Владимир Рудинский

Два Парижа

© А. Г. Власенко, М. Г. Талалай, составление, научная редакция, комментарии, 2022

© Н. Л. Казанцев, статья, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

* * *

Русский Париж, 1930-е годы

Писатель, этнограф, монархист и русский парижанин

Я очень рад предложить вашему вниманию третий сборник произведений самого плодотворного, многогранного и работоспособного (публиковал статьи в течение 63 лет!) сотрудника аргентинской газеты «Наша страна», – Даниила Федоровича Петрова.

Активнейший монархический деятель; верный сын Зарубежной Церкви; талантливый писатель; крупный ученый-лингвист, владевший десятками языков, обладавший энциклопедическими познаниями и совершенно феноменальной памятью; светлый ум, предлагавший аналитические обзоры литературы и событий, связанных с русской эмиграцией и Россией, до последнего дня своей долголетней жизни (а прожил он без малого 94 года), Даниил Федорович Петров представлял собою целую эпоху в жизни русской эмиграции, являлся ее богатейшим олицетворением. Рудинский блестяще писал на все затрагиваемые им темы, ум его был столь же острым, как и его перо. А какие ясность суждений, отточенность и богатство языка!

Свой путь журналиста, литературоведа и ученого-лингвиста Даниил Федорович начал сразу же после войны, как только оказался в эмиграции, и поскольку писать под своим именем было опасно, он выбрал себе псевдоним «Владимир Рудинский». Примерно в то же время появился другой его персонаж, «Аркадий Рахманов». С тех пор все его статьи выходили под псевдонимами, исключение он делал лишь для научных лингвистических статей, которые подписывал своей настоящей фамилией.

Даниил Федорович писал под целым рядом псевдонимов: Владимир Рудинский, Аркадий Рахманов, Геннадий Криваго, Виктор Штремлер, Елизавета Веденеева, Савва Юрченко, Вадим Барбарухин, Гамид Садыкбаев. Его многочисленные персонажи-псевдонимы жили как бы своей жизнью, в разных странах, и отвечали за различные тематики и направления. Это был целый мир непохожих друг на друга личностей. Так, парижанин Аркадий Рахманов писал исключительно на лингвистические темы и вел в «Нашей Стране» рубрику «Языковые уродства», неустанно борясь за чистый и правильный русский язык, и резко и непримиримо критикуя всевозможные модернизмы, новояз и просто лингвистические ляпы, допускаемые писателями и журналистами, как отечественных, так и русского зарубежья. Канадец Гамид Садыкбаев вел рубрику «Монархическая этнография» и публиковал исследования по истории народов России дореволюционного и советского периодов. Савва Юрченко из Швеции был, наряду с Владимиром Рудинским, ведущим литературоведом газеты и был ответственным за рубрику «Среди книг». Геннадий Криваго из Италии, Виктор Штремлер из Греции и лондонец Вадим Барбарухин выступали с краткими заметками и письмами на разные темы, принимали участие в рубрике «Трибуна читателя», печатали дополнительные комментарии на темы, уже разобранные Владимиром Рудинским. Иногда персонажи эти не соглашались друг с другом, спорили и даже критиковали друг друга. И, наконец, Елизавета Веденеева из Бельгии в течение многих лет была политическим рупором Даниила Федоровича, и ее рубрика «Миражи современности» часто была самым острым, эмоциональным и ярким разделом газеты, печатавшимся, как правило, на первой полосе.

Свою склонность к употреблению псевдонимов, он объяснял мне так:

Этот вопрос является необычайно болезненным для подсоветских, включая диссидентов… Но мы все, вторая эмиграция, меняли и паспортные имена, и имена для печати. Весьма понятно, у каждого оставались в СССР родные и друзья, которых по тамошним законам вполне легально можно и должно было свирепо наказать за наши грехи. Потому и Башилов, и Лидия Норд, и Гротов-Ростов скрывались за псевдонимами. Ширяев был сперва Алымовым, а если потом расхрабрился, то оттого, что всю семью вывез за границу. Могу уточнить, что Сергей Петрович Мельгунов, человек абсолютно бесстрашный и с опытом подпольной работы, когда я принес ему статьи, мне велел выбрать псевдоним. Как он объяснил, не хотел брать на себя ответственность, если я пострадаю из-за сотрудничества в его «Свободном Голосе» (менявшем, впрочем, названия, от номера к номеру, так как советский посол Богомолов требовал запрещения, и французы ему уступали).

Публиковался Даниил Федорович во множестве журналов выходивших в лагерях Ди-Пи – в Германии, в Италии, особенно у H. Н. Чухнова, впоследствии редактора нью-йоркского монархического журнала «Знамя России». С Иваном Солоневичем завязал переписку, когда тот был еще в Германии. Первая статья Рудинского в «Нашей Стране» появилась в № 6, от 11 ноября 1948 (!).

Кроме «Нашей Страны», он писал в парижских «Возрождении», «Русской мысли», «Русском пути» и «Русском Воскресении», брюссельском «Часовом», нью-йоркских «Знамени России», «Заре России», «Новом Журнале», «России», «Наших вестях» и «Новом Русском Слове», сан-францисской «Русской Жизни», канадском «Современнике», германских «Русском Ключе» и «Голосе Зарубежья», аргентинском «Вестнике».

В начале своей парижской жизни он активно участвовал в общественной жизни, выступал на собраниях, делал доклады. А также проучился два года в Богословском Институте на улице Криме, находящемся в юрисдикции Парижской Архиепископии. Одним из его соучеников был будущий епископ Русской Православной Церкви за рубежом Серафим (тогда Игорь Дулгов), с которым он потом общался многие годы. Потом его исключили – фактически за то, что поехал в Брюссель на съезд имперцев, не испросив разрешения, хотя это было во время каникул. Затем поступил в Школу Восточных языков, где изучал малайский, и ее окончил. Лингвистикой занимался всю жизнь. По Ленинградскому университету знал языки: французский, испанский, португальский, италь янский, румынский, латынь, английский. По Школе языков – немецкий. Позже изучал многие другие, включая малайско-полинезийские.

Работы Даниила Федоровича в области лингвистики (он занимался сопоставлением австронезийских и индоевропейских языков), – увы, доселе в значительной степени не обнародованные, – имеют не только научное, но и богословское, религиозное значение, доказывая существование первоначального единого языка человечества, исходящего от одной, и очевидно небольшой, группы, если не из единой пары. А научное доказательство, что некогда был единый язык у человечества (а значит и общие предки) было бы свидетельством об истинности библейского повествования. И, следовательно, подтверждением христианству.

О многом, сказанном выше, упоминается в статьях Даниила Федоровича, вошедших в его книги, увидевшие свет на родине трудами А. Г. Власенко и М. Г. Талалая в издательстве «Алетейя». Первый сборник, «Вечные ценности» (2019), дал возможность российскому читателю ознакомиться со статьями, опубликованными в журналах и газетах русского рассеяния, посвященных русской классике, советской художественной литературе и публицистике, а также с лингвистическими работами Даниила Федоровича. В следующий сборник, «Мифы о русской эмиграции» (2021), вошли статьи, посвященные литературе представителей русской эмиграции, а также этнографические очерки.

Настоящий сборник включает художественные произведения Даниила Федоровича, а также статьи и очерки, посвященные русской эмиграции во Франции. Озаглавлен он по названию одной из статей. Начинается он со «Страшного Парижа», «романа в новеллах», как его назвали в предисловии к российскому изданию 1995 г. Задуман он был еще в начале 1950-х годов. В ответ на предложение редактора газеты и издательства «Наша Страна» В. К. Дубровского напечатать сборник его произведений Даниил Федорович написал о трех возможных вариантах книги, один из которых (помимо воспоминаний о Второй мировой войне и сборника статей из «Нашей Страны») был представлен так:

Сборник рассказов чисто художественного характера. В них, правда, неоднократно выражаются монархические мысли и чувства, но пропагандного значения они не имеют. В большинстве действие в Париже, в среде русских эмигрантов; уклон – несколько мистический (скажем, отдаленно напоминающий Гоголевский «Портрет» или «Лугин» Лермонтова). Но именно в силу не политического характера, они могли бы, может быть, привлечь внимание более широкой публики, чем чисто монархические книги; это мнение разделяют многие, с кем я советовался. Рассказы не дурны. Их, в частности, готово взять у меня «Возрождение», но там можно поместить лишь часть, и отдельной книгой интереснее бы. Часть у меня готова, для других есть план. Размер книги можно бы согласовать, сделать больше или меньше, размера Ширяевских рассказов или его «Ди-Пи в Италии».

К сожалению, тогда книгу издать не получилось. Некоторые рассказы были напечатаны во второй половине 1950-х годов в парижском журнале «Возрождение» и нью-йоркской газете «Новое русское слово». Сама же книга была издана впервые в 1992 году в Иерусалиме, в издательстве «Экспресс». Д. М. Штурман, многие годы дружившая с Владимиром Рудинским, написала в предисловии к этому изданию:

Начну с того, что «Страшный Париж» интересен. Независимо от мнения упомянутых выше критиков, сотрудники издательства, взявшегося его опубликовать, читали его наперебой – и в машинописи, и в гранках. А в наши дни беллетристика интересная – это редкость…

В. Рудинский возникает в «Страшном Париже» с мало известной современному читателю зарубежной русской периодики стороны. Представитель второй, 1940-х гг., волны эмиграции (автор называет ее «новой эмиграцией», в отличие от первой, послереволюционной), монархист по убеждениям, потомственный русский интеллигент из кругов интеллектуально-аристократических, В. Рудинский – по образованию и специальности – лингвист, полиглот, владеющий многими языками, при этом и экзотическими, не только на разговорном, но и на глубинном научном уровне. Кроме того, он этнограф, знакомый с верованиями, обычаями, философией, магическими представлениями многих уникальных культур. За его плечами Ленинградский (ныне снова Петербургский) университет и Парижская школа восточных языков…

В жизни каждого из нас сложно переплетаются многие причины нашего внешнего успеха и неуспеха. «Страшный Париж» подтвердил (косвенно) мою догадку о том, что Рудинский-лингвист, при его уникальных знаниях и далеко не полностью опубликованных научных трудах, не сделал официальной научной карьеры на Западе, куда он попал достаточно молодым, лишь потому, что гражданский патриотический долг, как он его понимал (борьба против коммунизма, защита монархической идеи), отвлекал его от направленной на карьеру научной работы и превалировал надо всем прочим. В новеллах просматриваются еще и драматические личные обстоятельства (при серьезном и глубоком отношении лирического героя к любви и налагаемому ею рыцарственному долгу). Сквозь весь цикл проходит взаимное противостояние инфернального Зла и мирового Добра. Противоборство между ними разворачивается как внутри человеческой души, так и вокруг нее. С одной стороны – за власть над нею и ее погубление (Зло), а с другой стороны – за ее устояние и спасение (Добро). Инфернальное Зло персонифицируется автором в самых разнообразных проявлениях черной магии, колдовства, в деятельности оккультных сект, учений, сливающихся издревле в некий интернационал служителей и рабов дьявола. Добро – как защита, прибежище и спасение человека – воплощается в высшем и конечном смысле в Боге, в христианстве, в Кресте. Это четко осознают оба «сквозных» героя новелл: рассказчик и следователь.

Каждый читатель прочитает эту книгу по-разному и ответит на ее вопросы по-своему. Но мне представляется, что «Страшный Париж» найдет своего читателя и среди тех, кто захочет просто отвлечься от повседневности и погрузиться на время в жизнь, богатую приключениями и неожиданностями, и среди тех, кто склонен серьезно задумываться над жизнью, над ее глубинными основами».

Первое издание быстро превратилось в библиографическую редкость, и отрадно, что несколько лет спустя, в 1995 году, книга была переиздана в России, в издательстве «Звонница» (Москва) и стала более доступна российским читателям.

Однако на этом приключения героев «Страшного Парижа» не прекратились, и серия новелл Даниила Федоровича продолжилась. Напечатаны они были преимущественно в журналах «Литературный европеец» и «Мосты» (Франкфурт-на-Майне). Второго, дополненного издания «Страшного Парижа» при жизни автора не случилось, и я рад, что настоящий сборник восполнит этот пробел, и впервые объединит под одной обложкой как новеллы, вошедшие в первое издание, так и более поздние произведения.

Помимо «Страшного Парижа» и его продолжения, составители нового сборника Андрей Власенко и Михаил Талалай включили в него криминальную хронику Парижа, которую Даниил Федорович некоторое время публиковал в нью-йоркском журнале «Новое русское слово», а также многолетний хронологический обзор политической и литературной жизни русской эмиграции во Франции. Эта подборка не случайна и позволяет изучить и понять многогранность и уникальный диапазон таланта Даниила Федоровича, сумевшего создать интересные и содержательные произведения в самых разных и, казалось бы, противоположных жанрах и стилях, а также понять, из чего создавался и каким образом отрабатывался и шлифовался собственный стиль его уникальных новелл, который, как Д. М. Штурман обозначила в своем предисловии, «имеет частичные жанровые прецеденты, но не имеет прецедента в этом смысле полного».

Несомненно, что документальные статьи и очерки не менее интересны и сами по себе, как яркая и объемная картина жизни и деятельности русской эмиграции (в этом сборнике самая ранняя статья вышла в свет в 1948, года автору было 29 лет, а самая поздняя из прижизненных публикаций была напечатана в 2009, когда ему исполнился 91 год!), представленная с точки зрения монархиста и православного христианина, которым Даниил Федорович Петров оставался всю свою жизнь до последнего вздоха.

Николай Казанцев, апрель 2022, Буэнос-Айрес

Страшный Париж

Колдунья

Princezna Teréza mâ tež taujuplnou onu moc – duše jeji mne navštivila.

Julius Zeyer. «Teréza Manfredi»[1]

Париж – страшный город, и вовсе не тем адом апашей и проституток, о котором столько писали и пишут и будут писать люди, видящие только поверхность вещей. Есть иное: есть множество точек и целых кругов, соприкасающихся с настоящим, единственно реальным адом и перебрасывающим его влияние в земной мир. Сатанизм, бесконечное множество самых страшных и зловещих сект, отдельные люди и группы людей, знающих чудовищные тайны, живут здесь среди интеллигентов, аристократов и миллионеров, среди рабочих и бедняков.

Изредка, на научной лекции о черной магии, – на какую вы можете иногда попасть, заинтересовавшись названием вроде «Французский фольклор раннего Средневековья» или «Религиозные обряды туземцев Мадагаскара» – перед вами вдруг приподнимается занавес… и вы смотрите во мглу… Хорошо, если спасительный испуг подскажет вам бежать без оглядки: у вас останется только на всю жизнь жуткое, отчасти приятное воспоминание и, может быть, сожаление, возвращающееся периодически в форме вопроса: – А что если бы я тогда?..

Но если вас охватит другое чувство, жгучее и пронзительное любопытство, влекущее так, как притягивает к себе пропасть, когда вы в нее смотрите с мостика без перил, вы всегда найдете подле своего локтя человека… иногда любезного старичка или блестяще воспитанную пожилую даму, иногда очаровательную девушку… но во всяком случае такого человека, кто с величайшей радостью вступит с вами в разговор, завяжет знакомство и подтолкнет вас на путь, в конце которого вы лишь позже, много позже, когда у вас не будет силы ни вернуться вспять, ни остановиться, различите две кошмарно-грандиозные фигуры: смерть и безумие…

Париж служит центром не только для научных конференций по физике и химии; есть другие неудобопознаваемые науки, раскидывающие свою сеть по узеньким улочкам вдоль берегов Сены, по шумному Латинскому кварталу и по широким, залитым неживым электрическим сиянием бульварам. Здесь, случайно и неожиданно, вы можете услышать подробный и ясный, но чаще всего полный недоговоренностей рассказ о негритянских культурах в Центральной Африке, о приемах черных колдунов Бразилии, об удивительных обычаях инков в неприступных горных районах Перу… или о волшебных процедурах малайцев на острове Бали… и можете попасть по ошибке в магазин или ресторан, где на вас странно посмотрят, зададут несколько настойчивых вопросов, словно в ожидании условного ответа… и выпроводят вас деликатно и вежливо прежде, чем вы догадаетесь, что происходит в комнатах в глубине.

Здесь, остановившись перед витриной книжной лаки, вы можете остолбенеть при виде своеобразного подбора книг, трактующих исключительно об оккультизме, гипнозе, кровавых жертвоприношениях и ритуальных убийствах, о демонологии и о самых страшных извращениях человеческих страстей и человеческой мысли… войдите вовнутрь, если хотите (но мой совет: не входите никогда, если вы цените земное существование и спасение вашей души); заговорите с продавцом… он будет с вами внимателен и приветлив; если угадает в вас новичка, даст вам то, что вас может заинтересовать; если вы знаток, найдет вам редкое сочинение, которое вы давно ищете; непринужденно заведет с вами разговор о ваших интересах, предложит зайти еще… и, может быть, вы в конце концов увидите перед собою в погребе при магазине или наверху в квартире хозяина, «Некрономикон» Абдула Аль Хазреда[2] или «Unaussprechliche Kulte»[3] фон Юнтца[4], книги, которые, по секретному циркуляру, в национальных библиотеках европейских держав и Соединенных Штатов держатся в сейфах и показываются читателям лишь по специальному разрешению. Тот, кто их прочел (до конца их прочесть, впрочем, не у многих хватает мужества), смотрит на мир иными глазами, чем прежде…

Можете вы столкнуться с этим миром и иначе… страшное убийство, загадочное исчезновение молодой девушки или ребенка могут вас привести в контакт с полицией, и вы можете среди ее служащих с изумлением обнаружить людей с совсем особым взглядом на физические законы мира, выработанным долгими годами опыта, знающих, что убийство может быть совершено безо всякого оружия, одним усилием воли, что не всегда герметически закрытые окна и двери представляют препятствие для врага, что сумасшествие и убийство есть часто результат некоторых таинственных манипуляций самой жертвы или иных лиц, знающих, кому и для чего нужны бывают человеческая кровь и человеческие органы; можете узнать, что есть преступления, о которых почти ничего не говорится в печати (или то, что говорится, не имеет ни малейшего отношения к действительности), хотя против виноватых принимаются решительные и нередко эффективные меры.

И, наконец, ваш доктор или ваш священник знает иногда гораздо больше о потустороннем мире и его связях с нашим здешним бытием, чем вы способны предположить; только ни тот, ни другой вам этого в нормальных условиях не расскажут, храня свой профессиональный долг, и понимая, с одной стороны, какую роковую травму может оставить в вашем сознании не в меру откровенный рассказ об опасностях, ежечасно грозящих нашему психическому и физическому здоровью, а с другой, «что есть вещи, о которых и знать не должно доброму христианину».

Я никогда не стремился соприкоснуться с этим подземным слоем столицы мира, но судьба меня с ним упорно сталкивала. Занятие языками и отчасти культурой востока приводили меня к изучению вопроса о языческих религиях… в фолиантах этнографов и старинных рукописях, интересовавших меня в чисто лингвистическом отношении, я то и дело встречал то откровенные, иногда отвратительные описания ритуалов и воззрений той или иной древней и загадочной расы, то добросовестно записанную формулу заклинания, где половина обычно непонятна, а от вразумительной части чувствуешь, как шевелятся корни волос. Странным образом, после них многие аналогии в европейских суевериях и приметах сделались мне ясны, и некоторые места в наших русских и западных писателях и поэтах получили для меня неизвестный раньше смысл.

Молодой малаец, которому я перевел однажды «Песнь торжествующей любви» Тургенева, со знанием дела пояснил мне кое-что из описанных там кудеснических операций… и никак не хотел поверить, что Тургенев никогда в жизни не посещал Явы, но на некоторые мои вопросы он не захотел ответить, и в его узких умных глазах мелькнуло что-то, отчего я не решился настаивать.

В южноамериканском фильме я был поражен, когда передо мною на экране промчались страшные видения амфитеатровского[5] «Жар-Цвета», и о них же мне напомнили отрывки из древнейших абиссинских хроник в одном труде по истории Эфиопии. А «Семейство вурдалаков» я не раз имел случай вспомнить, не говоря о том, что мои приятели-сербы рассказывали мне, как очевидцы, я слышал странные отклики с другого конца мира – по всему индонезийскому архипелагу pontianak и pelesit, не менее лакомые до крови, чем их балканские собратья, создают сходные ситуации, не раз поражавшие испанцев на Филиппинах, англичан на Борнео, голландцев на Суматре…

Мне случалось с удивлением убедиться в том, что о шаманах северной Сибири, якутских и особенно чукотских, существует целая литература, что о них советский профессор Тан-Богораз[6], бывший политический ссыльный, дает совершенно нематериалистические подробности в своих описаниях быта палеоазиатских народностей, и что их ничем не объяснимые с естественной точки зрения чародейские опыты простираются в одну сторону до Гималаев и полинезийских вулканов, в другую – до Юкатана и Анд. Русский художник, изъездивший глубины Монголии, рассказал мне о том, что видел…

Читатель может найти нечто сходное в книгах польского путешественника Фердинанда Оссендовского[7]… и некоторые отрывки из Всеволода Соловьева[8] и даже Крыжановской[9], всегда казавшиеся мне неудержимым фантазированием, вдруг представились моим глазам как бледные и беспомощные попытки переложить на бумагу неподдающуюся описанию реальность.

Но с потусторонним миром я встретился не через посредство кого-либо из моих восточных знакомых. Они вообще не склонны рассказывать свои секреты белым людям, ни тем, которых, как почти без исключения всех западноевропейцев, они ненавидят, ни еще более тем, кого им случается полюбить – в отношении русских это с ними как раз нередко бывает. В последнем случае они молчат потому, что не знают, как на нас может подействовать посвящение, и не станет ли оно для нас трагичным. Вековая мудрость подсказывает им, что перед лицом таинственного человек со светлой кожей бессилен куда хуже, чем островитяне Тихого океана оказались перед гриппом, косившим насмерть целые деревни, и перед водкой, истреблявшей племена более жестоко, чем кровопролитные войны.

Черная или золотистая кожа – гарантия не только от солнечного удара и лихорадки; она защищает и от иного рода лучей и микробов. Почему? Более старая культура? Близость к природе? – Пусть это решают специалисты.

Но, между прочим, европейцы ли русские? И где вообще начинается психологически Европа? – На запад от Балкан? – На восток или на запад от Финляндии, жителей которой по всему миру, верно, не без основания считают за опасных колдунов?

В сферу ведовства я вступил самым банальным и светским образом.

Мои соседи, муж и жена, милые и простые люди из новой эмиграции, стали меня как-то уговаривать пойти вместе с ними в гости к их знакомым, которым брались меня представить. Через полчаса я сидел напротив прелестной девушки, которую, если не считать красоты, отличали, от любой другой только глаза… бездонные, как темный омут, с мягким и в то же время пугающим мерцанием в глубине; я никогда не испытывал такого необычного колебания, как в этот раз; мне хотелось в них смотреть без конца, и в то же время я не мог задержаться на них дольше мгновения, и мой взор опускался, как от удара палкой. В борьбе с противоречивыми и непонятными эмоциями, я почти не участвовал в разговоре между моими друзьями и хозяевами – девушкой (назовем ее Лидия Сергеевна) и ее матерью. А беседа была интересная. Она вертелась вокруг всего страшного, до которого мой приятель Энвер (к слову сказать, крымский татарин) и его жена были большие охотники, что они откровенно проявляли с наивным очарованием почти детской непосредственности. Лидия Сергеевна и ее мама не заставляли себя просить и рассказывали одну загадочную историю за другой – то, что с ними самими случалось, или о чем они слышали вообще; всё было просто, так что понял бы и ребенок, но я время от времени настораживался от намека гораздо более глубокого и значительного, чем общий тон разговора. Что хозяйки (между прочим, носившие старинную дворянскую фамилию) были хорошо образованные и воспитанные женщины, я оценил сразу, но знание всего связанного с оккультизмом, пробивавшееся в их словах, меня всё более удивляло.

– Погадайте нам, Лида! – вдруг экспансивно воскликнула Валя, моя соседка. – Я знаю, вас трудно уговорить… Ну, не нам, так новому гостю! Пожалуйста! А то он нам не поверит, что вы так всё угадываете: пусть сам увидит…

Меня не очень привлекала такая перспектива, но темные глаза уже остановились на мне, и перед улыбкой, скользившей по тонким губам, мне было бы стыдно отступить и проявить свое беспокойство.

– Мне не интересно будущее, – бросил я, с некоторым вызовом. – Да лучше его и не знать… Но если хотите показать свою силу, скажите, где сейчас мои мысли.

Она легким движением руки переставила с соседней этажерки на стол маленький стеклянный шарик.

– Ваши мысли не так далеко отсюда… Я не вижу названия улицы, слишком темно, и я ее не узнаю… но вам надо сперва подняться по крутой лестнице… света нет… Потом коридор… как будто третий этаж? За столом сидит девушка… почти ребенок… белокурая головка, вьющиеся волосы с бронзовым отливом… Она смеется и болтает, говорит что-то о картинке, которую нарисовала… вон в углу ящик для красок, и он почему-то связан с вами… с ней за столом женщина, несколько похожая на нее, и мужчина… ему лет сорок, ей немного меньше… все пьют чай…

Меня так и обожгло. Этот образ, такой для меня бесконечно милый, всё время был со мною… и сейчас, услышав о ней, у меня от нежности слезы выступили на глаза… но кто мог об этом знать? Люди, которых я впервые встретил? Даже соседям, как будто, ничего не было известно, хотя я прочел сейчас в глазах у Вали рождающееся подозрение. И, наконец, кто мог проведать о ящике для красок, одном из немногих подарков, который от меня согласились принять?

Необходимо было перевести разговор. Я с лихорадочной поспешностью, довольно некстати завел речь о какой-то книге, где есть сходное положение, стал рассказывать сюжет (никакой такой книги я не читал и наспех придумал ее содержание, что обмануло Валю и Энвера, но вряд ли хозяек), потом стал говорить о литературе вообще и в заключение попросил мне одолжить какой-нибудь роман, в то же время поднимаясь со стула, чтобы предотвратить дальнейшую беседу.

Взяв из рук Лидии Сергеевны протянутую мне книгу, от смущения даже не взглянув на нее, я сунул ее в карман и вместе с соседями отправился домой. Мы шли пешком – путь был недалекий, – и я всю дорогу шутил и смеялся, стараясь избежать расспросов о гадании, которые меня мало устроили бы.

Стояла теплая, даже жаркая летняя ночь, напоминающая мне чем-то белые ночи родного Петербурга… Был июль, когда в Париже даже и днем город пуст и тих, как могила… Мы засиделись в гостях, как водится у русских; была полночь, когда мы входили в наш отель. Моя комната находилась на нижнем этаже и выходила прямо во двор. Я мимоходом посмотрел на данную мне книгу: ни название, ни имя автора мне ничего не сказали – Lovecraft, «Supematural Stories»[10] – бросил ее на стол, и, быстро раздевшись, свалился на кровать и заснул.

Проснулся я, не знаю через сколько времени, в самую глухую ночь, от чувства нестерпимого ужаса, какого не испытывал никогда в жизни, тем более гнетущего, что я совершенно не понимал его причин. Мне стоило большого напряжения пошевелиться; я почувствовал, что весь лоб у меня покрыт холодным потом, что сердце мучительно сжимается… вся комната была полна ужасом, словно вязкой, медленно движущейся массой. И я ощущал, что его волны идут от стола… от стола, где я вчера положил книгу… Какие-то слова молитвы пришли мне в голову и придали сил; я вскочил с постели и распахнул окно; теплый, но освежающий воздух, войдя в комнату, рассеял кошмар… там, через двор, рядом, за стеной спали люди, я не был одинок; на стене висела маленькая икона Серафима Саровского… Таков был мгновенный, нерасчленимый поток мыслей в моем мозгу, и через минуту мне стало совершенно непостижимо, чего я, собственно, испугался… мне было бы даже смешно, если бы память о пережитом чувстве не пряталась где-то в подсознательном, еще посылая по нервам последние всплески леденящей дрожи.

Еще более нелепым мне всё это показалось утром, при ярком солнце. Но когда я прочел рассказы Лавкрафта, я отчасти понял, что они могли наводить трепет. Миф о Ктульху, который спит на дне моря и общается с людьми через сны, когда ему удается поймать достаточно чуткую душу, и жуткие требования, предъявляемые им сновидцу… повесть о мышах в стене аббатства, где в подвалах веками совершалось нечистое служение матери богов Кивеле… о страшных жителях подземных пещер Новой Англии… о пришельцах с далеких холодных звезд… о Камоге, переносившем душу из живого тела в полуразложившийся труп…

С благодарностью вернув Лидии Сергеевне книгу, я попросил еще что-нибудь и стал в ее доме частым гостем. Запас страшных рассказов и романов был у нее, казалось, неисчерпаем. Большинство было куплено ею в Нью-Йорке, где она недавно провела год; она мимоходом обронила о своих знакомствах там среди негров, чутко откликающихся на наше славянское безразличие к цвету кожи, в числе которых она нашла много преданных друзей. Всё то, что я читал прежде в этом жанре, в области художественной литературы, побледнело перед концентрированным мраком, сгущенным на страницах этих книг. Брэм Стокер[11], Шеридан Ле Фаню[12], Редьярд Киплинг, Артур Мэкен[13]… кое-кто из французов, Клод Фаррер[14], Жан-Луи Буке[15]… испанцы Рамон дель Валье-Инклан[16] и Густаво Адольфо Беккер[17], перуанец Вентура Гарсия Кальдерон[18]…

Меня принимали любезно и мило; Лидия Сергеевна была очаровательная собеседница, но, как ни нелепо, мне бывало внутренне жутко оставаться с ней наедине. Я чувствовал, что если бы, например, погас свет, я был бы способен вскрикнуть от ужаса… И это после войны, где я принимал участие без особенной трусости и видел не только фронт, не только рушащиеся дома и охваченные пламенем кварталы Берлина и улицы Царского Села, месяцы и месяцы непрерывно лежащие под обстрелом советской тяжелой артиллерии, где вся мелодия дней и ночей была свист и разрывы, но и поля, полные трупов, через которые можно было идти бесконечные часы, видя всё ту же картину… И то сказать, тут было чувство опасности совсем иного рода: нездешней, нематериальной.

Лидия Сергеевна, прекрасно говорившая по-английски и по-французски, владела в отличие от этого испанским языком довольно слабо; она могла понимать смысл средней трудности текста, но не ладила ни с произношением, ни с грамматикой. Здесь у меня было преимущество: я когда-то – Господи, как давно! странно оглядываться на то, что было до войны, – специализировался в Ленинградском университете по кафедре романских языков с уклоном на испанскую литературу, служил во время войны переводчиком при испанской Голубой Дивизии, и объяснялся на языке Сервантеса довольно бегло. Мы начали немного заниматься с Лидией Сергеевной, но на первом же уроке она через некоторое время отложила книжку и задумалась.

– Знаете – сказала вдруг она, – у меня иногда душа может оставить тело и улететь… Я будто сплю, но на самом деле я в другом месте. Есть один человек в Швейцарии, и он имеет власть надо мной. Когда он зовет, я не могу не последовать его зову… вот он и сейчас ждет меня… но я смогу прийти только ночью…

Мне было не по себе. Сказать, что всё это бред, было бы определенно невежливо… и, надо признаться, я сказал бы это без большой уверенности. Глаза, взор которых я так и не научился переносить, снова смотрели на меня, и в них играла легкая насмешка.

– Когда я возвращаюсь, я могу посетить любое место; я тогда свободна… Хотите, я приду к вам?

Мне, правду сказать, совсем не хотелось. Но я постарался рассмеяться и сказал:

– Мне будет очень приятно, без сомнения. Но, может быть, вернемся к тексту? Он, я вижу, вас не очень занимает, я и сам не особый охотник до Бласко Ибаньеса[19] с его чрезмерным реализмом. Другой раз я принесу вам стихи Эспронседы[20]; они, я уверен, вам понравятся, а у меня дома лежит его сборник.

Мы заговорили о чем-то незначительном.

Прошло три дня. Я был поглощен политической работой; она, это типично в русской эмигрантской среде, идет толчками, то затихая, то оживляясь. Выдался момент прилива; подготовлялся выпуск журнала, где я должен был участвовать, и на меня свалилась масса дела. Просидев однажды до полуночи в типографии, после того, как днем надо было мотаться по всему городу, собирая материалы у запоздавших сотрудников, я вернулся домой очень утомленным, прилег на минуту, не раздеваясь, и заснул крепким сном. Меня вернуло к сознанию легкое прикосновение. Я открыл глаза, но мне показалось, что я еще сплю. Склонившись надо мной, улыбаясь, стояла Лидия Сергеевна. Голубоватой свет озарял стены комнаты, струясь неизвестно откуда; я никак не мог понять, почему я вижу через нее стол и за ним окно во двор… Я прошептал что-то вроде «Боже мой», но гостья меня остановила.

– Я не боюсь молитвы, – сказала она, – но если вам неприятно, я могу уйти…

– Что вы, как можно… я только не ожидал…

Я встал, ожидая, что сейчас проснусь, но сон не рассеивался.

– Могу я предложить вам что-нибудь? Может быть, чаю? – насилу выговорил я, чувствуя нелепость происходящего, но в то же время и желание испытать, что же получится.

– Нет, благодарю. Сейчас я ничего не могу ни есть, ни пить.

Лидия стояла перед столом, в двух шагах от меня, и я отчетливо ее видел, несмотря на все попытки уверить себя, что это должна быть галлюцинация.

– Вот это и есть та книга, про которую вы мне говорили? – спросила она, словно с намерением вывести меня из затруднения, указывая на случайно лежавший на столе томик Эспронседы, и ее пальцы небрежно перелистнули страницы.

– Да, – ответил я, – внезапно идея пришла мне в голову, – прочтите кусочек вслух…

Ее голос, музыкальный и тихий, прозвучал в моих ушах; ей открылось начало поэмы «Студент из Саламанки»:

Era màs de media noche,

Antiguas historias cuentan,

Cuando en sueno y en silencio

Lóbrega envuelta la tierra

Los vivos muertos parecen

Los muertos la tumba dejan…[21]

Мне не раз приходилось преподавать испанский язык, и мое ухо четко зафиксировало сделанные ею несколько ошибок; наиболее серьезная была та, что она произнесла «сгутефт» и «вуофт» с ударением на последнем слоге, как нередко случается с людьми, привыкшими говорить по-французски. Я, однако, ее не поправил, и Лидия положила книгу обратно на стол.

– Ну, – сказала она, – я вижу, что вы мне все-таки не особенно рады, а главное, вы устали, и я не хочу мешать вам отдохнуть. Да и мне пора…

К моему удивлению, она не повернулась к двери, а медленно двинулась вглубь комнаты. Заднюю стену у меня почти целиком занимает большое зеркало, но глядя на него сейчас, я увидел иное. Зеркало рисовалось окном или входом, я явственно различал ярко освещенную небольшую комнату, за ней другую, где словно бы мелькали танцующие пары. Фигура Лидии скользнула туда, и через мгновение она перешла порог… Почти тотчас же в комнату за зеркалом, казавшуюся маленьким салоном, вошел мужчина… Я никогда не видел его ни до, ни после этого, но и теперь тотчас же узнал бы его при встрече.

