду мусор; на углу громко ругаются торчки.

Но что бы там Крис ни думал, вслух он ничего не произносит.

Сэвен паркуется перед домом Аиши. С фасада облезает краска, а на окнах вместо жалюзи и занавесок – белая пленка. Розовая и серая «БМВ» Аиши и Кинга стоят на лужайке перпендикулярно друг другу. Из-за многих лет парковки трава здесь больше не растет. На подъездной дорожке и вдоль улицы тянется колонна серых машин с дорогими дисками.

Сэвен выключает зажигание.

– Кения сказала, весь народ на заднем дворе. Со мной все будет в порядке. Ждите здесь.

Судя по количеству тачек, на одного Сэвена там придется Королей пятьдесят. И плевать, что Кинг точит на меня зуб, – в одиночку я брата туда не пущу.

– Я иду с тобой.

– Нет.

– Я сказала: я с тобой.

– Старр, у меня нет времени…

Я скрещиваю руки на груди.

– Попробуй меня остановить.

Ничего у него не получится, и он это знает.

Он вздыхает.

– Ладно. Крис, оставайся здесь.

– Фигушки! Один я здесь торчать не буду.

Мы выходим из машины. С заднего двора до нас доносится музыка, случайные крики и смех. На проводах перед домом висят кроссовки со связанными шнурками, возвещающие всем, кто в теме, что здесь продается наркота.

Сэвен, перескакивая через две ступеньки, подлетает к двери и резко ее распахивает.

– Кения!

В отличие от экстерьера, интерьер в доме как в пятизвездочном отеле. В гостиной висит гребаная люстра-канделябр, а под ней стоит новенький кожаный диван с креслами. Одну стену занимает гигантский плоский телик, другую – огромный аквариум, в котором плавают тропические рыбки. Сферическое гангстерское богатство в вакууме.

– Кения! – повторяет Сэвен, шагая по коридору.

От парадного входа я вижу заднюю дверь. Во дворе куча Королей танцует с какими-то дамочками, а посреди лужайки на стуле с высокой спинкой, словно на троне, сидит Кинг, попыхивающий сигарой. На подлокотнике у него устроилась Аиша, сжимающая в руке стакан и двигающая плечами в такт музыке. Благодаря тонированной заслонке на двери я их вижу, а они меня, судя по всему, нет.

Дверь одной из спален приоткрывается, и в коридор выглядывает Кения.

– Сюда.

На полу у изножья двуспальной кровати в позе эмбриона лежит Деванте. Пушистый белый ковер заляпан кровью, текущей у него из носа и рта. Рядом валяется полотенце, но Деванте его не трогает. Он стонет, держась за бок; на одном глазу у него свежий синяк.

Сэвен переводит взгляд на побледневшего Криса.

– Помоги мне его поднять.

– Может, вызвать…

– Крис, чувак, давай!

Крис наклоняется, и они помогают Деванте сесть, привалившись к кровати. Нос у него распух и посинел, а верхняя губа жутко рассечена.

Крис протягивает ему полотенце.

– Чувак, что с тобой приключилось?

– Случайно наткнулся на Кингов кулак. Мужик, ты сам-то как думаешь? Меня избили.

– Я не смогла их остановить, – гнусаво бормочет Кения, словно только-только перестала плакать. – Прости меня, Деванте…

– Кения, ты ни в чем не виновата, – отмахивается Деванте. – Сама-то в норме?

Она шмыгает носом и утирает его рукавом.

– В норме. Меня он просто толкнул.

У Сэвена вспыхивают глаза.

– Кто тебя толкнул?

– Она попыталась остановить их, когда меня начали колотить, – объясняет Деванте. – Кинг разозлился и оттолкнул ее…

Сэвен уже летит к двери. Я хватаю его за руку и тяну, упираясь ногами в ковер, но он меня пересиливает и тащит за собой. Тогда Кения хватает его за другую руку, и в этот миг он не мой и не ее – он наш брат.

– Не надо, Сэвен, – молю я. Он пытается вырваться, но мы с Кенией вцепились в него мертвой хваткой. – Выйдешь – и тебя прикончат.

У Сэвена вздулись желваки и напряглись плечи. Сощурившись, он решительно смотрит в коридор.

– Дайте. Мне. Пройти.

– Сэвен, я в норме. Честно, – говорит Кения. – Старр права. Нужно увезти отсюда Ванте, пока его не убили. Они просто ждут, пока окончательно стемнеет.

– Он снова к тебе прикоснулся, – рычит Сэвен. – А я поклялся, что больше этого не допущу.

– Мы знаем, – говорю я. – Но, прошу, не ходи туда.

Отчасти мне даже не хочется его останавливать – я мечтаю, чтобы кто-нибудь надрал Кингу зад. Но только не Сэвен. Ни в коем случае. Я не могу потерять и его. Иначе я уже никогда в себя не приду.

Он вырывается, но уже не так резко. Я понимаю его досаду – меня саму трясет от злости.

Тут задняя дверь со скрипом открывается и захлопывается. Черт.

Мы замираем и слышим чьи-то приближающиеся шаги. В дверях возникает Аиша. Все молчат.

Сначала она просто смотрит на нас и пьет из красного пластикового стаканчика. Потом, продолжая молчать, слегка кривит губы, точно наслаждаясь нашим страхом.

Она принимается жевать лед и окидывает взглядом Криса.

– Кто этот белый мальчик и зачем вы привели его в мой дом? – А после, ухмыльнувшись, обращается ко мне: – По-любому твой, да? Так оно и бывает, когда ходишь в школу для белых. – Она опирается о дверной косяк. Ее золотые браслеты позвякивают, когда она вновь поднимает руку и делает глоток из стакана. – Я бы не пожалела денег, чтобы увидеть лицо Мэверика, когда ты привела своего ухажера домой. Черт, удивительно, что у Сэвена девчонка чернокожая.

Услышав свое имя, Сэвен точно выходит из транса.

– Ты можешь нам помочь?

– Вам? Помочь? – смеясь, повторяет Аиша. – С чем? С Деванте? По-твоему, я хочу ему помогать?

– Мам…

– Значит, теперь я тебе мама? – фыркает она. – А что случилось с «Аишей», а, Сэвен? Видишь ли, малыш, ты не понимаешь правила игры. Давай мама тебе кое-что втолкует, ладно? Когда Деванте обокрал Кинга, он сам напросился, чтобы его вздрючили, – вот и получил. А все, кто ему помогает, заслуживают того же, и уповать им остается лишь на свою выносливость. – Она снова смотрит на меня. – То же касается и стукачей.

Стоит ей окликнуть Кинга…

Она косится в сторону задней двери. В воздухе бурлят музыка и смех.

– Вот что я вам скажу, – говорит она, поворачиваясь обратно к нам. – Уводите своего треклятого Деванте из моей спальни. Весь ковер кровью заляпал, черт тебя дери. Еще и наглости набрался взять мое полотенце! Короче, уводи его и эту стукачку отсюда нахрен.

Сэвен говорит:

– Что?

– Оглох? Я сказала, уводи их из моего дома. И сестер с собой забирай.

– А их зачем уводить? – хмурится Сэвен.

– Затем, что я так сказала! Вези их к своей бабке, да куда угодно, мне плевать. Только с глаз моих убери. Я тут потусить пытаюсь, черт бы вас побрал. – Мы не двигаемся, и она рявкает: – А ну, живо!

– Я за Лирикой, – говорит Кения и уходит.

Крис с Сэвеном берут Деванте под руки и поднимают с пола. Тот корчится и ругается, а оказавшись на ногах, сгибается пополам и хватается за бок. Однако потом он медленно выпрямляется, делает вдох и кивает.

– Я в норме. Болит просто.

– Живо, – поторапливает Аиша. – Проклятье! Устала уже на вас смотреть.

Сэвен отвечает ей красноречивым взглядом.

Деванте настаивает, что может идти сам, но Сэвен с Крисом все равно берут его под руки. Кения с Лирикой на руках ждет нас у парадного входа. Открывая для них дверь, я оглядываюсь на задний двор.

Вот черт. Кинг встает со своего трона. Однако Аиша быстро выходит во двор и, прежде чем он успевает сдвинуться с места, встает перед ним. Положив руки ему на плечи, она что-то шепчет ему на ухо и усаживает его обратно. Он лыбится и откидывается на спинку, пока Аиша исполняет его желание и, повернувшись к нему спиной, начинает танцевать. Он хлопает ее по заднице. Аиша смотрит на меня.

Вряд ли, конечно, она меня видит, и вряд ли взгляд ее предназначается мне. Те, о ком она думает, уже идут к машине.

И тут я прихожу в себя.

– Старр, скорее! – зовет Сэвен.

Я спрыгиваю с крыльца. Сэвен подвигает свое кресло вперед, пропуская нас с Крисом и его сестрами назад. Едва мы усаживаемся, как он трогается с места.

– Ванте, тебе нужно в больницу.

Деванте отнимает полотенце от лица и смотрит на кровавые пятна.

– Переживу, – отвечает он, будто по одному взгляду на кровь понял что-то, чего не понять доктору. – Повезло, что Аиша нам помогла, мужик. Реально.

Сэвен фыркает.

– Она и не пыталась. Перед ней лежит полумертвый истекающий кровью человек, а ее заботят только тусовки и ковер.

Брат у меня умный. Настолько умный, что иногда ужасно тупит. Его мать столько раз его ранила, что теперь, когда она поступила хорошо, он в упор этого не видит.

– Сэвен, она нам помогла, – говорю я. – Сам подумай: зачем она велела тебе забрать сестер?

– Чтобы ей никто не докучал, как всегда.

– Не-а. Она знает, что Кинг слетит с катушек, когда заметит исчезновение Деванте, – говорю я. – А если дома не будет ни Кении, ни Лирики, как считаешь, на ком он будет отыгрываться?

Сэвен молчит. А потом произносит:

– Черт…

Машина резко останавливается, и нас бросает сначала вперед, а потом вбок, потому что Сэвен разворачивается. Он жмет на газ, и проплывающие мимо дома размываются пятнами красок.

– Сэвен, нет! Постой! – кричит Кения. – Нам нельзя возвращаться!

– Я должен ее защищать!

– Нет, не должен! – говорю я. – Это она должна защищать тебя. Вот она и пытается.

Машина замедляет ход и останавливается неподалеку от дома Аиши.

– Если он… – Сэвен сглатывает. – Если она… Он же ее убьет.

– Не убьет, – качает головой Кения. – До сих пор-то она как-то справлялась. Пусть поступает по-своему, Сэвен.

Тишину заполняет песня Тупака на радио. Он читает рэп о том, что мы должны начать что-то менять. Халиль был прав: Пак до сих пор актуален.

– Ладно, – вздыхает Сэвен и снова разворачивается. – Ладно.

Песня затихает.

– Это самая горячая радиостанция страны, «Хот 105», – вещает диджей. – Для тех, кто только к нам подключился, повторю: Большое жюри приняло решение не выдвигать обвинений офицеру Брайану Крузу-младшему по делу об убийстве Халиля Харриса. Наши мысли и молитвы сегодня с семьей Харрисов. Берегите себя.

Двадцать три

К бабушке Сэвена мы едем в тишине.

Я говорила гребаную правду. Я сделала все, что должна была, но этого все равно оказалось недостаточно. Смерть Халиля недостаточно ужасна, чтобы ее признали преступлением.

Только… черт, а как же его жизнь?.. Когда-то он ходил и болтал, как любой другой человек. У него была семья. Друзья. Мечты. Но все это не имело никакого долбаного значения. Он умер гангстером, который заслуживал смерти.

Вокруг нас гудят машины. Видимо, так водители по всему району реагируют на решение присяжных. Какие-то ребята примерно моего возраста стоят на крыше машины и кричат: «Правосудие Халилю!»

Сэвен объезжает ее и паркуется у дома своей бабушки. Поначалу он сидит молча, без движения. И вдруг с силой бьет по рулю.

– Дерьмо!

Деванте качает головой.

– Полнейшее.

– Дерьмо! – орет Сэвен. Он закрывает глаза руками и качается взад-вперед. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Я тоже хочу кричать – просто не могу.

– Не понимаю, – говорит Крис. – Он же убил Халиля. Значит, должен сесть…

– Такие, как он, никогда не садятся, – бормочет Кения.

Сэвен быстро вытирает лицо.

– Да пошло оно все. Старр, делай что хочешь, я с тобой. Хочешь что-нибудь поджечь – давай подожжем, только скажи.

– Чувак, ты сдурел? – хмурится Крис.

Сэвен оборачивается.

– Ты не врубаешься, так что заткнись. Старр, чего ты хочешь?

Чего угодно. Всего. Кричать. Рыдать. Блевать. Кому-нибудь вписать. Что-нибудь сжечь или бросить.

Меня напичкали ненавистью, и теперь я хочу всех отыметь, хоть и не знаю, как именно.

– Чего-то, – говорю я. – Протестовать, бунтовать, мне пофиг…

– Бунтовать? – повторяет Крис.

– Так держать! – Деванте протягивает мне кулак. – Вот это я понимаю!

– Старр, подумай, – продолжает Крис. – Это ведь ничего не решит.

– Мои слова тоже ничего не решили! – огрызаюсь я. – Я все сделала правильно, и это ни хрена не помогло. Мне угрожают, копы издеваются над моей семьей, кто-то обстрелял мой дом… Мы столько всего пережили – и ради чего? Ради правосудия, которого Халиль так и не получил? Им насрать. Ну и ладно. Мне тоже теперь насрать.

– Но…

– Крис, мне твое одобрение не нужно, – говорю я с комом в горле. – Просто попытайся понять, что я чувствую. Пожалуйста.