Высокий, смуглый, с густыми черными волосами и орлиным носом над маленькими темными усами, одетый в черное, как будто в смокинг, с несколько хищным выражением лица, он был похож на серба или болгарина; ему могло быть от тридцати до тридцати пяти лет. Он галантно склонился перед Лидией, словно приглашая ее на танец; по движениям их губ я видел, что они говорят, но звук не доходил до меня; подавая ему руку, она обернулась ко мне и приветливо и слегка лукаво улыбнулась, затем оба исчезли в глубине.

Остолбенелый, я стоял перед освещенным входом, но мне казалось, что свет там внутри начинает тускнеть. Мной вдруг овладела дерзкая решимость и, сжав зубы, я сделал шаг вперед, в зеркало, инстинктивно зажмурившись, так как мне представилось, что сейчас я ударюсь о стекло. Но этого не произошло. Раскрыв глаза – до того я почувствовал только толчок, как бывает, если оступиться на лестнице – я увидел себя на бульваре. Казалось, я вышел из ближайшего дома. Этот дом, сообразил я, отделяет заднюю часть моего отеля от бульвара, где я находился. Что такое случилось? У меня немного помутилось в голове. Было начало зимы, а я был в одном пиджаке, с распахнутым воротом; ледяной, промозглый холод проникал до костей. Я пошел вниз, в направлении к ближайшей станции метро и мимоходом взглянул на висевшие возле входа часы. Было два часа ночи. Подгоняемый холодом, я быстро сделал два поворота, поднялся по улице круто вверх и через несколько минут был снова в своей комнате.

Тут мной овладело странное ощущение. Может быть… даже наверное… всё это было только сном… зеркало, как прежде, мирно белело в глубине… на столе валялся раскрытый томик испанских стихов… На какой странице я его раскрыл с вечера, я не мог припомнить…

Мне было холодно, я был разбит усталостью, всё вокруг было погружено в сон… Самым осмысленным было поскорее лечь; я начал стаскивать с себя одежду и кажется, заснул, как только скользнул под одеяло, прежде чем опустил голову на подушку.

Через два дня я снова был у Лидии.

– Вы заходили ко мне? – спросил я в разговоре, будто вскользь.

– Да, третьего дня. А вы не поверили? – усмехнулась она.

Я протянул ей книгу, которую держал в руке.

– Я вам обещал стихи Эспронседы. Вы помните, какое место мы читали вместе?

Она уверенным жестом перелистнула страницы и прочла:

Era màs de media noche

Antiguas historias cuentan…

Что меня убедило больше всего, больше всех рациональных доводов, это то, что она снова сделала ту же ошибку в ударении в слове «сгутефт». Я совершенно не желал никому, ни даже может быть, особенно самому себе показаться легковерным… Но какое же могло быть объяснение?

Живя в одном доме, мне случалось подолгу не видеться с Энвером; он возвращался домой вечером, а я в это время часто куда-нибудь исчезал. Но однажды я зашел к нему, и вместе с ним и его женою мирно сидел за чаем, разговаривая обо всех общих знакомых. Между прочим, я спросил, давно ли он видел Лидию.

– Давно, – махнул он рукой. – Ты ведь знаешь, как трудно к ним попасть. Всегда надо заранее сговариваться по телефону, а иначе они могут сказать, что заняты… Чем они занимаются таким, что не могут впустить гостя? Ты знаешь, – понизил он голос, – мне думается: колдуют…

В дверь постучались. Мы все трое невольно вздрогнули.

Энвер открыл. На пороге стояла Лидия.

Нас выручила Валя, с искренней радостью и обычным для нее гостеприимством кинувшаяся обнимать, а затем усаживать посетительницу.

– Лидочка, как хорошо! А мы только что о вас вспоминали.

Как всегда в присутствии Лидии, разговор сам собою отклонился в сторону спиритизма и колдовства. Энвер сказал, что никогда не был на сеансе и не представляет себе, как это делается. Зашла речь о планшетках.

– Попробуем! – вырвалось у Вали.

Лидия пожала плечами, но, уступая, сказала, что довольно блюдечка, листа бумаги и какой-нибудь палочки или щепки. Через две минуты всё это было на столе, и вокруг блюдечка, на котором лежала длинная щепка, были написаны буквы алфавита.

Я положил руку на щепку; пальцы Лидии легко легли сверху на мою руку. «Тут не сплутуешь», – подумал я решительно про себя, – и в то же мгновение щепка сама собой зашевелилась, щекоча мне ладонь.

– Что спросить? Спросим, кто с нами говорит! – предложила Валя, беря карандаш, чтобы записывать ответы.

Неровными толчками щепка несколько раз обошла круг взад и вперед, останавливаясь перед отдельными буквами: ИМИЛЕГИО.

– Никакого смысла! – огорчилась Валя.

Но я увидел, что значат эти буквы, и внутренне поежился:

«Имя им – легион».

– Попробуйте со мной, Лидочка!

Женщины соединили руки, и щепка на этот раз стала двигаться с лихорадочной быстротой – МСТИСМРТИКРВ – Снова я первый угадал смысл:

– Месть, и смерть, и кровь.

– Кто? – спросила Лидия глухо.

Ответ был на этот раз дан во всех буквах.

– МОНАХ.

– Какое твое имя?

– ГРШНИК ЛЕОНИД, – ответило блюдечко, выпустив «е» в слове грешник, и замолчало.

Эта забава начинала действовать мне на нервы; Энверу, верно, тоже… Может быть, именно он весело сказал:

– А ну-ка, загадайте на меня.

– ДЖЕХЕНЕМ.

– Бессмыслица, как будто? – спросила Лидия.

Лицо Энвера пепельно побледнело; никогда я не видел его таким.

– Очень даже есть смысл. Это по-татарски значит «ад». Ну, кончаем! Так и вправду до плохого доиграешься…

Посидев еще немного, мы разошлись.

* * *

Что за связь существовала между Лидией и моим зеркалом? Я поворачиваюсь, оторвавшись от страниц рукописи, и мой взгляд упирается в его матовую, тускло поблескивающую поверхность.

Два раза оно оказывалось в центре странного и загадочного, внезапно ворвавшегося в мою жизнь. О первом случае я уже рассказывал. Вот второй… Однажды, когда мы собрались большой компанией у Лидии Сергеевны; зашла речь о гипнозе, и я рассказал, что, видимо, ему не поддаюсь, так как все попытки в этом направлении надо мной никогда не удавались.

– Есть простой способ, – сказала наша хозяйка, – который вы можете легко испробовать. Стоит только остановить взгляд на любом блестящем предмете, например, на зеркале, и смотреть, не отрываясь. Через несколько минут вы почувствуете результат.

На следующий день, утром, эти слова пришли мне на память, и я полубессознательно встал перед зеркалом и уставился в собственные, в нем отраженные зрачки. Сколько времени прошло, не знаю: я потерял о нем представление. Мною овладело ощущение стремительного падения в бездну. На дворе шумно играли дети, и их веселый крик вдруг стал от меня удаляться; я слышал его сперва издалека, потом перестал слышать совсем.

Сознание меня оставляло; своеобразное ощущение жути и влечения наводняло всё мое существо… вдруг я отдал себе отчет, что глаза, смотревшие на меня из зеркала, не были больше мои; это были глаза Лидии… страшным усилием воли, я рывком отвел взор от стекла… это усилие было настолько реально, что я зашатался, потерял равновесие и опустился на стул. Шум со двора снова стал явственным; действительность вступила в свои права.

Русский Париж невелик; в нем все друг друга знают. Мне многое передавали о Лидии Сергеевне… но не буду повторять здесь чужих рассказов, которые увели бы меня слишком далеко; вдобавок, часть этих слухов слишком неправдоподобна, и читатель никогда не смог бы в них поверить.

* * *

Как-то раз я пришел к Лидии Сергеевне поздно и застал ее одну.

– У вас есть что-нибудь еще пострашнее? – шутливо спросил я, возвращая ей прочитанную книгу.

– Пожалуй.

Поставив книгу на полочку среди других, она скрылась за портьерой, в задней комнате, где я еще никогда не был, и вернулась с маленькой книжкой в руке. На ее губах играла обычная улыбка, но словно бледнее, чем обычно, и лицо ее было тоже бледней, чем всегда.

– Проглядите, если хотите. Только, я вас прошу, обещайте мне не читать, даже про себя, то, что там помечено, как «заклинание». Дело в том, что тогда что-нибудь может произойти, за что я потом буду себя упрекать. Есть силы, с которыми нельзя быть не осторожным.

Я внимательно рассматривал книжку, лежащую передо мной. На обложке колдун обнимался с чудовищно огромной жабой… Название было примерно «Околдовывание и расколдовывание на основе каббалы». То, что я прочел внутри, поразило меня смесью дикой непристойности и неистовых обещаний и угроз, торжественный тон которых рождал нелепое и непобедимое к ним доверие.

Трудно пересказать то, что я видел лишь одно мгновение. Сильнее всего мне врезалось в память несколько отрывков. Один из них гласил, приблизительно, следующее: «Половая любовь таит в себе огромную силу. В момент соединения женщины с мужчиной, когда возрождается древний андрогин, излучается колоссальная энергия, которую посвященный может использовать по своей воле. Чтобы достигнуть этого, нужно совершить всё так: Женщина не должна быть профессиональной гетерой; тогда чары не имели бы силы. Мужчина не должен ее любить; это тоже парализовало бы колдовство. Он должен иметь над ней власть чарами, или обманом, принуждением или угрозой. Комната должна быть вся целиком обита черной тканью, и ни один луч света не должен туда проникать извне. Маг и его жертва должны войти в комнату совершенно обнаженные, с разных концов, через разные двери. При входе маг должен произнести…»

Дальше шли детальные наставления, частью пугающие, частью неприличные, часто почти смешные детской мелочностью; всё перемежалось заклинаниями по латыни и латинскими буквами на незнакомом мне языке, может быть, древнееврейском. Кончалось указанием, как можно употребить полученную силу; один из первых способов был наслать порчу на врага, с предупреждением, что, если тот сумеет защититься, гибель неотвратимо упадет на колдующего.

Другой отрывок давал средство для жены обеспечить себе верность мужа; условленное заклинание над клешней рака и наговоренным зеркалом могло сделать его бессильным по отношению ко всякой другой женщине…

– Конечно, – поясняла Лидия, – я держу эту книгу только, как орудие защиты; здесь указано, как можно обороняться от колдовства и как можно вылечить околдованного.

Но мои глаза с неудержимой силой приковались к одному из параграфов:

«Средство заставить любую женщину себя любить. Нужно в присутствии любимой, будто случайно, нанести себе рану так, чтобы струилась живая кровь, и если возможно, заставить ее эту рану перевязать, и сделать, чтобы кровь на нее упала. В этот момент надо тихо произнести такую фразу…»

– Вы обещали мне не читать заклинаний, – тихо, но твердо произнесла Лидия и вырвала у меня книгу из рук. Я хотел ее удержать, но на мгновение почувствовал непреодолимую физическую слабость… Она прошла не прежде, чем Лидия вновь вышла из-за портьеры, уже с пустыми руками.

– Послушайте, – сказал я, – дайте мне эту формулу. Одну единственную; мне не нужно ни богатства, ни власти, ни мести. Месть сладка, и власть над людьми опьяняет, и в богатстве есть наслаждение. Но всё теряет смысл для того, кто встретился с любовью. Нет опьянения, нет наслаждения, ни сладости на свете, которые бы сравнялись с тем, что она дарит. За нее отдашь всё, богатства Голконды сложишь к ногам желанной, врага простишь и сойдешь с трона… Я верю в вашу силу; слишком много видел примеров, чтобы не верить. Скажите, за какую цену вы мне продадите этот секрет? Нет ничего, перед чем бы я остановился. Жизнь? Кровь до последней капли? За один день, когда бы она мне улыбалась и не вырвала свою руку из моей. Спасение души? За ее любовь… лучше этого не может быть рая; пусть на миг… счастье останавливает время и мгновение делается вечностью… Вы неумолимы? Какому бы богу вы не молились, если не ради жертвы Христа, сжальтесь надо мною во имя мук Люцифера… он ведь тоже страдал… Я бы не просил вас, если бы у меня была надежда; не просил бы, если бы имел еще силу переносить эту боль. Но я сделал всё, что могу придумать, и думать больше не могу, так как горю в огне. Я буду вашим рабом и не отвергну никакого условия.

С мрачным выражением Лидия покачала головой.

– Нет. Приворот никогда не приводит к добру. И вам надо избегать ее дороги, когда ваши пути сходятся, это вам не приносит добра. Помните ли вы вашу прошлую жизнь? – Она испытующе глядела на меня. – Замок в Ирландии? Озеро вокруг? Зеленые берега Эрина? Отца Майкеля? Неужели вы всё забыли, Джеральд? Вы сами должны знать, что вам дала ее любовь и за что вы несете карму…

Какие-то неясные образы заполняли мое сознание, врываясь туда насильно, против моей воли.

Она сказала – озеро? Этот странный сон, который я с детства видел, который врезался мне в память, как кусочек жизни: серебряная рябь на широкой водной равнине, камыш у берегов, из которого я вывожу лодку… замок на островке поднимает кровли в первых лучах зари… Замок, берег моря, старый монах… с ума я сошел, чтобы поддаваться внушению?

Все эти воспоминания – просто арсенал из бесконечного количества исторических романов; жизнь одна – та, которую я так нелепо теряю.

– Будь проклята прошедшая жизнь! – крикнул я, не стараясь удержать голос. – Я не хочу о ней помнить, если она была, не хочу за нее платить ни полушки. Все ее счета оплачены. Я вижу, вы просто не можете ничего. Вся ваша власть – химера, пустой набор слов. Даже совета вы дать не в силах, когда наступает тяжелый час. Что же, – кончил я уже тихо, – оставим эту тему.

Огромные глаза, которые меня всегда манили и пугали, были совсем близко от моих.

– Вы просите у меня то, чего я не могу и не хочу вам дать, – сказал тихий, но ясный голос. – «Так она говорила тот раз, во сне», – мелькнуло у меня в голове. – Но всё то, от чего вы отказываетесь, я могла бы вам дать: власть, богатство, силу расплатиться злом и добром со всеми, с кем захотите. Если вы окончательно откажетесь от нее… а она, всё равно, никогда не будет вашей… и если хватит мужества в вашей груди…

Бешенство, какое я испытывал всего несколько раз в жизни, от которого весь мир заволакивается красным светом, все мускулы в вихре нервной силы могут сделать в десять раз больше обычного, и сердце толкает одному идти на войско врагов, охватило меня. Бешенство, которое даже вернуло мне хладнокровие и от которого мой голос звучал ровно и сдержанно, словно откуда-то издалека.

– Лучше смерть от любви к ней, чем счастье с первой красавицей мира. Кроме нее, мне не надо никого и ничего на свете. Но кроме, как за ее любовь, ни за что иное в подлунной я не стану рисковать душой; спасибо за доверие, но этот путь не для меня. От него пахнет серой. Господь да простит мне мои грехи и ошибки; да будет Его милосердие со мной, если не в здешней, то хоть в будущей жизни.

Наступило тягостное молчание.

Я хотел бы вернуть свои слова. За что я обидел девушку, которая по-своему желала мне добра, вся вина которой, может быть, в чрезмерной и ложно направленной экзальтации и живости воображения?

Наше прощание было холодным. Их дверь мне больше никогда не раскрывалась. Единственный раз мне пришлось еще встретиться с Лидией Сергеевной года через два, по поводу самоубийства ее подруги Елены. Я поймал ее у выхода из ее квартиры, и мы говорили по дороге. Следуя за ней, я очутился за городом и среди улиц, которые мне казались неизвестными, хотя этот район предместья был для меня привычным. Повсюду было темно, ни звука, ни огонька; только шуршали листья и свистел ветер поздней осени. И вдруг из-за какого-то поворота мы сразу вышли к громадному, ярко освещенному зданию. Лидия Сергеевна вежливо со мной простилась и вошла…

Я поколебался уходить: любопытно, что это за дом? Но вынырнувший из подъезда черный карлик с таким злобным подозрением повернул ко мне свои белки, что я почти невольным движением свернул за угол, сделал десяток шагов… и потом, как ни старался, не мог вернуться на прежнее место…

Кругом всё спало, не проходило ни души, и я почти отчаялся найти дорогу домой, как вдруг, точно волшебством, уперся прямо в бараки парижской выставки, которые, я бы подумал, были от меня отделены несколькими километрами.

Много раз потом, гуляя в этих местах, я пытался отыскать ясно запомнившийся мне большой дом, горевший в ту ночь сотнями огней, как на иллюминации. Нигде в Ванве, Исси-де-Мулино или Малахове мне не попадалось похожего здания.

Руки из пустоты

Мирозданием раздвинут,

Хаос мстительный не спит…

А. К. Толстой, «Дон Жуан»

– Здравствуйте, профессор.

– А! Мой дорогой Ле Генн! Какой добрый ветер вас приносит? Но садитесь, садитесь же. Хотите, я распоряжусь, чтобы принесли чаю?

– Благодарю вас, друг мой. Сперва давайте поговорим о делах. Да… а дело-то состоит в том, что я желал бы знать, в каком, положении больной, которого к вам доставили в пятницу.

– Номер 38? По правде говоря, я еще не могу сказать вам ничего окончательного. Этот случай нельзя назвать простым. Пациент, доктор Ферран, был довольно хорошо известен в своем кругу, но не широкой публике. Он работал над опытами, кажется, в высокой степени любопытными, в области химии и психологии… в весьма специальной сфере.

– Да, я в курсе его изысканий.

– Так? Что до меня, я о них имею самое общее представление, и они меня главным образом занимают с точки зрения того, как они могли отразиться на состоянии больного. Первое предположение, естественно напрашивающееся, для объяснения тяжелой нервной депрессии и мании преследования, которыми страдает Ферран, это – искать корней в остром переутомлении. К этому близко и другое, высказанное моим помощником, мнение, что он испытал сильный моральный шок, проще говоря, был чем-либо испуган во время своих экспериментов; или, возможно, пережил серьезное разочарование, убедился, что его труд пропал даром и не дал никаких ценных результатов.

Профессор Морэн на минуту остановился. Ле Генн с живым интересом ждал продолжения.

– У меня, однако, возникла другая гипотеза, которая, впрочем, пока еще ничем не доказана, – снова начал затем психиатр. – Мне думается: не является ли причиной недуга какое-либо химическое средство, которое доктор Ферран умышленно или непроизвольно принимал при своих опытах? Это могли бы быть, скажем, пары или вещество, проникающее через кожу, но, еще скорее, он мог нарочно поглощать определенный препарат, стремясь выяснить его действие на организм… и злоупотребил им, не рассчитав свои силы. Конечно, я сделал всё для исследования его желудка, крови, функций… и признаться, пока, хотя признаки и недостоверны, они скорее поддерживают меня в данном направлении. Следовало бы хорошенько обследовать его лабораторию…

– Вы правы, профессор. Но между тем я хочу посмотреть самого больного. У вас не будет возражений?

– Конечно же нет, мой милый инспектор. Угодно вам, чтобы я вас проводил?

– Если это вас не стеснит.

* * *

Худощавый коренастый мужчина с густой щеткой жестких волос, бывших прежде черными, но сейчас от проступившей в них седины принявших какой-то железный отблеск, сидел на койке, сцепив кисти рук у себя на коленях. Его лицо, с квадратным подбородком, острым носом и тонкими губами, было, вероятно, умным и волевым в обычное время, но сейчас на нем читались такие растерянность и страдание, что Ле Генн невольно подумал, что именно подобное выражение ждешь встретить у заключенного в камере для умалишенных.

– Мне очень неприятно вас беспокоить, доктор, – осторожно начал, когда они остались вдвоем, посетитель, на которого, казалось, больной не обратил никакого внимания, – в момент, когда вы нездоровы и нуждаетесь в отдыхе. Я надеюсь, однако, что вы меня извините: я прихожу по поручению начальства, как чиновник…

Ле Генн протянул было свою визитную карточку, но Анри Ферран только скользнул по ней безучастным взглядом, не изменяя позы.

– Министерство внутренних дел, – продолжал инспектор, – чрезвычайно заинтересовано теми исследованиями, которые вы вели, и придает им особое значение, считая, что они могут явиться фактором, имеющим сыграть важную роль в жизни страны.

На этот раз больной поднял на сыщика глаза, в которых отразилось мучительное томление.

– Мне поручено просить вас изложить, хотя бы в общих чертах, суть ваших работ и основные результаты, которых вы достигли. Я уверен, что вы, как лояльный гражданин и патриот, не откажетесь поделиться со мною вашими открытиями, тем более, что я уполномочен вам гарантировать полный секрет и обещать поддержку правительства для ваших дальнейших научных поисков.

Ученый заломил руки, и его лицо болезненно исказилось.

– Все совершенно бесполезно, – отозвался он глухим голосом. – Вполне бесполезно… Мои опыты оказались успешны; о, более успешны, чем я бы желал! Я открыл нечто потрясающее… нечто страшное… Но какой прок сообщать об этом публике, человечеству, хотя бы специалистам и правителям? Сообщать о кошмарной, неумолимой опасности, нависшей над нами, сторожащей нас на каждом шагу и против которой мы всё равно не в силах бороться? Пусть лучше никто ничего не знает; зачем отнимать у людей возможность хотя бы короткие дни прожить весело и спокойно? Пусть лучше я один буду посвящен в тайну, буду нести гнет ужаса за весь мир… Тем более, что – как знать? – быть может, пройдут еще и годы, и десятки лет, пока мы подвергнемся их нападению.

Ле Генн слушал с напряженным вниманием, тщетно усиливаясь понять.

– Но, послушайте, доктор, – рискнул он наконец, видя, что Ферран остановился, – насколько бы ни была серьезна та угроза для человечества, о которой вы говорите, не лучше ли раскрыть на нее глаза, если не всем, то авангарду людского рода, по меньшей мере? Ведь с какими трудностями человек ни справлялся за время своего существования на земле! Кто скажет? Может быть, и теперь, мужественно взглянув в лицо предстоящему испытанию, мы найдем способ его отвести…

Слова инспектора, видимо, произвели большое впечатление на доктора Феррана, который сделал несколько судорожных движений, и затем решительно нагнулся вперед, в направлении к своему собеседнику, и заговорил, понизив голос почти до шепота, быстро и почти не делая пауз:

– Пожалуй, что вы и правы. Лучше будет, если я вам всё расскажу и сниму с плеч ответственность. Она для меня одного слишком тяжела. Вообразите себе, – пока оставлю в стороне способ, – что я установил, что рядом, бок-о-бок с нашим миром, существует иной, незримый нам, но отделенный от нас лишь тонкой, хрупкой стенкой, подобной стеклу или слюде. И за ней обитают чудовища более отвратительные и свирепые, чем всё, что мы знаем на нашей планете, более неумолимые, чем самые кровожадные дикари, и в то же время одаренные большей интеллектуальной мощью, чем все наши мудрецы, и обладающие культурой, значительно высшей, и значительно более древней, чем наша… Покамест, они не хотят вмешиваться в наши дела – а они-то нас знают, и за нами следят! Но в любой момент их намерения могут перемениться, и тогда… о тогда…

Ферран вдруг вскочил с койки, и его руки нервным движением протянулись вверх, потом постепенно опустились, Ле Генн почувствовал с нетерпимой ясностью, что он ощупывал пальцами стену, словно бы тянувшуюся наискосок через комнату, подобно наклонной крышке мансарды. Он с внутренней дрожью на миг интуитивно ощутил, что под ногтями больного скрипнула тонкая материя, похожая на целлюлозную пленку.

– «Четвертое измерение»?.. Вогнутое пространство?.. – шевельнулось у него в мозгу. – Но ведь это в совсем другом смысле!

Между тем Ферран распрямился во весь рост, его лицо словно бы просветлело, и он снова повернулся к своему гостю.

– Да, я должен вам всё рассказать, передать вам формулу моего состава и способ его употребления. Вы вернули мне веру в человеческий гений: надо, чтобы было сделано всё для защиты нашей расы и нашей культуры… И моя обязанность поведать обо всем, что я узнал, как можно скорее, пока не поздно: иначе они постараются мне помешать… Ведь они за мною, за нами всеми, непрестанно следят… Слушайте же: в основу моего изобретения легла работа над химическим анализом элемента, которому в науке дано имя…

Что произошло затем? Всю дальнейшую жизнь Ле Генн не мог не только связно рассказать, но даже и явственно вспомнить…

Он вдруг увидел, как откуда-то из пустоты, из пространства, словно сквозь два отверстия в прозрачной бумаге, в холсте кулис, просунулись две гигантских черных руки, и их толстые пальцы сжались вокруг горла Феррана, речь которого прервалась в леденящем хрипении нестерпимой физической боли и нечеловеческого испуга…

Инспектор сорвался со стула и бросился ему на помощь. Но в тот же миг его отшвырнуло назад точно бы волной воздуха, как бывает при разрыве снаряда, или при яростном урагане… Бретонец упал, больно ударившись головой об стену и затем об пол.

В глазах у него помутилось от дурноты, но он видел всё же, как тело Феррана приподнялось на несколько шагов от земли и корчилось короткие мгновения в последней агонии, а потом тяжело, как мешок, свалилось на паркет…

В ту же минуту дверь распахнулась, и в комнату вбежали профессор Морэн и его ассистент…

Первый же взгляд сказал им, что все попытки вернуть к жизни Феррана были бы напрасны; у него были сломлены шейные позвонки, но он еще до того умер, очевидно от удушья, а возможно, и от разрыва сердца…

Что до Ле Генна, он через пару минут вполне пришел в себя. Все трое могли еще заметить в центре комнаты странное движение воздуха и что-то похожее на клубящийся туман, который, впрочем, быстро рассеялся, и странный, замораживающий холод, тоже, однако, уступивший место нормальной температуре, да еще какой-то неопределенный, ни на что непохожий запах, растворившийся постепенно в воздухе…

Таким образом министерство осталось в неведении относительно практических достижений доктора Феррана в его странных исследованиях. Были бы шансы допытаться до истины, разбираясь в рукописях и материалах в лаборатории, где он работал, но там произошла не совсем понятная катастрофа, и взрыв уничтожил всё, что могло бы помочь следствию. Эксперты высказали предположение, что при опечатании помещения в нем остались вещества, подвергавшиеся какому-то опыту, и следствием реакции, продолжавшейся несколько дней, и явилась эта катастрофа.

Любовь мертвеца

Amar después-de la muerte.

Pedro Calderon de la Barca[22]

Я возвращался домой последним метро. Поезд был почти пуст, особенно к концу пути, и я оставался единственным пассажиром в своем вагоне. Поэтому мое внимание невольно остановилось на девушке, которая вошла на одной из последних станций и, не взглянув на меня, села в противоположном углу.

Ей могло быть года двадцать два. Я сразу припомнил эту стройную фигуру, этот нежный овал лица. Года два тому назад одни мои знакомые, очень милая молодая пара, которые позже уехали в Америку, представили меня ей на каком-то балу. Мы обменялись всего двумя-тремя словами, и с тех пор я ее больше не встречал. Однако ее имя и фамилия сохранились где-то в глубине моего сознания.

При обычных условиях я не позволил бы себе напомнить моей случайной спутнице о своем знакомстве, слишком беглом и уже далеком. Ничто на свете не могло бы меня испугать больше, чем мысль, что меня примут за не в меру назойливого ловеласа. Но, кидая на нее время от времени взгляд, я всё больше чувствовал, что она находится во власти тяжелых переживаний – горя, заботы или страха, – целиком ее поглощающих и застилающих окружающий мир. Она сидела неподвижно, склонив голову на грудь, так, что волна темно-каштановых волос падала вперед на высокий лоб, опустив глаза, длинные ресницы которых кидали тень на побледневшие щеки; тонкие, нервные черты ее лица казались скованными глубокой задумчивостью. Конечно, беспокоить человека в такие моменты неделикатно… но, с другой стороны, не бывает ли иногда участие, от кого бы оно ни исходило, драгоценно именно тогда, когда нас мучит какой-либо тяжелый и неразрешимый вопрос, как это, видимо, было с моей попутчицей?

Поколебавшись несколько минут, я сделал над собой усилие, пересек вагон и поклонился.

– Извините меня… Мне кажется, меня с вами когда-то познакомили Черняковы.

Девушка подняла на меня взгляд; по ее губам скользнула бледная улыбка.

– Да, как же, я вас помню. Как они поживают, Черняков и его жена? Давно ли вы имели от них известия?

Я опустился на сидение напротив нее, и некоторое время наш разговор вращался вокруг общих знакомых. Как только этот сюжет был исчерпан, я сказал:

– У вас неважный вид, Елена Георгиевна. Вы похудели и побледнели за то время, что я вас не видел. Вы переутомились? Или были нездоровы?

– Нет, это не усталость и не болезнь… это другое, – ответила она словно рассеянно и на мгновение замолчала, как будто ее мысли унеслись куда-то далеко. Потом она внезапно подняла на меня синие и лучистые глаза; в их глубине я прочел страдание, от которого по моему собственному сердцу струей прошла боль.

– Вам не покажется странным, – продолжала она, словно принимая внезапное решение, – если я расскажу вам одну историю?

– Ничуть, – ответил я ровным тоном. – Мне самому несколько раз в жизни случалось рассказывать о себе, своих мыслях и интимной жизни людям, случайно встреченным в дороге, чужим и незнакомым… рассказывать так откровенно, как я не мог бы никому из близких… И всегда после этого я чувствовал большое облегчение. Поверьте, я сохраню в секрете всё, о чем бы ни шла речь, и, если смогу, с удовольствием вам помогу.

Елена помолчала мгновение, а затем, вместо рассказа, задала мне вопрос, прямой и быстрый, как удар ножа.

– Вы были знакомы с Рахмановым?

– Да, – отозвался я, не задумываясь. – Среди людей, активно участвующих в политической работе, молодых и энергичных не так много, и с большинством из них мне приходилось встречаться. Мы с ним даже были друзьями. Правда, последнее время он отошел от политики и словно замкнулся в себе; мы виделись реже и отдалились один от другого… Конечно, если бы я знал тогда… Но его самоубийство было для меня совершенной неожиданностью.

Вдруг я почувствовал, что вся кровь бросилась мне в лицо; попытался удержаться – и покраснел еще больше. Я вспомнил слухи, что Рахманов покончил с собой из-за несчастной любви… никто не мог назвать точно женщину, бывшую причиной его смерти, но сейчас я внезапно понял, что она сидит напротив меня… хуже того – она отгадала все мои мысли…

По счастью для меня, поезд остановился; за окном в электрическом свете тянулась длинная и пустая площадка конечной станции. Мы вышли. Казалось естественным, чтобы я проводил Елену Георгиевну. Наверху лестницы нам навстречу пахнул сырой осенний ветер, со свистом несший вдоль широкого бульвара пожелтевшие листья. Довольно долго мы оба молчали, и лишь когда мы уже повернули вбок, в узкую и извилистую полутемную улицу, я собрался с духом возобновить разговор.

– Поверьте, я понимаю, Елена Георгиевна, как вам тяжело, но вы не должны слишком мучить себя… Ведь в конце концов вам совершенно не в чем себя упрекнуть. Нельзя себя принудить, и если вы не могли его полюбить…

– Я не говорю, что я не могла, – ее голос прозвучал глухо, словно издалека; она шла рядом со мною, но только когда мы проходили мимо одного из редких фонарей, я различал во мраке бледное лицо, на котором были видны сейчас не столько страдание, как усталость и задумчивость.

– Меня пугала его любовь, ее сила… Я чувствовала, что он живет мной одной, что я стала для него всем миром… и мне было страшно принять его любовь… мне казалось, что он потребует от меня слишком много… А вот в то же время другие могут любить весело и без усилия… тогда мне казалось, что мне больше нравится другой, на которого мне теперь и смотреть не хочется.

– Женщины всегда предпочитают самого ничтожного из своих поклонников, и того, кто любит их меньше всех, – не сумел я удержаться от горькой фразы и пожалел о ней, почувствовав дрожь, которая прошла по тонкой фигуре возле меня. Но Елена продолжала свой рассказ, словно не слушая меня.

– Теперь, после его смерти, я чувствую, что я его любила, что я только одного его и могла любить. Вот уже два месяца, а я только и могу думать о нем, день и ночь вспоминать каждое его слово, каждое движение… Мне кажется, что он всё время около меня, и жизнь для меня всё больше теряет смысл без него…

Ее голос звучал однотонно, будто она говорила во сне, будто она обращалась к самой себе и ей было безразлично, слушает ли ее кто-нибудь или нет.

– Что же делать, – сказал я почти резко, – теперь единственное, что вы можете для него сделать, это помолиться за его душу. А вообще, вам просто надо сбросить с себя такие настроения… постарались бы, в конце концов, развлекаться, или сосредоточились бы на какой-нибудь работе.

– Я пробовала, – отозвалась Елена тем же тоном, – пробовала всё… Но я могу молиться только губами, не сердцем… я в эти минуты вижу его перед собой, думаю, как мы могли бы быть счастливы, если бы… если бы всё случилось иначе… и меня охватывает отчаяние, гнев… бесполезный, бессильный. Нет, какая уж тут молитва… А развлекаться… мне на балу чудится, будто я смотрю на всех издалека, из другого мира… из могилы… нет, я попыталась один раз себя принудить веселиться, и больше не буду. Быть одной всё же легче… Но это еще не всё, – вдруг перебила она себя, словно возвращаясь к сознанию, – я хотела вам рассказать другое.

На мгновение она замолчала, словно споткнувшись о невидимое препятствие, потом продолжала:

– Я была сегодня у одного человека… о нем говорят, что он колдун. У меня есть подруга, она давно мне про него рассказывала, но я никогда не хотела к нему пойти… потому что я считала, что всё это или обман, или грех и что-то скверное… Но теперь мне показалось, что он сумеет мне что-нибудь посоветовать.

– Боже мой! – воскликнул я, – этого еще не хватало! Обращаться к какому-то шарлатану! Да неужели вы, с вашим образованием и воспитанием, можете верить в такую чушь?

– Он не произвел на меня впечатления шарлатана. Трудно мне рассказать… Нас провели в его кабинет… он встал из-за стола нам навстречу… мужчина лет сорока, среднего роста, смуглый, черные волосы, с сединой… Глаза… Это, кажется, у Тургенева у кого-то из героев «колючий» взгляд? Не враждебный, но словно проходящий насквозь. Он ни о чем меня не спросил, взглянул мне бегло на руки и нахмурился (я знаю, что у меня короткая линия жизни: это мне уже не раз говорили гадалки), посмотрел мне в глаза… и так взглянул, будто кто-то стоит за мною… по его лицу что-то прошло, словно страх; он сделал даже шаг назад, и потом сказал… Он какой-то левантинец и по-французски говорит хотя и ясно, но со странными оборотами, иногда употребляя не совсем обычные слова… Он сказал: «Я вижу, что с вами происходит нечто страшное, но мне невозможно вам помочь. Чтобы вырваться от той власти, какая над вами, нужно большое усилие с вашей стороны, или помощь человека, который бы вас любил больше жизни… или священника, человека святой жизни… Молитесь – это лучшее для вас»… Я внутренне удивилась: какой он колдун, если советует молиться? Он, наверное, угадал мои мысли, и на них ответил: «Я – вне религии, но не против нее – смотрите, вы видите эту книгу?» – Я заметила на столе Евангелие. – «Откройте и прочтите, что вам выйдет». Я открыла и прочла: «Соблазны должны войти в этот мир, но горе тому, через кого они входят». «Но зачем гадать по этой книге? – продолжал левантинец. – К чему вмешивать ее в наши мелкие и суетные дела и страсти? Есть иной путь. Всякое вдохновение от Бога: поэт – тот же пророк. Сегодня ночью раскройте книгу любого поэта: до трех раз вы получите ответ на ваш вопрос о том, что с вами происходит. А потом действуйте, как сердце вам подскажет». Он отказался взять от меня деньги, хотя вообще их берет, и мне показалось, что он боялся коснуться того, что шло от меня, и ему хотелось поскорее со мной проститься. Я сейчас от него: вы поймете сами, что на душе у меня неспокойно.

В голосе ее звучало мучительное томление, и мне сделалось нестерпимо жалко эту девушку, которая очутилась перед лицом роковых вопросов. В непроизвольном порыве я взял ее под руку.

– Елена Георгиевна, вы не должны думать обо всей этой ерунде. Надо отдохнуть, стряхнуть с себя такие мысли, и вы увидите, что скоро всё пройдет, как дурной сон, и вы будете снова здоровы и счастливы. Жизнь быстро вас утешит, если вы оставите этот дурман; пусть он рассеется, как гнилой туман с болота…

Моя спутница вдруг остановилась и высвободила руку.

– Вот мой дом. Мы пришли.

Я растерянно стал бормотать слова прощания, но она меня удержала.

– Зайдите ко мне.

– Но удобно ли в такой час?

– Я живу с матерью, и она теперь работает ночью, а соседи не будут знать, да им и всё равно. Поверьте, что мне сейчас ничего не может быть хуже, как остаться одной. Посидите со мной несколько минут: мне так будет легче.

Я не возражал больше, и мы вошли. Повернувшись к двери налево от главного входа, Елена Георгиевна щелкнула ключом, потом выключателем, и провела меня в изящную комнату, обставленную несколько лучше среднего эмигрантского уровня. Я сел на диван около маленького круглого столика, хозяйка – напротив меня. Она достала из ящика письменного стола коробку папирос, предложила мне, нервно закурила сама, глубоко затягиваясь; через несколько минут ее рука потянулась к полочке с книгами у стены, рядом с нами.

– Я хочу попробовать, – сказала она таким тоном, что я понял бесполезность ее отговаривать. – Вот на этой полке у меня собраны одни русские поэты; на той, ниже – иностранные. Посмотрим, что они мне скажут.

Она раскрыла книгу и начала читать; с первой строки ее лицо побледнело, и голос задрожал:

Пускай холодною землею

Засыпан я,

О, друг, всегда, везде с тобою

Душа моя…[23]

– Это страшно! – прошептала девушка, словно обращаясь к самой себе.

Я постарался рассмеяться самым натуральным образом.

– Дорогая Елена Георгиевна, если вы берете Лермонтова, вы всегда должны быть готовы к романтическим излияниям в этом роде. У него ведь на каждом шагу и Демон, и Ангел Смерти, и Азраил… и Черный Монах… и кинжал, и отрубленные головы… и слова, которые «текут холодным ядом»… Решительно, вам еще выпало довольно скромное место. А если бы вы гадали по поэту повеселей, смысл предсказания оказался бы совсем иной.

Казалось, мои слова произвели на Елену некоторое впечатление. Она задумалась, потом сказала:

– Возьмите сами с полки любую книгу наугад, раскройте и дайте мне.

Под ее внимательным взглядом я выбрал небольшого формата томик. Протягивая его ей, я заметил на корешке надпись: «Полежаев». Глухо, словно издали, словно против воли, но со странной выразительностью прозвучал голос Елены:

Кто видел образ мертвеца,

Который демонскою силой,

Враждуя с хладною могилой,

Живет и страждет без конца?

В час полуночи молчаливой

При свете сумрачном луны,

Из подземельной стороны

Исходит призрак боязливый,

Бледно, как саван роковой,

Чело отверженца природы,

И неестественной свободы

Ужасен вид полуживой[24].

Струйка леденящего холода, словно снеговая вода, пробежала по моему позвоночнику; мне вдруг почудилось, что в комнате потемнело и контуры всех вещей заволоклись дымом; какое-то затхлое дыхание ощутимо повеяло передо мной. Елена взглянула на меня, будто ожидая новых успокоений, но у меня язык просто не поворачивался; наступившее молчание стало невыразимо тягостным.

– Ну вот, я возьму на этот раз Пушкина; он один из самых светлых и бодрых поэтов на свете… и из самых лучших… увидим его ответ на мои вопросы…

Большой фолиант, уютный, таящий в себе память тысяч любовных прикасаний, тихо лег на столик, покрыв его наполовину. Решительным жестом Елена распахнула книгу:

О, если правда, что в ночи,

Когда покоятся живые,

И с неба лунные лучи

Скользят на камни гробовые

О, если правда, что тогда

Пустеют тихие могилы –

Я тень зову, я жду Леилы:

«Ко мне, мой друг, сюда, сюда!»[25]

Я не сразу решился поднять глаза на Елену; должен признаться, меня пугало различить на этих живых, непрестанно меняющихся чертах, к игре которых я уже привык, выражение отчаяния, выражение человека, кому прочли смертный приговор; самое скверное, это что я не находил больше никаких аргументов к опровержению этого дикого гадания. Когда же я все-таки посмотрел на нее, я увидел совсем другое, пожалуй, худшее; унылый, спокойный взгляд, в котором пробивалось непонятное удовлетворение и полное фатализма спокойствие; можно было подумать, что она рада тому, что, наконец, все сомнения рассеяны, правда ей известна, и она знает теперь, что нужно сделать.

– Если уж допускать осмысленность подобных предсказаний, давайте и я попробую, – прервал я молчание, придавая своим интонациям, насколько мог, бодрый характер и придвигая к себе Пушкина. – Только у меня, по правде сказать, личной жизни почти нет: она вся сплетается с политической борьбой. Посмотрим, сумеет ли мне Александр Сергеевич что-нибудь сообщить на этот счет!

Я перевернул несколько страниц, выбрал одну из них, бросив наугад взгляд, и мое внимание остановилось на строках:

Товарищ верь! Взойдет она,

Заря пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна…[26]

На этот раз я улыбнулся вполне искренно.

– Теперь вы можете убедиться, Елена Георгиевна, насколько нелепо значение, которое мы придаем этой глупой забаве. Мне, монархисту, выходят слова об «обломках самовластья». Смешнее, более некстати, право, уже ничего не может и быть.

Но Елена покачала головой, серьезно и задумчиво.

– В наши дни, да еще среди нас, эмигрантов, если говорится о самовластье, без труда угадывают, о каком. Я рада за вас, и вообще рада: лучше предсказания, пожалуй, не придумаешь на заказ. Однако, если уж на то пошло, загадайте о вашей личной судьбе.

Для разнообразия я вытащил с нижней полочки маленький томик Альфреда де Виньи[27] в элегантном черном переплете.

Мне попалась «Смерть волка»:

Le loup le quitte alors et puis il nous regarde.

Les couteaux lui restaient au fanc jusqu’à la garde,

Le clouaient au gazon tout baigné dans son sang;

Nos fusils l’entouraient en sinistre croissant.

Il nous regarde encore, ensuite il se recouche,

Tout en léchant le sang répandu sur sa bouche,

Et, sans daigner savoir comment il a péri,

Refermant ses grands yeux, meurt sans jeter un cri[28].

– Что же, – проговорил я после короткой тишины, поддаваясь обаянию несравненных александрийских строф, – это уже не предсказание, это совет… И совет подходящий. Да, я желал бы умереть так, стиснув зубы, как волк, в непреклонном бою, не убегая и не прося пощады…

Во взгляде Елены мелькнуло сочувствие; потом она медленно, словно нехотя, поднялась и протянула мне руку.

– Уже поздно; вам надо отдохнуть, да и мне тоже. Спасибо вам: мне приятно иметь подле себя друга в эти минуты: без вас мне было бы куда тяжелей. – Она сказала это тепло и по-товарищески, и в ее зрачках замерцал на мгновение мягкий свет.

Может быть, мне не следовало уходить. Если бы я остался еще с нею, многое могло бы измениться, и моя душа не знала бы теперь тех мучительных упреков, какие мне часто мешают спать по ночам. Но как я мог? Правда, в тот миг, кода я сжал в руке ее холодные тонкие пальцы, мною овладела такая безумная жалость и нежность к этой бледной синеокой девочке, что я с трудом подавил в себе желание взять ее в объятия, приласкать, как ребенка, поклясться ей, что моя любовь защитит ее от любого наваждения, не допустит никаких призраков до нее дотронуться, хотя бы все адские силы на меня восстали, что я заставлю ее забыть обо всем, и вырву ее у нее самой… Но мы все привыкли откладывать вещи на завтра. Разве я знал, что этого завтра не будет?

* * *

Только что прошедший дождь освежил воздух, и я жадно втягивал его в легкие, словно вырвавшись из удушливой атмосферы; огоньки фонарей весело искрились в десятках луж на асфальте; вид глухого парижского тупика представился мне почему-то сказочно-прекрасным, будто я вернулся к жизни, выйдя из могилы; было сыро и холодно, но от ходьбы я быстро согрелся…

На следующий день, лишь только я позвонил у подъезда Елены, возбужденная консьержка мне сообщила, что ее уже нет в живых, и словоохотливо засыпала меня подробностями.

Помню, я слушал ее пораженный, прислонившись к стене, не в силах вымолвить звука… Мать, вернувшись с работы, нашла Елену мертвой в постели; около нее на столике флакон снотворного, чрезмерную дозу которого она приняла…

Инцидент наделал шуму и попал даже во французские газеты, где фигурировал под заголовком: «Несчастный случай или самоубийство?». Конечно, я скорее склонен думать, что это было самоубийство. Хотя иногда в мой мозг закрадывается сомнение: она ли сама пожелала уйти к своему страшному возлюбленному, или его рука, протянутая из неведомых пространств иного света, прикоснулась к стакану у ее изголовья?

Хранитель

Cave ne eas![29]

В тот час, когда все улицы Парижа внезапно заполняются человеческой массой, непрерывным потоком льющейся из дверей различных учреждений, – в полдень, или, чтобы быть точным, в десять минут первого одного ясного и жаркого весеннего дня, на площадь Конкорд вышел из конторы общества «Эклэр Пюблисите» худощавый молодой человек среднего роста. Его лицо с черными живыми глазами было если не красивым, то привлекательным, но в этот момент на нем лежал отпечаток какой-то растерянности и нервности, выдававшей себя невольными движениями заложенных за спину тонких пальцев его рук и взглядом, которым он бродил по мостовой, низко опустив на грудь темно-русую голову.

Он весь вздрогнул, когда его внезапно окликнули по фамилии, и, подняв голову, с удивлением смерил глазами высокого светловолосого мужчину, остановившегося напротив него.

– Простите меня, мсье де Серпиньи, – учтиво сказал незнакомец, – инспектор Ле Генн из «Сюрте Насиональ»[30]. Мне хотелось бы с вами поговорить. Неприятно занимать время вашего обеденного перерыва… Но, может быть, мы могли бы пообедать вместе в вашем обычном кафе? Или это вас стеснит?

По лицу Серпиньи на протяжении секунды прошла целая гамма чувств: изумление, испуг, вызов…

– Если разговор короткий… я думаю, что так? Зайдем в сад и там, на скамье, мы сможем беседовать не стесняясь, без свидетелей.

Через несколько минут они расположились в тени, на террасе Тюльерийского сада, высоко поднимающейся над улицей Риволи и безлюдными в этот час усыпанными гравием дорожками. Широкая площадка была пуста, лишь в отдалении одинокая старушка прогуливала двух собак…

– Итак, чем могу служить? – с недоверием и настороженностью, смешанными с любопытством, спросил молодой человек.

Его собеседник слегка склонил голову.

– Я надеюсь, вы извините меня, если некоторые из моих вопросов покажутся вам нескромными. Заверяю вас, вы в дальнейшем увидите, что я имею серьезные основания вам их задавать. Знакомы ли вы с мсье Анри Ламаром, архитектором?

– Да, сударь, несколько лет. Почему вас это интересует?

– Это имеет некоторое значение для последующего. Некоторое время тому назад вы представили мсье Ламару и его дочери некоего мсье Эдмона Берже, вашего товарища по лицею. Если я не заблуждаюсь, однако, мсье Берже никогда не был вашим близким другом… – в тоне инспектора прозвучал вежливый вопрос.

– Поскольку вы знаете, я не вижу нужды скрывать, что никогда не любил особенно Берже. Еще подростком, когда мы встретились с ним в лицее Мишле, он был плохим товарищем, всегда страшно самоуверенным и эгоистичным… Так это о нем вы хотите разузнать? За ним есть что-нибудь?

– Нет. Но вы, кажется, имели основания пожалеть, что ввели его в дом Ламаров?

Серпиньи поколебался; кровь на мгновение бросилась ему в лицо; потом он тряхнул головой и ответил прямо, почти резко:

– Имел. Я сделал серьезную ошибку. Он несколько раз ставил меня в неприятное положение, стараясь сделать меня смешным в глазах Габриэли, пользуясь тем, что я не всегда мог сдержать свое раздражение по поводу его шуток. А перед ее отцом… Он ловко подчеркнул мою материальную необеспеченность; хотя это далеко не правда: я как раз скоро получу повышение по службе, и он знает, что рано или поздно ко мне перейдет имение моего дяди в Пуату… Хотя всё это не имеет отношения к делу.

– Больше, чем вы думаете. Несмотря на все эти обстоятельства, вы сохранили внешне приятельские отношения с Эдмоном Берже, и недавно вы предложили ему провести летом отпуск вместе в Бретани. В районе Керпен Ир, в Морбигане, если я не ошибаюсь?

Серпиньи не мог удержаться от жеста изумления.

– Это всё верно, но как вы могли узнать? Разговор между нами был только вчера вечером. Или сам Берже?..

– Не торопитесь с заключением. По случайному совпадению, я знаю эти места. Вы там уже бывали?

– Да, прошлым летом.

– Живописный край, хотя довольно мрачный. Особенно хороши прибрежные скалы, с их отвесными кручами, откуда открываются такие красивые виды. Но они столь же опасны, сколь привлекательны: один неверный шаг в тумане, сорвавшийся на тропинке из-под ног камень… башмак, соскользнувший на мокром от дождя граните… и неосторожный путник летит вниз, в бездну, где его труп подберут лишь через долгие часы, среди обрызганных кровью валунов отмели… если его не унесет прежде море в час отлива…

Ле Генн пристально смотрел на гравий площадки, лежавшей перед скамьей, словно избегая встретиться глазами с Серпиньи, лицо которого побелело как лист бумаги.

– Легкий толчок… И освободиться навсегда от соперника, наказать человека, поступившего низко, оскорбившего и обманувшего своего друга. Но потом? Не будет ли его тень всегда стоять между вами и счастьем? Поверьте, мсье де Серпиньи, что я больше всего думаю о вашей собственной судьбе. Больше, чем об участи Берже, – которому в моральном отношении грош цена. И больше, чем об интересах правосудия, – это ведь, в конце концов, абстракция. Но вы происходите из семьи, в которой несколько сот лет принципы чести и веры стояли всегда на первом месте. Мне не хотелось бы, чтобы вы в двадцать два года испортили навсегда жизнь одним неосторожным, но непоправимым поступком…

– Впрочем, – добавил он после короткой паузы, – я не думаю, чтобы вы это всё же сделали теперь, когда вы знаете, что действительные причины подобного несчастного случая не остались бы втайне.

Молодой человек с трудом перевел дыхание и судорожным движением стал искать в кармане папиросы, которых у него не было.

Инспектор любезно протянул ему свои, чиркнул спичку и дружески ему улыбнулся.

– Нет, я этого не сделаю, мсье Ле Генн… И… спасибо вам. Это меня вы удержали на краю пропасти. Но скажите, каким образом, откуда вы могли знать? Знать то, что я только думал, никому не раскрывая, в чем самому себе не решался признаться?

В его взгляде, устремленном на Ле Генна, читалось что-то, похожее на восхищение.

– Теперь я могу сказать вам это, мсье де Серпиньи, так как у меня есть основание думать, что вы мне поверите. И я хочу, чтобы вы знали, что я явился на этот раз только орудием в руках Провидения. Три ночи подряд мне снился один и тот же сон: я видел утесы над Морбиганским заливом и двух молодых людей на тропинке. Видел, как один из них сталкивал другого в море, и его бледное, решительное лицо прочно врезалось мне в память. Ваше лицо, Серпиньи… И когда я встретил вас у входа в метро Конкорд, месяц тому назад, я не поколебался проследить вашу дорогу – всё это часть моего ремесла – и навести справки… Вот почему я смог сделать вам предупреждение.

– Между прочим, – добавил он несколько минут спустя, – я выяснил попутно некоторые вещи о вашем приятеле Берже. Например, его связь с мадам Брейль, с которой вы тоже знакомы. Я думаю, эта история так или иначе дойдет до сведения мадемуазель Ламар. Женщины в таких случаях реагируют по-разному, но она, сколько я понимаю ее характер, отнесется к этому делу весьма сурово. Весьма вероятно, вы выйдете победителем из турнира, даже не прибегая к радикальным средствам…

Вампир

Und zu saugen seines Herzens Blut.

Johann Wolfgang Goethe, «Die Braut von Corinth»[31]

Странно, я не могу припомнить, от кого первого услышал о мадам Андриади. Я уже о ней кое-что знал, когда знакомая дама рассказала мне, что в церковь советской патриархии, на улице Петель, ходит женщина-вампир; что несколько лет назад она едва не погубила одну девушку, которую довела до нервного расстройства и которая спаслась из ее когтей лишь тем, что ушла в монастырь.

В этот период я был в наилучших отношениях с Лидией Сергеевной и, сидя через неделю или две у нее в гостиной, упомянул об этих случаях, отзываясь о них, как о явном и комичном вздоре.

Мать Лидии, Мария Борисовна, подняла на меня свои умные серые глаза, скрытые за большими очками.

– Я бы не решилась говорить так определенно, – сказала она. – Я угадываю, кто эта женщина. Ее зовут Юлия Васильевна Андриади.

Это был первый раз, что я услышал имя, которое теперь не мог бы, как бы ни хотел, никакими усилиями вырвать из памяти.

– Не может быть, однако, чтобы она в самом деле была упырем? – спросил я, стараясь выказать больше скептицизма, чем в реальности чувствовал. Я уже несколько лет жил в Париже и в глубине души отдавал себе отчет в том, что, когда речь идет об этом городе, есть очень мало вещей, о которых твердо можно сказать, что они невозможны.

– Я этого не стану утверждать, – отозвалась Мария Борисовна, – но я знаю, что доктор Сарматов два раза делал девушке, которой касается эта история, переливание крови и что он описывал случай, как небывалый в своей практике: вся кровь меньше, чем за сутки, исчезала, и на следующий день пациентка вновь стояла на пороге смерти, так как ее жилы оказывались почти пустыми. Вампир ли она или нет, но прошло уже двадцать лет с тех пор, как я встретилась с мадам Андриади в первый раз. За эти годы я стала из молодой женщины старухой, а она совершенно не переменилась. Иногда я замечаю, что она слабеет, а потом опять вижу ее помолодевшей, здоровой и веселой. В такие дни я думаю про себя: нашла себе новую жертву. Та девушка – не единственная, кому знакомство с Юлией Васильевной не принесло добра. Было другое происшествие, с молодой француженкой; та не сумела бежать, и умерла от разрыва сердца. Во всяком случае, эта дама у нас никогда не перейдет через порог, хотя ей, видно, этого и хочется… Одно дело – найти естественное объяснение; другое – наблюдать факты, делать из них выводы и вести себя осторожно там, где грозит опасность. И вам, – добавила она, наверное прочтя в моем взгляде любопытство, – очень не советую с ней знакомиться.

В этот момент я не собирался этого знакомства искать. Позже это оказалось для меня необходимым.

* * *

Бывают знакомые, с которыми интересно поговорить о литературе, с другими о политике; бывают такие, с которыми приятно вместе развлекаться, и такие, у кого всегда можно получить хороший практический совет. И бывают такие, самые драгоценные, с которыми просто приятно побыть вместе.

От одной очень умной женщины, Натальи Николаевны Лобановой, я когда-то услышал рассуждение, сперва поразившее меня своей зловещей и циничной формой, но которое я впоследствии находил чем позже, тем более верным и глубоким.

– Мы все, – сказала она, – или вампиры, или жертвы вампиров. Почему нам порой нестерпимо тяжело с человеком, как будто не говорящим и не делающим нам ничего неприятного? Почему после иной встречи мы чувствуем себя разбитыми, почти больными? И в то же время четверть часа с другим, даже не особенно близким человеком, придают нам бодрость на целый день? Дело в том, что одни поглощают нашу жизненную энергию, а другие пополняют. Флюиды одних мы бессознательно, с жадностью пьем, другие пьют наши. Вы жалуетесь на беспричинную усталость и меланхолию: я могу вам их объяснить. Среди кого вы вращаетесь на ваших политических собраниях и заседаниях? Вокруг вас старики, почти сплошь одинокие и бездетные, близкие уже к могиле, но полные еще честолюбия и вожделений, цепко хватающиеся за жизнь. Они высасывают наши силы; вот почему вы чувствуете себя за год постаревшим на десять лет; и если вы не перемените среду, вы рискуете заболеть… если не хуже… Да, я знаю, вы скажете, что есть люди, которые взаимно приятны; что же, это случай, когда излучения одного пополняют силы другого и наоборот. Так и бывает, например, всегда при счастливой любви.

Флюиды, которые я встречал в маленькой квартирке около метро Коммерс, были для меня, должно быть, очень благоприятны. На ее пороге, от одной приветливой улыбки хозяев или вернее хозяек, у меня на душе становилось спокойно и ясно, и меня охватывало почти физическое ощущение тепла и уюта.

Надежда Андреевна была еще молодая женщина, хотя и старше меня, и принадлежала к той же единственно близкой мне среде новой эмиграции, на личном опыте изведавшей прелести советского рая и великодушие демократических держав. Но, как часто бывает среди нас, никакие затруднения не оказались для нее непреодолимыми. Не имея ни копейки, в чужой стране, не зная языка, – устроить себе бумаги, найти службу, работать целый день и всегда быть готовой поболтать и посмеяться, – всё это было ей нипочем. Старые эмигранты дивились, кто дружески, кто с завистливой враждебностью, на ее несокрушимую и веселую жизнеспособность.

Я был знаком с Надеждой Андреевной всего три года, но мне казалось, что ее дочку Любу я знал чуть ли не с колыбели. Может быть, потому, что за это время, с двенадцати до пятнадцати лет, она так сильно выросла у меня на глазах. Мне довольно было взглянуть на ее черную челку и большие и наивные глаза, чтобы скинуть с плеч все заботы и испытывать только желание шутить и дурачиться, словно я становился ее ровесником; и я мог часами безо всякой скуки слушать ее щебетание, где забавно мешались русские слова и французские, чаще всего о последних фильмах, большую часть которых она не видела, но хотела бы посмотреть. Сколько бы у меня ни лежало денег в кармане, я еще никогда не входил в эту комнату, под самой крышей ветхого старого отеля, без коробки конфет или хотя бы плитки шоколада; ни за что не хотел бы потерять удовольствие поглядеть, как всё это быстро исчезало под ее зубами.

В этот вечер мне пришла нелепая идея развлечь Надежду Андреевну и Любу страшным рассказом (обе, а Люба особенно, как почти все девушки, обожала жуткие истории), и я передал им все накопленные мной сплетни о мадам Андриади. Только встретив расширившиеся от ужаса карие глаза девочки, я спохватился, что на этот раз пересолил.

– Мама, а что, если она придет сюда? – совсем по-детски спросила Люба.

– Да неужели вы всерьез поверили в такую сказку? – поспешно откликнулся я. – Всё это я только придумал, и таких женщин вообще нет на свете, и уж конечно в Париже. Можно ли себе вообразить вампира, катающегося в метро, звонящего по телефону, ходящего в кинематограф? А знаете, по дороге к вам, я заметил афишу нового фильма с Сесиль Обри… вы его уже смотрели?

Прием подействовал, и к концу вечера я мог еще раз просмотреть альбом Любы с коллекцией всех кинозвезд обоего пола, прослушать ее план написать роман с похищениями и убийствами на каждой странице и обсудить, куда она поедет с мамой в путешествие на вырученные от издания деньги.

Только когда я был на полдороге домой, я заметил какое-то беспокойство, постепенно пробивающееся через приятное настроение, смесь веселья и нежности, которые я унес с собой с темной улочки близ Коммерс. Что это за тень омрачала мои мысли? Я взглянул внутрь себя, и вдруг мне ясно вспомнились объяснения из какого-то старого оккультного романа: «Вампир в первую очередь выбирает жертв среди тех, кто знает о его существовании и его боится. Страх, и вообще всякая постоянная мысль о нем, передается ему даже на расстоянии и служит нитью, привязывающей и ведущей к жертве: тем более, что, по странному свойству человеческой натуры, к этому страху нередко примешивается любопытство, и даже желание увидеть чудовище…»

– Надо будет поменьше читать дряни, – лениво подумал я, – начинает мне действовать на нервы. Это всё влияние Лидии Сергеевны…

* * *

Прошло больше трех недель, пока я собрался посетить Надежду Андреевну. В маленькой каморке было в этот летний день жарко, но я почувствовал, что рука Любы, которую я пожимал, непривычно холодна, и, взглянув на нее внимательнее, удивился происшедшей в ней перемене. Ее румяные щеки были бледны, как алебастр, глаза казались больше от синих теней возле них, круглое личико удлинилось, став тоньше и словно задумчивее. Но больше всего меня взволновало неуловимое выражение в ее чертах… какая-то смесь апатии, затаенного страха и покорности, скрытые в глубине, и лишь проблесками появившиеся на поверхности.

– Что! это с вашей дочкой? – спросил я у Надежды Андреевны.

На лице у той мелькнуло беспокойство, но она быстро его подавила.

– Должно быть, растет слишком быстро. Говорят, малокровие и нервы. И правда: по ночам кричит, вскакивает или не может заснуть. А я, как нарочно, сплю как сурок, особенно когда наработаюсь. Что это тебе сегодня снилось, Любочка?

– Ужасно противное… Больше всего летучие мыши снятся, а иной раз черные кошки. Но знаешь, мама, сегодня мне это не снилось: я проснулась и увидела на подоконнике большого черного кота. И так напугалась, что бросила в него книгой, и сегодня утром побежала за ней во двор и нашла ее под нашим окном.

– Откуда бы это? В отеле как будто ни у кого такого нет… С крыши из другого дома, верно. Надо, пожалуй, закрывать окна на ночь, да ведь душно… А, впрочем, чего же бояться кошек?

– Я не боюсь, только не пойму, откуда у меня на шее вот эта царапина? Третьего дня вечером не было, а утром видите, какая?

– Лучше закрывайте! – поддержал я, чувствуя, что бледнею. – Ну а вы что же, Любу послали к доктору?

– Как же, к Сарматову. Мы давно у него лечимся. И знаете – такой чудак! – что он прописал? Говорит, пусть непременно ест побольше чесноку. Уж я ее никак не могу заставить.

– Я не буду, мама! – закричала Люба. – Надо мною уже все девочки в школе смеются. Ни за что больше в рот не возьму…

Меня взяло раздумье. Насколько чеснок помогает от малокровия – я не очень хорошо знаю, но что он на Балканах и в Средней Европе считается лучшим средством для отогнания нечистой силы, это я помнил определенно. Рецепт доктора Сарматова показался мне при данных обстоятельствах весьма уместным…

– Вот что, Люба, – сказал я как мог убедительно, – докторов всегда надо слушаться. На следующей неделе я спрошу Надежду Андреевну, всё ли вы выполняли, и, если да, принесу вам коробку (самую большую, какая найдется в магазине) тех конфет, что вы больше всего любите.

– Pâtes d’amande, alors![32]

– Ладно.

Выходя от Надежды Андреевны, я задержался в темном коридоре, отломил кусочек извести там, где знал, она осыпалась, и начертил им на дверях моих друзей пентаграмму. По счастью, я хорошо помнил ее форму. Но окно? В нем-то, кажется, и опасность…

* * *

Старого доктора Сарматова я разыскал без труда. Его добрая половина эмиграции знала и любила. Я почувствовал себя сразу хорошо и просто с этим милым русским интеллигентом, напомнившим мне живо врачей, друзей отца, которые, бывало, у нас собирались за столом в годы моего детства. Представившись как старый знакомый Надежды Андреевны, я сказал, что беспокоюсь о здоровье Любы и хотел бы знать точнее, что у нее такое.

Доктор слегка пожал плечами.

– В данный момент ничего серьезного. Острое малокровие и немного нервы не в порядке. Может быть, от переходного периода; весьма вероятно, что через месяц будет здорова. С другой стороны, я не уверен, что нет какой-нибудь другой причины и не возникнет осложнений. Надо немного подождать. Пока не нахожу ничего опасного ни в легких, ни с сердцем, – и, поколебавшись, он прибавил: – перемена климата могла бы быть бесспорно полезна, да ведь трудно в наших эмигрантских условиях…

– Видите ли, доктор, – начал я невинным тоном, – я себя упрекаю за одну неосторожность, и хочу вам ее изложить. Я недавно рассказал при Любе одну историю, которая, боюсь, произвела на нее слишком сильное впечатление и могла тяжело подействовать на ее психику.

И я в подробностях передал врачу толки о мадам Андриади.

Его лицо омрачилось, как может быть бывало, когда он должен был поставить неприятный диагноз.

– Ваша неосторожность, пожалуй, серьезнее, чем вы думаете. Если бы тут вопрос был только в психической травме! Но есть и другое. Ах, не в первый раз попадается на моем пути эта Андриади…

– Будем говорить начистоту, доктор. Я не могу допустить, чтобы на моей совести остался такой страшный упрек: быть виновником, хотя бы и неумышленным, подобной трагедии. Притом эта девочка дорога мне, как если бы она была моей дочкой или сестренкой. Расскажите мне всё, что вы знаете. Так или иначе, я приму свои меры: но нам не повредит посоветоваться.

До позднего вечера сидели мы при лампе в холостяцкой квартире Сарматова: то понижая голос, то опять спокойным тоном лектора рассказывал он мне невероятные факты из своей практики; мы живо спорили над тем или иным определением в трактатах средневековых схоластов и юристов Ренессанса; обсуждали финские и румынские поверья, и всё, сплетаясь клубком, вело нас к страшным техническим деталям предстоящей тяжелой работы, от которой уклониться не позволял долг…

* * *

В обычные дни я, если уж не мог миновать улицы Петель, переходил на другую сторону, чтобы не идти рядом с квадратным зданием с надписью славянской вязью: церковь советской патриархии в моем представлении была не храмом, а капищем, и, как я говорил друзьям, я не удивился бы, увидев, что в ней на алтаре сидит Сатана и помахивает хвостом.

Но в это летнее утро, я чинно стоял там на обедне, пристально разглядывая молящихся, которых было немного. Имея ее приметы, мадам Андриади я узнал без труда. В переднем ряду стояла среднего роста женщина с платиновыми, вероятно крашеными волосами. Несколько раз она оборачивалась, и я схватывал бледное лицо с ярко красными от губной помады губами: один раз их искривила усмешка, в которой было выражение до того жестокое и зловещее, что меня передернуло.

На вид случайный наблюдатель сказал бы, что это молодящаяся дама лет под сорок, которой в удачный момент можно дать и тридцать пять, но от Сарматова и Марии Борисовны я знал, что ей, во всяком случае, не меньше шестидесяти. В ней было что-то… ненастоящее. Не парик или вставные зубы, или белила… нет, словно всё ее тело было футляр, скрывающий нечто совсем иное, о чем я невольно думал, как о холодной и скользкой змеиной чешуе, как об оскаленных челюстях вечно голодного крокодила.

На улице, недалеко от выхода из церкви, я согнулся в галантном поклоне:

– Извините меня, Юлия Васильевна. Мне бы очень хотелось с вами побеседовать по одному делу. Здесь неудобно, но если бы я мог к вам зайти…

– Пожалуйста, буду очень рада, – кровавые уста улыбались на этот раз приветливо до слащавости, но оловянный взгляд, упертый в мои зрачки, был давящим и тяжелым. Я не опустил глаз.

– Только я так поздно кончаю работу… Вы не слишком рано ложитесь?

– Наоборот, очень поздно. Завтра, часам к одиннадцати вечера, хотите? Я тоже о вас слышала, мсье Рудинский, и с удовольствием познакомлюсь с вами ближе. Я живу…

Адрес и даже расположение квартиры были мне уже известны. Я принял необходимые меры предосторожности…

* * *

Я надвинул шляпу на глаза, но улица была совершенно пустынна: дверь большого дома не была заперта, и консьерж не взглянул на меня, когда я проскользнул мимо его комнаты к лифту. Квартира мадам Андриади занимала целый этаж, и никакие соседи не могли слышать моего звонка.

Она открыла мне сама: я знал, что горничная не остается на ночь. Под любезной маской я прочел не радость, а торжество: ликование дьявола, вцепляющегося в беззащитную добычу…

Мы прошли несколько комнат, причудливо и довольно безвкусно убранных: аквариумы, статуэтки, ковры, тигровая шкура на полу… со стен смотрели маски монгольских злых духов, скалил зубы чудовищный бог смерти Кала Нага, плясала на большом панно кровожадная Кали в ожерелье из черепов…

– Садитесь и расскажите, чем я могу быть вам полезна, – улыбалась хозяйка. – Позвольте вам налить вина. Правда, какого оно красивого цвета?

В бокале пурпурная жидкость казалась кровью.

Я не мог отказаться: ледяная влага перехватила мне дыхание, потом обожгла, как расплавленная медь, но хозяйка налила себе из той же бутылки и медленно отпивала, глядя, как преломляются лучи света о рубиновую поверхность жидкости.

В моей левой руке был пакет, похожий на свернутый чертеж. Я положил его на буфет, извиняясь, что работаю по вечерам в чертежной конторе, и не имел возможности зайти домой; затем начал плести длинную историю о том, как много о ней слышал, как меня интересовали ее познания в оккультных науках, за пределами доступного простому смертному, как много мне могло бы дать знакомство с нею…

– Но я не отнимаю у вас времени? Может быть, вы могли бы провести его приятнее, чем слушая мои просьбы и вопросы? – перебил я сам себя через некоторое время.

– Нет, я не жалею для вас времени. Если бы не вы, я думала нанести сегодня визит одной молоденькой девушке… но я это сделаю позже.