Он открывает и закрывает рот, но ответа не следует. Сэвен вылезает из машины и опускает свое кресло.

– Лирика, пойдем. Кения, ты остаешься у бабули или идешь с нами?

– Остаюсь, – говорит она, и в глазах у нее стоят слезы. – Вдруг мама придет.

Сэвен тяжело кивает.

– Хорошая мысль. Ты будешь ей нужна.

Лирика спрыгивает с колен Кении и бежит по дорожке к крыльцу. Кения медлит. Потом оборачивается.

– Мне жаль, Старр, – говорит она. – Это неправильно. – А затем идет вслед за Лирикой, и вскоре бабушка впускает их в дом.

Сэвен возвращается за руль.

– Крис, закинуть тебя домой?

– Я с вами. – Крис кивает, словно сам себя уговаривая. – Да, я с вами.

– Уверен? – спрашивает Деванте. – Будет опасно.

– Уверен. – Он смотрит на меня. – Я хочу, чтобы все знали, что решение присяжных – бред собачий.

Он кладет руку на сиденье ладонью вверх, и я накрываю ее своей.

Сэвен заводит машину и задним ходом выезжает на дорогу.

– Чекните твиттер, узнайте, где сейчас движ.

– Ща. – Деванте достает телефон. – Народ идет к бульвару Магнолий. В прошлый раз все месилово происходило именно там… – Он снова морщится и хватается за бок.

– Ты сам-то уверен, что хочешь поехать, Ванте? – спрашивает Крис.

Деванте выпрямляется.

– Да. Меня били посильнее, когда принимали в банду.

– Как Короли вообще тебя поймали? – спрашиваю я.

– Ага. Дядя Карлос сказал, что ты ушел погулять, – подхватывает Сэвен. – Долго же ты гулял.

– Мужик… – Деванте фыркает в своем фирменном девантовском стиле. – Я хотел Дэлвина навестить, ясно? И сел на автобус до кладбища. Меня злит, что он совсем один в Садовом Перевале… Я не хотел, чтобы ему было одиноко, понимаешь?..

Я стараюсь не думать о том, что Халиль в Саду тоже останется совсем один – ведь мисс Розали и Кэмерон собираются в Нью-Йорк к мисс Тэмми, да и я переезжаю.

– Понимаю.

Деванте прижимает полотенце к носу и губе. Крови стало меньше.

– Я уже возвращался – шел на остановку, когда на меня напали парни Кинга. Думал, всё, мне кранты, чесслово.

– Ну, я рад, что тебе не кранты, – говорит Крис. – Значит, у меня еще есть время, чтобы надрать тебе задницу в «Мэддене».

– Ты совсем сдурел, снежок, если веришь, что у тебя есть шансы, – ухмыляется Деванте.

По бульвару Магнолий в обе стороны носятся машины, как по субботам, когда все барыги съезжаются сюда, чтобы похвастаться своими тачками. Орет музыка, народ сигналит, высовывается из окон своих автомобилей или стоит на капотах. На бульваре сгрудились люди; в воздухе висит туманная дымка, а небо вдалеке лижут языки пламени.

Я прошу Сэвена припарковаться у «Права на Правду», окна которого заколочены досками. Поверх них баллончиком написано предупреждение: «Собственность чернокожих». Мисс Офра говорила, что, если Большое жюри не выдвинет обвинений, «Право» организует протесты по всему городу.

Мы идем по тротуару, сами не зная куда. Людей здесь гораздо больше, чем я думала, – не меньше половины жителей Сада. Я надеваю капюшон и опускаю голову. Вне зависимости от того, какое решение приняли присяжные, я по-прежнему Старр-которая-была-с-Халилем и не хочу, чтобы сегодня ночью меня видели. Пусть только слышат.

Кое-кто из окружающих смеривает Криса косыми взглядами в духе «какого хрена здесь делает этот белый пацан». Он засовывает руки в карманы.

– Я привлекаю внимание, да? – говорит он.

– Ты уверен, что хочешь остаться? – спрашиваю я.

– Это так вы с Сэвеном чувствуете себя в Уильямсоне?

– Именно, – хмыкает Сэвен.

– Тогда я справлюсь.

Толпа слишком плотная. Мы забираемся на лавку на автобусной остановке, чтобы получше осмотреться. Посреди улицы на полицейской машине стоят Короли в серых банданах и Послушники в зеленых и скандируют: «Правосудие Халилю!» – пока народ вокруг снимает происходящее на телефоны и бросается камнями в окна.

– Нахер того копа, бро, – кричит парень с бейсбольной битой. – Ни за что пацана кокнул! – И с этими словами он разбивает стекло со стороны водителя.

Началось.

Короли и Послушники выбивают лобовое стекло. Кто-то вопит:

– Перевернем эту херню!

Гангстеры спрыгивают, и народ выстраивается с одной стороны от машины. Я смотрю на мигалки и вспоминаю свет, мерцавший у нас с Халилем за спиной… Но в следующий миг они исчезают – и машина падает на крышу.

Кто-то кричит:

– Посторонись!

К ней летит коктейль Молотова, и мгновение спустя – в-в-в-вух-х-х! – она вспыхивает.

Толпа ревет.

Говорят, несчастье любит компанию; думаю, то же можно сказать и о гневе. Я здесь злюсь не одна – все вокруг со мной солидарны. Никому из них даже не пришлось сидеть в пассажирском кресле во время убийства. Мой гнев – это их гнев, и наоборот.

Из магнитолы гремит скретч[121], а потом Айс Кьюб произносит: “Fuck the police, coming straight from the underground. A young nigga got it bad ‘cause I’m brown”[122].

Глядя на толпу, можно подумать, что мы на концерте – все читают вместе с Кьюбом и прыгают под бит. Деванте с Сэвеном тоже выкрикивают слова, а Крис кивает в такт и бормочет текст себе под нос. Он умолкает каждый раз, когда Кьюб произносит слово nigga. И правильно.

Начинается хук[123], и по всему бульвару Магнолий разносится многоголосое Fuck the police – «нахер полицию», – да так громко, что, кажется, доходит до небес.

Я кричу со всеми, однако часть меня думает: «А как же дядя Карлос? Он ведь тоже коп». Но песня не про него и не про его коллег, которые выполняют свою работу хорошо. Песня про Сто-пятнадцать, и детективов с бредовыми вопросами, и тех копов, которые уложили папу зубами на асфальт. Вот их – нахер.

Звенит стекло. Я замолкаю.

В квартале от нас народ швыряет камни и мусорные баки в окна «Макдоналдса» и аптеки по соседству.

Однажды у меня был такой тяжелый приступ астмы, что я попала в реанимацию. Мы с родителями уехали из больницы только в три утра и изрядно проголодались. Пока папа бегал в аптеку за лекарствами, мы с мамой ели в этом «Маке» гамбургеры.

Стеклянные двери аптеки разбиты вдребезги. Народ залетает внутрь, а потом выскакивает с кучей лекарств в руках.

– Стойте! – кричу я, и ко мне присоединяются остальные, но мародеры продолжают грабить. Помещение вдруг вспыхивает оранжевым, и люди стремглав выбегают наружу.

– Капец, – выдыхает Крис.

Несколько секунд спустя все здание охватывает огонь.

– Так и надо! – вопит Деванте. – Сожгите ее нахрен!

Я вспоминаю лицо папы, когда мистер Уайатт вручил ему ключи от магазина; вспоминаю мистера Рубена и все его настенные фотографии, иллюстрирующие успех, к которому он шел долгие годы; вспоминаю, как каждое утро, зевая, мисс Иветт заходит в свой салон красоты; вспоминаю даже зануду мистера Льюиса с его первоклассными стрижками.

Неподалеку со звоном разлетается окно ломбарда. Потом – витрина магазина косметики неподалеку. Оба здания охватывает пламя, и люди радостно кричат. Возникает новый лозунг: The roof, the roof, the roof is on fire! We don’t need no water, let that mothafucka burn![124]

Я злюсь так же, как и все, но это… Это чересчур. Не для меня. Однако Деванте уже с толпой – скандирует новый боевой клич. Я бью его по плечу.

– Чего? – оборачивается он.

Крис пихает меня локтем.

– Ребят…

В нескольких кварталах от нас по улице марширует колонна копов в защитной экипировке, а за ними ползут два танка, сияя яркими прожекторами.

– Это не мирный протест, – объявляет в мегафон полицейский. – Расходитесь, или будете арестованы.

Толпа принимается вновь скандировать первый лозунг: «Нахер полицию! Нахер полицию!» – и бросает в копов камни и стеклянные бутылки.

– Йоу, – выдыхает Сэвен.

– Прекратите бросать предметы в представителей закона, – продолжает полицейский с мегафоном. – Сейчас же разойдитесь, или будете арестованы.

Град бутылок с камнями не прекращается.

Сэвен спрыгивает с лавки.

– Пойдемте, – бросает он, и мы с Крисом спрыгиваем вслед за ним. – Надо отсюда убираться.

– Нахер полицию! Нахер полицию! – продолжает вопить Деванте.

– Ванте, чел, валим отсюда! – зовет его Сэвен.

– Я их не боюсь! Нахер полицию!

Раздается громкий хлопок. Какой-то предмет описывает в воздухе дугу, падает посреди улицы и взрывается огненным шаром.

– Черт! – выдыхает Деванте.

Он тоже спрыгивает на землю, и мы несемся прочь. На тротуаре адская давка. По дороге мчат машины. За спинами у нас один за другим раздаются хлопки, как во время салюта на День независимости. Воздух заполняет дым, вновь и вновь звенят разбитые стекла. Хлопки раздаются все ближе, дым густеет; пламя пожирает кредитную контору. Ну, хоть с «Правом на Правду» все в порядке. Как и с рядом стоящей автомойкой, на одной из стен которой значится: «Собственность чернокожих».

Мы запрыгиваем в «Мустанг» Сэвена, и он мчит к старой парковке «Тако-Белла», а оттуда выезжает на соседнюю улицу.

– Что это, черт возьми, было? – спрашивает он.

Крис сползает в кресле.

– Не знаю, но не хочу, чтобы это повторялось.

– Наши братья и сестры устали от такого отношения, – замечает Деванте, тяжело дыша. – Как сказала Старр, им на нас насрать, вот и нам на них насрать. Сожжем все нахрен!..

– Но они ведь здесь не живут! – перебивает его Сэвен. – Им вообще по барабану, что будет с нашим районом.

– Так а что тогда делать? – огрызается Деванте. – «Кумбайя» и прочее миролюбивое говно, очевидно, не помогают. Нас не станут слушать, пока мы что-нибудь не разрушим.

– А как же местные предприятия? – спрашиваю я.

– Какая разница? – хмурится Деванте. – Моя мама раньше работала в том «Маке», и ей платили копейки. В ломбарде нас обдирали тысячу раз. Лично мне на них насрать с высокой колокольни.

Я его понимаю. Однажды папа чуть не потерял свое обручальное кольцо, когда заложил его в этом ломбарде. А после грозился его сжечь. Иронично, что сейчас он в самом деле горит.

Но если мародеры забьют на надписи про собственность чернокожих, то и наш магазин может попасть под раздачу.

– Нужно помочь папе.

– Что? – Сэвен поворачивается ко мне.

– Надо поехать к папе и помочь охранять магазин! Вдруг к нему явятся мародеры.

Сэвен утирает лицо рукой.

– Черт, наверное, ты права.

– Да никто Большого Мэва не тронет, – говорит Деванте.

– Ты этого знать не можешь, Деванте, – отвечаю я. – Люди в ярости. Они сами не понимают, что творят, и способны наделать делов.

Деванте в конце концов кивает.

– Ну ладно. Поехали помогать Большому Мэву.

– Как думаете, он не будет против, что я с вами? – спрашивает Крис. – Кажется, в прошлый раз я ему не понравился.

– Кажется? – смеется Деванте. – Он смотрел на тебя как на кусок говна. Я там был и все помню.

Сэвен хихикает, а я бью Деванте по плечу.

– Заткнись.

– А че? Это правда. Его взбесило, что Крис – белый. Хотя знаешь что, Крис? Зачитаешь перед ним N.W.A, как там, в толпе, и, глядишь, он тебя полюбит.

– Что, удивлен, что белый парень знает N.W.A? – усмехается Крис.

– Мужик, ты не белый. Просто кожа у тебя светлая.

– Согласна, – киваю я.

– Погодите, погодите, – давится со смеху Сэвен. – Давайте устроим ему тест на чернокожесть. Крис, ты любишь запеканку из стручковой фасоли?

– Фу, нет. Та еще дрянь.

Мы начинаем ржать, приговаривая:

– Он свой! Он свой!

– Погодите, вот еще вопрос, – говорю я. – Макароны с сыром: полноценный обед или гарнир?

– Э-э… – Крис переводит взгляд с меня на Деванте и Сэвена.

Деванте пародирует музыку из телешоу «Рискуй!»[125].

– Вопрос по теме: «Как стать чернокожим?» – объявляет Сэвен голосом ведущего. – На кону триста баксов!

– Полноценный обед, – наконец отвечает Крис.

– У-у-у-у-у! – хором стонем мы.

– Ква-ква-ква-а-а-а-а-а! – Деванте изображает звук неправильного ответа.

– Ребят, но ведь так и есть, сами подумайте! Там и белок, и кальций…

– Белок – в мясе, – говорит Деванте. – В гребаном сыре его нет. Пусть только кто-нибудь попробует предложить мне макароны в качестве основного блюда.

– Слушайте, зато это быстро и просто, – продолжает Крис. – Все в одной коробке![126]

– Вообще-то нет, – замечаю я. – Потому что настоящие макароны с сыром в коробках не продаются, малыш. Их достают из духовки с хрустящей корочкой.

– Аминь. – Сэвен протягивает мне кулак, и я по нему ударяю.

– А-а, – кивает Крис. – Это когда их еще посыпают панировочными сухарями, да?

– Че? – прыскает Деванте, а Сэвен повторяет:

– Сухарями?..

– Не, – говорю я. – Я про сырную корочку. Надо отвести тебя в нормальный ресторан домашней еды, малыш.

– Этот дурень сказал «сухари». – Судя по голосу, Деванте искренне оскорблен. – Панировочные!

Машина останавливается. Впереди знак «Дорога закрыта», перед которым стоит полицейская тачка.

– Черт, – бормочет Сэвен и, сдав назад, разворачивается. – Придется искать другой путь.

– Наверное, блокпосты расставили по всему району, – говорю я.

– Сухари гребаные, – продолжает ворчать Деванте. – Честно, не понимаю я белых. Сыпят сухари на макароны, собак целуют в губы…

– И обращаются с ними как с детьми, – добавляю я.

– Ага! – кивает Деванте. – А еще специально занимаются всякой смертельно опасной хренью вроде прыжков с тарзанки.

– «Таргет» они называют «Тарже», как будто он от этого станет моднее, – подхватывает Сэвен.

– Черт! – восклицает Крис. – Моя мама и впрямь так говорит.

Мы с Сэвеном ржем.

– Родителей оскорбляют, – продолжает Деванте. – Разделяются в ситуациях, когда нужно держаться вместе.

– Чего? – Крис удивленно вскидывает бровь.

– Малыш, ну ты чего, – говорю я. – Белые всегда разделяются, а потом с ними обязательно случается что-нибудь плохое.

– Это только в ужастиках так.

– Не-а! Об этом постоянно передают по новостям, – возражает Деванте. – Ну, там, идут в поход, разделяются, а потом кого-нибудь убивает медведь.

– Или ломается машина, а они разделяются, и в итоге их по одному убивает маньяк, – добавляет Сэвен.

– Типа, вы че, никогда не слышали, что вместе мы сильнее? – спрашивает Деванте. – Ну реально.

– Ладно-ладно, – сдается Крис. – Раз уж вы обсуждаете белых, могу я задать вопрос о чернокожих?

Повисает гробовая тишина, и мы все поворачиваемся к нему. Сэвен тоже поворачивается, отчего машину тут же кренит в сторону и заносит на бордюр. Выругавшись, Сэвен возвращается на дорогу.

– Вообще-то это несправедливо, – бурчит Крис.

– Он прав, ребят, – говорю я. – Пусть спрашивает.

– Ладно, – соглашается Сэвен. – Валяй, Крис.

– Окей. Почему некоторые чернокожие дают своим детям такие странные имена? Ну взять хоть ваши – они все какие-то ненормальные.

– Нормальное у меня имя, – надувается Деванте. – Не понимаю, о чем ты.

– Чел, тебя назвали в честь типа из Jodeci, – хохочет Сэвен.

– А тебя – как цифру! Второе имя у тебя какое? Эйт?[127]

– Короче, Крис, – вздыхает Сэвен. – На самом деле Деванте прав. С чего ты взял, что наши имена менее нормальные, чем твое? Кто решает, что значит «нормально»? Будь здесь мой папа, он сказал бы, что ты попал в ловушку белых стандартов.

Лицо и шея Криса наливаются краской.

– Да я не в том… Окей, «нормальные» – неподходящее слово.

– Ага, – киваю я.

– Может, редкие? – говорит он. – У вас редкие имена.

– Я знаю как минимум трех Деванте у нас на районе, – замечает Деванте.

– Вот именно. Это вопрос перспективы, – кивает Сэвен. – Плюс большая часть имен, которые белые находят необычными, как правило, что-нибудь значат на африканских языках.

– И, давай по-честному, некоторые белые тоже дают своим детям «редкие» имена, – говорю я. – Так делают не только чернокожие. То, что у имен белых нет приставок «Де» или «Ла», не делает их нормальнее.

Крис кивает.

– Справедливо.

– Вот зачем только ты «Де» привела в пример? – ворчит Деванте.

Мы снова останавливаемся. Еще один блокпост.

– Черт, – шипит Сэвен. – Придется ехать в объезд, на восток.

– На восток? – хмурится Деванте. – Это же территория Послушников.

– И в прошлый раз большая часть беспорядков была там, – напоминаю я.

Крис качает головой.

– Нет уж, тогда мы туда не поедем.

– Народу сегодня не до налетов, – возражает Сэвен. – Поеду переулками, и все у нас будет зашибись.

Тут где-то очень близко раздаются выстрелы, и мы подскакиваем на месте, а Крис даже вскрикивает.

Сэвен шумно сглатывает.

– Все будет зашибись.

Двадцать четыре

И, поскольку Сэвен сказал, что все будет зашибись, все идет наперекосяк.

Почти все дороги на востоке перекрыла полиция, поэтому на поиск свободного пути у Сэвена уходит целая вечность. Вдобавок на полпути к магазину машина начинает тарахтеть и замедляется.

– Ну же, – выдыхает Сэвен, гладя приборную панель и давя на газ. – Давай, малышка.

Но его «малышка» посылает нас нахрен и глохнет.

– Черт! – Сэвен опускает голову на руль. – Бензин закончился.

– Ты же шутишь, да? – спрашивает Крис.

– Если бы, чувак. Он кончался, когда мы выезжали от тебя, но я думал, что знаю свою тачку и дотяну до заправки.

– Очевидно, ни хрена ты не знаешь, – бурчу я.

Мы стоим на незнакомой улице неподалеку от каких-то дуплексов. Вообще восточную часть Садового Перевала я знаю плохо. Воздух здесь, как и во всем районе, напитан дымом; где-то рядом гудят сирены.

– Неподалеку отсюда есть заправка, – говорит Сэвен. – Крис, поможешь толкать тачку?

– Ты предлагаешь мне выйти из укрытия? – уточняет Крис.

– Ну да. Но все будет нормально. – Сэвен выскакивает наружу.

– Ты и раньше так говорил, – вздыхает Крис, но вылезает следом.

– Я тоже могу толкать, – говорит Деванте.

– Не, чувак, тебе надо отдохнуть. Посиди пока. Старр, давай за руль. – Впервые Сэвен позволяет кому-то другому сесть за штурвал своей «малышки».

Он просит меня поставить ее на нейтралку и рулить. Потом встает у водительской двери и принимается толкать, а Крис толкает с противоположной стороны, то и дело оглядываясь через плечо.

Сирены становятся все громче, дым густеет. Сэвен с Крисом кашляют и закрывают носы футболками. Мимо мчит пикап, полный каких-то матрасов и людей.

Мы добираемся до небольшого пригорка, и Сэвену с Крисом приходится бежать трусцой, чтобы поспеть за машиной.

– Замедляйся, замедляйся! – орет Сэвен, и я жму на тормоза.

Машина останавливается под горкой. Сэвен кашляет в футболку.

– Подожди. Дай отдышаться.

Я перевожу машину в режим парковки. Крис стоит, согнувшись пополам, и пытается перевести дух.

– Этот дым меня убивает, – говорит он.

Сэвен выпрямляется и медленно выдыхает ртом.

– Черт. Если оставим машину, то быстрее доберемся до заправки. Вдвоем мы всю дорогу не протолкаем.

Какого?.. Я ведь сижу у него перед носом.

– Я тоже могу толкать.

– Знаю, Старр. Но пешком мы все равно доберемся быстрее. Блин, не хочу ее здесь оставлять.

– А может, разделимся? – предлагает Крис. – Двое останутся здесь, двое пойдут за бензином… А-а-а, вы поэтому говорили, что белые любят разделяться, да? – вдруг доходит до него.

– Ага, – отвечаем мы хором.

– Как я и сказал, – добавляет Деванте.

Сэвен сцепляет руки и кладет их себе на голову.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Придется ее оставить.

Я достаю ключи из зажигания, а Сэвен – канистру из багажника, а после принимается гладить машину и что-то ей шептать. Боже… Небось говорит, что любит ее, и обещает вернуться.

Мы вчетвером идем по тротуару, натянув футболки на носы. Деванте хромает, но клянется, что с ним все в порядке. Откуда-то издалека до нас доносится голос – слов не разобрать, но мы слышим, как ему громогласно отвечает толпа.

Сэвен с Деванте идут впереди, а мы с Крисом сзади, и он на ходу задевает мою руку своей. Это такой тайный способ держаться за руки. (Я не возражаю.)

– Значит, здесь ты жила? – спрашивает он.

Я забыла, что в Садовом Перевале он впервые.

– Ага. Ну, не конкретно здесь, а на западе.

– Запад, впере-е-е-ед! – завывает Сэвен, а Деванте показывает пальцами какие-то знаки. – Всем жопу надерет!

– Мамой клянусь, – добавляет Деванте.

Я закатываю глаза. Меня уже задолбали эти вечные междоусобные войны.

– Видел многоэтажки, мимо которых мы проезжали? В одном из этих муниципальных домов я жила в детстве.

Крис кивает.

– А помнишь, мы парковались у «Тако-Белла»? Это туда вас с Сэвеном водил папа?

– Ага. Пару лет назад возле шоссе открылся еще один.

– Можно как-нибудь туда сходить.

– Бро, – встревает Деванте. – Только не говори, что поведешь девушку на свидание в «Тако-Белл». «Тако-Белл», серьезно?

Сэвен ржет.

– Слушайте, разве вас кто-то спрашивал? – бурчу я.

– Эй, мы же друзья, вот я и хочу помочь, – говорит Деванте. – Твой парень что-то вообще не рубит.

– Все я рублю! Я просто даю своей девушке понять, что буду рад пойти с ней куда угодно и неважно, в каком районе это «куда угодно» находится. Главное, чтобы она была рядом.

Он улыбается мне одними губами. Я улыбаюсь ему в ответ.

– Пф-ф! Да это же сраный «Тако-Белл», – фыркает Деванте. – К концу свидания повздувает животы, и будет «Тако-Блевел».

Голос вдалеке становится громче, но разобрать слова все равно почти невозможно. Навстречу нам бегут мужчина и женщина, у каждого из которых по тележке с плоскими теликами.

– Они тут совсем одичали, – посмеивается Деванте, но тут же хватается за бок.

– Тебя это Кинг так пнул? – спрашивает Сэвен. – Своими здоровенными тимбами, да? – Деванте с кивком шумно выдыхает. – М-да, он и маму мою так однажды пнул. Почти все ребра ей сломал.

Из-за забора на нас лает и рвется с цепи ротвейлер. Я пугаю его, резко топнув ногой, и пес с визгом отскакивает.

– Но сейчас с ней все будет нормально, – продолжает Сэвен, словно пытаясь внушить себе эту мысль. – Да, с ней все будет хорошо.

В квартале от нас на перекрестке собрался народ, наблюдающий за происходящим на соседних улицах.

– Освободите дорогу, – объявляет голос в громкоговоритель. – Вы незаконно блокируете проезд.

– Расческа – не оружие! Расческа – не оружие! – отвечает голос из другого громкоговорителя, и толпа повторяет за ним.

Мы добираемся до перекрестка. Справа от нас стоит красно-желто-зеленый школьный автобус, на боку у которого значится: «Право на Правду». Слева собралась толпа протестующих, держащих в поднятых руках щетки для волос.

Гвоздичная улица. Тут все и началось.

Я не была здесь с той ночи. На этой самой дороге Халиля и…

Я пристально смотрю вперед, мой взгляд размывается, и толпа исчезает, а вместо нее посреди улицы возникает он. События вновь разворачиваются у меня перед глазами, словно кто-то поставил на повтор фильм ужасов. Вот Халиль смотрит на меня в последний раз и…

– Расческа – не оружие!

Голос выводит меня из оцепенения.

Во главе толпы на полицейском автомобиле стоит кудрявая дама с мегафоном в руках. Она поворачивается к нам и поднимает кулак за «Власть чернокожих». С ее футболки улыбается Халиль.

– Старр, а это не твоя адвокатша? – спрашивает Сэвен.

– Ага.

Я знала, что мисс Офра радикальна в своих взглядах, и все же в моей голове слово «адвокат» никак не клеится с человеком, который протестует на полицейской машине с мегафоном в руках…

– Немедленно разойдитесь, – повторяет полицейский. За толпой его не видно.

Мисс Офра снова начинает скандировать:

– Расческа – не оружие! Расческа – не оружие!

Лозунг столь заразителен, что вскоре раздается уже со всех сторон. Сэвен, Деванте и Крис тоже принимаются скандировать.

– Расческа – не оружие, – бормочу я.

Халиль припадает к двери.

– Расческа – не оружие.

Он открывает дверь и спрашивает, все ли у меня хорошо.

А потом – бах, бах…

– Расческа – не оружие! – кричу я изо всех сил и поднимаю кулак, вся в слезах.

– А теперь я передаю слово сестре Фримен – ей есть что сказать о несправедливости, свидетелями которой мы сегодня стали, – объявляет мисс Офра.

Она вручает мегафон еще одной женщине в футболке с Халилем и спрыгивает с патрульной машины. Толпа пропускает ее, и она идет к стоящему на перекрестке автобусу, возле которого стоит другой ее коллега. Заметив меня, мисс Офра сощуривается.

– Старр? – Она подходит к нам. – Ты что здесь делаешь?

– Мы… Я… Когда объявили о решении, мне захотелось что-нибудь сделать, вот мы и приехали в Сад.