– Да вы, кажется, отдаете предпочтение собственному полу перед мужским, Юлия Васильевна. Боюсь, что мы представляем для вас мало интереса, – под бледными фразами чувствовалось, как скрещивается сталь, как растут напряжение и угроза. Я перехватил между тем, несколько взглядов, брошенных хозяйкой на часы, где стрелка медленно ползла к двенадцати.

– Вы в принципе правы, – проговорила мадам Андриади небрежно. – Мы, женщины, ближе друг к другу, и нам легче одной от другой получать запас новых сил… моральных, конечно… чем от мужчин, которые совсем иные существа. Многие женщины, впрочем, в остальном похожие на меня, предпочитают чужой пол. Но мужчина, как вы, молодой, полный энергии, может заинтересовать и меня… надеюсь, наша встреча для нас будет успешной и приятной во всех отношениях. Вы хотите приобщиться к нашему миру? Раз вы приняли решение, будьте спокойны, я вам помогу… ничто меня от этого не удержит… моей воле нет препятствий, как той стрелке, которая сейчас показывает двенадцатый час.

Гибким движением мадам Андриади поднялась на ноги и, обходя длинный стол, двинулась ко мне. В ее походке было нечто танцующее… но более похожее на ритуальные пляски востока, чем на европейские танцы… и в то же время нечто грозное неотвратимое.

– Вы войдете в наш мир, раз вы вошли в мои покои. Я вам подарю наши радости и нашу силу. Радость летать в лучах луны, чувствовать горячую кровь на губах, любить любовью, которая убивает… бросать вечный вызов Богу и природе, таинственно общаться с теми, кто живет в великой бездне… Ты замышлял меня погубить, но, безумный, ты встал на путь, которого не хотел. Никто не видел, как ты вошел, и не увидит, как ты выйдешь… И если ты выйдешь, то будешь уже иной.

Ее руки вытянулись ко мне, лицо озарилось странным экстазом, придавшим ему демоническую красоту, глаза сияли… зубы под раздвинувшимися губами, большие, белые, блеснули, как клыки…

– Ты думал об этой девочке… Но она моя… Потом, может быть, в нашем мире, ты встретишь ее…

Пальцы, как когти, тянулись к моим плечам: я отступил на шаг к буфету. Из горла существа передо мной (я бы не мог назвать ее Юлия Васильевна или мадам Андриади – это был бы нонсенс) вырвался клокочущий смех.

– У тебя нет оружия… и никакое оружие мне не опасно… ни нож, ни пуля…

Нельзя было терять ни секунды. С тем хладнокровием, которое является вдруг в минуту величайшей опасности, когда всякое движение делается быстрым и точным, я в одно мгновение сорвал и сбросил на пол толстую желтую бумагу, и в моих руках остался деревянный кол с остро заточенным концом.

– Ведь дерево, не сталь… да еще осина… – мелькнуло у меня в мыслях – если бы подлиннее, удобнее бы бить… – но тело уже пригибалось, и, сжав свое оружие в руках, я ударил изо всей силы снизу вверх и справа налево. На десятую секунды, застывшую в моем сознании, лицо передо мною изобразило невероятный страх, какого нельзя ни видеть, ни описать на лице обычного человека… Острие вонзилось в мясо, и бредовая фигура передо мной обрушилась на спину…

Ничего за всё мое существование не было кошмарнее тех нескольких минут, которые последовали за этим… Я иногда теперь вздрагиваю в веселой компании, бледнею во время путешествия в автобусе, не могу заснуть из страха, что снова увижу во сне то, что мне неумолимо рисует память… Минуты, когда, склонившись над лежавшим навзничь трепещущим ужасом, я налегал всем своим весом на кол, пока не услышал глухой удар дерева о дерево…

И несколько минут потом… Как я смотрел на посинелое лицо у моих ног, подвергавшееся странной метаморфозе… Платиновые волосы на моих глазах превратились в седые лохматые космы… лицо еще молодой женщины превратилось в страшную маску древней старухи… И не прошло пяти минут, как в комнате ясно стал ощущаться всё усиливающийся трупный запах.

Это было слишком много для меня. Потушить свет я не был в состоянии, ибо пройти в темноте мимо того, что лежало на полу во всё растущей луже крови – словно вся кровь жертв рванулась на свободу – было бы свыше моих сил. Лучше сто смертей, чем это.

Амфилада, через которую я прошел меньше часа назад, представлялась мне лабиринтом: я безо всякой нужды ударялся о стены, спотыкался о стулья; словно для того, чтобы добраться до двери, нужны были века и невероятные, сверхчеловеческие усилия. И в то же время я знал, знал инстинктом, что пока не перейду порога, мне грозит страшная и всё приближающаяся опасность.

Выходя на улицу, я уловил слабый, далекий звук раскрывшегося внутри окна…

* * *

– Asseyez-vous, monsieur Roudinsky. Une cigarette?

– Merci, monsieur[33].

Инспектор напротив меня был старше меня всего на несколько лет, судя по внешности. Соломенные, гладко причесанные волосы, удлиненное лицо, спокойное, с интеллигентным выражением.

– Мы вызвали вас, – заговорил он ровно, – не с целью вас арестовать. Наше правосудие преследует за убийство человека, но есть существа, которые по своей сущности не принадлежат к людскому роду и не могут находиться под защитой государственных законов, тем более, что они являются самыми лютыми врагами граждан, интересы коих наше правительство призвано опекать. Полицейские архивы сохраняют процессы времен инквизиции; и хотя широкая публика не знает и ни при каких условиях не может узнать об этом, опыт, в них заключенный, слишком драгоценен, чтобы мы могли им пренебречь. Действуя самостоятельно, вы брали на себя тяжелую ответственность, но исключительность обстоятельств вас извиняет. Я желал вас видеть только для того, чтобы, во-первых, вы не думали, что от французской полиции можно что-либо скрыть, и, во-вторых, для того, чтобы, если вам еще придется столкнуться с подобными явлениями, вы бы знали, что парижская префектура располагает специальным отделом и кадром испытанных служащих, которые могут, в случае необходимости, компетентным образом справиться с любым положением.

Он встал.

– Мадам Андриади умерла в результате собственной неосторожности, – его тон сделался официальным, – и мы никого не собираемся преследовать за этот прискорбный инцидент. Впрочем, – взгляд инспектора скользнул по десяткам дел, аккуратно расставленным по полкам его бюро, – это увы, не первый и не единственный случай в нашей практике. Я надеюсь, сударь, что вы сами взвешиваете необходимость хранить самое полное молчание о печальном событии, свидетелем которого вам выпало на долю стать.

Лицо чиновника осветилось улыбкой и стало более простым, человеческим и симпатичным. Он протянул мне руку, и я крепко ее пожал.

Такова была моя первая, но не последняя встреча с инспектором Ле Генном. Позже нам случилось познакомиться ближе.

Дача в лесу

They do it with mirrors.

John Collier[34]

– Еще раз, мой дорогой инспектор, я сердечно благодарю вас за то, что вы так мило и деликатно помогли мне выпутаться изо всех неприятностей.

Ле Генн слегка пожал плечами.

– Совершенно не за что, доктор. Я и не мог поступить иначе: ваше дело было совершенно ясным. Быть иллюзионистом, не значит быть шарлатаном, и я не считаю ваше ремесло менее почтенным, чем любое другое. Что до обвинений в черной магии, они оказались просто ни на чем не основанными. Признаться ли вам? – по губам сыщика скользнула бледная, слегка меланхолическая улыбка, – я был даже несколько разочарован.

Доктор Чандра Дас был, казалось, немного задет этими последними словами.

Собеседники, только что окончившие ужин, сидели за столиком в хорошем ресторане. Поколебавшись минуту, постукивая пальцами по углу стола, доктор, очень высокий и очень худой мужчина со смуглым лицом и длинными черными усами, сказал:

– Да, потому что вы видели меня только на сцене, где многое невозможно. Если бы вы захотели посетить меня в моем доме за городом, я бы вам показал вещи, которые вы никогда не назовете банальными… Да, может быть, поедем туда сейчас? В моем автомобиле путешествие не займет больше часу. Вы не торопитесь?

– Что же, я к вашим услугам, если только вы разрешите мне позвонить жене, что я задержусь. Она не удивится: бедняжка привыкла, что это со мной часто бывает.

Инспектор казался заинтересованным. Большой комфортабельный автомобиль плавно и быстро мчался через предместья Парижа, через простор лугов и рощ, через пригородные деревушки, и наконец остановился на широкой прогалине, окруженной лесом, в середине которой стоял просторный деревянный дом в стиле колониальных бунгало. Изумрудная трава поляны была усеяна цветами, нежный и пьянящий аромат которых особенно ясно чувствовался в этот вечерний час, когда заходящее солнце едва успело перестать нагревать землю, и от нее подымается словно бы вздох облегчения.

Ле Генн с наслаждением втянул в ноздри этот запах полей, вызвавший у него мимолетное и сладостное воспоминание о родной Бретани. Хозяин уже отпирал ключом наружную дверь, и, любезно взяв инспектора под руку, вводил его внутрь.

Бросив взгляд вокруг себя, Шарль Ле Генн увидел, что находится в круглой большой зале, однообразие гладких стен которой, облицованных блестящим серым камнем, он не мог сразу разобрать, гранитом или мрамором, прерывалось четырьмя запертыми дверьми; зато нигде не было видно ни одного окна. Но куда же делся доктор? Комната была пуста.

– Это не ахти какой хитрый фокус, – подумал про себя Ле Генн, и от скуки продолжал рассматривать помещение. Теперь его удивило то, что в свете вделанных в стены светильников, вроде больших лампад, он различил над собой круглый свод, представлявшийся глазу бесконечно далеким. Ему ясно вспомнилась плоская удлиненная форма дома, как он его видел снаружи, с его крышей с гребнем.

Поскольку хозяин не возвращался, прождав несколько минут, бретонец решил попробовать наудачу одну из дверей. Она не была заперта и легко поддалась под его рукой.

Жаркое, ослепительное солнце полудня, ударившее в лицо молодому сыщику, заставило его на мгновение отступить назад, но, взяв себя в руки, он снова шагнул через порог.

Он стоял теперь на небольшом балкончике, и под ним, видная с бесконечной высоты, шла прямая, как стрела, и вся в движении, как полноводная река, широкая улица большого города. По ней непрерывным потоком стремились автомобили, и хриплый вой их гудков бессвязным гулом доходил до его ног. Люди ползали взад и вперед, подобные черным насекомым. Напрягая глаза, инспектор смог рассмотреть вдали рекламы, мерцающие синим и красным цветом, но всё, что он мог на них разобрать, как слова «Люкс» или «Регина», ничего не сказали ему о том, где он находится. Во всяком случае, это не был Париж; взгляд Ле Генна нигде не встретил ни безобразной махины Эйфелевой башни, ни элегантного контура Сакре-Кер. Да и где в Париже есть такое застывшее море небоскребов, какое представилось сейчас его зрению?

С балкона, окруженного железной решеткой, накаленной летним зноем, был только один выход, через дверь, которой он пришел, и Ле Генн, мучимый любопытством, решил вернуться обратно, чтобы искать объяснений. Едва он вступил снова в полутемный зал, как дверь сама собой мягко затворилась.

Ле Генн дернул за ручку соседней, отделенной десятком шагов. Странное зрелище открылось перед ним. Всего в нескольких метрах начинались отвесные кручи, уходящие ввысь; каменистые стены обрыва запирали горизонт и справа, и слева, со всех сторон. У себя за спиной он увидел такую же голую скалу, с пробитой в ней дверцей, похожей на вход в пещеру. Ле Генн почувствовал себя на дне глубокого ущелья, в каком-то диком, бесплодном краю. С тихим шумом крыл огромные птицы парили на полутемном еще небе… Откуда-то из-за гор медленно вставало солнце; только его первые лучи озарили вершины, придавая им буро-красный цвет, в котором бретонцу почудилось что-то угрожающее и грубое. Мрачный, наводящий жуть пейзаж страны без людей, отголосок древнего, исчезнувшего мира, мира ящеров и ихтиозавров… Какие-то черепа лежали в дюжине шагов от двери, но Ле Генну было почему-то страшно к ним прикоснуться. На что похож этот ландшафт? Анды, Кордильеры? Глухой угол Перу или Юкатана? Всё более томительное чувство овладевало душой инспектора, и сам не зная, как, он отступил вновь в глубину залы и захлопнул дверь.

Всё те же полутьма и молчание, в которых его шаги гулко звучали по мраморному полу. Любопытство не угасло в сердце Ле Генна, и он, переведя дух, подошел к третьей двери.

Безграничная водная гладь открылась его взору. Темная, чуть колышущаяся поверхность отражала в себе мириады звезд, и лунный свет бежал по ней бледной дорожкой. В отдалении, где-то на конце мира, горело несколько неподвижных желтых огоньков, окна чьего-то спокойного жилища. Было тепло, и веявшая от озера прохлада отрадной свежестью ласкала щеки. Ле Генн нагнулся и погрузил руки в темную влагу. Чуть заметные волны тихо плескались у самых его ног, всего на несколько сантиметров ниже порога. Невыразимый покой веял от этой безмолвной картины. Ле Генн попробовал оставить дверь открытой, но не успел он отойти, как она захлопнулась, словно под движением невидимой мощной руки…

Последняя дверь… Едва она растворилась, как жгучий холод пронизал всё тело Ле Генна. Ослепительно белая снежная равнина искрилась под лучами зимнего солнца и мучительно резала глаза… на краю горизонта черной каймой тянулись леса, и из них до слуха сыщика вдруг донесся протяжный заунывный вой, заставивший его вздрогнуть. Дул стремительно усиливающийся ветер, который, не прошло и двух минут, стал поднимать облака снежной пыли. Несколько хлопьев ударили в лицо Генну и упали на мраморный пол. В своем легком пиджаке, он начал дрожать всем телом и, после недолгого колебания, тщательно закрыл дверь, надавив на нее тяжестью корпуса.

– Простите, что я вас оставил одного, мой дорогой инспектор!

В колеблющемся свете лампад, в середине комнаты выросла длинная фигура Чандры Даса. На миг Ле Генну показалось, что всё, что он сейчас пережил, было сном. Но на полу, у двери, еще не растаяло окончательно несколько снежинок на поверхности медленно растекавшейся лужи…

– Я был занят приготовлением к оккультным опытам, которые собираюсь вам показать. Простите, если заставил вас ждать. Идемте, всё готово…

Бледный инспектор подавил внутреннюю дрожь.

– Благодарю вас, доктор, но я с наибольшим удовольствием вернулся бы сейчас в Париж. Если возможно отложить ваши эксперименты до другого раза…

Белые зубы мага блеснули в торжествующей улыбке.

– Само собой, друг мой, как вам угодно: я всегда буду рад вас видеть в любое время, а сейчас сочту за честь доставить вас домой на моей машине. А может быть, мы заглянем по дороге в какое-нибудь казино или мюзик-холл? Еще не так поздно, и мне бы не хотелось с вами слишком скоро расстаться…

Какой милой показалась взгляду Ле Генна мягкая французская природа, цветущие кусты, засеянные поля, тропинки, весело разбегающиеся под древесной сенью; словно он вернулся из долгого и опасного путешествия по далеким странам… по далеким странам? больше того: из иного мира…

Мелкая нечисть

Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, – все ведьмы.

Н. В. Гоголь, «Вий»

На лето Париж замирает и пустеет; тоска и скука излучаются от раскаленных мостовых на улицах, не оживленных ни пешеходами, ни автомобилями. Оставаться в нем в течение июля и августа тяжело, и потому я с радостью принял приглашение Ивана Ивановича Сорокина провести на его даче несколько дней, суливших мне краткое избавление от вида всё тех же самых пейзажей большого города, каменных зданий, асфальта, витрин…

С Иваном Ивановичем я был связан совместной работой по устройству литературных лекций и общими взглядами на ряд политических и научных вопросов. Много лет назад он – не знаю, как это случилось – приобрел участок земли под Парижем, и теперь ему пришла мысль организовать там лагерь для тех, кому дела или средства не позволяли уехать на лето подальше. Расположенный в лесу, на холме, участок был живописен и давал иллюзию почти первобытной глуши, хотя от столицы его отделял какой-нибудь час пути.

Не думаю, чтобы Сорокины получили большую прибыль от лагеря. Те три или четыре дня, что я там пробыл, в нем находились, не считая самого Ивана Ивановича, его супруги и их племянницы, лишь несколько человек, преимущественно женщин. Одну из этих дам мне назвали при знакомстве Валентиной Семеновной Орловой. На вид ей нельзя было дать больше сорока лет, ее несколько ниже среднего фигурка была еще стройна, и можно было подумать, что в молодости она была красива. Еще и сейчас она была бы, пожалуй, привлекательна, если бы ее лицо не напоминало остренькую крысиную мордочку каким-то трудно уловимым выражением хищности и хитрости, а может быть, и жестокости.

Не вызвали у меня симпатии и ее по-актерски аффектированные манеры, – она сразу сказала мне, что она артистка, – и обороты речи, типичные для полуинтеллигента, стремящегося показать свою принадлежность к высшему обществу.

Зато разговор с ней перешел на далеко не банальный сюжет. Не помню, как, речь зашла о ее недавнем путешествии в Бразилию – в подлинности ее пребывания там меня тотчас же убедили случайно проскользнувшие в ее рассказе два-три португальских слова – и об ее столкновении с макумбой. Читатель, вероятно, знает, что такое макумба? Это негритянская секта в Южной Америке, близкая по своим обычаям к сектам вуду в северной и центральной. Во всех них, привезенные из Африки негритянские суеверия, сохранившись веками в глубокой тайне, переплелись с традициями индейцев, исчезнувших с лица земли антильских племен и с европейскими идеями молитвы и ворожбы. Свирепый и кровавый характер их ритуала не раз описывался в статьях и даже романах (возьмите «Поклонники змеи» Густава Эмара[35]), но белым, кажется, никогда до конца не удавалось проникнуть в суть их мировоззрения, не удалось даже определить, имеем ли мы дело с культом дьявола или стихийных сил.

Для Валентины Семеновны деятельность колдунов макумберра и их паствы была вещью повседневной, кусочком быта. Она спокойно рассказывала, как в первые же дни по приезде ее выгнал из удачно найденной, дешевой и удобной квартиры мулат, которому самому хотелось ее занять, при помощи магических, приемов, вызвавших у нее до смерти ее перепугавшие слуховые и зрительные галлюцинации. О том, как специальные священники при церквах разбирают род наведенной на того или иного из прихожан порчи и подают советы, как от нее освободиться. О том, как ее подругу-артистку едва не довели до гибели, подсунув ей наговоренное платье.

– Надев его, она вдруг почувствовала, будто ей грудь и спину пронзают иголки. Сняла и посмотрела: нет ничего. Через день ей стало плохо, пошла горлом кровь. Врач сказал, что у нее чахотка в последней стадии. По счастью, она нашла патера, умевшего бороться с чарами макумбы: он научил ее, что надо делать, и всё прошло. Доктор с изумлением говорил потом, что при новом снимке, каверны в ее легких сами собой исчезли, что с медицинской точки зрения было поразительно… А приворот там производится на каждом шагу. Я много раз наблюдала случаи. Самое страшное, это если девушку сразу пытаются приколдовать двое мужчин: она неизбежно сходит с ума…

Увлекшись, Валентина Семеновна начала было рассказывать мне о своем вступлении в макумбу и участии в полуночном радении, даже о нарочно сшитом для этого платье… но внезапно остановилась и резко перевела разговор на другую тему, обмолвившись, впрочем, что связь с друзьями в Бразилии поддерживает и посейчас.

За те дня три, что я остался в лагере, я мог оценить, что Валентина Семеновна не пользовалась у прочих обитателей большой симпатией. Резкий характер и высокое о себе мнение никак не способствовали ее популярности, и, проведя с ней несколько недель вместе, почти все с ней были холодны и ее избегали. Было, впрочем, одно исключение, которое в моих глазах многое говорило в пользу мадам Орловой и заставляло извинить ее весьма заметные недостатки.

Племянница Ивана Ивановича, Саша, была довольно жалкое существо. Какой-то зловещий наследственный или приобретенный в первые годы жизни дефект задержал ее развитие так, что, не будучи вполне слабоумной, она оставалась в свои двадцать с большим лишком лет на уровне, обычном для детей в одиннадцать или двенадцать. Мучительно заикающаяся, дурная собой и неуклюжая девушка явно страдала болезненной застенчивостью и избегала разговора с чужими; даже с дядей и теткой, несмотря на их заботливое отношение, она всё время дичилась и жалась.

Валентина Семеновна сумела, однако, преодолеть робость Саши и с первых дней по своем приезде, как мне рассказывали, с ней подружилась. Может быть, потому, что ей было приятно, чтобы ей восхищались, а у прочих людей в здешнем маленьком мирке она подобных чувств отнюдь не находила. И в этом смысле она не прогадала. Саша, не привыкшая к ласке и дружбе, привязалась к ней, как собака, и окружала ее страстным поклонением; вместе они ходили гулять, рядом сидели за обедом и в отсутствии Валентины Семеновны Саша не переносила ни одного о ней плохого слова; после сделавшейся у нее истерики, когда какой-то новичок бросил об ее подруге неосторожную шутку, никто при ней больше не решался затрагивать предмет ее обожания. Немудрено, что в день отъезда Валентины Семеновны в Париж, случайно совпавший с моим, бедная девушка с утра утирала глаза и громко шмыгала носом, и лишь многократные обещания ее приятельницы, что осенью и зимой они будут там часто видеться, положили некоторый предел ее огорчению.

Путешествие в поезде не было особенно скучным, так как рассказы Орловой были не лишены интереса, несмотря на их претенциозность, а самая эта претенциозность меня порой забавляла. Зато, прибыв в город, эта милая дама так ловко попросила меня донести ей чемодан – «тут рядом, в двух шагах», – что я не сумел отказаться и потом в душе проклинал ее всеми известными мне словами, втаскивая тяжеловесный сундук на шестой этаж по крутой и узенькой лестнице.

– Ну вот я и дома, – с радостью сказала Валентина Семеновна, когда я уперся в конец коридора под самой крышей, – зайдите на минутку отдохнуть.

Отдохнуть было не лишним. Отирая пот со лба, я вошел в маленькую комнатку, из тех, какие отводились прежде для прислуги в чердачных помещениях. Некоторым преимуществом этого, жилья, кроме его относительной дешевизны, было, как выяснилось из болтовни хозяйки, готовившей тем временем чай, что остальные комнаты по всему этому этажу пустовали или служили как чуланы и кладовые, так что никакие соседи не причиняли беспокойства.

Сидя на продавленном диванчике, занимавшем полкомнаты, сильно вытянутой в длину, я не без любопытства оглядывал полки с книгами (не подумал бы, что Валентина Семеновна охотница до чтения) и какие-то реторты и химические приборы. Один угол был скрыт за пестрой занавеской, в другом громоздилось несколько ящиков.

Меня отвлекли от наблюдений вопросы хозяйки. Она объясняла мне, что написала роман в автобиографической форме, который хотела бы непременно издать, и допытывалась, не согласился бы я перевести его на французский язык. Подумав, я принял ее предложение. Время у меня было, переводами я занимался часто, и, хотя мадам Орлова предлагала более чем скромную цену, даже такие деньги мне могли оказаться кстати. Сговорившись с нею и выпив чаю, я ушел, положив в карман объемистый манускрипт, который я проглядел, вернувшись домой.

Сочинение было довольно сумбурное и, главное, написанное ужасным русским языком, где, прежде чем переводить, каждую фразу необходимым оказывалось исправить и перестроить. Что до содержания, в нем трудно было провести грань между правдой, которая явно имелась, – и фантастикой, которой тоже вполне хватало. Если верить всему, рассказываемому здесь, биография автора была достаточно бурной и романтической.

Родившись где-то на юге России, в результате драмы между родителями, с покушением матери на убийство отчима, героиня этой истории в раннем детстве попала на воспитание в монастырь, где аскетизм и лицемерие обитательниц в равной мере ее оттолкнули не только от них, но от религии вообще, к которой у нее навсегда остались страх и враждебность. Позже она стала артисткой и, еще совсем молодой, ухитрилась попасть в фаворитки к эмиру Бухарскому, из азиатского дворца которого позже сбежала, увозя подаренные им драгоценности на огромную сумму. Всё свое богатство она, впрочем, потеряла в вихре революции, успев, однако, еще до того выйти замуж за одного легкомысленного офицера из княжеского рода. В Гражданскую войну она безумно влюбилась в одного молодого чекиста и, после брака с ним, встречалась с видными советскими сановниками вплоть до Ленина; вместе они изъездили всю Россию, но, в конце концов, наскучив большевистским бытом, Валентина Семеновна, при помощи фиктивного брака с иностранцем, выбралась за границу.

Это было, однако, еще не всё. На протяжении книги повсюду разбросаны были намеки на оккультные занятия автора, то наивно откровенные, то чаще приглушенные. Выходило, что князь женился на ней под влиянием гипноза; ее интрига с иностранцем удалась в силу их общего увлечения спиритизмом; способность внушения много раз выручала ее из-под следствия при Советах и помогала ей совершать самые странные вещи, вроде исцеления больного параличом или усыпления явившегося к ней для обыска комиссара.

О подробностях я имел случай не раз разговаривать с сочинительницей. Рукопись ее я получал по частям; по частям же она мне и платила, торгуясь при этом, как конский барышник; по поводу необходимых изменений она с живостью спорила и давала советы; об отдельных местах приходилось спрашивать у нее разъяснения. Часто заходила речь об оккультных науках. От этих разговоров у меня создалось странное впечатление.

Валентина Семеновна напоминала мне «ученика мага» из известной легенды. Она была человек малообразованный и не очень умный, хотя и не без природной хитрости. Знания ее были хаотичны и лишены как системы, так и глубины. Но в то же время какие-то обрывки спиритических приемов, астрологии, хиромантии были ей известны. Какое отношение они имели к ее профессии иллюзионистки, затрудняюсь сказать. Во всяком случае, даже фрагменты оккультизма в руках женщины безо всяких моральных устоев и с большой жадностью к жизни, какой была Валентина Семеновна, казались мне довольно опасной игрушкой, особенно принимая во внимание ее слепое доверие к своей силе.

Может быть, мне не следовало придавать всему этому никакого значения, но были некоторые моменты, поколебавшие мой первоначальный скептицизм. Однажды Орлова сняла с полки и показала мне большую книгу в черном переплете; это было старинное французское издание, где на основе астрологии предсказывалось будущее. Для каждого случая давались две координаты: точная дата рождения и созвездие, к которому оно относилось. И я должен признать, что предсказание судьбы и, особенно, определение характера, как я ни проверял на десятках знакомых, всегда оказывались в общих чертах правильными.

Валентина Семеновна хвалилась, что знает секрет эликсира молодости, даже посвящала меня в свои трудности доставать все необходимые ингредиенты – например, дикий виноград, который она только после долгих поисков обнаружила где-то под Парижем; я посмеивался, пока мне не пришлось как-то помочь заполнять анкету для визы в Америку, и я ахнул при виде стоящего у нее в паспорте возраста, выражавшегося, как говорит Зощенко, «почти трехзначным числом».

Рассказывая, в промежутках между проверкой рукописи, одно свое приключение, – как она опоила понравившегося ей молодого человека любовным зельем, а потом внезапно почувствовала к нему полное отвращение; как он ее преследовал везде и в конце концов, выведенный из себя ее холодностью, дал ей удар ножа; – Валентина Семеновна, видимо, прочла недоверие на моем лице и, приоткрыв платье, показала мне невдалеке от сердца глубокий шрам со всеми признаками зажившей раны, – вероятно, ужасающей, – нанесенной холодным оружием.

Всё это, ясное дело, само по себе ничего не доказывало. Но, взятое вместе, оно порождало во мне непреодолимое сомнение: может быть, тут что-то и есть?

Какое-то темное снадобье с дурманящим, но не неприятным запахом всё время варилось у нее на газовой плите или отстаивалось во флаконах; какие-то травы сушились под потолком; несколько раз я перехватывал взглядом каббалистические чертежи и раскрытые книги, трактующие о мрачных вопросах демонологии. Стеклянные шары, череп, гадальные карты – всё это имелось у Валентины Семеновны, и я подозревал, что гадание было одним из ее главных источников существования.

Между тем, ее материальные дела шли скверно. Я не мог подать ей большой надежды на издание ее книги; мне оно представлялось более чем проблематичным. Со сценой у нее тоже ничего не выходило. Скопленные деньги кончались, и она всё чаще в беседе с горечью говорила о том, как тяжело в ее годы, после роскоши, какую ей случалось видеть, остаться почти в нищете безо всяких надежд в будущем.

Раз я в шутку спросил ее, почему бы ей не делать золото, если она посвящена в секреты алхимии. Но она ответила вполне серьезно, что это возможно, но очень трудно и требует предварительных расходов, какие она не в состоянии произвести сейчас.

– Есть другой путь, – сказала она задумчиво; хотя она отвернулась, я заметил на ее лице колебание и словно испуг, – есть. Я не хотела, но… Послушайте, – переменила она тон, начав говорить решительно, словно бросаясь в пропасть, – у вас много знакомых среди молодежи. Найдите мне какую-нибудь девушку… или даже молодого человека, но лучше девушку… в возрасте так до двадцати лет… хорошо бы достаточно нервную и впечатлительную, не слишком крепкого здоровья… и непременно невинную. Ей ничего не будет, но мне необходим медиум; тогда я найду способ получить деньги… узнаю, где они лежат, и как их взять; даже сделаю так, что мне владельцы сами отдадут. Но нужен подходящий организм: пожилые люди не поддаются внушению; ясно видят только те, кто сохранил чистоту, а дети, если и видят, не умеют рассказать… Помогите мне, отыщите мне медиума, – никто не будет знать! – а я с вами поделюсь богатством…

От возмущения я на минуту даже язык потерял.

– Да за кого вы меня принимаете? – взорвался я потом, придя в себя, – как вы осмеливаетесь мне предлагать подобные вещи? Чтобы я участвовал в таких темных делах… С ума вы, что ли, сошли?

Валентина Семеновна рассмеялась ненатуральным смехом.

– Я же пошутила! Какой вы еще ребенок! Неужели вы могли подумать это серьезно? Вы меня в самом деле считаете за волшебницу! Теперь я вас поймала. Но вернемся к нашему переводу. Как вы передали последнюю фразу в пятой главе? Она очень важна для всего рассказа.

У меня не было никакой уверенности, что она вправду шутила. В особенности после того, как, прощаясь со мной, она еще раз вернулась к теме и пробормотала:

– Жаль, что вы не хотите прийти мне на помощь. Ну, я знаю, что мне надо сделать… Не хотела, но ничего не остается…

И на ее лице застыла зловещая решимость, запомнившаяся мне навсегда.

* * *

Как-то вечером, выходя от Валентины Семеновны, я встретил около ее дома женщину, и мне почудилось, что я узнал жидкие волосы и отсутствующий взгляд Саши; однако, в темноте, не был уверен, что ошибся, а когда спросил у Валентины Семеновны, видятся ли они между собою, она очень живо заявила, что не встречала «бедную девочку» с самого своего отъезда из лагеря.

* * *

Об этой случайной встрече я упоминаю недаром. Последующие обстоятельства заставили меня вспомнить и многократно думать о ней. Постараюсь, сколько могу, связно эти обстоятельства здесь изложить.

Перевод шел к концу; он мне порядком надоел и, желая поскорее освободиться, я стал работать быстрее и, к немалому своему удовольствию, написал заключительную фразу на несколько дней раньше намеченного в последнем разговоре с Орловой срока. Зная, что она обычно по вечерам дома, я решил съездить сейчас же к ней, отдать рукопись и забрать причитающиеся мне деньги, которые как раз были мне нужны; и через полчаса, часов в шесть вечера, я уже поднимался по лестнице ее дома.

На дворе стояла зима. В узеньком коридорчике было совсем темно; слабый свет лампочки с трудом позволял видеть общие контуры предметов; царила тишина, какая бывает в нежилых зданиях, и я невольно ступал осторожно, стараясь не шуметь. По мере того, как я приближался к двери Валентины Семеновны, до моих ушей стал доходить какой-то необычный звук; я инстинктивно еще замедлил шаг и прислушался. Из-за двери несся странный речитатив, стремительный и в то же время заунывный; и я узнал голос Орловой, но тон меня поразил. В нем была монотонная страстность; словно говорящему хотелось бы как можно скорее произнести нужную формулу, словно в то же время он старался говорить четко и боялся ошибиться хоть в слове.

– Что она твердит такое? – подумал я невольно. – Стихи читает? Учит роль?

Подойдя ближе, я был еще больше удивлен, различив, что она говорит по-португальски. Голос то делался громче, то затихал до шепота, так что я не мог всё разобрать; кроме того, мне показалось, что в португальскую речь вплетаются имена и целые фразы на каком-то совсем ином языке. Но кое-что я всё же понял.

– Serpente velha… cabra negra… mae de mil cabritos… (гроздь странных имен) te invoco pelo sangue duma pomba, pelo animo dumà virgem te invoco…[36]

За дверью на мгновение послышалось хлопанье крыльев и крик какой-то птицы; заклинание перешло в непонятное бормотанье.

Я почувствовал, что войти сейчас невозможно; что лучше не стучать в эту дверь. Что бы там за нею ни делалось, мое присутствие будет не у места. Мне пришла в голову мысль зайти позже и, совсем уже на цыпочках, я двинулся обратно к лестнице. Последнее, что я уловил после минуты гробового молчания, был другой голос, который начал говорить, будто отвечая заклинательнице; слов я не мог разобрать, заикающийся, мучительно прерывающийся голос был мне вроде бы знаком, но в нем было теперь нечто жуткое, нечто леденящее кровь, так что я его не признал и бессознательно ускорил поступь, стремясь уйти от его звука…

* * *

Часа через два я вернулся. Не было причины ехать домой, не отдав рукописи, да и чувство жути у меня вытеснилось любопытством. Выпив чашку кофе в ресторане, прочитав журнал, погулявши по улице, я снова оказался в том же чердачном коридорчике. На этот раз всё было тихо. Я постучал.

– Кто там? – нервно отозвался голос Валентины Семеновны.

Я назвал себя и объяснил, что мне надо.

– Сейчас…

Но прошло несколько минут, прежде чем дверь приотворилась. Лицо Валентины Семеновны, покрытое темными тенями, казалось мертвенным.

– Я не могу вас сейчас принять, – объяснила она через порог, – зайдите в другой раз… Я не совсем здорова… Вы принесли рукопись? Хорошо, давайте… Вот деньги…

Через узкую щелочку мои глаза с жадностью обшаривали комнату, где горела под абажуром настольная лампа, бросая вокруг себя слабые лучи красноватого цвета. Это было неудобно и абсурдно, но я не мог удержаться… И, с точностью фотографического аппарата, мой взгляд зарегистрировал целый ряд вещей, которые не дошли в тот момент полностью до моего сознания. Наполовину скрытый под диваном таз, полный темной красной жидкости и выделяющиеся на ее фоне белые перья, видимо, голубя… и неподвижная фигура на диване, как будто женщины, вытянувшейся во весь рост, неестественно оцепенелой в неудобной позе…

– Благодарю вас… Я надеюсь, мы еще увидимся…

И дверь закрылась перед моим носом.