Мисс Офра окидывает взглядом побитого Деванте.

– Боже мой, вы что, ввязались в беспорядки?

Деванте касается лица.

– Черт, я что, хреново выгляжу?

– Он не поэтому такой, – объясняю я. – Но мы наткнулись на бунтующих на бульваре Магнолий. Там все с ума посходили, начали мародерствовать…

Мисс Офра поджимает губы.

– Да, мы слышали.

– Зато, когда мы уезжали, «Право на Правду» никто не трогал, – замечает Сэвен.

– Даже если и трогал, ничего страшного, – отмахивается мисс Офра. – Можно разрушить здание, но движение уничтожить нельзя. Старр, а твоя мама знает, что ты здесь?

– Ага. – Я даже сама себе не кажусь убедительной.

– Правда?

– Ну ладно, не знает. Только, пожалуйста, не говорите ей.

– Я обязана ей сказать, – пожимает плечами она. – Как твой адвокат я должна действовать исходя из твоих интересов. А в твоих интересах, чтобы мама знала, где ты.

Нет, не в моих, потому что она меня убьет.

– Но вы ведь мой адвокат, а не ее. Разве это не конфиденциальная информация?

– Старр…

– Пожалуйста! Прошлые протесты я наблюдала со стороны. Только и делала, что говорила о них. Теперь я хочу действовать.

– А кто сказал, что говорить не значит действовать? Слова гораздо сильнее молчания. Помнишь, что я сказала тебе о силе твоего голоса?

– Вы сказали, что голос – мое главное оружие.

– И я искренне в это верю. – С секунду она молча на меня смотрит, а потом вздыхает. – Хочешь побороться с системой сегодня?

Я киваю.

– Ну ладно, пойдем.

Мисс Офра берет меня за руку и ведет сквозь толпу.

– Уволь меня, – просит она.

– Что?

– Скажи, что больше не хочешь, чтобы я представляла твои интересы.

– Я больше не хочу, чтобы вы представляли мои интересы? – вопросительно повторяю я.

– Хорошо. Отныне я больше не твой адвокат, так что, если об этом узнают твои родители, я скажу им, что поступала не как адвокат, а как активистка. Видела автобус на перекрестке?

– Да.

– Если полиция начнет наступать, беги прямо к нему, поняла?

– Но что…

Она ведет меня к патрульной машине и машет своей коллеге. Та спускается и возвращает мегафон мисс Офре. Мисс Офра вручает его мне.

– Используй свое оружие.

Другой ее коллега поднимает меня и ставит на крышу полицейской машины.

Метрах в тридцати отсюда, посреди улицы, я замечаю мемориал Халилю: свечки, плюшевые мишки, фотографии в рамках и шарики. Он отделяет протестующих от экипированного до зубов полицейского отряда. Копов здесь не так много, как на бульваре Магнолий, но все равно… Копы есть копы.

Я поворачиваюсь к толпе. Люди выжидающе на меня смотрят.

Есть какая-то ирония в том, что мисс Офра велела мне «использовать свое оружие», потому что мегафон у меня в руках тяжелый, как пистолет. Я с трудом его поднимаю.

Черт, я понятия не имею, что говорить. Поднеся мегафон ко рту, я жму на кнопку.

– Меня…

Мегафон оглушительно визжит.

– Не бойся! – кричит кто-то в толпе. – Говори!

– Немедленно покиньте улицу, – повторяет коп.

А знаете что? Нахрен всё.

– Меня зовут Старр, и я была свидетелем того, что случилось с Халилем. Свидетелем преступления.

Толпа отзывается яростным «да» и «аминь».

– Мы ничего не сделали. А офицер Круз не просто подумал, что мы что-то замышляем, – он решил, что мы преступники. Хотя на самом деле преступник – он сам.

Толпа одобрительно гудит и аплодирует. Мисс Офра кричит мне:

– Говори!

И это придает мне сил.

Я поворачиваюсь к копам.

– Меня это достало! Из-за горстки людей вы всех нас считаете злодеями, а потому мы считаем злодеями вас. И пока вы не измените своего отношения, мы продолжим протестовать.

Толпа ревет еще громче, и, не буду лукавить, меня это заводит. Я не из тех, кто любит хвататься за оружие. Я из тех, кто любить говорить.

– Все говорят лишь о смерти Халиля, – продолжаю я. – Но суть не в том, что он умер, а в том, что он жил. И его жизнь была важна. – Я снова смотрю на копов. – Слышите меня? Халиль жил!

– Пока мы считаем до трех, вы должны освободить улицу, – говорит полицейский с громкоговорителем.

– Халиль жил! – скандируем мы.

– Один.

– Халиль жил!

– Два.

– Халиль жил!

– Три!

– Халиль жил!

Со стороны копов в нас летит граната со слезоточивым газом. Но только она падает рядом с патрульным автомобилем, как я спрыгиваю на землю и хватаю ее. Из гранаты рвется дым; она вот-вот разлетится на части. Я ору во все горло в надежде, что Халиль меня слышит, и швыряю гранату обратно в полицейских. Она взрывается, и их поглощает облако слезоточивого газа.

Начинается сущий ад.

Полицейские мчатся вперед и сносят мемориал Халиля; толпа бросается врассыпную. Кто-то хватает меня за руку. Это мисс Офра.

– Живо в автобус! – кричит она.

На полпути меня ловят Крис с Сэвеном.

– Пойдем! – зовет Сэвен, и они тянут меня за собой.

Я пытаюсь сказать им про автобус, но гремят новые взрывы, и нас окутывает густой белый дым. Нос и горло жжет, словно в них разгорелось пламя. Это же пламя лижет мне глаза.

Что-то проносится у нас над головами, и следующий взрыв происходит прямо перед нами. Снова дым.

– Деванте! Деванте! – надрывно кричит Крис, вертя головой.

Мы находим его у мерцающего фонаря. Он кашляет, тяжело дыша. Сэвен отпускает меня и берет его за локоть.

– Блин, мужик! Мои глаза! Я не могу дышать…

Мы бежим. Крис сжимает мою ладонь так же крепко, как я его. Со всех сторон раздаются крики и громкие хлопки. В дыму не видно ничего, даже автобуса «Права».

– Я не могу бежать… Мой бок… – охает Деванте. – Черт!

– Ну же, чувак, – тянет его Сэвен. – Надо идти!

Дым пронизывает яркий луч света. Это большой серый пикап на огромных колесах. Он останавливается рядом с нами, стекло опускается, и у меня замирает сердце – я жду, что оттуда высунется пистолет Короля.

Но вместо оружия с водительского сиденья на нас смотрит Гун, Король Кедровой Рощи, с хвостиками и банданой вокруг носа и рта.

– Садитесь назад! – велит он.

Два парня и девушка примерно нашего возраста с белыми банданами на лицах помогают нам забраться в кузов. И, поскольку приглашение адресовано не нам одним, в машину карабкаются и другие, к примеру белый мужчина в рубашке с галстуком и латиноамериканец с камерой на плече. Белый мужчина кажется мне до странности знакомым. Гун жмет на газ.

Лежа в кузове, Деванте трет глаза руками и извивается в агонии.

– Дерьмо! Вот дерьмо!

– Бри, дай ему молока, – кричит Гун в заднее окно.

Молока?

– Кончилось, дядь, – отвечает девушка в бандане.

– Черт! – шипит Гун. – Держись, Ванте.

По моему лицу текут слезы с соплями. Глаза почти онемели от жжения.

Пикап замедляется.

– Подберите пацана, – просит Гун.

Двое парней в банданах хватают за руки какого-то малыша и затаскивают его в кузов. С виду ему лет тринадцать. Футболка у него вся в копоти; он кашляет и судорожно дышит.

Я тоже никак не могу перестать кашлять, и ощущение такое, будто я пытаюсь отхаркнуть раскаленные угли. Мужчина в рубашке и галстуке протягивает мне влажный платок.

– Приложи его к носу и подыши, – объясняет он. – Должно стать полегче.

Благодаря платку мне удается глотнуть немного чистого воздуха. Я отдаю его Крису, он дышит и передает сидящему рядом Сэвену, а тот, тоже подышав, передает дальше.

– Как видишь, Джим, – говорит мужчина, глядя в камеру, – сегодня на улицы вышло много молодых людей, причем не только чернокожих, но и белых.

– Теперь я представитель всей своей расы, да? – шепчет мне Крис, прежде чем вновь зайтись кашлем. Я бы посмеялась, если бы мне не было так больно.

– Вдобавок есть люди вроде этого джентльмена, которые ездят по району и помогают чем могут, – продолжает белый мужчина. – Водитель, как вас зовут?

Латиноамериканец наводит камеру на Гуна.

– Нанья, – говорит Гун.

– Спасибо, что подвезли нас, Нанья.

Бли-и-и-и-ин. Теперь я поняла, почему он кажется таким знакомым. Это известный репортер с одного из национальных телеканалов, Брайан какой-то.

– Ранее эта молодая девушка сделала очень сильное заявление, – продолжает репортер, и камера нацеливается на меня. – Вы и правда тот самый свидетель?

Я киваю. Смысла скрывать уже нет.

– Мы засняли вашу речь. Может быть, вы хотите сказать нашим телезрителям что-нибудь еще?

– Ага. Все это полнейший бред.

Я снова начинаю кашлять, и репортер оставляет меня в покое.

В перерывах между неистовым морганием я вижу, во что превратился мой район. Все больше танков, все больше экипированных копов, все больше дыма. Фонари погасли, и от кромешной тьмы район отделяют лишь сполохи огня. Предприятия грабят, и не тронуты из них лишь те, окна которых заколочены и помечены надписью «Собственность чернокожих». Люди выбегают из «Уолмарта» с охапками товаров, как муравьи из муравейника.

В конце концов мы выезжаем на бульвар Магнолий, и я с облегчением выдыхаю, позабыв о боли в легких. Наш магазин цел. Его окна тоже заколочены, и на них, как и везде, написано: «Собственность чернокожих» – словно кровью агнца, защищающей от чумы. Улица еще не потеряла вид. Единственное здание с разбитыми окнами – это винная лавка, на которой нет метки «Собственность чернокожих».

Гун останавливается возле нашего магазина. Выпрыгнув из машины, он подходит к кузову и помогает всем вылезти.

– Старр, Сэв, у вас есть ключи?

Я нахожу у себя в кармане ключи Сэвена и бросаю их Гуну. Он пробует все по очереди, пока замок не поддается.

– Сюда!

Все, включая оператора и репортера, заходят в магазин. Гун и один из парней в бандане берут Деванте под руки и ведут его внутрь. Судя по всему, папы здесь нет.

Я сажусь на пол и падаю на живот, быстро моргая. Глаза по-прежнему горят и слезятся.

Гун усаживает Деванте на лавку для пожилых клиентов, потом бежит к холодильнику и вскоре возвращается с трехлитровой бутылкой молока. Он льет его Деванте на лицо, и тот на несколько мгновений становится белым. Он кашляет и плюется. Гун льет еще.

– Хватит! – вопит Деванте. – Ты меня сейчас утопишь!

– Зато готов поспорить, что глаза у тебя больше не болят, – парирует Гун.

Тогда я наполовину ползу, наполовину бегу к холодильникам, беру бутылку и лью молоко себе на лицо. За считанные секунды мне становится легче.

Остальные тоже следуют моему примеру, пока оператор снимает происходящее на камеру. Пожилая дама пьет молоко прямо из пачки, а парень (судя по возрасту, студент) лежит, уткнувшись лицом в стекшую на пол лужицу, и с трудом ловит ртом воздух.

Когда людям становится легче, они уходят. Гун берет несколько пачек молока и спрашивает:

– Эй, можно я возьму это с собой? Вдруг понадобится кому-нибудь на улице.

Сэвен кивает, протягивая молоко.

– Спасибо, братишка. Если снова увижу вашего батю, скажу ему, что вы здесь.

– Ты видел… – Я кашляю и пью молоко, силясь погасить пламя внутри. – Ты видел нашего папу?

– Ага, совсем недавно. Он вас искал.

Вот дерьмо.

– Сэр, – обращается репортер к Гуну, – мы можем поехать с вами? Мы бы хотели еще поснимать район.

– Без проблем, брат. Запрыгивайте в кузов. – Он поворачивается к камере и изображает пальцами букву «К». – Короли Кедровой Рощи, детка! Короны на бошки – и адьес!

Это клич Королей. Что ж, если Гуну хочется показывать гангстерские знаки в прямом эфире – его дело.

Вскоре все уходят, и мы остаемся в магазине одни. Сэвен, Крис и я сидим в луже молока, прижав колени к груди, а Деванте лежит на старческой лавке, свесив с нее руки и ноги и жадно глотая молоко.

Сэвен достает из кармана мобильник.

– Черт, телефон сдох. Старр, твой у тебя с собой?

– Ага.

Мне пришла куча голосовых сообщений и тонна эсэмэс, большая часть из которых от мамы. Сначала я включаю голосовую почту. Все начинается спокойно – мама говорит: «Старр, малыш, позвони, как только это получишь, ладно?» Однако вскоре ее сообщения превращаются в «Старр Амара, я знаю, что ты меня слышишь. Позвони мне. Это не смешно» и в «Ну все! Ты зашла слишком далеко. Мы с Карлосом выходим из дому, а ты моли Господа, чтобы мы тебя не нашли!» В последнем сообщении, отправленном несколько минут назад, мама сердито кричит: «Ага, значит, ты мне не перезваниваешь, но зато руководишь протестами, да? Мама сказала, что видела по телевизору, как ты толкаешь речи и бросаешься в копов слезоточивыми гранатами! Богом клянусь, если не перезвонишь – я тебя убью!»

– Мы по уши в дерьме, чуваки, – бормочет Деванте. – По уши в дерьме.

Сэвен смотрит на часы.

– Черт, нас не было часа четыре.

– По уши в дерьме, – повторяет Деванте.

– Может, скинемся вчетвером и купим квартирку в Мексике? – предлагает Крис.

Я качаю головой.

– Мама нас из-под земли достанет.

Сэвен скребет лицо. Молоко засохло и скукожилось коркой.

– Ладно, надо их набрать. Если позвоним отсюда, номер определится и мама поймет, что мы не врем и правда в магазине. Это ведь поможет?

– Три часа назад, может, и помогло бы, – бормочу я.

Сэвен поднимается и подает нам с Крисом руки. Потом помогает встать Деванте.

– Пойдемте. Только старайтесь говорить с раскаянием в голосе, ясно?

Мы направляемся было к папиному кабинету, но тут скрипит входная дверь. Что-то с грохотом падает на пол.

Я оборачиваюсь. Бутылка с горящим куском ткани…

В-в-ву-у-ух! Магазин вспыхивает оранжевым. Все вокруг обдает волной жара, словно сюда рухнуло солнце. Потолок лижут языки пламени. Огонь блокирует дверь.

Двадцать пять

Проход, ведущий к дверям магазина, уже поглотило пламя.

– Черный ход, – кричит Сэвен сдавленным голосом. – Черный ход!

Крис с Деванте бегут за нами по узкому коридору возле папиного кабинета. Этот коридор ведет к туалету и задней двери, где мы разгружаем продукты. Коридор стремительно заполняется дымом.

Сэвен толкает дверь. Она не поддается. Они с Крисом принимаются таранить ее плечами, но дверь пуленепробиваемая, плеченеподдаваемая и вообще защищена от всего. И потом, нам все равно не прорваться через решетку от грабителей снаружи.

– Старр, мои ключи… – хрипит Сэвен.

Я качаю головой.

Я отдала их Гуну и в последний раз видела в дверях магазина.

Деванте кашляет. От дыма дышать становится все сложнее.

– Черт, мы не можем здесь умереть. Я не хочу умирать…

– Заткнись! – перебивает его Крис. – Мы не умрем.

Я кашляю в сгиб локтя.

– У папы могут быть запасные, – слабо бормочу я. – В кабинете.

Мы бежим обратно по коридору, но кабинет тоже закрыт.

– Дерьмо! – орет Сэвен.

По улице ковыляет мистер Льюис. В каждой руке у него по бейсбольной бите. Он вертится по сторонам, словно пытаясь понять, откуда идет дым. Однако окна заколочены, так что он не может видеть пекло, которое здесь разгорелось, – для этого нужно посмотреть через входную дверь.

– Мистер Льюис! – кричу я изо всех сил.

Ребята присоединяются. Дым душит наши голоса. Огонь полыхает в нескольких шагах от нас, но клянусь, ощущение такое, будто я стою прямо в нем.

Мистер Льюис, сощурившись, хромает к магазину. Он заглядывает в магазин через дверь, видит нас по ту сторону пламени, и его глаза округляются.

– Господь всемогущий!

Никогда прежде я не видела, чтобы он ковылял так быстро, как теперь ковыляет к дороге.

– На помощь! Тут застряли дети! На помощь!

Справа от нас что-то громко трещит. Огонь охватил еще одну полку.

К магазину подбегает Тим, племянник мистера Рубена, и открывает входную дверь, но пламя уже поглотило все вокруг.

– Бегите к черному ходу! – кричит он нам.

Сам Тим почти опережает нас. Он дергает за ручку так сильно, что стекло в двери отзывается дребезжанием. Если долго ее трясти, то в конце концов дверь слетит с петель, однако времени на это «в конце концов» у нас нет.

Снаружи визжат шины. Мгновение спустя к задней двери подбегает папа.

– Пусти, – говорит он Тиму, отодвигая его от двери. Потом достает ключи и втыкает нужные в замок, бормоча: – Прошу, Господи. Прошу.

Я уже не вижу ни Сэвена, ни Криса с Деванте – такой густой нас окружает дым, – зато слышу, как они кашляют и хрипят где-то рядом.

Щелк. Ручка поворачивается. Дверь распахивается. Мы вываливаемся наружу, и мои легкие заполняет чистый воздух.

Папа тянет нас с Сэвеном по переулку, а потом за угол и через дорогу к ресторану «У Рубена», в то время как Тим тащит Деванте с Крисом. Они усаживают нас на бордюр возле ресторана.

Снова визжат шины, и мама охает:

– Господи помилуй!

Она бежит к нам (за ней – дядя Карлос), потом берет меня за плечи и укладывает на асфальт.

– Дыши, малыш, – приговаривает она. – Дыши.

Но я хочу видеть, что происходит, и сажусь обратно.

Папа пытается заскочить в магазин, бог знает зачем, но огонь прогоняет его вон. Тим выбегает из дядиного ресторана с ведром воды и, выплеснув ее на пламя в магазине, отскакивает от жадных сполохов огня.

А потом на улицу выходят и другие наши знакомые – тоже с ведрами – и идут к магазину. Мисс Иветт выносит одно из своего салона, и Тим выливает его в огонь. Языки пламени прожигают крышу, и из окон парикмахерской по соседству начинает валить дым.

– Моя парикмахерская! – кричит мистер Льюис и рвется к ней, но мистер Рубен его удерживает. – Моя парикмахерская!..

Папа беспомощно стоит посреди улицы и тяжело сопит. Собралась толпа; люди, прикрыв рты руками, молча наблюдают за происходящим.

Неподалеку грохочут басы. Папа медленно оборачивается. На перекрестке у винной лавки припаркована серая «БМВ», на которую облокотился Кинг. Другие Короли тоже здесь: кто-то сидит на капоте, кто-то ржет и показывает на нас пальцами.

Кинг смотрит папе в глаза и достает зажигалку. Из нее вырывается искра.

Аиша говорила, что Кинг вздрючит нас всех за то, что я настучала на него по телику. Нас всех – значит, всю семью. Вот оно.

– Сукин ты сын! – Папа несется на Кинга, а его парни идут навстречу, однако папу сдерживает дядя Карлос. Короли, улюлюкая, берутся за стволы, а Кинг смеется, словно смотрит комедию. – Тебе смешно? – орет папа. – Трусливый ты говнюк! Вечно прячешься за своих парней!

Кинг перестает смеяться.

– Да, ты не ослышался! Я ни хрена тебя не боюсь! Чего тебя бояться? Только детей сжигать и можешь, ссыкун ты долбаный!

– О-о, я ему покажу! – Мама тоже срывается с места, но дядя Карлос из последних сил хватает и ее.

– Он поджег магазин Мэверика! – громогласно объявляет мистер Льюис на случай, если кто-то не услышал. – Кинг поджег магазин Мэверика!

В толпе пробегает шепоток, и десятки презрительно сощуренных глаз обращаются к Кингу. Конечно, именно в этот миг решают появиться копы и пожарные. Ну разумеется. В Садовом Перевале так всегда.

Дядя Карлос убеждает моих родителей отойти. Кинг с горящими глазами подносит сигару к губам. Я хочу взять у мистера Льюиса биту и бахнуть его по башке.

Пожарные берутся за работу, и копы приказывают людям отойти. Кинг и его парни совсем повеселели, как будто копы помогают им.

– Повяжите же их! – вопит мистер Льюис. – Это они начали пожар!

– Дед сам не сечет, что мелет, – отвечает Кинг. – От дыма в мозгах помутнело.

Мистер Льюис бросается на Кинга, но его удерживает один из полицейских.

– Я не сумасшедший! Ты начал пожар, и все это знают!

У Кинга вздуваются желваки.

– Следи за языком и не наговаривай.

Папа смотрит на меня, и на лице его такое выражение, которого я никогда раньше не видела. Он поворачивается к копу, который держит мистера Льюиса, и произносит:

– Он не лжет, офицер. Это Кинг начал пожар.

Ни-хре-на-се-бе. Папа стучит.

– Это мой магазин, – объясняет он. – И я знаю, что это он его поджег.

– Вы видели, как он это делает? – уточняет коп.

Нет. В том-то и проблема. Мы знаем, что это сделал Кинг, но никто не видел…

– Я видел, – говорит мистер Рубен. – Это он.

– Я тоже, – подхватывает Тим.

– И я, – добавляет мисс Иветт.

И вся толпа повторяет за ними, указывая на Кинга и его шайку. Стучат все. Чертовы правила больше не работают.

Кинг тянется к двери машины, но двое полицейских достают пистолеты и приказывают ему и его парням лечь на землю.

Приезжает скорая. Мама сообщает медикам, что мы надышались угарным газом, а я влезаю, чтобы рассказать им о Деванте (хотя по фингалу у него под глазом и так понятно, что ему нужна помощь). Медики оставляют нас четверых сидеть на бордюре и надевают на каждого по кислородной маске. Я думала, что уже оклемалась, но только теперь начинаю вспоминать, до чего хорош чистый воздух. С того момента, как мы приехали в Садовый Перевал, я дышала одним только дымом.

Медики осматривают бок Деванте. Заметив фиолетовый отек, они рекомендуют ему сделать рентген, но он не хочет лезть в скорую, и маме приходится пообещать, что она довезет его лично.

Я кладу голову Крису на плечо; мы держимся за руки, сидя в кислородных масках. Не буду гнать, что этот вечер стал лучше, потому что он оказался рядом, – честно говоря, вечерок выдался долбанутый, и улучшить его не могло ничего. Но от того, что Крис был со мной, хуже определенно не стало.

К нам подходят мои родители. Папа поджимает губы и бормочет что-то маме, но она пихает его локтем в бок и говорит:

– Веди себя хорошо. – А потом садится между Крисом и Сэвеном.

Папа поначалу нависает надо мной и Крисом, будто ждет, что мы отодвинемся и дадим ему сесть между нами.

– Мэверик, – одергивает его мама.

– Ладно-ладно. – И он садится с другой стороны от меня.

Мы смотрим, как пожарные тушат пожар. Правда, в этом уже нет особого смысла: от магазина останется один лишь остов.

– Вот черт… – вздыхает папа, водя ладонью по своей лысой голове.

Прямо сердце разрывается. Мы как будто теряем члена семьи. В этом магазине я провела бóльшую часть своей жизни.

Я поднимаю голову с плеча Криса и кладу на папино. Тот обвивает меня рукой и целует в волосы. На долю секунды я вижу, как по лицу его скользит самодовольная улыбка. Какой же он ребенок…

– Так, постойте-ка минуточку, – спохватывается он, вдруг отстранившись. – Где это вы шлялись?

– Вот и я хочу знать, – подхватывает мама. – И какого черта игнорировали мои сообщения?

Серьезно? Мы с Сэвеном чуть не сгорели, а они злятся, что мы им не перезвонили? Я снимаю маску.

– Долгая выдалась ночка.

– О, в этом я не сомневаюсь, – фыркает мама. – Кажется, мы с тобой вырастили маленькую радикалку, Мэверик. По всем новостям показывают, как она метает в копов слезоточивой гранатой.

– Только потому, что они бросили ее в нас, – подчеркиваю я.

– Ты?! – ошарашенно таращится на меня папа. Мама косится на него, и он добавляет уже строго: – То есть что?! Зачем ты это сделала?

– Разозлилась. – Я скрещиваю руки на груди и смотрю на свои тимбы. – Решение Большого жюри несправедливо.

Снова обняв меня одной рукой, папа кладет голову мне на макушку.

– Да. Несправедливо.

– Эй! – Мама кивком заставляет меня поднять на нее взгляд. – Может, решение и несправедливое, но ты в этом не виновата. Помнишь, что я говорила? Иногда мы всё делаем как надо, но что-то все равно идет не так…

– Главное – продолжать поступать как надо. – Я снова опускаю взгляд на тимбы. – Но Халиль все равно заслуживал большего.

– Да, – хрипло отвечает мама. – Заслуживал.

Папа искоса поглядывает у меня над головой на моего бойфренда.

– Что ж… Стандартный Крис, значит.

Сэвен фыркает. Деванте хихикает. Мама возмущается:

– Мэверик!

И я вместе с ней:

– Пап!

– Ну хоть не «белый пацан», – замечает Крис.

– Вот именно, – кивает папа. – Это повышение. Потому что, если ты собираешься встречаться с моей дочерью, мое уважение придется заслужить.

– Господи. – Мама закатывает глаза. – Крис, малыш, ты проторчал весь вечер здесь?

Она говорит это таким тоном, что я прыскаю. По сути, она спрашивает его: «Ты же понимаешь, что ты в черном районе, правда?»

– Да, мэм, – отвечает он. – Всю ночь.

Папа хмыкает.

– Что ж, возможно, яйца у тебя все-таки есть.

У меня отвисает челюсть. Мама хмурится:

– Мэверик Картер!

Сэвен и Деванте уже ржут в голос… Ну, а Крис… Крис говорит:

– Да, сэр, мне хотелось бы в это верить.

– Че-е-е-е-е-ерт! – Сэвен протягивает Крису кулак, но папа так на него зыркает, что он дает заднюю.

– Ладно, Стандартный Крис, – продолжает папа. – Спортзал, ринг, следующая суббота, ты и я.

Крис мгновенно снимает кислородную маску.

– Извините, я не должен был…

– Да успокойся, махаться мы с тобой не будем. Просто потренируемся. Узнаем друг друга поближе. Ты уже какое-то время встречаешься с моей дочерью, поэтому я должен выяснить, что ты за человек. А на ринге о мужчине можно узнать многое.