* * *

Должно быть, недели через две мне случилось зайти по одному делу к Ивану Ивановичу. В беседе он упомянул о «постигшем его горе», и я заметил траурную ленту на его пиджаке.

– Что случилось? – спросил я с беспокойством и сочувствием.

– Разве вы не знаете? Наша бедная Саша скончалась в прошлое воскресенье… Всё было так ужасно! Она пропала из дома и не приходила два дня, а потом ее нашли на улице, совершенно потерявшей рассудок и в страшном истощении. Всё, что делали ее родители, было напрасно; никакой доктор не сумел помочь, и она через пять дней умерла, причем всё время бредила о каких-то ужасах. Бог весть, откуда ей такое могло прийти в голову? О змеях, о черных козлах, о зарезанных голубях… Так тяжело моему бедному брату; хотя, конечно, с ее болезнью ей жизнь тоже была нелегка. А я ждал вас видеть на похоронах, – в голосе Ивана Ивановича прозвучал легкий упрек, – другие бывшие наши лагерники пришли. Особенно тронула нас всех мадам Орлова: принесла огромный букет и казалась так сильно потрясенной…

* * *

Видеть снова Валентину Семеновну у меня не было теперь нужды; признаться, не было и охоты. Но русский Париж мал; в нем все со всеми встречаются. Я столкнулся с ней недавно на Елисейских Полях, у входа в большой магазин, когда она садилась в автомобиль. Я плохой ценитель женских туалетов, но мне всё же кинулось в глаза, что такие меха, такое колье, какие были на ней, мало кому доступны.

– Здравствуйте! – сказал я светским тоном. – Как вы ослепительны сегодня. Ваши дела изменились к лучшему?

Под маской краски лицо женщины покраснело так, что ее карминовые губы слились с фоном щек и подбородка.

– Да, мне удалось получить очень удачный ангажемент. Теперь я могу жить совсем иначе, чем прежде.

– Я был так огорчен узнать о смерти Саши, – бросил я небрежно и достиг эффекта, которого ждал: она побелела так, что ее рот теперь можно было принять за пятно крови на снегу.

– Ужасно, ужасно… Но простите меня, я должна торопиться, – Валентина Семеновна посмотрела на изящные часики, – я, кажется, скоро покидаю Францию, но, может быть, еще вернусь, и нам приведется встретиться.

Я поклонился и проводил взглядом ее элегантный «кадильяк», умчавшийся по направлению к площади Конкорд.

При исполнении обязанностей

Не vek digor ha leun a wad

Hag he reun louet gand ann oad.

Barzaz Breiz[37]

– Господин Орест Полихрониадес?

– Да, я к вашим услугам. С кем имею честь говорить?

Двое мужчин смерили друг друга глазами, стоя в вестибюле, сверкающем мрамором, у подножия широкой, величественной лестницы, устланной ласкающим взгляд своими яркими цветами восточным ковром. Хозяин был высокий полный брюнет с оливковой кожей и классическими чертами лица, вероятно бывшего в молодости очень красивым, но обрюзгшего теперь, когда ему перевалило за пятьдесят. Посетителю было лет тридцать, и он, кроме роста, ничем не походил на Полихрониадеса, худощавый, с бледным лицом скандинавского типа и светлыми золотистыми волосами.

Вежливо поклонившись, гость протянул хозяину визитную карточку, на которой тот прочел: «Инспектор Шарль Ле Генн, особый отдел, служба национальной безопасности».

Усилием воли Полихрониадес подавил недовольство и, любезным жестом предложив полицейскому следовать за собой, провел его вверх в роскошно убранную большую комнату, где оба уселись в удобные кресла.

– Мне очень жаль вам сообщить, сударь, что, согласно постановлению министерства внутренних дел, вам предлагается в трехдневный срок покинуть пределы Франции.

Это было уже слишком для самообладания его собеседника.

– Как? Что за чушь? По какому праву? – выпалил он, задыхаясь.

– Это очень неприятно, мсье. Но я не советую вам настаивать на объяснениях, которые могут оказаться тягостными для нас обоих. Заверяю вас, что министерство имело свои основания. Занятия оккультизмом сами по себе не запрещены законом… но три случая самоубийства в вашем интимном кружке, равно как и внезапное душевное заболевание мадемуазель Терновской, заставили наше бюро предпринять следствие; мне не хочется углубляться в детали, вроде происшествия с детьми мсье Депрео…

– Все это ни в какой мере не может служить основанием, – прорычал сдавленным голосом Полихрониадес, утирая лоб.

Лицо инспектора стало более суровым.

– Мсье, в вашем кружке широко применялись различные наркотические и возбуждающие средства. Часть из них имеют слишком экзотический и недостаточно изученный характер, но некоторые недвусмысленно упомянуты в своде законов. Этого вполне достаточно для предания вас суду, если вы не хотите оценить нашу деликатность и добровольно принять наше предложение оставить Францию.

Грек словно что-то проглотил и с большим усилием придал своей физиономии сладкое выражение.

– Мой дорогой инспектор, вы, я вижу, человек светский, с тактом и опытом. Не может быть, чтобы мы не отыскали выхода из положения, если это дело находится в ваших руках. Это может потребовать расходов, вполне естественно, но я готов…

Ле Генн сделал рукой короткий жест.

– Бесполезно продолжать разговор. Я вас известил о решении властей, и если вы ему не подчинитесь, к вам будут применены меры принуждения.

Полихрониадес, позеленев, сорвался с места, вне себя от гнева.

– Вы себе позволяете со мной говорить в таком тоне? Это вам дорого обойдется. Я вас научу оскорблять людей, за которыми стоят силы, вашему петушиному умишке непонятные…

Инспектор Ле Генн медленно поднялся на ноги.

– Обращаю ваше внимание на тот факт, что угрозы государственному чиновнику при исполнении служебных обязанностей предусмотрены уголовным кодексом, а насилие против него составляет серьезное преступление.

– Насилие? – захихикал грек. – Вы сейчас увидите кое-что из области насилия!

Он метнулся к двери; в комнате вдруг погас свет; раздался звук повернутого в замке ключа.

Во мраке, в середине незнакомой комнаты, перед лицом неясных угроз молодой сыщик не чувствовал себя особенно уютно, тем более, что в папке Полихрониадеса в полиции хранились некоторые сообщения, от каких и у неробкого человека волосы могли встать дыбом. Главное же, за несколько лет своей блестящей службы в «Сюртэ Насиональ» Ле Генн выработал в себе безошибочную способность предчувствия, и сейчас что-то определенно говорило ему, что на него надвигается большая опасность.

Предупреждением послужил новый звук ключа в замке, за которым, впрочем, ничего не последовало. Инспектор инстинктивно отступил вглубь комнаты, подальше от двери.

Она неожиданно растворилась, и на пороге появилось совершенно фантастическое создание. Это был огромный железный волк: Ле Генн видел, что это было живое существо, видел свирепый взгляд маленьких красных глаз, но в то же время ясно слышал металлический звон и различал черные стружки стальной шерсти, покрывавшей зверя; весь он был раскален до красна и ярко светился, разгоняя тьму в комнате; там, где его лапы касались паркета, от полированного дерева шел дымок, и, когда он вступил на ковер, отчетливо почувствовался запах паленых тряпок.

Ле Генн даже не схватился за револьвер, лежавший у него в кармане. С быстротой соображения, типичной для него и бывшей главным из его плюсов в житейской борьбе, он раскрыл перочинный нож и, упав на одно колено, очертил вокруг себя по паркету замкнутую кривую, стремительно повторяя слова, силу которых он знал.

Круг был совсем мал. Когда чудовище подошло близко, оно остановилось, со страшным звуком лязгая стальными зубами, словно упершись в незримую стену, и медленно пошло по окружности. Смрадное дыхание повеяло на Ле Генна, от чего он едва не лишился чувств, и его обдало нестерпимым жаром; он заметил, что с левой стороны его пиджак, в нескольких сантиметрах от которого прошла морда волка, начал тлеть.

Зверь несколько раз вставал на задние лапы и всей тяжестью бросался вперед, но какая-то сила отбрасывала его обратно; слышно было, как металл глухо ударяется об эластичное препятствие. Две или три минуты вернули Ле Генну хладнокровие, и он перешел в наступление, начав повторять все те заклинания, какие показались подходящими к случаю. Когда он стал произносить молитву против negotium perambulans in tenebris[38], волк отскочил на несколько шагов, и инспектору показалось, что его накал сразу сильно ослаб; железо на его боках местами потемнело.

Ле Генн вспомнил тогда о заклятии Мерлина против дракона; бретонец из кантона Трегер, он твердо помнил эти друидические триады на кельтском языке своего детства. Их короткий ритм упал на железное наваждение будто сокрушительные удары молота; видно было, как оно извивалось, словно под неумолимым бичом.

Его свет постепенно мерк, и вдруг оно исчезло, растворилось во мгле. Но Ле Генн продолжал чувствовать вокруг себя присутствие невидимых враждебных сил; внутреннее зрение, внутренний слух передавали в его мозг картины жестоких лиц, на резкие черты которых падали гривы черных волос, тянущиеся к нему когти, звук хлопающих крыльев, темных как ночь… Оставаться без конца в каббалистическом кругу? Немыслимо.

Закусив губы, бретонец шагнул во тьму. Пока комната была освещена, он схватил ее расположение, и его рука сейчас, потянувшись к стене, где, как он прежде заметил, висело оружие, сомкнулась на рукояти старого меча, который он с беглого взгляда оценил, как относившийся к пятнадцатому веку.

От этой рукояти, от христианской эмблемы ее эфеса, волна мужества прилила к сердцу Ле Генна. Повторяя молитву «Exsuigat Deus et dissipentur inimisi Ejus»[39], он крестообразными ударами со страшной мощью рассекал воздух, и свист звучал в его ушах дикими стонами и воплями неземных тварей. Один из размахов раздробил электрическую лампу, другой разрубил лакированный столик, от третьего полетели брызгами куски разбитого оконного стекла… Но инспектор чувствовал, что он приближается к двери, и был прав. Он распахнул ее страшным ударом эфеса, от которого дерево треснуло, и с невероятным облегчением оказался на ярко освещенной площадке лестницы, затем, через минуту, в передней.

Все было пусто, нигде ни души…

Бретонец спохватился, что держит в руке длинный рыцарский меч, и бросил его на мраморные ступени.

Но, прежде, чем он выпустил эфес из пальцев, он сделал открытие, которое его потрясло: весь широкий клинок толедской стали был покрыт кровью, медленно капавшей с острия на пол…

* * *

О том, что с ним произошло в доме Полихрониадеса, инспектор Ле Генн не упомянул в своем служебном рапорте.

Орест Полихрониадес вылетел на следующее утро на аэро плане в Каир, и следствие по его делу было прекращено.

За городом

And all men kill the thing they love,

By all let this be heard…

Oscar Wilde

The Ballad of Reading Gaol[40]

За окном вагона проплывали поля и деревни, мелькали группы деревьев, словно уснувших под июльским солнцем. На мгновение потянуло прохладой от медлительной речки, следовавшей в течение нескольких минут полотну железной дороги, будто решив нам составить компанию. Я заметил знакомый белый мостик и закрыл книгу, которую держал на коленях, но уже несколько минут не читал, заглядевшись на эту мягкую, умеренную во всем французскую природу, как будто почти ту же, что и у нас, но неуловимо отличающуюся от нашей своим духом.

Сидевший напротив меня молодой человек в коричневом костюме повернул ко мне тонкое живое лицо. Стройный, среднего роста, гладко выбритый шатен, он показался мне довольно типичным французом, очевидно интеллигентным, может быть, студентом или служащим.

Pardon, monsieur, la prochaine station, c’est bien la Valée Sainte Marie?

Oui, – отозвался я, – et justement – nous y arrivons[41].

Маленькая, глухая станция была совершенно пуста под палящим полуденным зноем. Я перешел на другую сторону пути, и, оглянувшись на мгновение, заметил, что мой попутчик тоже вышел из поезда и остановился на платформе, словно ища глазами, у кого спросить дорогу.

Мне в этом не было нужды. Я уже несколько раз бывал в Валле-Сент-Мари и знал, куда мне надо идти. Деревня осталась по ту сторону рельс, а на меня повеял свежий воздух леса.

Кремнистая тропинка передо мной шла круто в гору, обступленная по бокам высокими стволами сосен, корни которых то протягивались пешеходу под ноги, то поднимались высоко спереди, почти над головой. Известно, что запах действует на память сильнее, чем звук или вид. Этот аромат согретой летним жаром смолы мне остро напомнил родное Царское Село и его парки, под сенью которых протекли мое детство и юность. Но лишь на минуту, потом их стерли другие воспоминания, более недавние и более жгучие…

Девушка, которую я любил, уехала на каникулы, и передо мною была перспектива не видеть ее три месяца, тогда как за последнее время день или два без нее уже казались мне невыносимыми. В Париже мне всё напоминало о ней; стоило выйти из дому, чтобы ноги выбирали улицу, которая должна была меня привести к кварталу, где она жила, где я с ней встречался, и где всё вызывало в уме ее образ; и тогда на уста невольно теснились всё те слова, что я мог бы ей сказать и не сказал…

Уехать из Парижа я не мог, и вдобавок даже пойти в гости было почти не к кому; все знакомые разъехались кто куда, рассыпались по лагерям, умчались, кто на Ривьеру, а кто и за границу.

Как о пристанище, я вспоминал о гостеприимном крове Ивана Ивановича Сорокина, устроившего недалеко от города, на земле, которую он когда-то купил, нечто вроде дома отдыха, куда можно было приехать на несколько дней, что было весьма удобно для людей, связанных службой или делами. Немалую роль в моем желании посетить дачу, стоявшую в лесу километрах в трех от деревни Валле-Сент-Мари, играла мысль увидеться с Леночкой, дочкой Ивана Ивановича, прехорошенькой, неглупой и дьявольски кокетливой молоденькой брюнеткой. Спешу заверить читателя, что у меня были с ней чисто дружеские отношения, сохранившиеся с тех пор, года за два до начала рассказа, когда я учил ее испанскому языку. Мое сердце горело в это время на огне совсем другой страсти. Но именно это делало для меня заманчивой встречу с Леночкой. Она была подругой той, о которой я сейчас непрестанно думал, и, в силу ряда случайностей, доверенной моей любви. Если я не мог увидеть… я чуть было не назвал имя, которое мне и теперь еще слишком больно вспомнить… если я не мог ее увидеть, не было ли для меня первым удовольствием в мире по крайней мере поговорить о ней?

Задумавшись, я не заметил, как прошел остаток расстояния, и очнулся только когда передо мной открылась полянка, на которой стоял деревянный дом, обнесенный, вместе с садом и пристройками, полуразвалившимся плетнем. Едва я перешел за калитку, как по посыпанной желтым песком дорожке зазвучали шаги, и мне навстречу показалась длинная тощая фигура Ивана Ивановича, радушно со мной поздоровавшегося.

– А я как раз отправляюсь в деревню, сделать кое-какие закупки, – сказал он, – но, впрочем, я скоро вернусь, а вы пока пообедаете – мы только что кончили.

Говоря всё это, он повернул назад, и, обогнув дом, мы вышли на площадку, где стоял во дворе большой стол, за которым сидело целое общество.

Мой взгляд скользнул прежде всего на милую головку Леночки, ее мелко вьющиеся глянцевитые черные волосы, лукавые темные глазки и раскрывшиеся при виде меня в приветливую улыбку пунцовые губы.

– Вы уже знакомы с Лешей и Сергеем Васильевичем, – констатировал между тем хозяин, – а это вот Олег Мансуров; изучает геологию в Сорбонне. Леночка, посмотри, чтобы Владимира Андреевича накормили как следует, а я пока пойду. Будьте как дома!

И, блеснув пенсне и тряхнув козлиной бородкой, Иван Иванович исчез за углом.

С Лешей Липковским я был действительно знаком, но видел его здесь без особой радости. Эго был коренастый и довольно полный молодой человек лет двадцати восьми с рыжеватой шевелюрой и светлыми усиками. Он работал в газете «Русская Заря», где вел спортивный отдел и время от времени составлял мелкие заметки на различные темы. Это давало ему право на звание журналиста, каковым он весьма гордился. Мне бывало забавно, когда его при мне величали литератором, а иногда и писателем, но он принимал это звание вполне всерьез, и умел держаться с апломбом, производившим на публику впечатление, особенно на прекрасный пол, успехами у которого Леша немало чванился.

Гораздо более симпатичным показался мне другой гость Сорокиных, которому меня только что представили. Худой, очень высокий, с густыми черными как смоль волосами, узкий в плечах и груди, с едва пробивающимися темными усами, Олег Мансуров выглядел неловким и робким. Пожав мне руку, он бросил на меня исподлобья быстрый взгляд черных южных глаз, словно прикидывая, могу ли я быть опасен. Мне ситуация сразу стала достаточно ясна, и то, как его взор позже непрерывно следил за каждым движением Леночки, отражая восторг и страдание, только подтвердило мою мысль.

Третий мужчина за столом, Сергей Васильевич Тарасевич, был по профессии инженером и занимал важный пост в какой-то французской фирме. По русским масштабам он был человеком более чем состоятельным и приезжал в Валле-Сент-Мари не иначе как на собственном автомобиле. Я смутно слышал, что он пережил недавно какую-то семейную драму, в результате которой развелся с женой, но подробностей я не знал, да и не очень ими интересовался. Вряд ли Сергею Васильевичу было более сорока пяти лет, но не только двадцатилетней Леночке, но даже и мне, которому тогда только что исполнилось тридцать, он представлялся стариком, чему способствовали его сутуловатая чрезмерно полная фигура, медлительная речь и общее впечатление флегматичности и вялости, которое он оставлял.

Ну, – подумал я, – неудачно я попал. Столько народу! При них мне с Леночкой никогда не удастся поговорить наедине. И, словно чтобы усугубить мое недовольство, гравий на дорожке вновь захрустел под чьими-то шагами, и на повороте появился мой сегодняшний спутник по поезду.

Леночка выпорхнула ему навстречу и весело защебетала по-французски.

– Марк! Как я рада вас видеть! Как это мило, что вы приехали, а я уж думала, что вы забыли о моем приглашении. Господа, – повернулась она к нам, – позвольте вам представить Марка Бернье, моего коллегу по Школе Восточных Языков.

Новоприбывший уселся рядом со мной; Марья Семеновна, помогавшая Ивану Ивановичу (он с год тому назад потерял жену) по хозяйству, принесла мне и французу суп и бифштексы, которые мы принялись уничтожать, чувствуя себя несколько неловко среди остальных, уже покончивших с едой.

У меня не было большого аппетита, и процесс насыщения не мешал мне следить за происходящим вокруг с праздным любопытством человека, смотрящего на борьбу, не связанную с его собственной судьбой и интересами. Прибытие Вернье явно не понравилось ни Липковскому, ни Мансурову и произвело в ходе общей беседы курьезное изменение. До того оба молодых человека то и дело перемежали русские слова французскими, а то и вовсе переходили на парижский диалект, более им привычный, и разговор вращался вокруг последних фильмов и спорта. Теперь же они стали вдруг, словно следуя немому договору, с полным согласием говорить только по-русски и даже перешли на чисто русские темы, что почти автоматически приводит всегда к политическим вопросам.

Вернье остался, таким образом, начисто исключенным из разговора и, видимо, это переживал, если судить по движениям его ножа и вилки, которые я, сидя рядом с ним, мог хорошо рассмотреть.

Липковский оживленно ораторствовал между тем о каком-то очередном выступлении Керенского[42], составлявшем тогда предмет всеобщих споров.

– Что бы там ни говорили всякие зубры, – небрежно изрекал он с неизменной для него абсолютной самоуверенностью, – я целиком разделяю взгляд редакции «Русской Зари», поместившей обращение Керенского и выразившей ему сочувствие. Чего вы хотите! Нельзя же стоять на месте. Смешно в наши дни думать, что еще можно вернуться к самодержавию, – да и зачем, когда именно против него столько лет боролись лучшие силы России? Конечно, для стариков, для которых всё в прошлом, простительно мечтать о царе, но мы, молодежь, должны жить современностью, и для нас эти идеи просто нелепы…

Он на минуту остановился, чтобы мы могли восхититься его красноречием, и в этот момент Мансуров врезался в его рассуждения, словно удила закусив.

– А я так ни с одним вашим словом не согласен. Эти, как вы говорите, зубры, это была настоящая Россия, а не советская гнусность. И я, конечно, политикой не интересуюсь и мало в ней понимаю, но я сын русского офицера, который всю жизнь был верен царю, и я от него слышал, что наделал ваш Керенский. Если уж кому верить, я лучше поверю отцу, чем редакции вашей «Русской Зари»; я его не считаю глупее вас с вашими приятелями.

Я искоса поглядел на молодого геолога и подумал, что этот паренек мне решительно нравится. Под смуглой кожей вся кровь бросилась Мансурову в лицо, и он выпалил свои слова с тем азартом, с каким говорят застенчивые люди, когда их прорывает. Внезапно оборвав речь, он обратил глаза на Леночку, явно в поисках сочувствия. В нормальных условиях он мог бы его и найти, так как Иван Иванович был убежденный и правоверный монархист, и дочь разделяла его взгляды, как я не раз имел случай убедиться. Но женщина не станет отталкивать интересного поклонника ради политики, и она коварно промолчала, загадочно улыбаясь обоим спорящим, словно их подзадоривая продолжать.

Липковский откинулся на спинку стула и грациозно помахал рукой в воздухе.

– В ваши годы, Олег, это уж прямо непростительно проповедовать такие отсталые взгляды. Мы с вами, я вижу, не сумеем сговориться; поищем лучше арбитра. К вам, Владимир Андреевич, я не буду обращаться – елейно улыбнулся он мне, – вы человек партийный.

Замечу вскользь, что Липковский неукоснительно называл меня всегда по имени-отчеству, в чем я усматривал не избыток почтительности, а желание подчеркнуть, что я уже не молод и в кругу молодежи мне делать нечего. Что до себя самого, Леша принадлежал к тому сорту людей, которые в молодости видят нечто вроде пожизненного звания и готовы изображать молодежь вплоть до пятидесяти лет и даже дальше.

– А вот спросим Сергея Васильевича, – продолжал Липковский, – он специалист, и притом он здесь старше всех, раз уж вы, Олег, уважаете стариков больше молодежи. Ну-ка, скажите нам, какому политическому течению вы больше сочувствуете, Сергей Васильевич?

Инженер нехотя поднял взгляд с пустой тарелки, которую он, казалось, внимательно изучал, и промямлил:

– Я, собственно говоря, полагаю, что… по сути дела… самая лучшая партия – это так называемые солидаристы… они, видимо, больше всего ведут настоящей работы… и они, так сказать, вобрали всё молодое и энергичное в эмиграции.

– Теперь всё в порядке, – усмехнулся я. – Политический спектр зарубежья полностью представлен: монархисты, социалисты и солидаристы. Остается только подраться.

– О нет, ради Бога, не надо! – с комическим испугом вскричала Леночка, вскакивая, – лучше идемте гулять. Marc, venez faire un tour de la forêt![43]

Вернье встал с явным облегчением, и Леночка подхватила его под руку. Липковский присоединился к ним, не дожидаясь приглашения, словно это подразумевалось само собою, и все трое направились к выходу.

Мансуров остался на месте, и я видел, как он попеременно и мучительно бледнел и краснел, пока решился встать и последовать за другими.

Они перешли теперь на французский язык, и Липковский, видимо, сказал что-то остроумное – слов я уже не разобрал – так как издали до нас донесся звонкий русалочий смех Леночки.

Я машинально проводил глазами розовое платье девушки между серым костюмом Липковского и коричневым Бернье, пока они скрылись за углом дома; их голоса продолжали еще доходить до нашего слуха несколько минут.

Мы с Сергеем Васильевичем помолчали, потом он зевнул, медленно поднялся со скамьи и, сказав, что пойдет поспать после обеда, направился в глубь сада; Иван Иванович там поставил для посетителей, которым в дни прилива публики не хватало места в доме, три палатки, где можно было с удобством провести ночь в эту жаркую пору. Предоставленный самому себе, я опустил голову на руки и снова отдался потоку мыслей, на время прерванному разговором. В городе меня мучила скука, переходящая в тоску; тут, среди зелени, под шелест листвы, вздрагивавшей при каждом движении теплого воздуха, меня томила щемящая грусть, вряд ли бывшая лучше.

Если бы она была со мной… Бросить всё и поехать в лагерь, где она сейчас? Боже мой, я бы пошел туда пешком, если бы было надо. Но что из этого выйдет? Ничего хорошего… Я почувствовал себя еще более одиноким, чем в Париже и, встряхнувшись, решил, что лучшее, это пойти в лес на поиски остальной компании.

Почти у самых ворот я опять столкнулся с Сорокиным, возвращавшимся из деревни с сумкой за плечами. Как любезный хозяин, он проводил меня кусочек дороги, объясняя мне, как лучше идти, чтобы не заплутаться.

– Лес у нас небольшой, но потеряться в нем легко можно, так как на каждом шагу перекрещиваются дорожки, и разобраться в них довольно сложно. А если повернуть не в ту сторону, вы окажетесь в деревне или выйдете к озеру, километрах в пяти отсюда. Но вот я вам покажу одну вещь, которая вам поможет…

Мы вышли на прогалину в чаще кустарника; этот участок леса состоял из лиственных деревьев, в большинстве своем молодых и невысоких, но так переплетенных ветками и росшими среди них кустами, что, оставив дорожку, через них трудно было пробиваться.

От места, где мы остановились, убегали в чащу, в разных направлениях, четыре дорожки, в точности похожие друг на друга. Иван Иванович указал мне у начала одной из них воткнутый в землю шест вышиной в человеческий рост, на верхушке которого развевался маленький бело-сине-красный флажок.

– Это вот указатель для тех, кто идет в мои владения. Сверните на эту тропинку, и вы прямо выйдете к нам. Дальше в лесу есть еще несколько таких перекрестков, но там разобраться проще, а когда вы выйдете сюда, вы теперь знаете направление. Ну, простите, что я вас покину: надо присмотреть, чтобы приготовили ужин и, вообще, чтобы всё было в порядке.

Воспитанный в маленьком городке, где зелени, полей и лесов было сколько угодно, я относился всегда несколько иронически к горожанам, приезжающим на лоно природы и любующимся на травку, восхищающимся всяким кустиком и деревцем. Но сейчас я их отчасти понял, после долгого пребывания среди парижских мостовых. Свернув с тропинки, я пробивался между гибких ветвей, хлеставших по лицу и по плечам, ломая тонкие сучки, перепрыгивая через мелкие канавки, подчиняясь капризу уйти от всего, напоминающего о человеке, и в то же время бессознательно ища человеческого общества.

Как я убедился позже, я не мог, однако, присоединиться к компании гуляющих, потому что они все рассеялись в разные стороны. Довольно неожиданно для себя, проходя по краю глубокого оврага, я услышал вдруг женский голос, звучавший снизу и через сплошную стену зарослей; говорившие не могли меня видеть, ни я их, но я не мог не узнать голоса Леночки и не понять ее слов.

– Нет, Леша, – говорила она с негодованием, но без резкости, – вы не имеете права требовать у меня отчета; я делаю, что хочу. Я вижу, я была с вами слишком мила, и вы уже решили…

Я ускорил шаг, и голоса замерли в отдалении. Мне совершенно не хотелось подслушивать. Прогулка в одиночестве имеет свою прелесть, лес в глубине понравился мне еще больше, чем на опушке, и я бродил по нему два или три часа, останавливаясь в более живописных местах, возвращаясь назад, сворачивая то направо, то налево.

В конце концов, видя, что солнце клонится к закату, и вспомнив, что Иван Иванович не любит, когда гости опаздывают к ужину, я решил вернуться домой. Но, как я ни искал, я не мог обнаружить вехи с флажком и, очевидно, сбился с пути, так как через некоторое время оказался на опушке леса, над крутым обрывом, под которым раскинулась в долине деревушка, красиво подставлявшая лучам солнца свои черепичные крыши и белые стены; черной лентой вился мимо нее железнодорожный путь, и кирпичные здания вокзала отчетливо выделялись на краю поселка: узенькая белая тропинка змеилась под гору, ведя к засеянным полям и сливаясь где-то далеко внизу с большой дорогой, в свою очередь переходившей в главную улицу деревни.

Над обрывом, на самом зное солнца, только начавшего слабеть, сидела человеческая фигура, и, присмотревшись, я узнал Бернье, задумчиво сложившего руки на коленях.

– Алло, мсье Вернье! – окликнул я его приветливо. – Как вам нравится ваш уик-энд?

Он обратил ко мне задумчивый взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде недоверия.

– По правде сказать, не особенно. Я тут оказался единственным иностранцем среди русских и чужим в компании близко знакомых между собою людей. У меня впечатление, что я здесь никому не нужен, да мне и самому несколько неловко. Мне думается, я не буду ждать ужина, а прямо отправлюсь на вокзал и вернусь в Париж. Вы не откажетесь передать мой привет хозяевам и поблагодарить за гостеприимство?

– Слушайте, – ответил я, – по-моему, вы поддались совершенно ошибочному впечатлению, и если вы останетесь до завтра, то перестанете чувствовать какую бы то ни было неловкость и станете своим человеком в здешнем мирке. И притом, насколько мне известно расписание, на последний поезд в Париж вы уже опоздали и вам волей-неволей придется ждать до утра. Идемте лучше вместе домой.

Мои слова, как мне показалось, заставили молодого француза поколебаться, но, подумав, он покачал головой.

– Нет, я всё же попробую справиться на станции. Если поезда в самом деле нет, тогда, конечно, придется вернуться к мсье Сорокину.

– Валяйте, – сказал я на это, – надеюсь, что вы еще не опоздаете к ужину.

Я снова углубился в лес и вскоре, на повороте одной из его дорожек, заметил впереди себя синий костюм, ускорив шаги, я догнал понуро шагавшего Мансурова. Мы двинулись дольше вдвоем, но все мои попытки завязать разговор были безуспешными.

Он мне отвечал односложными словами, явно углубленный в собственные нерадостные думы, и я нисколько на него не обижался, без труда угадывая всё, что он переживает. Мне хотелось дружески сказать ему что-нибудь успокоительное, посоветовать не терять надежды или даже выразить удивление, что Леночка может интересоваться таким пустым фанфароном, как Липковский, но, в конце концов, мы с Мансуровым были едва знакомы, и он мог бы счесть подобное поведение за чрезмерную фамильярность. Поэтому я тоже замолчал, и мы вместе большими шагами двигались к дому Сорокина. Мансуров, видно, лучше меня помнил дорогу; через десять минут мы вышли на поляну, где развевался трехцветный флаг, и вскоре были уже у ворот нашего пристанища. Здесь к нам присоединился Бернье.

Вид у него был несколько смущенный, и я нарочно приветствовал его самым сердечным тоном.

– Вы оказались правы, сударь, – сказал он, – последний поезд уже ушел, и, – ничего не поделаешь, – я должен подождать до завтра.

– Вот и хорошо, – отозвался я, – оставайтесь с нами до утра, а то и дольше. Зачем вам, собственно, торопиться в Париж? Тут, в обществе, я уверен, мы весело проведем время.

В саду, за столом, где мы обедали, играли в шахматы Иван Иванович и Сергей Васильевич.

– Ну вот, еще пять ходов, и вы получите мат, дорогой Сергей Васильевич.

Сорокин был настроен благодушно и весело.

– А вы так гордились и считали, что мне с вами нельзя равняться. Видно, я оказался способным учеником… Нет, нет, как ни ищите, вы не найдете выхода из положения. А вот молодежь. Пора, пора, господа, уже следовало подавать ужин. Да где же Леночка? Еще гуляет с Лешей?

При этом замечании Мансурова всего передернуло. Вернье, ничего не понимавший, так как разговор опять шел по-русски, – не совсем тактично с нашей стороны, – обвел глазами присутствующих и заметно помрачнел, сделав, очевидно, вывод о том, кого не достает.

Мы уселись на скамьи. Завязалась новая партия в шахматы, опять клонившаяся к победе Ивана Ивановича, но в общем настроение было какое-то вялое, беседа не клеилась. Странно, когда вспоминаешь об этом, какое давящее чувство овладело всеми нами, словно на нас упала мрачная тень, словно нас угнетало уже роковое предчувствие того, что должно было произойти…

Иван Иванович несколько раз нервно заметил, что Леночка никогда раньше не запаздывала к ужину, и на одном из этих замечаний его прервал вышедший в сад Леша Липковский.

Нас всех поразило, что он пришел один, и Сорокин выразил нашу общую мысль, спросив его о дочери.

Липковский, казалось, был удивлен.

– Леночка? Да разве ее еще нет? Мы с ней разошлись в лесу уже часа два-три назад, и она собиралась идти прямо домой. Я успел дойти до озера, выкупаться и полежать на солнце, а ведь туда порядочно… Где же бы это она могла задержаться?

Сорокин покачал головой и сказал, стараясь не выдавать внутреннего беспокойства, что ему, впрочем, плохо удалось:

– Пожалуй, я схожу в лес ее поискать.

– Нет, – возразил я, вскакивая, – вы уже устали сегодня, Иван Иванович. Позвольте мне, я ее приведу.

Мансуров молча и решительно присоединился ко мне; за нами, потоптавшись минуту, увязался и Липковский.

Мы думали разойтись в лесу и двинуться в разных направлениях, перекликаясь погромче, пока не столкнемся с беглянкой или пока она не отзовется. Но мы не успели привести свой план в исполнение. Всё разыгралось куда быстрее, чем можно было ожидать…

Почти на опушке леса, не доходя нескольких десятков шагов до шеста с флагом, я, по какому-то непонятному импульсу, которого сам не в состоянии был бы объяснить, свернул вбок, в кусты. Быть может, подсознательно мое внимание привлекла поломанная ветка или смятая трава… но есть ли смысл искать причину?

На маленькой прогалине за высоким кустарником меня встретило зрелище, от которого я оцепенел, о котором я стараюсь пореже вспоминать.

Посреди лужайки навзничь, слегка согнув ноги в коленях, лежала Леночка, и ее платье выделялось розовым пятном на фоне невысокой изумрудной травы… а по этому платью, с левой стороны, на ее груди темнело другое, большое красное пятно. Вечерело, но последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь ветви деревьев и кустарника, падали еще горячими стрелами на ее побледневшее лицо, и в струях света над ее глазами и губами плясала стая мошкары… почему-то именно эта деталь особенно леденящим ощущением прошла по моим жилам и разом заставила забыть о душной теплой атмосфере этого жаркого вечера, мало чем уступавшего полудню.

Как я ни был потрясен, что-то в моем сознании с фотографической четкостью зарегистрировало всё, что находилось в поле моего зрения, не только тело девушки, – ни на минуту нельзя было сомневаться в том, что она мертва, – до последней подробности ее вскинутых темных ресниц и полураскрытого рта, но и фигуры моих спутников возле меня; окаменевшего, вытянувшись во весь свой рост, Мансурова с судорожно сжатыми челюстями и сдвинувшимися черными бровями, в которых сгустились гнев и ужас; болезненно побледневшее, растерянное лицо Липковского, как-то сразу сгорбившегося, и под которым, если мне не почудилось, ноги подгибались, с трудом выдерживая его вес.