– А… – Крис заметно расслабляется. – Ладно. – И снова надевает кислородную маску.

Папа ухмыляется.

На мой вкус, затея слишком опасная: он убьет моего бедного парня…

Тем временем копы сажают Кинга и его парней в патрульные машины, а толпа смеется и аплодирует. Сегодня это первый повод для радости.

К нам подходит дядя Карлос. Одет он совершенно не в своем стиле: на нем майка-алкоголичка и шорты, – однако что-то в его облике по-прежнему выдает в нем детектива. Он включил режим копа сразу, как только сюда приехали его коллеги.

Опускаясь на бордюр рядом с Деванте, дядя Карлос по-старчески кряхтит. Он обхватывает Деванте за затылок точно так же, как папа – Сэвена. Мужские обнимашки – так я это называю.

– Я рад, что ты цел, малой, – говорит он. – Пускай ты и выглядишь так, будто тебя дважды переехал каток.

– Вы не злитесь, что я ушел и никому ничего не сказал?

– Конечно, злюсь. На самом деле я в ярости, просто больше радуюсь, что ты жив-здоров. А вот моя мама и Пэм – это уже другая история. От их гнева я тебя защитить не смогу.

– Вы меня выгоните?

– Нет. Скорее всего, мы посадим тебя под домашний арест до конца твоих дней, но это только потому, что мы тебя любим.

Деванте улыбается.

Дядя Карлос хлопает его по коленям.

– Что ж… Благодаря всем этим свидетелям мы арестуем Кинга за поджог.

– Что, реально? – удивляется папа.

– Ага. Это уже неплохо, правда, не сильно нам поможет. К концу недели его выпустят.

И все начнется по новой. Только теперь мы станем главными мишенями.

– А если бы вы знали, где у Кинга тайник с заначкой, – осторожно произносит Деванте, – это как-нибудь помогло бы?

– Наверное, да, – задумчиво отвечает дядя Карлос.

– А если кто-нибудь согласится его сдать?

Дядя Карлос поворачивается к нему всем телом.

– Ты что, хочешь против него свидетельствовать?

– Ну, типа того… – Деванте умолкает. – Это поможет Кении и ее маме с сестренкой?

– Если Кинг сядет? – спрашивает Сэвен. – Да, очень.

– Честно говоря, это поможет всему району, – замечает папа.

– А меня защитят? – спрашивает Деванте дядю Карлоса.

– Обязательно. Обещаю.

– А дядя Карлос всегда сдерживает свои обещания, – добавляю я.

С минуту Деванте молчит и кивает.

– Тогда, наверное, я буду свидетельствовать.

И снова – ни-хре-на-се-бе.

– Ты уверен? – уточняю я.

– Ага. Когда я увидел, как ты повела себя с теми копами… Прямо не знаю… Я все переосмыслил. К тому же та дама сказала, что голоса – наше оружие. Значит, я должен воспользоваться своим, верно?

– То есть ты готов стать стукачом, – говорит Крис.

– И сдать Кинга, – добавляет Сэвен.

Деванте пожимает плечами.

– Меня и так уже хорошенько вздрючили… Так почему бы и не стукануть?

Двадцать шесть

На следующее утро я валяюсь в кровати до одиннадцати. После самой длинной ночи в моей жизни мне было необходимо подольше пообниматься с подушкой. Мама включает свет в моей новой комнате. Боже милосердный, лампочки здесь слишком яркие.

– Старр, тут на связи твоя соучастница, – безрадостно объявляет мама.

– Кто? – бормочу я.

– Твоя протестная сообщница. Твоя бабушка сказала, что видела в новостях, как она передает тебе мегафон. Не понимаю, как она могла подвергнуть тебя такой опасности…

– Она не хотела…

– О, я с ней уже разобралась, не волнуйся. Вот. Она хочет перед тобой извиниться.

И мисс Офра действительно извиняется, что подвергла меня опасности и что с Халилем все закончилось именно так. Но потом она добавляет, что гордится мной и что, по ее мнению, у меня большое будущее в активизме.

После мама забирает телефон и уходит, а я переворачиваюсь на бок. С постера на стене мне улыбается Тупак. Татуировка Thug Life у него на животе выглядит четче остальной фотографии. Этот постер был первой вещью, которую я принесла с собой в новую комнату. Я словно взяла с собой Халиля.

Он говорил, что Thug Life расшифровывается как «Вся ваша ненависть, которой вы пичкаете детей, в конце концов нас всех отымеет». Вчера ночью мы так рассердились, что отплатили копам той же ненавистью, а отымели в итоге самих себя. Теперь надо придумать, как нам всем расхлебывать эту кашу.

Я сажусь в кровати и беру телефон с тумбочки. Мне пришло несколько сообщений от Майи (она видела меня в новостях и теперь считает, что я само воплощение крутости) и несколько от Криса (его посадили под домашний арест, но он говорит, что оно того стоило, – и это правда так).

Есть и еще одно сообщение. Как ни странно, от Хейли. Всего два простых слова:

Мне жаль.

Я ждала не этого. Не то чтобы я вообще чего-то от нее ждала… Не то чтобы мне вообще хоть что-то от нее нужно… Она впервые заговорила со мной после драки. Я не жалуюсь. Ее для меня тоже не существовало. Впрочем, я все равно отвечаю.

Чего тебе жаль?

Я не вредничаю. Если бы вредничала, написала бы что-нибудь вроде: «Сменила мобильник, это кто?» Просто, блин, извиняться она может за бесконечное количество вещей.

Что приняли такое решение, – пишет она.

И что ты на меня обиделась

Последнее время я не в себе

Просто хотела, чтобы все было как раньше

Сочувствие – это хорошо, но ей жаль, что я обиделась? Это не то же самое, что извиниться за свои поступки или за всю ту хрень, которую она мне наговорила. Получается, ей просто жаль, что я отреагировала так, как отреагировала.

Странно, но именно это мне и нужно было узнать.

Видите ли, как сказала моя мама, если хорошее перевесит плохое, нужно продолжить дружбу с Хейли. Но плохого теперь выше крыши – просто перебор. Признаю, где-то глубоко в душе я надеялась, что Хейли осознает, что была неправа, но, увы, это не так. Может быть, она никогда ничего и не поймет.

И знаете что? Ну и хорошо. Окей, может, и не хорошо, потому что это будет значить, что человек она дерьмовый, но зато мне не придется ждать, когда она изменится. Я могу ее отпустить. Я пишу:

Как раньше уже не будет никогда

Я жму «отправить», жду, когда сообщение будет доставлено, и удаляю этот разговор. И номер Хейли тоже.

Идя по коридору, я потягиваюсь и зеваю. Наш новый дом спланирован совсем не так, как старый, но, пожалуй, я смогу к нему привыкнуть.

На кухонном столе папа подрезает розы. Рядом с ним Секани заглатывает сэндвич, а Кир стоит на задних лапах, поставив передние ему на колени. Пес наблюдает за сэндвичем тем же хищным взглядом, что и за белками.

Мама щелкает переключателями на стене. Один из них включает измельчитель в раковине, другой зажигает свет.

– Слишком много выключателей, – бормочет она и замечает меня. – О, гляди, Мэверик, наша маленькая революционерка.

Кир мчит ко мне с высунутым языком и прыгает на ноги.

– Доброе утро, – говорю я псу и чешу его за ушком.

Он спрыгивает с меня и возвращается к Секани и его сэндвичу.

– Старр, сделай одолжение, – говорит Сэвен, копаясь в коробке, на которой моим почерком написано «Кухонные штуки». – В следующий раз уточняй, какие именно «кухонные штуки». Я уже три коробки перерыл, а тарелки найти не могу.

Я сажусь на табурет за столом.

– Задница ты ленивая, оторви себе кусок бумажного полотенца, и все.

Сэвен прищуривается.

– Пап, угадай, где я вчера подобрал Старр…

– Тарелки на дне вон той коробки, – быстро говорю я.

– То-то же.

Мой средний палец так и рвется наружу.

Папа говорит:

– Надеюсь, ты не у своего пацана была дома?

Я выжимаю улыбку.

– Нет. Конечно нет.

Прибью Сэвена.

Папа цыкает сквозь зубы.

– Угу. – И возвращается к розам.

На столе лежит целый куст. Цветы его иссохли, и часть лепестков опала. Папа ставит куст в горшок и засыпает корни землей.

– Они оклемаются? – спрашиваю я.

– Да. Немного подвяли, но все еще живы. Я попробую им помочь. Иногда, если пересадить цветы в новую почву, они оживают.

– Старр, – зовет Секани, набив рот хлебом и ветчиной. Гадость. – Про тебя в газете пишут.

– Секани, что я тебе говорила? Когда я ем, я глух и нем! – прикрикивает на него мама.

Папа кивает на газету.

– Ага. Зацени, маленькая Черная пантера.

Я на первой полосе. Фотограф запечатлел меня в момент броска – в руке у меня дымит слезоточивая граната. Заголовок над фото гласит: «Свидетель наносит ответный удар».

Мама кладет подбородок мне на плечо.

– О тебе все утро говорят в новостях. Твоя бабуля трезвонит мне каждые пять минут и сообщает, какой канал включать. – Она целует меня в щеку. – Только попробуй еще раз меня так напугать.

– Не буду. А что говорят?

– Храброй тебя называют, – отвечает папа. – Но, естественно, нашелся и канал, где тебя ругают за то, что ты подвергла копов опасности.

– К копам у меня претензий не было. Претензии у меня были к слезоточивому газу. Они первые его в нас бросили.

– Я знаю, малышка. Выкинь это из головы. Пусть этот канал поцелует меня в…

– Гони доллар, папа, – улыбается до ушей Секани.

– …В розы. Пусть целуют мои розы. – Он пачкает нос Секани грязью. – Ты от меня не получишь больше ни бакса.

– Да он знает, – говорит Сэвен, сердито глядя на Секани, а тот отвечает ему по-щенячьи виноватым взглядом – такой даже Киру составит конкуренцию.

Мама убирает голову с моего плеча.

– Ты это к чему?

– Да просто. Я предупредил Секани, что сейчас нам надо быть поэкономнее.

– А еще он сказал, что, возможно, нам придется вернуться в Садовый Перевал! – ябедничает Секани. – Это правда?

– Нет, конечно нет, – отвечает мама. – Мы справимся.

– Именно, – кивает папа. – Даже если мне придется торговать на улице апельсинами, как братьям из «Нации Ислама». Все будет хорошо.

– А ничего, что мы уезжаем? – спрашиваю я. – Ну, в Саду же все плохо. Что о нас подумают, если мы уедем, вместо того чтобы помогать своим?

Никогда бы не подумала, что скажу нечто подобное, но после вчерашней ночи я смотрю на все другими глазами – в том числе на себя и на Садовый Перевал.

– Мы в любом случае можем помогать, – говорит папа.

– Верно. Я буду работать в больнице сверхурочно, – добавляет мама.

– А я придумаю, что делать с магазином, пока его не восстановлю, – кивает папа. – Нам не обязательно жить там, чтобы что-то менять, малышка. Главное – не оставаться равнодушными. Согласна?

– Согласна.

Мама целует меня в щеку и гладит по волосам.

– Вы только посмотрите на нее. Переживает о благополучии общины! Мэверик, во сколько приедет страховщик?

Папа закрывает глаза и хватается за переносицу.

– Через пару часов. Знать не хочу, что там осталось от магазина.

– Пап, да все хорошо, – встревает Секани с набитым сэндвичем ртом. – Тебе не обязательно идти одному. Мы пойдем с тобой.

Что мы и делаем. Въезд в Садовый Перевал перекрыт двумя полицейскими машинами. Папа показывает патрульным удостоверение и объясняет, зачем нам нужно проехать. Во время разговора я дышу нормально; нас пропускают.

Но, блин, теперь я понимаю, почему сюда не пускают людей. Дым прописался здесь на постоянное место жительства, улицы завалены стеклом и мусором. Мы проезжаем мимо множества обгорелых остовов, которые раньше были чьими-то предприятиями.

Однако тяжелее всего смотреть на наш магазин. Сгоревшая крыша ввалилась внутрь, и кажется, что малейшее дуновение способно его разрушить. Обугленные развалины защищают лишь кирпичи и решетки.

Мистер Льюис подметает тротуар перед своей парикмахерской. С ней все не так плохо, как с нашим магазином, но метла с совком не сильно помогут делу.

Папа паркуется у входа, и мы выходим из машины. Мама гладит и сжимает его плечо.

– Старр, – оглядевшись, шепчет Секани. – Наш магазин…

Глаза его наполняются слезами, и мои вслед за ними. Я кладу руки Секани на плечи и прижимаю его к себе.

– Знаю, приятель.

Тут что-то громко скрипит, и мы слышим, как кто-то насвистывает себе под нос мелодию. Это Налитр катит перед собой тележку. Несмотря на жару, на нем камуфляжная куртка с капюшоном. Налитр резко останавливается у магазина, словно впервые его заметив.

– Черт возьми, Мэверик! – тараторит он, в своей привычной манере сливая все слова в одно. – Что тут, черт возьми, стряслось?

– Мужик, где тебя вчера носило? Мой магазин сожгли.

– Я ушел за автостраду. Здесь оставаться не мог. Ей-богу, знал, что эти дурни с ума все посходят. Страховка у тебя есть? Надеюсь, что есть. У меня вот есть.

– На что? – спрашиваю я. Ну правда?..

– На мою жизнь! – говорит он так, словно это само собой разумеется. – Будешь снова отстраивать, Мэверик?

– Черт, пока не знаю. Надо подумать.

– Придется, потому что теперь у нас и магазина-то нет. Иначе все разъедутся и никогда сюда не вернутся.

– Я подумаю.

– Ладно. Что-нибудь понадобится – дай знать. – Он толкает тележку и вдруг снова резко останавливается. – И винная лавка тоже?.. Господь милосердный!

Я тихо смеюсь. Неповторимый Налитр…

Мистер Льюис ковыляет к нам со своей метлой.

– А дурень этот дело говорит. Народу нужен магазин, а то и впрямь все разъедутся.

– Знаю, – кивает папа. – Просто это будет стоить немалых денег, мистер Льюис.

– Ясное дело. Но ты потянешь. Я рассказал Клэренсу, что тут случилось. – Он говорит о мистере Уайатте, своем старом друге и бывшем хозяине магазина. – Он считает, что ты должен остаться. Мы с ним поболтали, и я решил, что пора и мне взять с него пример. Уехать к морю, сидеть целый день на пляже и глазеть на красоток.

– Вы закроете парикмахерскую? – спрашивает Сэвен.

– А кто будет меня стричь? – хмурится Секани.

Мистер Льюис опускает на него взляд.

– Это уже не мои заботы. Ну, а раз твой магазин – единственный продуктовый в округе, Мэверик, для отстройки тебе потребуется больше места. И потому я отдам тебе свое помещение.

– Что? – вырывается у мамы.

– Эй, погодите-ка, мистер Льюис, – бормочет папа.

– Да незачем мне «годить». Страховка у меня есть, так что денег мне хватит с лихвой. Со сгоревшей парикмахерской я уже ничего сделать не смогу. Зато ты можешь построить хороший магазин, куда люди будут с удовольствием ходить. Об одном только прошу – повесь фотографии доктора Кинга рядом со своим Ньюи Как-Его-Там.

Папа смеется.

– Хьюи Ньютоном.

– Ага. Рядом с ним. Знаю, вы переезжаете, и очень за вас рад, но району нужно больше таких людей, как ты. Даже если ты просто будешь заведовать магазином.

Чуть позже приезжает страховщик, и папа показывает ему то, что осталось от магазина. Мама берет в машине перчатки и мусорные мешки, передает их нам с братьями и велит работать. Это непросто: мимо постоянно проезжают люди, громко нам сигналят и кричат «Не вешайте нос!» или «Мы с вами!».

Кое-кто из знакомых приходит нам помогать, например миссис Рукс и Тим. Мистер Рубен приносит бутылки ледяной воды – потому что жара стоит невыносимая. Я опускаюсь на бордюр, уставшая, потная и на сто процентов готовая сматывать удочки. Но работе не видно конца и края.

На меня падает тень, и кто-то произносит:

– Привет.

Я прикрываю глаза и поднимаю голову. На Кении безразмерная футболка и баскетбольные шорты. Видимо, стащила она их у Сэвена.

– Привет.

Она садится рядом, подобрав колени к груди.

– Видела тебя по телику, – говорит она. – Я, конечно, говорила, что тебе надо высказаться, но блин, Старр… Далековато ты плюнула.

– Зато другие тоже заговорили, правда?

– Ага. Мне жаль, что так вышло с магазином. Я слышала, это сделал мой папа…

– Да. – Нет никакого смысла отрицать. – Как мама?

Кения крепче прижимает к себе колени.

– Он так ее избил, что она угодила в больницу. Ее там оставили на ночь. У нее сотрясение мозга и еще куча всего, но она поправится. Мы сегодня ее навещали. Потом пришли копы, и нам пришлось уйти.

– Серьезно?

– Ага. Они устроили обыски у нас дома и теперь пришли задать матери пару вопросов. Мы с Лирикой пока поживем у бабушки.

Деванте уже его сдал.

– Сама-то что думаешь?

– Честно говоря, мне так легче. – Кения пожимает плечами. – Хреново с моей стороны, да?

– Да нет вообще-то.

Она чешет голову, и косички у нее на голове ходят ходуном.

– Прости, что я все время называла Сэвена своим братом, а не нашим.

– Ой. – Я вроде как об этом уже забыла. После всего случившегося это кажется мелочью. – Да все в порядке.

– Наверное, я называла его своим братом, потому что… Ну, так я чувствовала, что он на самом деле мой брат, понимаешь?

– Э-э, так он и есть твой брат, Кения. Честно, я даже ревную из-за того, как сильно он все время тянется к тебе и Лирике.

– Он думает, что обязан, – говорит она. – Но на самом деле хочет быть с вами. Ну, я его, конечно, понимаю. С папой они не уживаются. Но было бы здорово, если бы ему хоть иногда хотелось быть моим братом не из чувства долга. Он нас стыдится. Из-за мамы с папой.

– Нет, не стыдится.

– Стыдится-стыдится. И ты тоже меня стыдишься.

– Я такого не говорила.

– Оно и так понятно, Старр. Ты никогда не звала меня потусоваться со своими подружками. Когда я гостила у вас, ты никогда их не звала, как будто не хочешь, чтобы они знали, что я тоже твоя подруга. Ты стыдилась меня, Халиля и даже Сада, и ты это знаешь.

Я молчу. Это гадкая, но все же правда. Я стыдилась Садового Перевала и всего, что с ним связано. Сейчас это кажется мне глупостью. Я ведь не могу изменить то, где родилась и жила, и то, через что прошла, – так зачем стыдиться того, что делает меня – мной? Это все равно что стыдиться самой себя. Вот уж нахрен.

– Может, и стыдилась, – признаю я. – Но больше не стыжусь. И Сэвен не стыдится ни тебя, ни вашей мамы, ни Лирики. Он любит вас, Кения. Так что, как я уже сказала, он наш брат. Не только мой. Поверь, я готова им делиться, лишь бы он постоянно меня не доканывал.

– Он бывает такой занозой в заднице, скажи?

– И не говори, подруга.

Мы смеемся. Да, я многое потеряла, но взамен и кое-что обрела. Например, Кению.

– Ну, тогда решили, – кивает она. – Будем его делить.

– Старр, давай-давай, – зовет мама, хлопая в ладоши, будто это меня взбодрит. Диктаторша, честное слово. – У нас еще куча дел. Кения, у меня есть мешок и пара перчаток с твоим именем на случай, если ты хочешь помочь.

Кения удивленно поворачивается ко мне, мол: «Она серьезно?»

– Ею я тоже могу поделиться, – шепчу я. – Хотя вообще – забирай целиком.

Мы хихикаем и встаем, и Кения осматривает руины.

Помогать с уборкой приходит еще больше соседей: они становятся шеренгой и передают друг другу мусор из магазина до тех пор, пока он не попадет в мусорные баки на обочине дороги.

– Так что вы теперь будете делать? – спрашивает Кения. – В смысле с магазином.

Гудит какая-то машина, и водитель кричит, что он с нами. Ответ дается мне легко.

– Будем строить заново.

Жил-был мальчик с глазами цвета лесного ореха и ямочками на щеках. Я звала его Халилем. А весь остальной мир называл его бандитом.

Он жил, но совсем недолго, и я всю оставшуюся жизнь буду помнить, как он умер.

Сказка? Нет. Но я продолжаю верить в счастливый конец.

Если бы речь шла только обо мне, Халиле, той ночи и копе, сдаться было бы легко. Но речь о гораздо большем. О Сэвене. Секани. Кении. Деванте.

А еще – об Оскаре.

Айяне.

Трейвоне.

Рекии.

Майкле.

Эрике.

Тамире.

Джоне.

Эзеле.

Сандре.

Фредди.

Альтоне.

Филандо[128].

И даже о мальчике Эмметте, которого в 1955 году никто не хотел признавать жертвой.

Хуже всего то, что этот список гораздо длиннее.

Однако мне кажется, что однажды все изменится. Как? Не знаю. Когда? Не знаю тем более. Почему? Потому что всегда найдутся люди, готовые бороться.

Может быть, сейчас мой черед.

Другие тоже борются. Даже в Саду, где порой кажется, что и воевать-то не за что. Люди сознают, скандируют, протестуют и требуют. Они не забывают. Думаю, это самое главное.

Халиль, я никогда тебя не забуду.

Я никогда не сдамся.

Никогда не замолчу.

Обещаю.

Благодарности

Вероятно, мои благодарности прозвучат как речь рэпера на церемонии награждения, так что в классической рэперской манере я в первую очередь хочу поблагодарить нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа. Я не заслужила всего того, чем ты меня одарил. Спасибо тебе за тех людей, которыми ты населил мою жизнь. Именно они сделали возможным издание этой книги.

Спасибо Бруксу Шерману, агенту-супергерою, другу и Гангстеру-в-элегантном-свитере. Ты с первого дня был моим психотерапевтом и группой поддержки, а когда необходимо, защищал, как гангстер. Только такой гангстер, как ты, смог бы провести аукцион среди тринадцати издателей. Ты самый Крутой, с большой буквы «К»! Старр с тобой очень повезло, но еще больше повезло мне.

Спасибо Донне Брей. По запросу «крутая» гугл должен выдавать твою фотографию. Как и по запросам «гениальная» и «выдающаяся». Благодаря тебе книга стала сильнее. Я признательна тебе за то, что ты верила не только в Старр и ее историю, но и в меня. Спасибо тебе за понимание.

Спасибо феноменальной команде Bent Agency: Дженни Бент, Виктории Каппелло, Чарли Хоффман, Джону Бауэрсу и всем моим международным агентам, особенно Молли Кер Хоун, великолепному агенту по Соединенному Королевству. Сама Куки Лайон[129] мечтает быть тобой. Если бы могла, я бы одарила тебя не только миллионом благодарностей, но и всеми карамельными тортами на свете.

ОГРОМНОЕ спасибо ребятам из издательств Balzer + Bray и HarperCollins за старания и энтузиазм. Вы команда мечты. Отдельно благодарю Алессандру Бэлзер, Виану Синискалчи, Кэролайн Сан, Джилл Амак, Бетани Райс, Дженну Стемпел, Элисон Доналти, Нелли Куртцман, Бесс Брассуэлл и Пэтти Росати. Дебра Картрайт, спасибо за прекрасные иллюстрации. Ты оживила образы Старр и Халиля.

Спасибо Мэри Пендер-Коплан, лучшему киноагенту на планете. Тебе я обязана своим первенцем, а потому бесконечно благодарна. Спасибо Нэнси Тейлор, лучшему помощнику киноагента на планете, и всей команде UTA.

Кристи Гарнер, спасибо за то, что часто была для меня светом во тьме, – ты всегда видела что-то хорошее в моих историях (и во мне самой), даже когда они (и я) никуда не годились. Наша дружба – настоящее благословение.

Спасибо всем моим друзьям из команды любителей «Орео»: Бекки Алберталли, Стефани Сломе и Ник Стоун. Дамы, ваши предпочтения по части «Орео» кажутся мне сомнительными, однако моей любви к вам это не умаляет. Для меня честь называть вас своими друзьями.

Спасибо всем моим братьям и сестрам по литагенту («Команде Б»), особенно Саре Кэннон, любителю золотых «Орео» Адаму Сильвере, Лиэнн Элк, Хайди Шульц, Джессике Клусс, Бреду Маклилланду, Рите Мид и Мерси Браун.

Спасибо команде We Need Diverse Books, особенно комитету Уолтера Дина Майерса. Эллен Оу, ты большая находка для детской литературы и лично для меня.

Спасибо Тупаку Шакуру. Я с тобой не знакома, но твои мудрые слова вдохновляют меня каждый день. Где бы ты ни был, будь то гангстерский рай или убежище на Кубе: надеюсь, эта история передала то, что ты хотел сказать.

Спасибо моей белхейвенской семье, особенно доктору Роджеру Пэрроту, доктору Рэнди Смиту, доктору Дону Хьюбели, «дядюшке» Говарду Бару, миссис Роуз Мэри Фонкри, доктору Трейси Форд и мисс Шейле Лайонс.

Спасибо Джо Максвеллу за то, что любил меня и направлял. Я премного тебе благодарна!

Спасибо моим первым читателям, бета-ридерам и друзьям: Мишель Халс, Крису Оуэнсу, Лане Вуд Джонсон, Линде Джексон, Деде Несбитт, Кэтрин Уэббер, С. К., Ки-Винг Мерлин, Мелиссе Меркадо, Бронвин Дивер, Джени Шаппелл, Марти Мейберри (он одним из первых узнал об этой книге), Джеффу Зентнеру, моим твиттерским товарищам и всем из Sub It Club, Absolute Write и Kidlit AOC. Если кого не упомянула – простите. Всех люблю.

Спасибо моим вакандским дамам: Кэмрин Гарретт, Л. Л. Маккинни и Адрианне Рассел. Вы обаяние чернокожих девушек во плоти.

Джун Хардвик, спасибо за наставления, за компетентность и за то, что ты – это ты. Ты меня вдохновляешь.

Кристил Роузуотер и Лоре Сильверман, спасибо, что поддерживали меня и движение. Вы – доказательство того, что одно простое дело может что-то изменить!

Спасибо команде Кофейных Королев: Бренде Дрейк, Никки Роберти и Кимберли Чейз. Вы – одни из первых, кто полюбил мои слова и при этом не был мне ни другом, ни родней. Я стольким вам обязана! Бренда, отдельное спасибо тебе за поддержку всей нашей писательской группы.

Спасибо банде #ownvoices (нас уже называют бандой). Боритесь, пишите и двигайтесь вперед. Ваши голоса важны.

Команде #WordSmiths – вы круче всех!

Спасибо Стефани Дейтон и Лизе «Лефт Ай» Лопес[130]: своей работой вы изменили жизнь четырнадцатилетней Энджи и в каком-то смысле ее даже спасли.