Самый старший из всех, я боюсь, подал другим плохой пример. Откуда-то издалека до моих ушей вдруг донесся мой собственный изменившийся и прерывающийся голос, бессвязно говоривший, что тому, кто это сделал, я бы своими руками переломал его кости до единой, что его следовало бы наполовину сжечь на костре и живым зарыть в землю… Правда, я достаточно быстро опомнился, и эта дикая речь остановилась на полуфразе. Но было уже поздно.

Повернувшись к Липковскому, Мансуров со сжатыми кулаками бросил ему в лицо:

– Вы остались с ней наедине… Я видел, что вы отделились от француза… О, зачем она не послушалась меня… Но если это вы… если…

Физиономия журналиста изменилась под этим обвинением, и я почувствовал, как всякое сочувствие к нему отхлынуло от моего сердца. Вместо горя и испуга, его черты выражали теперь только отталкивающую злобу.

– Если вы следили за нами, рыцарь печального образа, – ответил он шипящим тоном, в котором издевательство теряло силу от прилива ярости, – вы многое могли видеть и слышать, что вам не понравилось. Мне-то было незачем ее убивать… А вы, если вам надоело исполнять смешную роль с вашей отвергнутой неземной страстью и вздумалось сыграть трагедию… вы можете дорого за это заплатить…

Я кинулся между ними:

– Побойтесь Бога, господа! в такой момент… разве мы имеем право сводить счеты между собой?

Однако удержать Лешу было нелегко.

– Вы, Рудинский, не изображайте миротворца… С какой стати вы хотите надо мной командовать? Вы тут не среди ваших монархистов, нечего корчить из себя вожака… И, между прочим, вы что-то подозрительно скоро нашли это место… Откуда вы знали о нем?

Стрела была ядовита. Но я справился с собой.

– Оставим это для следствия. Сейчас нужно известить Ивана Ивановича и вызвать полицию. Олег, можете вы посторожить здесь?

События последовавшего часа смешиваются в моей памяти, и только отдельные отрывки выделяются яркими бликами. Убитое, почти отупевшее лицо Сорокина при страшной вести… Вернье, предлагающий сбегать в деревню за жандармами… Липковский, с жестами и повышениями голоса рассказывающий инженеру свою версию событий…

Я словно пришел в себя только тогда, когда калитка приоткрылась и в сад, следуя за Вернье, проникли трое людей. Один, громоздкий и полный, был одет в жандармскую форму, но всё мое внимание приковалось к шедшему с ним рядом высокому и худощавому мужчине с копной светлых волос. Неожиданно для себя я узнал в нем инспектора Ле Генна, с которым познакомился год назад, в связи с одним романтическим инцидентом, и потом завязал дружеские отношения.

У меня могло бы шевельнуться сомнение в том, как он отнесется ко мне при исполнении служебных обязанностей, но, прежде чем я это подумал, он с широкой улыбкой пожимал мне руку.

– Не ждал вас встретить здесь, Рудинский, но очень рад… Вы мне поможете разобраться в происшествии. Позвольте вам представить: бригадир Мартэн, доктор Рони.

Сказав несколько слов присутствующим, Ле Генн отозвал меня в сторону.

– Но как вы это оказались здесь так скоро? – спросил я его. – И почему вы занимаетесь этой историей? Ведь ваша специальность в полиции совсем иного рода?

– Случайность, дорогой друг. Она правит миром. Мне было поручено в этой деревне другое дело, целиком в моей сфере, довольно запутанное, и для меня не очень интересное. Из-за него я больше недели живу здесь, и сегодня, когда бригадир, мой коллега, услышав о тягостном событии, попросил меня принять участие в следствии, я не отказался, так как порядком скучаю в этом глухом углу. Удачно, теперь я позабочусь, чтобы вас ничем не побеспокоили. Но расскажите мне, хотя бы в общих чертах, о сложившейся здесь ситуации.

В скупых словах, но стараясь не упустить ничего важного, я дал Ле Генну картину отношений в лагере. Он выслушал меня внимательно и молча; затем спросил у всех присутствовавших их имена, задал каждому два-три вопроса рутинного порядка и попросил меня проводить его на место инцидента. Доктор и жандарм пошли вместе с нами.

Мы нашли Мансурова, бледного как смерть, сидящим на стволе поломанного дерева в десяти шагах от трупа.

Ле Ганн задал ему пару вопросов и отослал в дом, к остальному обществу. Врач склонился над телом девушки, а Ле Ганн, попросив нас не двигаться с места, сделал несколько кругов около полянки, нагибаясь и рассматривая почву, останавливаясь и будто размышляя. Потом он вернулся к нам.

– Ну, что вы скажете, доктор?

Рони, пожилой человек с квадратными плечами и добродушным лицом, задумчиво покачал головой и начал осторожно, словно опасаясь сказать лишнее:

– Смерть последовала три или четыре часа тому назад, более или менее мгновенно, от удара колющим оружием, нанесенного почти параллельно земле, слегка сверху вниз, с большой силой, пробившего сердце и пронзившего корпус насквозь, выйдя под левой лопаткой…

– Это довольно неопределенно, дорогой мой, – перебил его Ле Генн несколько иронически, – не могли бы вы нам сказать, какого рода было это оружие? Что оно было колющее, я вполне в состоянии был догадаться.

Медик слегка развел руками.

– Это немножко странно, но я бы сказал, что это было копье… во всяком случае, нечто похожее…

У жандарма и, наверное, у меня тоже на лице отразилось удивление.

– Мы, однако, не на острове Фиджи, а? – задумчиво произнес инспектор. – Хотя и в Париже всякое бывает, – он бросил мне косой взгляд, и я, может быть, покраснел, схватив его намек на обстоятельства нашей первой встречи.

– Ладно. Мсье Рудинский, ничего, если я вас попрошу мне немножко показать лес и восстановить, по мере возможности, ваш маршрут в нем? А, вы, господа, подождите меня в доме.

– Самое трудное во всем этом, – сказал он, когда мы остались одни, – что мотивы к убийству были, равно как и возможность его совершить, по меньшей мере у трех лиц. И еще, если бы не мое абсолютное доверие к вам… другой мог бы не без основания заподозрить вас тоже. Мы ничего не имеем, кроме вашего слова, чтобы доказать, что у вас не было сентиментального интереса к жертве, и даже многое говорит в пользу подобного предположения; и поскольку вы были в лесу в одиночестве, вы вполне могли совершить это злодеяние без свидетелей. Но нет, нет… – остановил он меня, заметив мое движение протеста, – я вас целиком освобождаю от всякого сомнения. Беда та, что и без вас слишком много кандидатов на роль преступника. Вернье кажется очень милым мальчиком, но явно нервного, эмоционального характера, и, я уверен, был увлечен девушкой. Не удивительно, – его голос прозвучал серьезнее, чем всё время, – она была очень хороша. Надо было быть зверем, чтобы… Но под влиянием ревности любой человек, даже мягкий и благородный по натуре, становится иногда зверем. Что до их отношений – напрашивается небольшое выяснение среди их товарищей по Школе Восточных языков, но заранее убежден, что оно подтвердит мою гипотезу.

Ле Генн несколько минут смотрел вниз, под откос, на деревню – с высоты обрыва, где мы стояли, в сгущавшемся сумраке она сливалась в сплошную массу, – и мы снова повернули в чащу леса.

– Теперь, Мансуров, – продолжал сыщик медлительно, – этот прямо отлит, чтобы быть виновным. Подозрительный номер один… – Шарль Ле Генн взглянул мне в глаза и, должно быть, прочел в них сожаление; по его тонким губам скользнула улыбка:

– Вы уже видите его гильотинированным? Если бы у вас был опыт в полицейской работе, вы бы знали, до чего редко тот, на кого первым делом падает подозрение, оказывается виновным.

Мы направлялись теперь к даче Ивана Ивановича.

– Опять-таки, милый господин Липковский – я заметил, что он у вас не вызывает симпатии; политические расхождения, не так ли? – иностранцу очень трудно разобраться в этих нюансах; это тоже, между прочим, тернии нашего ремесла. У него бы не было никаких видимых причин к подобному акту кровавого безумия… не считая факта, что он о чем-то поспорил с предметом своей любви… перед самой ее смертью, если наш служитель Эскулапа не делает ошибки. Он не такого темперамента, как Мансуров, с его молчаливым обожанием и внутренней драмой, или даже как Вернье, с его артистической складкой и непрестанным волнением. Но он производит впечатление молодого человека с известным запасом жестокости, мстительным характером и, главное, с гипертрофией самолюбия… Да, да, самолюбие, – повторил, словно смакуя, инспектор. – Если его вдруг отвергли ради Мансурова, – который недурен и преданность которого могла растрогать любую женщину, – или ради Вернье, который, видимо, имел успех, – и если ему это было сказано достаточно прямолинейно, без обиняков, он мог впасть в состояние берсекерской ярости… Я вполне могу себе вообразить…

– Но, послушайте Ле Генн, – воспользовался я его минутным молчанием, – мы тут касаемся пункта, который меня прежде всего сбивает с толку. Что это за нелепость о копье? Если это Липковский… чем он мог ударить девушку? Я понимаю, нож… но не носил же он с собой пику?

– Нет, – отозвался мой собеседник почти рассеянно, – тут я не вижу особой трудности. – И, шагнув в сторону, он легким жестом сильной руки вырвал из земли шест, на вершине которого болтался русский флажок, – и повернул его параллельно земле на уровне груди. Моим глазам представился трехгранный остро отточенный железный наконечник.

– На металле не видно крови; она стерта землей, – голос Ле Генна принял тот полусонный, мечтательный оттенок, который, я несколько раз замечал, был типичен для минут, когда его мозг особенно напряженно работал, когда он приходил к решающим выводам о какой-нибудь запутанной и мрачной загадке, – но на нижней части древка, мне кажется, еще заметен красноватый отблеск. Вопрос химического анализа… Что до этой палки, – бретонец всадил ее точно в прежнее место, – в ней, очень вероятно, ключ ко всему. Догадался убийца или нет стереть следы пальцев?

That is the question…[44]

Все население дачи, с прибавкой доктора и жандарма, теснилось вокруг того же самого стола, на котором теперь горела лампа; некоторые перекидывались словами, но при нашем появлении окончательно наступило тягостное безмолвие.

Ле Генн остановился в трех шагах от стола, положив руки в карманы и едва заметно раскачиваясь. Свет лампы вырывал из мрака его удлиненное лицо, тонкий нос, высокий лоб и внимательный взгляд серых глаз, поблескивавших порой, как обнаженная сталь шпаги.

– Господа, – начал он тихо, но ясно, – меня глубоко огорчает трагическое происшествие, приведшее меня в вашу среду. При создавшемся положении, я вижу свой долг в том, чтобы как можно скорее разрешить стоящую перед нами всеми задачу очистить невиновных от всякой тени подозрения и положить конец тому томлению, какое каждый из вас не может не испытывать. Извините меня, если я принужден буду задать некоторым из присутствующих еще несколько вопросов, являющихся формальностью, но без которых я не хотел бы всё же обойтись. Мсье Сорокин, вы оставались в саду, после того, как вернулись из деревни?

– Да, – дрожащим голосом ответил Иван Иванович, казавшийся постаревшим на десять лет за один день, – мне надо было ответить на два деловых письма, и это отняло у меня часа полтора… а потом Сергей Васильевич, я хочу сказать мсье Тарасевич, проснулся и мы стали играть в шахматы.

– И мадам Иванюк (Это была фамилия Марии Семеновны) тоже не выходила из дому? Простите меня, мадам, чистая формальность… долг службы…

– Нет, никто не мог выйти; я работал тут, у стола, и, если бы кто-нибудь воспользовался калиткой, он должен был бы пройти мимо меня; и я бы его, понятно, заметил.

– Благодарю вас. Мсье Тарасевич, – тон Ле Генна стал вдруг холоден и бесповоротен, – я полагаю, чистосердечное признание будет для вас самое лучшее. Даже если вы стерли след пальцев с копья… но я не думаю, чтобы вы успели… а при современном состоянии дактилоскопии отпечаток будет бесспорной уликой. Согласитесь, что при исследовании вашей жизни за последнее время мы найдем психологические данные, против которых вы будете бессильны бороться.

Десяток изумленных, застывших от испуга глаз повернулись к инженеру, вставшему на ноги. Его плотная фигура предстала нам вдруг агрессивной и угрожающей, какой мы ее никогда прежде не видели, и хриплый голос прозвучал страстью, перед лицом которой отступает всё.

– Хорошо. Я не доставлю вам удовольствия выматывать себя двадцатичетырехчасовым допросом и применять ко мне всю вашу грязную систему легальных пыток, – он говорил по-французски совершенно правильно и без труда. – Мои нервы слишком много вынесли за последнее время. Да я и не знаю, хочу ли я еще жить? Да, я ее убил… бесполезно спорить, вы найдете отпечаток на шесте. Я только жалею, что я не убил этого пустоголового хвастуна тоже, – он швырнул Липковскому взгляд, от которого тот задрожал.

– Я был для нее достаточно хорош, когда тратил на нее деньги; ей нравился мой автомобиль, мое радио, театр и рестораны, куда я ее приглашал. И когда я ради нее развелся с женой… совершил преступление перед собственной совестью, перед женщиной, отдавшей мне свои лучшие годы… после надежд и обещаний, когда я готов был говорить с ее отцом… какой-то трус, мелкая дрянь без мозга и без воли, оказывается лучше меня, только потому, что он моложе… да, она сказала мне, что я слишком стар. Она не видела этого прежде? Слишком стар, чтобы быть игрушкой; мужчина в мои годы принимает любовь всерьез. Но если бы я знал, что вы меня поймаете… я бы ни за что не отказал себе в удовольствии тем же шестом проломить голову вот этому молодчику…

Минутная пауза была переполнена словно электрическим током, и даже дышать казалось трудным. Потом Ле Генн сказал, уже почти приветливо, с оттенком грусти:

– Мсье, правосудие взвесит тяжесть вашей вины и степень снисхождения, какой заслуживают испытанные вами переживания, побудившие вас к действиям, столь гибельным и печальным. Позвольте мне два-три технических вопроса. Где вы встретились в последний раз с мадемуазель Сорокиной?

Инженер грузно опустился на прежнее место, на котором соседи, Мансуров и Вернье, испуганно от него отодвинулись. В его интонациях появились обычные вялые нотки, словно буря уступила место штилю.

– С самого моего приезда, с утра, я искал и не находил случая поговорить с Еленой наедине. Для меня было притом неясно, избегает она меня или всё это само так получается. После обеда я сделал вид, что иду спать, а вместо этого перелез через забор за палаткой, перепрыгнул через канаву и отправился в лес. Наверное, вы нашли мои следы в крапиве или в грязи у канавы. Но как было их уничтожить? И притом, тогда я еще не знал, что произойдет. Неожиданно быстро, в лесу, на поляне, где расходятся дорожки, я оказался лицом к лицу с Еленой. Тут-то она мне и сказала… не хочу повторять всего… И она думала, что я это стерплю! – и в голосе инженера опять всплеснулась волна неистовой ярости. – Она повернулась ко мне спиной и хотела уйти. Я задушил бы ее, но мне на глаза попался шест… я вырвал его из земли… мне бросилось в глаза острие – до того я думал, что это будет просто дубина… и пошел за нею… она обернулась… ужас изобразился у нее на лице, и она пыталась меня остановить, что-то сказать… но меня и сам Бог в этот момент не остановил бы… я ударил ее и попал прямо в сердце… она упала на спину на краю дорожки… я бессознательно выдернул копье и бросил в кусты… потом оттащил труп подальше в заросли… В этот момент я услышал на поляне шаги, и взглянув, увидел, что это Рудинский. Он как будто искал вехи и не мог найти. Я испугался, что всё раскроется, и у меня мелькнула безумная мысль наброситься на него сзади и убить, но я понял, что это было бы бессмысленно. Он повернул в противоположную сторону и скрылся из вида. Тогда я водрузил шест на то же самое место и возвратился прежним путем в палатку, а спустя некоторое время вышел оттуда, сделав вид, что только что проснулся, и сел играть в шахматы с Иван Ивановичем.

Когда жандарм увел Тарасевича и доктор ушел домой, Ле Генн предложил мне его проводить. Дорожка, по которой я пришел днем, совершенно по-новому выглядела под лунным светом, вся в таинственных тенях прямых сосен, кроны которых тихо перешептывались под прохладным ветерком.

– Я предчувствую, что вы хотите меня допросить, как я обнаружил преступника? – вздохнул инспектор с притворным смирением. – Пусть будет так. Первым делом, я в основном стрелял наугад. Никаких настоящих доказательств у меня не было. Следов, о которых Тарасевич вспомнил, я не видел, – и не так легко найти следы в траве, – а если бы и нашел, кто бы смог разобраться, когда он их сделал? Никому не запрещено по уголовным законам лазить через забор для прогулки в лесу. У меня было одно: психологическое убеждение, что убийца – он. Откуда – оно взялось? Я им обязан исключительно вашему рассказу о событиях, в котором вы с большой наблюдательностью подметили массу мелких, но очень важных подробностей. Так, вы указали, что инженер проиграл Сорокину три партии подряд, тогда как вообще он играет гораздо лучше, чем тот. Очевидно, он волновался. Но про убийство он не мог еще знать… Тут что-то требовало исследования. Затем, вы упомянули, что он разошелся с женой. Это обычно делается из-за другой женщины, и, когда речь идет о мужчине средних лет, нередко из-за молодой девушки. Тарасевич человек богатый – но почему-то постоянно ездил отдыхать в Вале-Сент-Мари. Он мог бы себе позволить куда более удобный и шикарный лагерь, при наличии автомобиля, даже оставаясь в русском кругу, я полагаю. Из собиравшегося здесь общества, по вашим рассказам, ему никто не мог быть особенно интересен, кроме мадемуазель Елены. Но открыто он за ней не ухаживал… На основе этих данных я построил свою теорию и рискнул на лобовую атаку, как видите, вызвавшую виновного на признание. Что же, – Ле Генн откровенно улыбнулся, – я поддержал честь парижской полиции в провинции: всё следствие заняло не более двух часов. Теперь придется вернуться к моему делу о спиритизме… но оно почти закончено.

Мы попрощались в деревне, на пороге маленького отеля, где остановился Ле Генн, и я вернулся к Сорокину.

* * *

Удушливая жара сменилась грозой, и когда через два дня рано утром я возвращался в Париж, ливень хлестал струями в окна вагонов, и лишь смутные контуры деревьев, телеграфных столбов и зданий виднелись через густую пелену воды.

Бернье, внешне сохранивший полное хладнокровие, но время от времени нервно вздрагивавший, уехал еще накануне на рассвете, с первым поездом, а с двенадцатичасовым отретировался и Липковский, посеревший от переживаний, но оставшийся неприятным до самого конца.

Я остался еще на день, стараясь хоть немного успокоить Ивана Ивановича и помочь ему в его заботах. Во всем этом меня поддержал Олег Мансуров, ехавший теперь вместе со мной. Ему тяжело далась потеря, и последовавшее разочарование пришлось, пожалуй, еще горше. На такие натуры, с их искренним идеализмом, разрушение идеала действует хуже, чем смерть или разлука. Но он был еще так молод, что радость жизни и интерес к окружающему уже брали в нем верх над унынием. Мы весь предшествовавший день то и дело затевали разговор о случившемся, и с него несколько раз переходили на темы о политике, – и всё более убеждались, что мы единомышленники, – на книги и искусство, обнаруживая много сходных вкусов, на общих знакомых, которых у нас оказалось немало.

Разговор продолжался в поезде, и, прощаясь на вокзале, мы условились встретиться в ближайшие дни. Приятное чувство, что я, кажется, нашел себе нового друга, сильно смягчало мрачное воспоминание об убийстве в Вилле-Сент-Мари, как газеты, уже продававшиеся в киосках, называли рассказанную выше историю.

Я возвращался домой по широкому бульвару, осыпанному каплями дождя, отражавшими солнце, вспыхивая точно бриллианты. Свежий ветер был полон бодрости и казался пьянящим, как вино, уносящим заботы и печали с собою вдаль, снимая с души ее бремя. Раннее летнее утро – бывает ли более прекрасное время на свете!

– Я ее не увижу еще три месяца, – мелькнула знакомая тоскливая мысль, но какой-то другой голос подсказал: два месяца и двадцать дней… можно считать, два месяца с половиной… только два с половиной месяца, и я опять с нею встречусь! Она не умерла, как Леночка, не потеряна для меня навсегда… может быть, в отеле меня ждет ее письмо?

И я невольно ускорил шаги…

Дьявол в метро

There was a study called «Subway Accident», in which a fock of the vile things were clambering up from some unknown catacomb through a crack in the foor of the Boylston Street subway and attacking a crowd of people on the platform.

H. P. Lovecraft, «Pickman’s Model»[45]

– Чего вы от меня хотите, инспектор? Если я вам расскажу всё, как было, вы мне не поверите. А если я буду замалчивать факты… так, во-первых, у меня нет к тому никакой причины, а во-вторых, вы начнете меня подозревать Бог знает в чем; да вы, кажется, меня уже подозреваете…

– Нет, не говорите: вы ведь не знаете, какого рода историю я должен вам рассказать. Всякий нормальный человек найдет ее бредом! Но вы видите сами, что я не пьян, и вы можете навести обо мне справки: все подтвердят, что я человек уравновешенный и серьезный. Обратитесь хотя бы в типографию Ла Жиронньер, где я работаю наборщиком… Я вам уже сказал, что моя фамилия Кердре, Жан-Мари Кердре.

– Как, вы тоже бретонец, инспектор? Из Третье? А я из Морбигана, с другого конца нашей старой Арморики. Но всё же мы, значит, земляки.

– Хорошо, я расскажу вам всё по правде. В тот вечер я сел в метро на остановке Плас де Фет, уже около полуночи. На перроне, когда я спустился вниз, находился только один пассажир, который ходил взад и вперед и словно бы испуганно на меня оглянулся. Я невольно посмотрел на него внимательно. Думаю, что ему было лет сорок, хотя на вид можно было дать больше: его лицо, казалось, было изношено удовольствиями и страстями. Очень элегантный серый костюм, яркий галстук… он, видимо, был слегка навеселе – я подумал, что он возвращается из какого-нибудь увеселительного заведения. Но меня поразило выражение его глаз… из них глядели страх и нечистая совесть; и его черты время от времени искажал какой-то отталкивающий тик.

Когда подошел поезд, который был совершенно пуст, сколько я мог заметить, я вошел в последний вагон, а господин в сером костюме в предпоследний. С моего места мне было ясно видно через застекленные двери, как он сел на скамью, нервно перебирая в руках какой-то журнал. У меня не было с собою ничего для чтения, и от скуки я машинально наблюдал за ним.

Именно тогда вдруг произошло нечто неожиданное и чудовищное, такое, что я не мог поверить своему зрению. Я увидел, как с потолка в соседнем со мною вагоне спрыгнул гигантский, голый и черный человек. Да, он был совершенно черный, иссиня черный, и мне его огромная спина напоминала чем-то шкуру тюленя.

– Вы говорите хвост, инспектор? Да, может быть. Но, вы понимаете, я не могу ни за что поручиться; если принять во внимание мое изумление… я был настолько ошеломлен, что, должно быть, так и застыл с раскрытым ртом. Но я скажу вам другое, теперь, когда я об этом думаю: при его падении на пол, я услышал издали глухой стук… такого стука не могут сделать босые человеческие ноги.

– Я, понятно, не мог ничего предпринять: ведь двери между вагонами были заперты. Да и вряд ли я бы захотел очутиться там, ближе к исчадью ада, которое видел, как сейчас вижу вас. В одно мгновение он схватил несчастного, и… Вы видели труп, инспектор. Я наверное, никогда не забуду этой омерзительной, вызывающей дрожь картины. Вы заметили череп бедняги, раздавленный, словно яичная скорлупа? Корпус, разодранный почти напополам от плеча до желудка? Начисто оторванную кисть его правой руки, которой он пытался защищаться? Всё это он, черный, сделал одними руками, в несколько неуловимых секунд…

– Воды? Да, спасибо, инспектор. Когда я только восстанавливаю в сознании то, что я пережил, мне делается дурно, а я ведь не слабонервная институтка. Но есть предел людскому мужеству… Я слышал разные истории, у нас, на островах и на прибрежье, но такую – никогда. И признаюсь вам, здесь, в центре большого города, оно гораздо страшнее, чем среди наших родных туманов и пустынных ланд…

– Благодарю вас, у вас прекрасные папиросы. Сразу чувствуешь себя лучше… Так вы не сомневаетесь в моих словах? Ну, я понимаю, что вам, по вашей профессии, многое случается видеть… но неужели бывает что-либо подобное этому? Прямо-таки невероятно.

– Что было дальше? Мы находились в этот момент в середине пути между двумя станциями: мимо окон шла непрерывная серая стена камня. Но страшное создание, покончившее со своим делом прежде, чем я успел что-либо понять, совершенно свободно вышло из поезда – и я даже не могу сказать, открыло ли оно дверь, или прошло через закрытую! – и исчезло в гранитной стене.

– Кажется, я истерически закричал… в этом момент поезд подошел к станции. Какая-то дама поспешно открыла дверь соседнего вагона, желая войти… и закричала еще громче. Через минуту в мое отделение вскочил кондуктор, поднялись шум и суета… Но я был так взволнован, что ничего не сумел рассказать.

– Само собой… Мне и самому совершенно невыгодно разглашать эту историю. Можете быть спокойны, я буду молчать, как убитый. О, я расскажу, что был свидетелем того, как один незнакомый господин попал под поезд, – вот и всё.

– Значит, вы за ним следили. Неужели он в самом деле мог… Ах, какой негодяй! И нельзя было его арестовать? Отвратительно даже подумать, что существуют подобные субъекты! Договор с Сатаной… Разумеется, шутить с князем тьмы небезопасно, и обмануть его для человека невозможно… Да, теперь я понимаю всё. Господь да сохранит нас от всякого соприкосновения с силами зла!

В борьбе с трупом

The splendid fearful herds that stray

By midnight, when tempestuous moons

Light them to many a shadowy prey,

And earth beneath the thunder swoons.

Arthur O’Shaughnessy, «Bisclaveret»[46]

Мы справляли день рожденья Вали, двадцать пятый по счету. Мне думалось всегда, когда я смотрел на женщин, как хрупка и мимолетна их красота. Несколько лет блестящего расцвета, и она уже непоправимо идет на убыль, гибнет, как бабочка-однодневка, осыпается, как цветок. Валя решительно представляла исключение. Я был с нею знаком уже по меньшей мере семь лет: судьба нас столкнула в первые же дни моего пребывания во Франции. За это время она не только ничуть не подурнела, но становилась день ото дня лучше. Непосредственной грацией веяло от ее высокой гибкой фигуры, живо и задорно глядели смеющиеся глаза под курчавыми темно-русыми волосами, непобедимо заразительной оставалась улыбка на ее устах. Но не в этом заключалось ее обаяние; в ней была прелесть русской женщины, умение просто и по-товарищески подойти к любому человеку, мужчине или женщине, разделив его чувства, порадоваться с ним вместе его удачам, посочувствовать его горестям. Частенько я удивлялся, откуда у нее, дочки простой и бедной семьи из Одессы, взялся природный такт, какому могла бы позавидовать герцогиня, в силу которого она всегда чутко понимала, что можно и чего нельзя сказать, как каждого развеселить и привести в хорошее настроение, как никого не задеть и не обидеть.

В этот день она была особенно хороша в своей скромной желтой кофточке и широкой пестрой юбке, и я замечал восхищенные взгляды, которые бросали на нее все собравшиеся за столом мужчины. Наше общество было довольно смешанным по национальному составу: больше всего русских, несколько татар, приятелей Энвера, и даже один сиротливо затесавшийся в нашу компанию француз – он был женат на хорошенькой Айше, землячке Валиного мужа, переделавшей в Париже свое имя на Элизу, но оставшейся незаменимым членом той же группы крымцев из новой эмиграции. Со стены, словно слушая звон стаканов и живой говор на трех языках, смотрел на нас портрет Николая Второго в великолепном гусарском мундире.

По счастью, Энвер не замечал этого восхищения, которое мог бы найти чрезмерным; в обычное время он был безумно ревнив, в том числе и ко мне, хотя в моем сердце безраздельно царила другая богиня.

Сейчас он с увлечением пел какую-то старинную песню на родном наречии и вспоминал со своим соседом красоты Ялты и Алушты, и его большие черные глаза, затуманенные ностальгией, глядели не вокруг, а в далекий край за тысячи и тысячи верст, не в нынешний день, а в прошедшие годы.

Выпито было немало, и даже черный кофе не мог вполне приглушить звона, стоявшего в голове у нас у всех, включая и меня, который не очень податлив на действие алкоголя. Пропета была уже не одна песня по-русски, по-украински и по-татарски, и сейчас разговор разбился на мелкие группы, не слушавшие одна другую и притом употреблявшие разные языки.

– А вот я на днях слышала одну историю, – донесся до моего слуха словно бы издали тихий музыкальный голосок Вали. Она откинулась назад, и мечтательная, слегка боязливая улыбка приоткрыла ее губы. Я признал на ее чертах то выражение, с которым она обычно слушала всякие страшные рассказы (я их для нее собирал повсюду и любил ей повторять).

– Какую, Валя? – отозвался я. – Это мне Лида рассказала, – может и вы уже слыхали? Будто бы на кладбище Пер-Лашез похоронен один чернокнижник, или уж я не знаю, злой колдун… Словом, один очень богатый француз, знавшийся с нечистой силой и занимавшийся всякими нехорошими делами. Ну, так когда он умирал, он завещал весь свой капитал, целый миллион франков, тому человеку, который бы сорок ночей подряд согласился просидеть в его склепе. Что делать, всё равно, только быть там от зари до зари, и так сорок раз без перерыва. И деньги положил в банк, а умер он уже сто лет назад, так что сейчас выходит не миллион, а гораздо больше…

– Почему же больше, однако? – с некоторой иронией сказал я, – курс франка ведь не вырос, а упал… и очень сильно!

– А, это Лида как раз объясняла. Дело в том, что он оставил шкатулку с золотыми монетами, и ее должны передать тому, кто выполнит условия. Ну, а золото, оно наоборот, поднялось в цене.

– И никто не захотел такие деньги заработать? – с жадным любопытством спросил сосед Вали слева.

Это был Гриша, молодой человек лет двадцати, живший в нашем же отеле с сестрой и матерью. Милая, симпатичная семья, которой здорово не везло! Гриша старался учиться, мать надрывала здоровье за шитьем, чтобы хватало на жизнь ему и Кате, девочке-подростку, и сводить концы с концами им выходило очень тяжело. С грустным сочувствием я подметил, как у бедного мальчика разгорелись глаза при упоминании о миллионе франков. С непривычки выпитая водка и вино сильно ударили ему в голову, и его широкая физиономия, оттененная маленькими черными усиками и коротко подстриженными темными волосами, вся так и разрумянилась.

– Еще бы нет! – откликнулась Валя, которой нравилось, что двое мужчин с живым вниманием слушают ее повествование, и которой хотелось поддержать интерес, – только дело-то получилось совсем нелегкое. Сколько народу пробовало, и все, один за другим, отказывались, кто через день, кто через два. Дольше всех, рассказывают, выдержала одна католическая монахиня, но и она не смогла выполнить условие: через три недели отказалась.

– Тогда, и сейчас еще, если найдется желающий, можно попытать счастье? – напряженным тоном осведомился Гриша.

– Нет, похоже, что нельзя; точно я не знаю, впрочем. Но, передает Лида, позже это запретили. Потому что одного из охотников заработать нашли в обмороке, и он, кажется, несколько повредился в рассудке. Да оно бы еще ничего… Однако, когда другой умер от разрыва сердца в том же склепе, тут уж власти вмешались и запретили туда вход. Так и остались деньги в банке, никому не в прок.

– На Пер-Лашез, – задумчиво сказал Гриша.

– Я думаю, всё это одна легенда, – скептически вмешался я; по правде сказать, его возбуждение показалось чем-то нездоровым, и что-то вроде недоброго предчувствия прошло у меня по сердцу. – Лидия Сергеевна, я уже не раз замечал, любит придумывать всякие романтические сказки.

Валя, по-видимому, слегка обиделась на мое недоверие.

– Можно было бы пойти прямо на кладбище и там спросить, – начала она было возражать.

Но тут Энвер перебил нашу беседу, затеяв хоровую песню, в которую красивое контральто Вали немедленно вступило, выделяясь на фоне всех остальных мужских и дамских голосов, звучавших немножко кто в лес, кто по дрова.

Я петь не умею и только разглядывал окружавших. Мне бросилось в глаза, что Гриша тоже молчит, сосредоточенно упершись взглядом в пустую тарелку…

* * *

В течение ближайших дней я был сильно занят и как-то отбился от жизни своего отеля; возвращался поздно вечером, усталый варил себе ужин и заваливался спать. Однажды, в сумерки, я столкнулся во дворе с Гришей и поразился. Он шел словно пьяный, неуверенный, колеблющейся походкой, и когда я взглянул ему в лицо, оно меня ужаснуло. Как бывает, когда люди внезапно худеют, щеки покрылись складками; под глазами отвисли мешки, заставлявшие его казаться почти стариком; и кожа приобрела зловещий землистый, свинцовый оттенок.

Воспоминание о Любе проскользнуло по моему сознанию. Но этот случай был, похоже, куда хуже, намного хуже…

– Что это такое с Гришей? – спросил я у Вали на следующий день. Теперь я был свободнее и рад возможности зайти к ней на чашку кофе.

Молодая женщина бросила мне быстрый взгляд своих выразительных глаз.

– Вид у него и впрямь нехороший; Бог весть, с чего бы это? А вы знаете… он такой чудак; ходил ведь на Пер-Лашез справляться про того покойника… помните, что я рассказывала…

– Ну, и что? – спросил я с деланным равнодушием.

– Правда, есть такой. – Валя, наверное, сама того не сознавая, почему-то понизила голос. – Даже фамилию узнал у сторожа… Но, как и говорила Лида, вход в могилу закрыт, строго-настрого.

Она вдруг прервала себя и быстро шагнула к двери, чтобы ее открыть. Через окно нижнего этажа, у которого я сидел, я заметил женскую фигуру у входа.

Это оказалась Ольга Михайловна, Гришина мать, еще красивая моложавая женщина.

Ей надо было что-то занять по хозяйству у Вали, но она, конечно, не могла отказаться от гостеприимного приглашения присесть. После нескольких минут, речь, естественно зашла о том, что являлось сейчас, очевидно, ее главной и тяжелой заботой.

– Очень меня мой Гриша беспокоит последнее время. Прямо ну будто его подменили. Ах, уж я говорила ему: нельзя сразу и учиться, и работать, и так переутомляться. Тут, во Франции, учиться так трудно…

– Да что с ним? Может, ничего серьезного? – с сочувствием отозвалась Валя.