Спасибо Епископу Крудупу и семье из «Нового горизонта»: спасибо вам за молитвы, поддержку и любовь.

Спасибо моей семье и всем близким, особенно Хейзел Лушейле, всем моим тетушкам, дядюшкам и двоюродным братьям и сестрам. Не все из вас приходятся мне «кровными» родственниками, но я всех вас безумно люблю. Если я кого-то из вас не упомянула, это не специально. Короче, спасибо всем-всем-всем.

Спасибо дяде Чарльзу – за все те пятидолларовые купюры. Я бы очень хотела, чтобы мир прочел твои тексты, а ты – мои. Эта книга для тебя.

Спасибо моему папе, Чарльзу Р. Орру. Ты со мной каждый божий день. Я тебя прощаю – и люблю. Надеюсь, ты мной гордишься.

Спасибо моему главному стороннику, мамуле/ма/маме – Джулии Томас: ты безоговорочно мой свет во тьме, моя Старр. Мне необычайно повезло, что ты моя мама. Надеюсь, однажды я стану хотя бы вполовину такой, как ты. Когда доктор Майя Энджелоу[131] описывала «феноменальную женщину», она говорила о тебе. Спасибо, что любишь меня так же сильно, как я люблю тебя.

И спасибо всем детям из Джорджтауна и всех Садов мира: ваши голоса важны, как и ваши мечты и ваши жизни. Будьте розами, что растут из бетона.

Сноски

1

Хип-хоп-танец. – Здесь и далее, за искл. оговоренных случаев, прим. ред.

2

Американское телешоу.

3

Американский комедийный сериал с Уиллом Смитом в главной роли.

4

Почему ты все время врешь? (англ.) – слова вирусной песни Николаса Фрайзера. – Прим. пер.

5

Сленговое название наркотика MDMA, образованного из психостимулятора амфетамина.

6

Американский хип-хоп-исполнитель.

7

«Мы начинали на самом дне, а теперь мы здесь» (англ.) – припев из одноименного трека Дрейка. – Прим. пер.

8

«Малышка, ты все, что у меня есть, все, чего я мог пожелать» (англ.) (Дрейк – Best I Ever Had). – Прим. пер.

9

Человек, коллекционирующий кроссовки.

10

Жизнь бандита (англ.) – знаменитая группа Тупака Шакура (то же было набито у него на животе). – Прим. пер.

11

Glock – австрийская фирма, производящая оружие. Здесь – пистолет.

12

Американский мультсериал про трех маленьких девочек, обладающих суперспособностями.

13

Малкольм Икс, или эль-Хадж Малик эш-Шабазз, – афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих.

14

Душистая смесь сушеных растений, используемая для создания нежного аромата в помещении.

15

Афроамериканская леворадикальная партия 1960–1970-х годов, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения. «Программа десяти пунктов» была создана как манифест партии «Черных пантер».

16

Политическое и религиозное движение афроамериканцев, основанное в 1930 году.

17

В заставке к сериалу поется о том, как родители главного героя, Уилла, после разборки с бандитами отправили его жить в богатый район Беверли-Хиллз.

18

"What’s going on" (англ.) – песня американского певца Марвина Гэя. – Прим. пер.

19

«Лос-Анджелес Лейкерс» – американский профессиональный баскетбольный клуб из Лос-Анджелеса.

20

Стиль стрижки, при котором волосы по бокам стригут очень коротко или сбривают, а на макушке оставляют длинными.

21

Мартин Лютер Кинг – младший – лидер движения за гражданские права чернокожих в США.

22

Правозащитник и один из основателей партии «Черных пантер».

23

Политическое движение, подчеркивавшее расовую гордость афроамериканцев, направленное на расширение их прав и возможностей.

24

Американская киноактриса.

25

Bazooka Joe – персонаж стрипов-вкладышей жвачки Bazooka. Кроссовки Nike Dunk SB High названы так из-за совмещения цветов, использовавшихся в оформлении стрипов: синего, розового и желтого. – Прим. пер.

26

Овощ, по вкусу напоминающий нечто среднее между кабачками и стручковой фасолью.

27

Американский певец, признанный одной из самых влиятельных фигур в поп-музыке XX века.

28

Кекс, который изготавливается из муки, масла, яиц и сахара, причем каждый ингредиент берется в количестве одного фунта (около 500 граммов).

29

Имя Кинг (king) в переводе с английского значит «король».

30

Имя Starr похоже на слово star, которое в переводе с английского значит «звезда».

31

Kool-aid – растворимый порошковый напиток.

32

Now and Laters – жевательные конфеты, похожие на «Фрутеллу».

33

Кристаллическая форма кокаина.

34

Жанр духовной христианской музыки, появившийся в конце XIX века и развившийся в первой трети XX века в США.

35

Американский баскетболист, бывший игрок НБА, снявшийся в фильме «Космический джем».

36

В американских школах двенадцать классов.

37

Pop-tarts – бренд печенья с начинкой, выпускаемого компанией «Келлог».

38

Американский певец, музыкант и актер. Участник группы Jonas Brothers.

39

Любительница JoBro (англ.).

40

Парк аттракционов, посвященный «Гарри Поттеру».

41

Национальная ассоциация студенческого спорта – ассоциация, занимающаяся организацией соревнований в университетах США и Канады.

42

Европейский баскетбольный турнир среди профессиональных мужских клубов из стран, входящих в Международную федерацию баскетбола.

43

Баскетбольная команда университета «Нотр-Дам» из штата Индиана.

44

Национальная баскетбольная ассоциация – мужская профессиональная баскетбольная лига США и Канады.

45

Начало песни из заставки к сериалу «Принц из Беверли-Хиллз» в исполнении Уилла Смита.

46

Джанет Хуберт, первую исполнительницу роли тети Вив из «Принца из Беверли-Хиллз», заменили другой актрисой, поскольку, по слухам, они с Уиллом Смиттом постоянно ссорились на съемках.

47

Продолжение песни из заставки к «Принцу из Беверли-Хиллз».

48

Крупное изображение, нанесенное на стену здания.

49

Американский телесериал.

50

Танцевальное движение, зародившееся в хип-хоп-среде.

51

Полузащитник в американском футболе.

52

Здесь и далее – текст песни «Ты владеешь мячом» из фильма «Классный мюзикл», которую на русском исполнил Сергей Лазарев.

53

От обычного баскетбола стритбол отличается количеством игроков (три на три) и зоной игры (половина поля).

54

Здесь и далее – отрывок из Евангелия от Иоанна, глава 14.

55

Обряд восславления Бога пением.

56

Американский бытовой танец двудольного размера быстрого темпа.

57

Хвалебная речь.

58

Искусственное волокно, по виду максимально приближенное к натуральным прядям волос, которое вплетается в прическу.

59

Металлическая сетка.

60

Американский баскетболист из команды «Лос-Анджелес Лейкерс».

61

«Чикаго Буллз» – американская баскетбольная команда, которая базируется в городе Чикаго, штат Иллинойс.

62

«Бостон Селтикс» – американский профессиональный баскетбольный клуб из Бостона, штат Массачусетс.

63

Американский R&B-квартет.

64

Американский кулинарный канал.

65

Богатая афроамериканская семья из телесериала «Шоу Косби».

66

Я понимаю, что ты сыта этим по горло, детка, но не вешай нос (англ.). Из песни Keep Ya Head Up. – Прим. пер.

67

Слово nigga используется афроамериканцами по отношению друг к другу как синоним к слову «друг» или «брат». Однако считается, что употреблять его могут только сами афроамериканцы, так как произошло оно от слова nigger (от исп. negro – черный), которое использовалось в XIX и ХХ веках в качестве оскорбления в отношении африканцев. Слово nigger и по сей день считается крайне оскорбительным.

68

Всегда знающий, как добиться цели.

69

Американский чернокожий раб, возглавивший восстание рабов в штате Виргиния.

70

Сладкий газированный напиток.

71

Прибор для наклеивания ценников.

72

Легендарный американский боксер, закончивший карьеру без единого поражения.

73

Love connection – американское телешоу, где одинокие люди ищут пару.

74

Речь идет о меме lightskin face.

75

Madden NFL – серия видеоигр – симуляторов американского футбола.

76

Американская хип-хоп-группа, основательница поджанра гангста-рэп.

77

В США церемония бракосочетания может проводиться в суде. Обычно этот вариант выбирают те пары, которые не хотят устраивать (или не могут себе позволить) пышную свадьбу.

78

ОТП – аббревиатура от английского One True Pairing («Один единственно возможный пейринг»). Так называют свою любимую парочку поклонники фанфиков, фильмов, сериалов, книг и т. п.

79

Фильм 1995 года с Крисом Такером и Айс Кьюбом в главных ролях.

80

В США – районы с дешевым жильем, которое государство сдает малоимущим семьям.

81

Taco Bell – американская сеть закусочных, специализирующихся на мексиканской кухне.

82

Мексиканская закуска: обжаренная во фритюре тортилья в форме лодочки с начинкой из мелко нарезанного мяса или рыбы, томатов, лука и сыра.

83

Michelin – французская компания, производитель шин, на логотипе у которой изображен складчатый человечек.

84

Парни, друзья (жарг.).

85

Инициалы Майкла Джордана.

86

Комедийное шоу 2000 года.

87

Наркотик (жарг.).

88

Речь идет о кроссовках Nike Dunk.

89

Главный герой мультсериала «Время приключений».

90

IHOP – американская сеть ресторанов.

91

Candy Crush – компьютерная игра-головоломка.

92

Британский актер.

93

Автомобиль с низкой подвеской.

94

В США – коллегия присяжных заседателей, которая определяет обоснованность предъявления кому-либо официальных обвинений.

95

Популярная китайская закуска – почерневшее яйцо, выдержанное несколько месяцев в специальной смеси и без доступа к воздуху.

96

Песня iLoveMemphis.

97

«Майами Хит» – американский профессиональный баскетбольный клуб из Майами.

98

«Кливленд Кавальерс» – американский профессиональный баскетбольный клуб из Кливленда.

99

«Сан-Антонио Спёрс» – американский профессиональный баскетбольный клуб из Сан-Антонио.

100

«Чикаго Буллз» – американский профессиональный баскетбольный клуб из Чикаго.

101

Коби Брайант – американский баскетболист, выступавший за «Лос-Анджелес Лейкерс».

102

Клятва американцев в верности своей стране, произносимая ими перед флагом США.

103

Главный герой романа «Хижина дяди Тома» американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу. Термин «дядя Том» используется как уничижительный эпитет для чрезмерно покорного чернокожего человека.

104

Поверхностное покрытие почвы для защиты от вредителей (гравий, калька, опилки, стружка и т. п.).

105

Белый воротничок, который надевают под сутану священники.

106

Социальная сеть с видео, где преимущественно чернокожие люди скандалят, дерутся и т. д.

107

Афроамериканская духовная песня. Подразумевается наивная и оптимистичная ситуация. – Прим. пер.

108

День поминовения – праздник, посвященный памяти погибших американских военнослужащих.

109

Интро музыкального лейбла Cash Money Records.

110

Американская карточная игра, появившаяся в 1930-х годах.

111

Песня рэпера V.I.C.

112

Американский линейный танец.

113

Песня американского рэпера Cupid.

114

Линейный хип-хоп-танец, придуманный рэпером Cupid.

115

Линейный хип-хоп-танец, придуманный рэпером Big Mucci.

116

Американский соул-певец и композитор.

117

Ботинки бренда Timberland.

118

То же, что и драм-машина. Электронный музыкальный инструмент для создания и редактирования битов.

119

Доктор Дре – американский рэпер и продюсер.

120

Снуп Дог – американский рэпер.

121

Звуковой эффект, получаемый подергиванием грампластинки.

122

«“Нахер полицию”, – звучит прямо из подполья. Из-за цвета кожи я, пацан, получил по полной» (англ.). – Прим. пер.

123

Часть песни, которая как-то выделяется и нравится слушателям.

124

Крыша, крыша, крыша в огне. К черту воду, пускай этот говнюк сгорит дотла! (англ., Bloodhound Gang – Fire Water Burn). – Прим. пер.

125

Jeopardy – американская телевизионная игра-викторина.

126

Речь идет о коробках с макаронами и заготовкой сырного соуса.

127

Eight – восемь (англ.).

128

Список чернокожих, ставших жертвами полицейского произвола в США: Оскар Грант (Oscar Grant), 22 года; Айяна Джонс (Aiyana Jones), 7 лет; Трейвон Мартин (Trayvon Martin), 17 лет; Рекия Бойд (Rekia Boyd), 22 года; Майкл Браун (Michael Brown), 18 лет; Эрик Гарнер (Eric Garner), 43 года; Тамир Райс (Tamir Ric), 12 лет; Джон Кроуфорд (John Crawford), 22 года; Эзель Форд (Ezell Ford), 25 лет; Сандра Блэнд (Sandra Bland), 28 лет; Фредди Грей (Freddie Gray), 25 лет; Альтон Стерлинг (Alton Sterling), 37 лет; Филандо Кастиль (Philando Castile), 32 года. – Прим. пер.

129

Вымышленная героиня из американского телесериала «Империя».

130

Американская певица, одна из участниц группы TLC.

131

Американская писательница и поэтесса.

Content

Энджи Томас
Вся ваша ненависть

Часть 1. Когда это случилось

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Часть 2. Пять недель спустя

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Часть 3. Восемь недель спустя

Двадцать

Часть 4. Десять недель спустя

Двадцать один

Часть 5. Тринадцать недель спустя – решение

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Благодарности

Сноски