– Куда! Никогда не был лунатиком, и в роду такого не имелось ни у меня, ни у мужа, а теперь каждую ночь встает и рвется куда-то идти… Мы с Катей насилу его удерживаем и укладываем обратно. Ослабел совсем, а ночью мы вдвоем едва-едва с ним справляемся. Свалится с лестницы, что будет? Беда, беда сплошная… Однако, надо идти: скоро Катя прибежит из школы.

С тяжелым вздохом Ольга Михайловна поднялась с места.

* * *

Это тогда я вспомнил об инспекторе Ле Генне. Я еще колебался, но, когда однажды ночью Гришу, не вернувшегося домой, подобрали без чувств на улице, в районе Бастилии, мое решение было окончательно принято.

Признаться, я всё же чувствовал себя не совсем уверенно и уютно, и несколько раз прошел взад и вперед по узенькой и кривой улице де Соссе, прежде чем переступил порог огромного тяжеловесного здания, перешагнул, словно вступая в холодную воду.

Под внимательным взглядом сидевшего в передней полицейского, я вытащил и вручил ему паспорт.

– Инспектора Ле Генна? Да… – он взял трубку телефона. – Третий этаж, комната 217, – объяснял он мне через несколько минут.

Против ожидания, Ле Генн встретил меня чрезвычайно приветливо, как старого знакомого, без удивления или недоверия. Он слушал мой рассказ с таким тактом, что я вскоре вполне овладел своим языком и изложил ему ясно и связно все обстоятельства.

– Серьезное дело, – сказал инспектор, когда я кончил. – Я рад, что вы обратились ко мне. Но всё это не так просто. Погодите… я сейчас подумаю. Скажите, вы не могли бы зайти ко мне домой, допустим, послезавтра после обеда? Я хочу вас познакомить с одним моим другом; мы посоветуемся вместе о том, что предпринять. Хорошо? Значит, я буду вас ждать. Дайте я запишу вам адрес.

* * *

Воздух августа был тепел и сладок, как молоко. В тишине сонно пели фонтаны Люксембургского парка, средь широких аллей и скверов изумрудная зелень переливалась в неподвижном просторе, обрамленная рисующимися вдали контурами белых зданий… Моя прогулка длилась с полчаса; потом, посмотрев на часы, я подумал, что время уже подходящее для визита, и свернул к короткой прямой улице Пьер Николь. Изящные похожие друг на друга дома и прямые линии железных балконов тянулись вдоль всей ее длины. Я взглянул на номер и поднялся в один из подъездов. Квартира Ле Генна была на третьем этаже. Он открыл мне дверь с дружеской улыбкой и провел меня внутрь.

– Жена уехала к родным в провинцию, так что я сейчас хозяйничаю один. Вы разрешите предложить вам кофе? Проходите сюда, здесь мой кабинет. Будьте знакомы: мой друг, профессор Геза Керестели из Пештского университета.

Мужчина, вставший мне навстречу из глубокого кресла, принадлежал к знакомому мне типу венгра из высшего класса. Стройный и высокий, с аристократическими чертами худощавого, аскетической складки лица, с красивыми мягкими и вьющимися пепельными волосами, он мог иметь, как я подумал, лет сорок, хотя казался бы моложе, если бы не серьезный взгляд карих глаз и сдержанность в движениях.

Мы обменялись несколькими учтивыми фразами – Керестели говорил на безукоризненном французском языке безо всякого акцента. Хозяин поставил перед нами по чашке кофе, предложил нам папиросы, и после этого обратился к профессору со словами:

– Теперь, Геза, расскажи нам всё, что тебе удалось узнать. От мсье Рудинского в этом деле у меня нет секретов, и я хочу, чтобы он был осведомлен как можно полнее, и мы все трое могли бы действовать сообща.

Венгр кивнул, и начал свой рассказ, заглядывая иногда в записную книжку.

– Ты уже знаешь, Шарль, но господин Рудинский, может быть, еще не знает имени того существа, которое лежит в основе наших беспокойств, и потому я первым делом уточню, что его называли при жизни Огюст Лемаршан. Нам лучше начать с его отца. Дальше я не имел пока возможности углубиться в родословную фамилии – и жаль, так как там могли бы встретиться всякие любопытные сюрпризы. Во всяком случае, Филипп Лемаршан, отец Огюста, происходил из одной деревни в Нормандии, пользующейся довольно дурной славой: еще недавно там имел место процесс ведьм.

Молодой Филипп вынырнул на сцену с началом Великой Революции, сперва у себя в провинции и быстро затем в Париже. Известен факт, что многие буржуазные семьи Франции составили свое состояние в эту эпоху, и некоторые из них не весьма почтенными средствами.

Профессор запнулся и бросил на Ле Генна несколько обеспокоенный взгляд, смысл которого тот мигом разгадал.

– Ты можешь говорить не стесняясь, старина! – воскликнул он не без некоторой обиды. – Мои предки были на другой стороне! Один из них, по прямой линии, был адъютантом де Рошжаклэна[47] и убит в бою рядом с ним, на берегу Луары. А по матери я, хоть и в дальнем, но бесспорном родстве с самим Кадудалем[48], чем, признаться, горжусь.

– Итак, Филипп Лемаршан был одним из людей, которые по уши вымазались в крови 1793-го года и у которых главной целью были деньги, и денег он оставил своему сыну больше чем достаточно. Этот сын, Огюст, был эпикурейцем, решившим наслаждаться жизнью, как только можно. Эстетом в искусстве и литературе, жуиром в светских салонах.

Огюст Лемаршан родился в Париже, в 1810-м году, когда его отцу было уже за 50 лет, причем его появление на свет стоило жизни его еще совсем молодой матери, и остался в 20 лет сиротой и наследником огромного по тому времени состояния. Тогда мир предоставлял богатому человеку возможности более интересные, чем нынче: мы мало имеем в наши дни даже представления о том, сколько в нем было свободы, красоты и комфорта! Огюст, получивший хорошее образование и привычный к обществу золотой молодежи столицы мира, был по складу характера гедонистом и желал взять от жизни все удовольствия, какие она может дать, в самом широком смысле, интеллектуальном, эстетическом и физическом.

Он прожил достаточно долгую жизнь, чтобы выполнить свой план; он скончался только в 1884-м году, на заре нового века.

– Тогда, значит, с его смерти не прошло еще ста лет, как мне говорили? – робко спросил я.

– Нет, только 70 лет. Но 70… это как раз цифра знаменательная в оккультных науках, связанная для всех темных сил с увеличением их влияния, – Керестели и Ле Генн понимающе переглянулись.

– Теперь, через такой долгий срок, нелегко восстановить второстепенные события середины прошлого столетия, хотя наш друг и дал мне к тому широкую возможность, открыв мне доступ во все архивы, полицейские и иные, – профессор сейчас обращался преимущественно ко мне.

– Общая картина, однако, восстанавливается довольно ясно. Значительную часть времени, особенно впервые годы после смерти отца, Лемаршан провел в путешествиях, включая Индию и Дальний Восток, и целые годы на Балканах, бывших тогда в большой моде. С возрастом он стал менее подвижен и прочно осел в Париже. Круг его интересов был широк: наука, искусство… но с бесспорным уклоном в сторону всего зловещего: оккультизм, демонология, вивисекция… Один из документов доказывает, что при его доме – он жил в большом мрачном особняке в Отейле – имелась тайная курильня опиума. Но там, верно, много можно было найти курьезного…

Полиция располагала почти бесспорными данными о тайных пороках, безобразных оргиях и кощунственных церемониях, ютившихся за высокой оградой этого особняка, купленного еще первым Лемаршаном, прежде принадлежавшем одному герцогу. Но его теперешний владелец был богат и влиятелен; он умел кого надо подкупить; доказать что-либо в подобных материях нелегко… а самое главное, в числе завсегдатаев и случайных посетителей были лица, которых властям никак не хотелось втягивать в скандал. Я не буду называть сановников и светские фигуры того времени; большинство из них ныне забыты. Стоит, пожалуй, упомянуть маркиза Де Кюстина[49]. Но Лемаршан пользовался славой мецената и обширными связями в литературном мире. Достаточно сказать, что в разные периоды в числе гостей его салона считались Жерар де Нерваль[50], Барбе д’Оревильи[51], Шарль Бодлер[52], Гюисманс[53], Вилье де Лиль Адам[54], Мопассан[55] и Оскар Уайльд…

– «Les feurs du mal», «Les diaboliques», «Contes cruels», «A rebours», «Horla»[56], – невольно пробормотал я. – Самоубийство, безумие, извращение…

Мадьяр бросил мне быстрый взгляд с интересом и пониманием:

– И ведь это были, несомненно, первые по уму и таланту люди во Франции! Вы никогда не задумывались над тем, почему они все, включая и англичанина Уайльда, попали на такую скверную дорогу, всё так преждевременно и трагически погибли? Словно бы чья-то вражеская рука тяготела над их судьбой… Но ближе к делу. Смерть Лемаршана окутана какой-то тайной. Да, я уже говорил тебе, Шарль, следствие по его делу явным образом умышленно запугано, и в досье не хватает важных бумаг. Придушенный скандал… Естественная кончина или убийство? Скорее всего, несчастный случай, а мы знаем, что под таким названием нередко скрывается… Скандалом, который остался открытым, было его завещание. Вы оба уже знаете суть этого документа. Миллион франков в нынешних деньгах тому, кто в течение сорока ночей будет проводить время от 11 вечера до 7 утра внутри его склепа на Пер-Лашез!

– Условие оставалось в силе 20 лет, до 1904-го года, когда дальнейшие попытки были запрещены. За это время нашелся 21 охотник разбогатеть; большинство в первые годы… Перерыв с 1890-го по 1902-ой год странным образом последовал за появлением на сцену сестры Урсулы де Рокейроль. Эта монахиня, из ордена, посвятившего себя благотворительности, была одушевлена идеей добыть деньги для своей организации. Но через 21 день она отказалась от своего, казалось, весьма удачно начатого предприятия: до нее никто не выдерживал так долго. У нас есть свидетельство, что сестра Урсула сказала одному любопытному, что ей стало теперь ясно одно: такие грязные деньги, на которых накопилось столько греха и зла, не могут быть обращены на пользу ближнему или на служение Богу, даже если бы она и сумела ими овладеть.

– После нее про могилу и деньги Лемаршана словно забыли. Однако в 1902 году страсть к наживе вдруг вновь вспыхивает вокруг лежащего в банке, страшно выросшего за эти деньги капитала. За 1902–1903 год находится 10 человек, жаждущих легкого обогащения; до того за всё время их набралось 11. В конце 1903 года два опыта кончаются трагически. Студент-медик Анри Гардон выходит на третий день из склепа в состоянии буйного помешательства, так что его приходится прямо с кладбища отвезти в психиатрическую лечебницу, где он, как я проследил, умирает через год. Банковский служащий Пьер Морель после первой же ночи испытания оказывается лежащим мертвым; его находит на утро сторож. Именно после этого инцидента по постановлению Префектуры дальнейший доступ публики в склеп Лемаршана строго воспрещается.

Керестели сделал паузу.

– Но прекращается ли его влияние? Сперва небольшое замечание о предшествующем. Из 21-го мне удалось проследить судьбу девяти посетителей, не считая двух последних, Гардона и Мореля. Ни один из них не прожил больше года после посещения Пер-Лашеза… За исключением сестры Урсулы, которая мирно достигла глубокой старости и скончалась в ореоле святости, настоятельницей монастыря близ Шартра. Кроме того, всё это, понятно, материал отрывочный и случайный. Иначе и быть не могло; да еще если учесть, что у меня было всего два дня на поиски! Но в старых газетах я обнаружил несколько происшествий, которые, взятые вместе, наводят на серьезные подозрения. В 1936-м году, в мае месяце, молодая девушка, Жанна Тессье, падает и умирает, видимо от разрыва сердца, во время случайной прогулки на Пер-Лашез, и – хотя это точно не указано в газетах – где-то в непосредственной близости от склепа Лемаршана. В 1940 году, зимой, пожилой мужчина, личность которого не удается установить, кончает с собою в комнате дешевого отеля около кладбища. Я беру два инцидента наудачу. Факт, что вблизи Пер-Лашеза случаи внезапной и загадочной смерти, помешательства и самоубийств непомерно часты; и у меня есть впечатление, что они волной, расходятся всё дальше и дальше по Парижу…

Керестели кончил, и на несколько минут наступило молчание. Потом Ле Генн швырнул в пепельницу окурок папиросы и встал.

– Я предлагаю поехать сейчас на кладбище и осмотреть склеп. В такси это не займет много времени, а тогда многое станет яснее. Вы согласны?

У меня внутри неприятно захолонуло. Но профессор казался как нельзя более довольным.

– Чудесно, друг мой! Я сам хотел сказать, что без этого нам никак не обойтись…

* * *

Всё это было как в кошмаре, о котором мне и сейчас тягостно вспоминать и который почти невозможно пересказать.

Старый сторож, отпирающий тяжелым ключом каменную дверь, не сразу поддавшуюся нашим общим усилиям… Затхлый, сырой воздух, повеявший в лицо… Темная лестница вниз… бледный круг от электрического фонаря Ле Генна…

Огромный саркофаг, густо покрытый пылью, гранитная скамья вдоль стены… Мы насилу втиснулись втроем в небольшую комнату, где стоял промозглый холод… Я остался позади, тогда как Керестели и бретонец почти с жадностью устремились ко гробу.

– Смотрите! Стеклянная крышка… Вот чего я не ждал! – воскликнул профессор.

Когда сыщик любезно отодвинулся, давая мне место, мне ничего не оставалось, как бросить взгляд на толстое, прозрачное стекло, которое Керестели заботливо отер платком, и куда Ле Генн навел свой фонарь.

Брр… это было отвратительно… мертвец, набальзамированный, что ли? – сохранился словно живой. Нет, это был труп, это чувствовалось сразу… но все очертания иссохшего лица ничуть не пострадали от тления… и нечеловеческая, сатанинская свирепая улыбка застыла на губах… Так и чудилось, что сейчас эти пергаментные веки приподымутся, и из-под них плеснет, словно из глубины пекла, пылающий злобой взгляд…

Я вздрогнул и отодвинулся. Профессор и инспектор вполголоса деловито обменивались впечатлениями. По счастью, это продлилось недолго. Наверху нас снова встретило яркое солнце, зелень, летняя жара… но я не мог разогнать ощущение холода и с трудом подавлял дрожь. Вскоре мы сидели опять в кабинете Ле Генна. Гостеприимный хозяин, не спрашивая, поставил на стол бутылку коньяку, и разговор возобновился лишь после второго бокала.

– Итак, во всеоружии данных, дорогой профессор, какое средство ты нам посоветуешь? – спросил затем инспектор с несколько напускной веселостью.

Венгр поднял на него свои серьезные глаза и скрестил на столе перед собой длинные худые пальцы.

– Радикальной мерой, и наилучшей, было бы извлечь труп из гроба, забить ему в сердце осиновый кол, отрубить голову, а затем сжечь. Что касается пепла…

Ле Генн поднял руку жестом усталого и пессимистического протеста.

– Нет, я решительно не вижу, чтобы муниципалитет позволил мне произвести подобную операцию. Даже если бы мы обратились в министерство… Нет, поищем что-нибудь менее экстраординарное.

Геза Керестели кивнул, показывая, что он ждал подобной реакции.

– Другой способ, компромиссный, раз уж это необходимо, состоит в том, чтобы наглухо замуровать дверь в склеп при соблюдении известной процедуры. Замазка и известь должны быть приготовлены по специальным правилам… но это я могу легко устроить: у меня есть знакомые каменщики из числа наших, венгерских эмигрантов, если хочешь, приглашу двоих ребят… пусть они заодно и подработают… Идет?

Ле Генн просиял улыбкой, не скрывая своего удовлетворения.

– Превосходно, дорогой мой! Это всё вполне реализуемо. Сговоритесь с вашими парнями; им заплатят по высшему тарифу, из сумм нашего отдела «Сюрте».

– Должен, однако, тебя предупредить, что это – только паллиатив. Со временем, под действием дождя, ветра, перемен температуры, неизбежно образуются щели, если не в двери, то в стенах… и я замечал, что в подобных данному случаях атмосферные условия начинают действовать со странной быстротой… А первая же трещина вновь освободит силу, с которой мы пытаемся бороться.

– Что же делать! Но, по крайней мере, надо всё устроить поскорее. Если бы завтра?

– Завтра? Нет, но послезавтра, это бы я, пожалуй, мог… В полдень лучше всего. Вы хотите присутствовать? – вежливо повернулся Керестели в мою сторону.

Я почувствовал, что во мне любопытство взяло верх над страхом.

* * *

Не успел я прождать и пяти минут, бродя вокруг поросшего мхом темного и низкого здания, похожего на гриб, как на дорожке показались Керестели и двое рабочих, нагруженных какими-то инструментами, в сопровождении кладбищенского сторожа.

Сердечно пожав мне руку, профессор отдал своим спутникам распоряжения по-мадьярски, сказал что-то сторожу, который отошел в сторону, и затем взял из рук одного из каменщиков предмет, оказавшийся складным треножником. Через несколько минут на нем горели сухие травы, высыпанные из принесенного Керестели мешочка, и густой ароматный дым расстилался по земле и постепенно окутывал гробницу вампира. Профессор предварительно сообразил направление ветра, и сейчас громко читал вслух заклинания по нескольким манускриптам, извлеченным из его портфеля. В известный момент, – по-видимому, он принимал в расчет время и положение солнца, – он сделал знак каменщикам, и те быстро и дружно взялись за работу.

Через полчаса, осмотрев накрепко замурованный вход, мы с профессором направились к воротам кладбища. Он горбился, словно бы после целого дня утомительного труда.

– Теперь остается последнее, – сказал он мне уже на улице, – мне надо повидать вашего соседа. Вы говорите, молодой человек учится в университете и не имеет постоянной службы? Тем лучше: скажите ему, что я, может быть, найду для него работу на некоторое время, и под этим предлогом приведите его ко мне… скажем, в ближайшую пятницу.

Гриша, который последние дни выглядел заметно лучше, встретил мое предложение с энтузиазмом.

В назначенный срок мы появились в скромной квартире профессора Керестели, жившего на улице Бертеле, около бульвара Гэй-Люссак. Он нас принял очень мило и просто, и Гриша сразу почувствовал себя совершенно свободно; что до меня, я приметил испытующий и словно оценивающий взгляд, который за разговором искоса бросал на него несколько раз венгр.

– Вы, значит, студент-биолог? – спрашивал он между тем молодого человека. – Как нельзя более удачно! Потому что работа, которую я хотел вам поручить, хотя и не требует специальных познаний, связана как раз с биологией. Вот в чем дело. Проглядите эту рукопись: мне было бы нужно, чтобы вы ее переписали от руки и внесли в нее дополнения, которые отмечены вот на этих страницах под соответствующими номерами…

Гриша сидел, утонув в мягком кресле, около маленького столика, на котором были перед ним разложены бумаги, слушал журчащую речь профессора и, казалось, из последних сил боролся с непреодолимой сонливостью. Мучительная зевота раз за разом сводила его челюсти; он всё с большим трудом разъединял слипающиеся веки, и тщетно ерзал на месте, пытаясь рассеять дремоту.

– Вы спите? – оборвал вдруг свои объяснения профессор.

– Сплю, – отозвался изменившийся голос Гриши.

– Очень хорошо, – венгр ласково положил руку на черноволосую голову молодого человека, – когда вы проснетесь, вы забудете про всё, связанное с кладбищем Пер-Лашез и могилой Лемаршана. Вы там никогда не были; вы не слыхали рассказа про его завещание. Вы ничего о нем не знаете! И вы не будете столько терзаться мыслями о деньгах, как прежде; скоро вы окончите курс, будете хорошо зарабатывать, сможете как следует поддержать мать и сестру. У вас есть молодость, здоровье и чистая совесть. Сколь многие на свете тщетно желали бы это иметь! И в ожидании, я вам помогу, так что вам не о чем беспокоиться. Теперь вы можете проснуться.

Тонкие пальцы профессора перебирали большие листы, исписанные мелким убористым почерком.

– Вы хорошо разбираете мою руку? – спросил он настойчиво.

Гриша виновато встряхнулся, проклиная, должно быть, в душе не вовремя напавший сон.

– Да, господин профессор!

* * *

На этом кончились или по крайней мере прервались на длительный срок загробные злодеяния Огюста Лемаршана с кладбища Пер-Лашез.

Допрос

Tout ce qu’on fait à la copie, l’original en souffre, et la chair succombe aux blessures de la cire.

Maurice Renard, «La gloire du Comacchio»[57]

– Господин Арто, я принужден просить вас отвечать на поставленные вопросы точно и в серьезном тоне. Не забывайте, что это официальное следствие.

– Постараюсь исполнить ваше требование, сударь. Но ваши вопросы носят столь странный характер… поистине, я не могу не находить их совершенно не относящимися к делу, фантастическими и неуместными.

– Предоставьте мне, в качестве полицейского чиновника, самому разбираться в допустимости и целесообразности моих действий. Во всяком случае я обязан приложить все усилия, чтобы выяснить причины, приведшие к смерти человека… в данном случае вашей жены.

– Вы можете даже сказать «бывшей жены». Вы знаете, что мы с Мадленой уже год, как разошлись, что она хлопотала о разводе и почти добилась его; остались лишь последние формальности. Но вам известно также, что в момент ее гибели я находился в Париже, в бюро акционерного общества, где я служу. Тогда как она погибла вблизи Тура, в результате автомобильной катастрофы, вполне, впрочем, естественной. Каким же образом можно меня делать ответственным за этот инцидент?

Пауза.

– Разрешите мне прочесть вам выдержку из протокола. Вот… да, это место: «При столкновении легкового автомобиля с грузовиком, в результате удара, выбитый продолговатый кусок стекла вонзился в правый глаз управлявшей машиной мадам Мадлены Арто, проникнув вплоть до мозга, что и явилось причиной немедленной кончины…»

– Довольно отталкивающие подробности. Но я не вижу, что вы хотите ими доказать?

– Практикуете ли вы занятия черной магией, мсье Арто?

– Решительно, инспектор, вы или с ума сошли, или позволяете себе шутки, уж вовсе не подходящие к официальному допросу. Что, в самом деле, можно отвечать на бредовые инсинуации в этом роде? К ним просто нельзя относиться всерьез.

– Потрудитесь взглянуть на этот предмет. Знаком ли он вам?

«Предмет» лежит на столе между собеседниками, извлеченный инспектором Ле Генном из ящика, который он снова задвинул. Это – небольшая кукла из черного воска, комически одетая в элегантное платье с широким декольте, и даже в миниатюрные туфельки на каблучках; золотистая длинная шевелюра из настоящих волос распущена по плечам, и метет сейчас крашеную деревянную поверхность стола. Черты лица вылеплены с большой тонкостью, и даже кажется, что на них застыло страдание. Длинная тонкая игла всажена в правый глаз.

– Откуда вы достали эту пакость? – раздается изменившийся, сдавленный голос допрашиваемого.

– Вы видели эту статуэтку прежде?

– Никогда в жизни!

– Между тем, она была обнаружена в запертом на ключ шкафу в вашем кабинете, на месте вашей работы. Вы отрицаете? Слышали ли вы, мсье Арто, о науке, которая называется дактилоскопией? Вы даже не позаботились надевать перчатки во время своих манипуляций; на воске отпечатки пальцев сохраняются очень хорошо. Экспертиза нашла ваши и установила их подлинность.

Пауза.

– Наш разговор вполне бессмыслен, инспектор. Не будем спорить, видел я этот фетиш раньше или нет, прикасался к нему или нет. Вы отлично сознаете сами, что не имеете возможности привлечь меня к ответственности на основании подобных обвинений. Процесс в стиле инквизиции во Франции 20-го века? Вы побоитесь сделать себя и всю полицию смешными! Да и уголовный кодекс не предусматривает подобных преступлений. Мне абсолютно нечего бояться.

– Бесполезно отрицать: ваш расчет правилен. Перед законом вы в безопасности. Я принужден предоставить вас суду Бога и вашей собственной совести.

Короткая пауза на этот раз полна злобного циничного торжества. Коренастый мужчина средних лет кладет руки на ручки кресла, готовясь встать.

– Одну минутку, мсье Арто. – Тонкие пальцы Ле Генна перебирают бумаги в лежащей перед ним папке. – Я вижу в материалах по вашему делу указание, что пять лет тому назад в Лионе вы состояли членом спиритического общества, деятельность которого привлекла внимание властей и вызвала особое следствие. Общество было в результате закрыто, и некоторые из его членов преданы суду…

– Вы снова беретесь за то же самое, инспектор! Ваши справки должны, однако, содержать и тот факт, что я был признан совершенно непричастным к эксцессам, какие себе, к сожалению, позволили некоторые из участников сеансов.

– Да, против вас не было доказательств. Одним из наиболее пострадавших оказался, как я вижу, некто Жозеф Рикарди, уроженец Бастии, на Корсике. Признанный виновным в нарушении пристойности и в участии в кровавых жертвоприношениях, он был приговорен к десяти годам заключения. При этом одним из свидетелей, чьи показания больше всего ему повредили, явились вы.

– Что вы хотите, инспектор! Я ничего не имел против Рикарди; наоборот, он был неплохой парень, хотя и примитивный, но мой долг был рассказать правду, что я и сделал.

– Несомненно, сударь. Поскольку вы так сочувствуете Рикарди, я уверен, что вас порадует новость, которую могу вам сообщить: в силу примерного поведения в тюрьме и всплывших уже после суда смягчающих вину обстоятельств, его приговор был сильно смягчен, и он недавно выпущен на свободу.

– Как? Уже? Но я был уверен, что он еще пять лет… что еще пять лет я…

– Нет, наше правосудие не всегда бывает неумолимым. Я и сам лично принял участие в этом деле и всячески добивался милосердия для Рикарди, которого завели на дурной путь другие, оставшиеся в тени. И слава Богу, добился. А теперь, мсье Арто, не смею вас дольше задерживать…

* * *

Несколько дней Ле Генн с живым любопытством проглядывал все новые сообщения о преступлениях в Париже.

В одно прекрасное утро его приятель Элимберри подсунул ему очередную сводку со словами:

– Вот, кажется, ты интересовался этим типом, Шарль.

Перед глазами инспектора лежало сообщение о том, что господин Роже Арто найден у себя на квартире плавающим в луже крови с перерезанным горлом и что след преступника пока не обнаружен…

– Думаю, что это одно из тех преступлений, которые никогда не будут раскрыты, – бросил Ле Генн Элимберри; в его серых глазах читалось, что-то похожее на удовлетворение.

Лихо одноглазое

Ты неведомое, незнамое,

Без виду, без образа,

Без имени-прозвища,

Полно гнуть меня ко сырой земле.

А. К. Толстой

Человека, с которым меня познакомили в доме у Натальи Николаевны, звали Фома Петрович Мешков. Я взглянул на него с любопытством, так как слышал о нем прежде, и с довольно курьезной стороны: говорили, что он пользуется большим весом в кружке русских теософов и спиритов. Но вид его меня разочаровал: это был невысокого роста плешивый господин с сильно поношенным лицом, далеко за пятьдесят. Особенно не понравились мне его глаза, пронзительные и бегающие. Справедливость требует, однако, прибавить, что с первых же слов я убедится, что он был неглуп и получил хорошее образование.

Своеобразная это была семья, центром которой являлась Наталья Николаевна! Они жили вместе с мужем и его холостым братом и с одним, оставшимся одиноким, старым другом. Все они работали, не нуждались, интересовались общественными вопросами, литературой, искусством и имели необычайно широкий круг знакомых. Здесь, кажется, никогда не садились за ужин без гостей, и каждого пришедшего ни о чем не спрашивая, не слушая возражений, вели к столу и угощали до отвала. В одном можно было упрекнуть этих милых людей: они были безгранично терпимы к человеческим слабостям, и потому у них иногда случалось встречать самые фантастические личности.

На этот раз я забежал довольно поздно, для того, чтобы передать приглашения на какое-то собрание, а потому вскоре распрощался с хозяевами. Фома Петрович вышел одновременно со мной, и мы продолжали начавшийся разговор на улице.

Зима была в разгаре, и тротуары покрывал снег. Длинные черные тени падали на него от наших фигур, когда мы проходили около фонаря или освещенного окна. Беседа, не приходится этому удивляться, вращалась вокруг потустороннего и всяких загадочных явлений в человеческой жизни. Помню, мой спутник доказывал мне, что удача или неудача, те подчас удивительные полосы невезения или счастья, каким подвержено наше существование, зависят от того, что мы попадаем под власть того или иного, доброго или злого, стихийного духа, и что, с этой точки зрения, сказки о лихе-одноглазом и о горе-злосчастье, персонифицированных, как живые существа, полны глубокого смысла.

Увлекшись спором, я отклонился от нормального пути, и скоро мы оказались в незнакомом мне глухом переулке. Перед одним большим домом мой собеседник задержался и, сказав, что он тут живет, любезно пригласил меня зайти. Не столько любопытство, сколько нежелание внезапно оставить увлекательную тему толкнуло меня согласиться. По русским сумбурным нравам нет ведь ничего неудобного зайти к едва знакомому человеку в первом часу ночи!

Мы поднялись на второй этаж. Мешков занимал огромную пустую квартиру из многих комнат, которую ему временно оставили на сохранение уехавшие куда-то друзья. Она была нетопленная: присев, не снимая пальто, у большого стола в кухне, мы горячо продолжали дискуссию об оккультных вопросах.

– Вы хотите меня уверить, что мир полон духов и призраков, – воскликнул я в пылу спора, – но почему мы их никогда не видим и не можем с ними вступить в общение?

Тут-то Фома Петрович и обронил фразу, навсегда мне запомнившуюся:

– Они всё время рядом с нами: стоит их позвать, и они придут.

Бог весть почему, мне стало жутко. В соседней комнате послышались… вернее, мне почудились, легкие, быстрые шаги, приближавшиеся к нам. Нет, это просто сквозняк прошуршал по полу какой-то старой бумажкой…

Только теперь, может быть, от того, что мое увлечение схлынуло, я почувствовал, несмотря на теплое пальто, что в комнате невероятно холодно и чем дальше, тем хуже. Поерзав на стуле несколько минут, я встал, сославшись на позднее время, пожал руку Фоме Петровичу и отправился домой.

Это выглядело совершенно нелепо и, несомненно, было плодом рассуждений о спиритизме. Но всю дорогу в моих ушах раздавались хрустящие у меня за спиной по снегу шаги. Многократно я оборачивался… но за мной не было никого. Чтобы быть откровенным, надо сказать и другое… трудно передаваемое. Несколько дней, и особенно ночей после этого, меня мучило ощущение чьего-то незримого, давящего присутствия. Словно мою комнату кто-то разделял со мной, будто чьи-то глаза, враждебные и мрачные, следили за каждым моим движением. Потом это чувство стерлось, растаяло… вроде того, как мы перестаем замечать поломанный зуб, сперва причинявший нам нестерпимое неудобство. Он всё там же… но перестал нам мешать, потому что мы к нему привыкли.

Тогда со мной стали делаться странные вещи. Мне не хотелось бы говорить о своих интимных делах. Но без этого читатель не может понять эту историю. Поэтому я не обойду их молчанием. Именно в этот период моя жизнь, как тростинка, поломалась надвое. Много лет я любил одну девушку, и любовь к ней заслонила для меня всё. Может быть, у меня никогда не было шансов добиться ее руки… но надежда упорно держалась в моем сердце. Меня связывала прочная дружба с ее семьей: не реже раза в неделю я проводил вечер у них и мог вдоволь на нее насмотреться. Иногда какая-нибудь мелочь создавала у меня впечатление, что она стала лучше ко мне относиться, и тогда я бывал счастлив на несколько дней. Мы даже составляли планы уехать все вместе из Франции, и я рассчитывал, что путешествие и новая жизнь могли бы сильно сблизить меня с ней и ее родными.

И вдруг, через день или два после моей встречи с Мешковым, в результате вздорного недоразумения, между нами наступил полный разрыв, и все мои усилия исправить дело ни к чему не повели, разве что к тому, чтобы создать еще более непоправимое положение. Клеман Маро писал в свое время:

La mauvaise fortune

Ne vient jamais qu’elle n’en apporte une[58]

И я мог вполне оценить справедливость этого изречения.

В моем существовании в ту пору видную роль играло участие в политической работе, и я отдавал массу сил делавшимся тогда попыткам оживить и реформировать монархическое движение. Задача была нелегка – хотя, продолжаю думать и сейчас, вполне осуществима.

Самое тяжелое во всякой политической активности в эмиграции – это то, что невольно задеваешь самолюбия, честолюбия, а иногда и материальные интересы других людей. По чистой совести, у меня не было никаких своекорыстных мотивов, и самое худшее, в чем меня можно было обвинить, это в чересчур прямолинейном энтузиазме. Но врагов я себе нажил великое множество.

Кто из них первый пустил слух, что я советский провокатор? Мне не хочется уточнять здесь мои подозрения. Во всяком случае, эта клевета пошла в ход, и я постоянно слышал ее у себя за спиною. Попытка откровенно объясниться с людьми ни к чему не вела; еще хуже получилось, если я требовал извинений, – они уклончиво пожимали плечами, – передо мной была стена: никто не признавался, что он распространяет обо мне грязные сплетни, но все их повторяли. И, конечно, скоро они стали мне представляться даже там, где их не бывало.

В негодовании я дал себе клятву не появляться больше ни на одном русском собрании, вышел изо всех организаций, где состоял, и решил отныне ничем не участвовать в какой бы то ни было общественной деятельности.

В течение нескольких лет, вплоть до момента, о котором я сейчас рассказываю, я работал над словарем одного азиатского языка, с целью дать пособие для изучения французского языка на востоке и соответствующего языка для французов. Переговоры с издательством в стране далеко за морем привели к обещанию, что моя работа будет издана, как только я ее закончу. Я трудился со страстью, ради самого дела, но передо мною всё время стоял заманчивый мираж большой суммы, которую я должен был получить, и некоторого признания в научном мире, которое опубликование моего сочинения должно было принести.

Внезапно всё рухнуло, как карточный домик. Там, за океаном, произошли какие-то политические и экономические изменения, в которых я и потом никогда не мог разобраться. Мое издательство переменило планы, а с другими и вовсе ничего не выходило. Формального контракта у меня не было, и значит, вся работа просто шла насмарку. Много месяцев я жил тем, что мне удалось сберечь прежде, и случайным литературным трудом: но у меня были горизонты впереди. Теперь не оставалось ничего.

Сравнительно слабое впечатление произвело на меня то, что в бразильской газете, в которой я регулярно писал, умер редактор, а его преемник прислал мне краткое официальное извещение, что, не будучи согласен с моими взглядами на солидаристов, не видит возможности моего дальнейшего сотрудничества в своем органе.

Но в материальном отношении это у меня окончательно выбивало почву из-под ног.

Не буду утомлять читателя рассказом о мелочах. Всё, что бы я ни начал, кончалось неудачей: все, на первый взгляд, интересные возможности неуклонно приводили к несчастьям и неприятностям.

С одними из друзей у меня наступило охлаждение из-за разных, часто вздорных причин. Во многих случаях это была совершенно не моя вина, в других это был результат тоски и растущей нервности, не способствующих улучшению характера.

Все более густой мрак заполнял мою душу. Всё чаще у меня в голове мелькали мысли о самоубийстве. Когда мне случалось вечером переходить через Сену, ее темная вода мерцала под мостом, словно бросая мне призыв. Я ловил себя на том, что внутренне обсуждаю вопрос о том, кому мне оставить письма перед смертью, или о том, что лучше – веревка или бритва.

Меня, кажется, удерживало одно: чувство, что я борюсь с каким-то невидимым чудовищем, холодная лапа которого непрестанно прижимает меня к земле и стискивает мне горло, но которому я ни за что, ни за что не хочу уступить. Однако мое моральное сопротивление заметно слабело…

В эти дни я часто бесцельно бродил по улицам, не сознавая куда и зачем иду.

Однажды, в сырой и холодный день ранней осени, ноги занесли меня на длинную глухую улицу, где почти не попадались люди. В одном месте я прошел рядом с двигавшимся мне навстречу пешеходом и, как это часто бывает, лишь минуту спустя осознал то, что мои глаза четко схватили. Это была физиономия Фомы Петровича Мешкова: он поглядел на меня с любопытством, и, когда мы разошлись, по его губам скользнула нехорошая усмешка, жестокая и злорадная.

Внезапно, не задумываясь, я повернул назад. Недалеко перед собою я увидел одинокое серое пальто и в несколько шагов поравнялся с ним.

Не знаю, какое у меня было лицо, но Мешков явно испугался. Я подошел к нему вплотную и схватил его за ворот.

– Слушайте, – сказал я глухо и угрожающе, – заберите его обратно. Иначе я вас убью.

– Кого… что? – белыми губами пролепетал Фома Петрович, – Вы с ума сошли!

– Тем лучше, тогда меня не казнят за убийство. Терять мне нечего, но я не умру, не разделавшись с вами. Заберите себе назад вашего монстра, или… я вас убью безо всякой жалости: это будет скверная смерть.

Без участия сознания, я с такой силой тряхнул Мешкова, что он зашатался и ударился о стену соседнего дома. В следующую минуту я повернулся к нему спиной и удалился большими шагами.

Совершенно не помню, как я дошел домой. Ни какой дорогой, ни что я видел по пути, ни о чем думал. У себя в комнате, в нижнем этаже отеля, я присел к столу, не зажигая света, хотя уже начинало смеркаться. Меня била нервная дрожь от гнева, от бессильной ярости. Наступающий вечер наводил на меня ужас: провести его в одиночестве мне представлялось непереносимо тяжелым. На улице еще не совсем стемнело, и я заметил через окна какую-то черную фигуру, неуверенно пересекавшую двор. Присмотревшись внимательнее, я различил рясу православного священника, седые волосы и короткую белую бороду.

В одно мгновение я выскочил за дверь.

– Отец Никанор! – вскричал я, подбегая под благословение. – Как это вы вспомнили обо мне? Да разве вы в Париже?

– Был в провинции, но вот уже две недели, как приехал. Ходил тут по соседству в церковь и подумал вас навестить и узнать, как вы поживаете, – говорил, входя в мою комнату, отец Никанор, улыбаясь той скромной, слегка застенчивой улыбкой, которая придавала ему особое очарование.

Мой духовный отец, как многие священники в эмиграции, не смолоду выбрал духовную карьеру. Талантливый писатель, томик новелл которого принадлежит по праву к лучшим созданным за границей произведениям русской литературы, поражающим тонкостью и глубиной психологического анализа, внезапно для всех окружающих, в расцвете сил принял сан и без сожаления оставил открывавшуюся перед ним дорогу к известности и благополучию.

– Ну, расскажите, как идут у вас дела? – спрашивал священник, садясь. – И прежде всего скажите, аккуратно ли ходите в церковь и причащались ли на Пасху?

– В церковь хожу, а исповедоваться, правду сказать, батюшка, мне без вас не хотелось. Как-то неприятно идти к другому…

– Это уж совсем напрасно, – с укоризной покачал головой отец Никанор. – Какая же разница? А так, есть ли какие-либо перемены в вашей жизни?

Его ласковый участливый взгляд и этот простой человеческий вопрос будто сняли печать с моей души, будто открыли во мне какой-то внутренний шлюз. Короткими, прерывающимися фразами, останавливаясь и поспешно вновь подхватывая нить повествования, я рассказал ему всё, что изложено выше. Отец Никанор слушал меня молча, не прерывая ни одним словом, задумчиво опустив голову.

– И почему со мной одним должны случаться такие дикие, кошмарные происшествия? – воскликнул я с яростью, ударив кулаком по столу, когда вся история была закончена.

– Почему же с вами одним? Это бывает, – тихо сказал священник.

Я взглянул на него: в глубине его бледно-голубых глаз мерцал усталый, но мудрый опыт веков.

– Самое нехорошее, – продолжал он после короткой паузы, – это, что вы во всем кругом виноваты. Православному христианину незачем бояться демонов: они бессильны сделать ему вред, пока он не подпадет под власть греха. Но вы… что за нездоровый интерес вас потянул к этому теософу? Разве вы не слышали, что есть вещи, о которых и знать не надо доброму христианину? И хуже того: зачем вы задумали бросать вызов силам зла? Я лучше вас вооружен: я – иерей, но если я вступаю иногда с ними в борьбу, то лишь по долгу службы. А вы, без опыта и знаний, кинулись им в пасть… И потом, почему, почему вы не искали помощи там, где ее только и можно найти?

Тонкая рука отца Никанора пошевелила блестящий крест у него на груди.

– Виноват, батюшка, – только и сумел вымолвить я, и не мог ничего прибавить.

Отец Никанор добродушно покачал головой.

– Да вы не отчаивайтесь, – сказал он бодрым тоном. – Грех ваш больше от неведения; и не такие прощаются. Наш Бог это ведь не языческий Молох или Джаггернаут, это – Бог любви и всепрощения. Приходите-ка завтра ко мне в церковь, благо тут недалеко, на исповедь, а потом отслужу я у вас молебен. Этого нечистая сила страсть как не любит! – пошутил отец Никанор.

* * *

На следующий день, когда, после молебна, отец Никанор широким жестом благословил меня, и его черная ряса исчезла за воротами, меня охватило непередаваемое чувство облегчения. Даже погода изменилась, и веселое солнышко заиграло по крышам и окрасило в розовый цвет камни двора.

Мне захотелось пойти погулять или куда-нибудь в гости, но из этого ничего не вышло. Во дворе заскрипели ворота и оттуда, где недавно скрылся мой духовник, появилась, помахивая тросточкой, высокая, худощавая, слегка сгорбленная фигура в коричневом пиджаке. Я мигом узнал Вадима Александровича Скавронского, одного из самых видных лидеров монархического движения.

Едва я успел открыть дверь, как он уже переступил порог и пожимал мне руку.

– Ужасно рад, что застал вас дома, дорогой мой, – говорил Вадим Александрович, опускаясь на поспешно придвинутый мною стул. – Что это вас так давно нигде не видно? Я уже сколько времени собираюсь к вам зайти, да ведь вы знаете, я живу за городом и когда попадаю в Париж, мне приходится прямо разрываться на куски, чтобы везде поспеть. Но сегодня у меня есть к вам дело. На будущей неделе я устраиваю большое монархическое собрание, и вы непременно должны выступить с докладом. Я хочу вам предложить тему: «Монархическая идея и воспитание молодежи». Вы ведь, кажется, интересовались этим вопросом?

– Вряд ли мое выступление пойдет вам на пользу, Вадим Александрович, – горько усмехнулся я, – разве вы не знаете, что в ваших кругах меня считают за советского агента?

Вадим Александрович ласково похлопал меня по плечу.

– Вот что значит молодость! – сказал он благодушно: с высоты его шестидесяти с большим лишком лет мои тридцать, очевидно, ему рисовались ранней юностью. – Да разве вам не известно, что тут в этом обвиняют всех? Меня самого многие твердо зачислили в жидомасоны. Что поделаешь, для известного рода монархистов все люди с образованием выше гимназического – жидомасоны. А у нас с вами ведь высшее. Я порой думаю, что я потому вас так люблю, что мы с вами питомцы одной alma mater, славного Петербургского университета… Ну, а если вы боитесь враждебного приема со стороны аудитории, – по-моему, впрочем, совершенно напрасно, – то я вам напомню, что политический деятель должен уметь выступать перед всякой аудиторией, не только перед дружеской. Помню, в мои студенческие годы…

Как все люди его возраста, Вадим Александрович любил поговорить, но, надо отдать ему справедливость, его рассказы и воспоминания бывали всегда исключительно интересны. Мы просидели вместе часа четыре, выпили по такому случаю пару бутылок вина, и оно, может быть, способствовало отчасти тому, что я твердо обещал Скавронскому, что приду и выступлю на его собрании.

* * *

Когда я переступил порог большого зала Sociétés Savantes[59], меня поразили царившие там шум и оживление. За более, чем полгода, я отвык от атмосферы политических собраний, когда-то бывшей для меня повседневной. Но и действительно, на этот раз сборище было многолюдным: Скавронский сумел его толково подготовить.

Множество знакомых, один за другим, весело подходили ко мне здороваться, и мне стало казаться, что мои опасения были сильно преувеличены. Похоже, что тут и думать забыли о подозрениях против меня.

На трибуне появился между тем Скавронский и начал речь. Говорил он, как всегда, мастерски. Я заслушался, и меня поразило неожиданностью, когда он, кончив вступительное слово, назвал меня в качестве первого оратора.

Едва я взошел на эстраду, мною овладело вдруг то чувство, которое я испытывал всего раза три в жизни и которое не могу назвать иначе, как вдохновением. В такие моменты слова льются сами собою, безо всякого усилия или колебания, и каждое падает точно, куда должно было упасть. Наступает вдруг полная связь с публикой, словно держишь ее душу в руке, и уверенность, что она тебя понимает. Несколько раз меня прерывали аплодисменты, а когда я кончил, последовало нечто похожее на овацию. К концу собрания я был чуть ли не единогласно избран в комитет новой, создавшейся тогда монархической организации, и несколько заслуженных политических деятелей в теплых словах подчеркнули мои заслуги перед царем и народом. Всё это не было для меня новостью: бывало такое и прежде. Но всё же я возвращался к себе в сильно приподнятом настроении.

Под мою дверь была подсунута какая-то записка. Я заметил отпечатанный на машинке адрес и почувствовал некоторое недоверие. Уж не повестка ли в полицию за нарушение каких-нибудь неведомых правил? Или не требование ли денег в уплату Бог весть какого налога?

Однако, конверт таил в себе совсем другое. Это было официальное уведомление французского Научно-Исследовательского Центра, что, согласно состоявшемуся постановлению ученого совета, мне предоставляется на годовой срок (с возможностью дальнейшего продления) стипендия для продолжения научной работы… стипендия, сумма которой поразила меня своей неожиданной величиной…

Было странно подумать, что этот клочок бумаги не только начисто отметал все мои ежедневные заботы о мелком приработке, о грошовых ежедневных расходах и о расплате со срочными долгами, но и открывал передо мною путь к академической степени и в будущем те возможности, о которых я когда-то мечтал, но потом и думать забыл.

Многие скажут, что в минуты горя предпочитают оставаться наедине, никому не показывая свои страдания. Но радость – это уж свойство человеческой натуры – всякому хочется разделить с другими: нельзя веселиться без людей. Я почувствовал, что невозможно было бы провести этот вечер среди четырех стен моей комнатушки.

На собрании я купил номер «Русской Зари» и сейчас с нетерпением его развернул; мне не пришлось искать долго: ранней осенью, в начале сезона, в субботу и воскресенье, всегда где-нибудь да есть бал или спектакль. Так и сегодня, в русской гимназии должна состояться какая-то вечеринка молодежи.

* * *

Не умея танцевать, я нередко бывал прежде на балах и вечеринках. Самый вид молодежи, ребят и девушек, с их веселым доверием к жизни, с их инстинктивным дружелюбием, всегда радовал меня, придавал мне энергию, которую, наоборот, пребывание среди старых политиканов словно бы высасывало.

Правда, у меня на душе шевелилось в такие часы щемящее чувство, что для меня эта пора жизни безнадежно кончена, но всё равно я шел на эту боль.

На этот раз я скоро поймал себя на том, что мой взор невольно следует без отрыва за одной из девушек среди всех тех, которые кружились в танцах, перебегали через зал, сидели в уголках и болтали, стоя в оживленных группах. Ее гибкая, подвижная фигура и падавшие на плечи каштановые кудри привлекли мое внимание еще прежде, чем она обернулась, и я увидел лицо с тонкими, нервными и умными чертами. Они не были особенно правильными, но в ее больших живых глазах сияла радость жизни, сразу меня покорившая.

Наши взгляды встретились, и я, чувствуя, что пунцово краснею, поспешно отвернулся. Никакой враг не смог бы мне сказать и половины вещей, которые я себе говорю в подобных случаях! Что я уже слишком стар, чтобы думать о любви, что я никогда в жизни не имел успеха у женщин и что не теперь мне на него надеяться, да еще у девушки, которая принадлежит к совершенно иной среде, где я всегда останусь нежелательным чужаком… Мною овладело желание незаметно уйти, и я выбирал момент, когда будет удобно протолкаться между танцующими парами и теснящейся у стен публикой.

В этот момент женский голос подле меня назвал мою фамилию.

Передо мною стояла элегантная дама лет сорока, которая, широко и приветливо улыбаясь, смотрела на меня большими темными глазами.

– Вы меня не узнаете, а мы виделись с вами сегодня, всего несколько часов тому назад: я была на вашем докладе. И мне хочется вас за него поблагодарить: вы знаете, у меня такое чувство, будто я всегда думала то же самое, что вы сказали.

– Сударыня, – смущенно поклонился я, – если бы вы могли себе представить, какая радость слышать подобные слова! Так часто кажется, будто работаешь совершенно зря, среди всеобщего полного равнодушия. И если бы не такие люди, как вы, насколько было бы еще тяжелее. Но, конечно, я вовсе не заслуживаю…

– Вы заслуживаете и большего, – ласково сказала моя новая знакомая, – только я не умею лучше выразить мои мысли… А, и ты здесь? – бросила она через плечо. – Мсье Рудинский, позвольте вас познакомить с моей дочерью Мариной.

Рядом с ней стояла девушка, от которой мой взгляд и мысли не могли оторваться весь вечер… Ее смеющиеся глаза смело встретили мои, когда она протянула мне свою узкую руку: затем она опустила длинные ресницы с улыбкой, от которой зал для меня вдруг озарился тысячью огней…

Любовь – путь к страданию. Но как прекрасны бывают всегда ее первые мгновения! Это ослепительное чувство, будто стоишь на вершине, с которой изо всей прошлой жизни видишь лишь то, чем можешь гордиться, и то, о чем радостно вспоминать… это ощущение, что в душе просыпаются, словами Лермонтова, «силы необъятные»… вдруг приливающая уверенность, что можно добиться всего, что все трудности преодолимы, что будущее не сулит ничего кроме хорошего…

Когда, проводив домой Марину и ее маму, простившись с ними у подножья их лестницы и получив приглашение зайти в ближайшие дни, я вернулся в свою комнату, под ярким светом электрической лампочки, я, оглядевшись кругом, отдал себе отчет в том, что в ней за последнее время произошла какая-то перемена, перемена к лучшему… Все вещи, как будто, были на прежних местах, но отчего в ней стало словно бы светлей и просторнее?

Не формулируя в словах, я в сердце нашел правильный ответ: демон меня окончательно покинул…

Волшебный абажур Сказка

Child of the pure unclouded brow

And dreaming eyes of wonder!

Though time be feet, and I and thou

Are half a life asunder,

Thy loving smile will surely hail

The love-gift of a fairy tale.

Lewis Carroll, «Through the looking-glass»[60]

– Шурик, Ирочка! He убегайте так далеко вперед! И смотрите, не промочите ноги!

Две белокурые головки мелькали среди черных стволов и тонких веток обнаженных кустов, проворные ножки шуршали по густому слою желтых листьев; оставшись позади, графиня Людмила Степановна ловила слухом звонкие голоса, но крупные капли то и дело падали с сучьев; Булонский лес весь был полон меланхолической грусти, невольно передавшейся молодой женщине.

Мысли вновь скользили по ставшему привычным кругу. Дети – это такое счастье. Но сколько из-за них забот!

Последнее время всё складывалось так неудачно: болезнь и смерть ее матери потребовали таких расходов на лечение и похороны, и потом всё время возникали непредвиденные новые траты, которые жалование мужа не могло покрыть. А тут еще эти неприятности с квартирой – то, что сейчас ее больше всего беспокоило. Владелец павильона, где уже много лет жил граф Загорский с семьей, задумал выселить всех жильцов, перестроить здание и использовать его по-новому.

Жившие в нижнем этаже русские уже выехали; Загорским надо было искать новую квартиру, а это было настолько трудно в Париже! Даже для того, чтобы оттянуть переезд, нужно было заплатить адвокату, а после этого ничего не осталось бы на ежедневные надобности…

– Мама! – донесся до ее ушей крик семилетнего Шурика, – иди сюда! Погляди, что мы нашли!

Людмила Степановна с удовольствием стряхнула с себя надоевшие мысли и с улыбкой пошла на голос сына. В нескольких шагах от аллеи дети обнаружили большую и глубокую яму, казавшуюся совсем свежевырытой, и с любопытством стояли на самом ее краю, разглядывая кучу черной земли, в беспорядке раскиданной по сторонам.

– Тут, наверное, были закопаны сокровища! – авторитетно пояснил тот, и вдруг возбужденно вскрикнул: – А там еще что-то осталось!

И прежде чем графиня успела его удержать, он уже соскользнул в яму, и в одно мгновение его проворные ручонки цепко ухватились за предмет, блеснувший золотым цветом там, на дне, среди комков глины и мелких камешков.

– Шурик, что ты делаешь! Ты же весь испачкаешься! – испуганно кричала ему мать, но Шурик стремительно выбрался уже обратно и, стряхивая налипшую к башмакам и чулкам землю, с жадностью рассматривал свою находку.

На взгляд графини, это был медный и сильно заржавленный абажур от лампы, довольно необычной формы. Ей не очень нравилось, чтобы ее мальчик возился с такой грязью, но, при виде его увлечения, она не решилась отнять у него новую игрушку. Смеркалось, и было уже пора возвращаться домой.

* * *

Граф Загорский уже с неделю был в отъезде по делам службы, и Людмила Степановна оставалась одна с детьми.

Весь вечер Шурик, отложив все другие игрушки и шалости, чистил и мыл свой абажур, находя в нем всё новые и новые прелести, незаметные для глаз графини; он заразил даже своим интересом сестренку, которая не без труда выпросила у него право подержать эту драгоценность в руках. Она притихла на время над диковинным приобретением, но скоро новая фантазия захватила ее мысли.

– Мама, я хочу шоколаду! – настойчиво заявила она.

– Нету, Ирочка. И лавки уже все закрыты. Может быть, завтра купим. – ответила графиня.

Но через несколько минут, когда ей пришло в голову спрятать брошенного Ирочкой на пол старого мишку в ящик комода, ее глаз вдруг схватил синюю с золотом обертку, и в ее руках словно сама собою очутилась продолговатая плитка с надписью: «Chocolat au lait et aux noisettes»[61]. Людмила Степановна искренно удивилась, но уже память подсказывала ей, что неделю назад был день рождения Ирочки, и в доме стоял дым коромыслом; набралось множество гостей, взрослых и маленьких, принесших кучу подарков… «Не иначе, как спрятали в ящик, и там забыли».

К восторгу детей, уже расположившихся в своих кроватках, в руках у каждого оказалось по половине плитки, и они затихли, ожидая минут, которые обожали. Графиня знала, что они ни за что не согласятся уснуть без сказки; в повседневной рутине всё можно было скорее изменить, чем этот обряд, всегда обязательно следовавший за вечерней молитвой. Да, по правде сказать, и самой Людмиле Степановне было бы так же грустно от него отказаться, как ее ребятам…

Сказка лилась сама собою, и не только узор разных прочитанных и услышанных за жизнь историй прихотливо и легко сплетался на туманном фоне фантастического прекрасного мира, но откуда-то вдруг появлялись новые, неожиданные для самой рассказчицы сюжеты и положения. Аудитория была благодарная, жадно следила за ходом повествования, живо реагировала на все события…

– Я хочу, чтобы у нас был замок, – неожиданно выпалил Шурик, когда сказка была кончена.

– И я хочу… Шурик, дай мне подержать абажур.

Мальчик не сопротивлялся; то ли он замечтался, то ли образ рыцаря из сказки вызвал в нем желание быть великодушным к женщинам.

– И непременно, чтобы был подземный ход, – сказала Ирочка, зажав тонкий обруч, блестящий, словно золото, в слабом свете лампады. Здесь ее одолел сон, и она откинулась на подушку; скоро ее личико изображало такое удовольствие, что она видит именно такой замок с подземным ходом, о каком мечтала наяву.

* * *

Следующий день графиня никогда потом не могла забыть. Именно начиная с него, или так ей представлялось, в их жизнь ворвались странные, непредвиденные и невероятные приключения, резко и радикально изменившие ее ход.

Было десять часов утра, когда раздался звонок, и графиня увидела на пороге высокого мужчину со смуглым лицом, в котором что-то, что – она не могла себе объяснить, – вызвало в ней смутную жуть. Но посетитель казался любезным и вежливо объяснил, что он антиквар, и, случайно узнав об их семье, – он сослался на магазин, где в самом деле когда-то Загорские продали кое-что из семейных драгоценностей, – хочет ее попросить, если у них есть что-либо для продажи – картины, безделушки, – показать ему, так как он очень интересуется вещами, имеющими историческую ценность. Людмила Степановна не видела ничего, что можно было бы продать, но не отказала гостю в праве посмотреть несколько оставшихся у них картин, не представлявших, как она полагала, большой редкости.

Его выбор изумил ее совершенной неожиданностью.

– Не уступите ли вы мне вот это? – сказал он со странным, нефранцузским выговором, указывая тонким темным пальцем на лежавший на столе среди игрушек вчерашний абажур. – Я бы вам предложил тридцать тысяч.

«За случайно поднятый старый хлам!» – удивилась внутренне графиня, и от удивления ответила не сразу. Между тем, Шурик вцепился в ее руку.

– Мама, не продавай! – воскликнул он. – Не продавай абажур: ведь он волшебный!

Хотя Шурик говорил по-русски, Людмиле Степановне почудилось, что по лицу странного покупателя прошло выражение злобы и подозрительности и он покосился на ребенка почти со страхом. Словно чтобы прикрыть смущение, посетитель быстро заговорил снова, не сознавая, что делает тактическую ошибку.

– Если вы находите, что тридцать мало, тридцать пять… и в крайнем случае сорок, хотя это может быть мне в убыток.

Нелогичная недоверчивость овладела Людмилой Степановной.

– Извините меня, – сказала она, – но я не могу решить это дело без мужа. Поговорите с ним: он вернется самое позднее послезавтра.

– Мои дела не позволяют мне долго оставаться в Париже, – пробормотал гость, зеленея и словно получив тяжелый удар.

– Конечно, вы можете всё же задержаться на один день, – уже холодно отозвалась графиня.

Антиквару оставалось только откланяться, что он и сделал.

Едва за ним закрылась дверь, Загорская ясно поняла, что совершила капитальную глупость. Отказаться от таких денег! От месячного оклада ее мужа! И именно сейчас, когда деньги так нужны. Что, если этот антиквар не вернется? Простительно Шурику в семь лет, но мне в двадцать восемь!

Эта мысль беспокоила ее весь день и мешала спать ночью. И едва она задремала, как проснулась, с сердцем, сжимающимся от мучительного испуга. В ночной тишине ясно было слышно за окном приближающееся шуршанье и царапанье. Кто-то карабкался там по стене…

– Бандиты! – подумала молодая женщина, чувствуя, как холодный пот волной заливает ее лоб. – Я с детьми одна в доме… Бежать вниз – им навстречу… Одно спасение – телефон.

Но телефон не работал.

Руководимая каким-то слепым инстинктом, она прикрыла собою проснувшуюся и заплакавшую Ирочку и прижалась к стене около ее постельки, глядя расширившимися от ужаса глазами на смутно белеющий четырехугольник окна. Толчок… створки раскрылись, и на фоне звездного неба отчетливо обрисовалась фигура человека, готового прыгнуть внутрь комнаты.

Именно в этот момент Шурик ясно доказал, что он настоящий мужчина. Соскочив – с кроватки, он схватил первое попавшееся под руку оружие, которым оказался его любимый абажур, и, подняв его над головой, смело крикнул, хотя в его голосе и слышались слезы:

– Иди к черту!

Тень в окне будто ветром сдуло. Только приглушенный вопль и глухой удар донеслись откуда-то снизу, словно из глубины ада… И настала тишина.

– Мама, не бойся: его больше нет…

Была она без чувств или нет? Кажется, будь она мертвой, и то она вернулась бы к жизни под лаской этих ручек, неловко гладивших ее лоб… Прижав к себе Шурика с одной стороны, Ирочку с другой, мать с мучительным нетерпением ждала рассвета. Дети скоро уснули, и до утра не случилось ровно ничего.

Утром графиня позвала соседей, послала за полицией. Во дворе, под окном у Загорских, нашли труп человека с переломленной шеей и разбитым черепом, в котором Людмила Степановна узнала утреннего посетителя, но личность которого полиция не могла установить за отсутствием документов. После обеда вернулся раньше предполагавшегося из командировки граф Петр Николаевич. Его ждал странный и неприятный сюрприз, в котором он никак не мог разобраться, несмотря на все усилия. Загорский старался, по крайней мере, успокоить жену, потрясенную происшедшим, и детей, к счастью, быстро обо всем забывших.

При этой атмосфере, явившийся под вечер господин, протянувший Загорскому визитную карточку с надписью «Мариус Дельма, нотариус», не мог выбрать более неудачного момента. Однако у него была подкупающая внешность, полная солидности и добродушия, и располагающие манеры.

Петр Николаевич счел неприличным его не принять и не мог уклониться от нескольких вопросов о его месте рождения, имени его отца, времени его женитьбы.

– Простите меня, граф, если я попрошу вас разрешить мне задать кое-какие вопросы также вашей супруге. Поверьте мне, что только важное дело заставляет меня вас беспокоить!

– Люда! – позвал Петр Николаевич.

Графиня появилась на пороге, более бледная, чем всегда, но с приветливой улыбкой на губах.

– Прошу вас, графиня, не откажите сообщить мне несколько общих данных о вашем отце: его имя, звание, происхождение, – начал вскочивший при ее входе нотариус.

– Садитесь ради Бога, сударь, прошу вас, – автоматически сказала хозяйка. – Вас интересует мой отец? Как странно… Он давно скончался, конечно. Его звали Степан Антонович Леблейс, он был генералом от кавалерии русской армии, а по происхождению из дворян Могилевской губернии; у нас было там имение…

– Знакомы ли вы с предшествующей историей вашего рода, графиня?

– Очень мало… Мне рассказывали, но я почти всё забыла. Помню, что прадедушка отличился в Крымскую войну и что он был личный друг писателя Алексея Константиновича Толстого… Один из предков, Андрей Степанович, служил на Кавказе у Ермолова… другой убит под Бородиным… еще один сослан с декабристами…

– А кто самый ранний из предков, вам известный? – с жадным любопытством спросил Дельма.

– О, это был Антон Андреевич, французский эмигрант, приехавший при Екатерине и сделавший карьеру при Павле, мальтийский кавалер. Ему-то император пожаловал владения в западных губерниях… сыновья его приняли православие.

– Еще один вопрос. Знаете ли вы, каков ваш семейный герб?

Невольная улыбка гордости и удовлетворения прошла по губам Людмилы Степановны, и грациозным жестом она протянула нотариусу руку, так, чтобы тот мог рассмотреть кольцо на ее пальце.

– Черная волчья голова на белом поле… – пробормотал тот, – да, больше нет сомнения. Хотите, графиня, я вам расскажу о ваших предках до их переезда в Россию? – предложил он через несколько минут.

– Очень хочу. Меня это всегда интересовало, но я не могла узнать. И фамилии такой во Франции не встречала, и даже не представляю себе, из какой провинции она может идти.

– Полная фамилия вашей семьи это Ле Блейз де Тревиньон… род маркизов Ле Блейз де Тревиньон… это один из самых старых родов Бретани, из графства Корнуайль. Ваш прапрадед оставил себе только первую половину родового имени… вот отчего так трудно было вас отыскать.

– Вы искали меня, чтобы мне рассказать о моих предках? – с удивлением спросила графиня.

– Не только за этим, но позвольте с этого начать. Вам скоро станет ясно. Дело в том, что перед великой революцией во Франции жил маркиз Андре де Тревиньон. Старший его сын, Этьен, совсем молодым уехал на восток в путешествие, цели и точный маршрут которого, должен признаться, мне не удастся установить. Маркиз погиб по время революции, а его младший сын, Антуан, эмигрировал и положил начало русской ветви, из которой вы происходите. Старший же сын, Этьен, вернулся при консулате, служил в наполеоновской армии и получил назад свое имение, так как доказал, что, покинув Францию до революции, не принадлежал к числу эмигрантов. Пять лет назад скончался его последний потомок, маркиз Рене де Тревиньон, и с ним угас его род. Маркиз перед смертью распорядился сделать всё возможное, чтобы найти представителей русской ветви, если они еще есть, и передать им всё его имущество… Мадам, вы последняя представительница благородного и старинного рода Ле Блейз де Тревиньон.

– И насколько же велико наследство? – недоверчиво спросила Людмила Степановна. Всё это казалось ей нереальным.

– Кроме довольно значительной денежной суммы, точные размеры которой я могу вам представить позднее, если вам будет угодно, наследство состоит из фамильного замка с прилегающими землями и фермами и с обстановкой, которая одна имеет многомиллионную стоимость. Позвольте вас поздравить, графиня, от всей души. Нелегкое дело было вас найти, но наше бюро специализировалось на поисках наследников.

* * *

Ласковые лучи солнца падали теперь прямо на каменную скамью, на которой сидела графиня, но ей лень было передвинуться в тень. Ее охватил один из тех приступов физического и морального благосостояния, какие в жизни человек испытывает относительно редко и какие бывает жалко чем бы то ни было нарушать.

Ей не хотелось даже раскрыть полуприкрытые глаза; расстилавшаяся перед ней панорама была прекрасна, но она и без того знала ее на память. За спиной у нее шла каменная стена, почти не видная за покрывающим ее плющом; перед нею уходила вниз отлогая каменная лестница с широкими ступенями, дальше внизу виднелись дубовые деревья, окаймляющие аллею, приводившую к берегу моря; окруженное золотым песком, синее море замыкало горизонт. По бокам высились квадратные башни замка, словно часовые, которых в течение веков никто не пришел сменить. Серый камень… золото пляжа… синева волн и зелень вокруг радовали глаз и, так казалось графине, невольно веселили сердце и разгоняли заботы.

Да и какие могут быть заботы, когда жизнь вдруг превратилась в волшебную сказку… Людмила Степановна думала всегда прежде, что Бретань – хмурая страна, постоянно прикрытая пеленой дождя или колышущимся саваном тумана. Но в это чудное лето она мало чем уступала Ривьере… Вода, мягко покачивавшая в отдалении паруса рыбацких лодок, всегда казалась теплой и своим журчанием будто спрашивала, разбиваясь у ног, чем она может служить.

Сам старый замок, Кастель-анн-Аларх… Людмила Степановна часто ловила себя теперь на том, что думала о нем с благодарной нежностью, как о живом существе. Замок принял их всех под свою радушную сень, но почему-то особенно полюбил и признал за своих хозяев Шурика и Ирочку. Для них у него не было секретов, и его покорность им была безгранична. Первые дни графиня Загорская жила в непрестанном страхе; невозможно было удержать детей, которые сновали взад и вперед, вниз и вверх по громадному зданию.

Они даже – Людмила Степановна узнала об этом лишь позже, но и то чуть не умерла от испуга, – вылезали на крышу и карабкались на зубцы башен, а по крутым лестницам то и дело слетали вверх тормашками, когда нарочно, а когда и неумышленно. Но никогда из этого не получалось ничего, кроме самых легких и поверхностных синяков и ссадин. Наиболее поразительное произошло, когда через неделю после их переезда, – семейство перебралось в Бретань ранней весной, после того, как были окончены все формальности по вводу во владение, – дети нашли в подвале подземный ход, забытый с незапамятных времен. Последнее, что о нем помнили, это что им будто бы пользовались шуаны. Длинный, больше чем в километр, коридор вел в соседний лес, где выходил в кусты в глубине глухого оврага, неподалеку от холодного чистого ключа, бросавшего звонкую струю к подножию ветхой статуи Мадонны…

Экскурсии маленьких Загорских не ограничивались, понятно, замком. Их хорошо знал и лес, – о котором упорно, хотя видимо и ложно, говорили, что в его глубине водятся еще волки, неизвестно какие, простые или оборотни, – и прибрежье, с его скалами и отмелями, по которому их то и дело носили ставшие коричневыми от загара ножки, – и окрестные деревушки. В двух ближайших, Кер-ар-Вир и Плуманах, по-французски если и понимали, то никогда между собой не разговаривали. «Живое средневековье!» – думала про себя графиня; исключение составляли такие лица, как школьный учитель, мсье Круазик, или кюре, «отру персон», как его называли крестьяне.

Но для Шурика и Ирочки это не составляло никакого затруднения. После четырех месяцев здесь они, к удивлению матери, свободно лопотали по-бретонски и иногда даже по-бретонски же обращались друг к другу. Им как будто всё нравилось в новой жизни; Людмила Степановна никогда не видела их такими довольными и счастливыми; оба с жадной радостью просыпались утром навстречу новому дню и, наверное, жалели бы, что ночью надо спать, если бы не валились вечерами с ног от усталости.

Граф Петр Николаевич неожиданно проявил себя как прекрасный хозяин, справедливости действий которого дивились окрестные крестьяне и землевладельцы; целые дни он объезжал верхом свое новое поместье и какими-то мерами уже ухитрился сильно поднять получавшиеся от него доходы. Остальное время он проводил в библиотеке замка, оказавшейся огромной по размерам и полной редких и курьезных книг на самые различные темы. Особенно он заинтересовался историей прежних владельцев замка, о которой рассказывал богатый подбор документов на французском и латинском языке, хранившийся в архивах Кастель-анн-Аларх.

Знакомые шаги раздались на каменных плитах. Не оборачиваясь, Людмила Степановна представила себе мужа, каким он был теперь, словно помолодевшего на десять лет, с новым выражением спокойного достоинства в каждом движении, сменившим его прежние нервные и усталые манеры…

Петр Николаевич присел рядом с женой. Они встретились глазами и улыбнулись друг другу с тем светлым довольством жизнью, которое теперь их почти никогда не оставляло.

– Можешь ли ты себе вообразить, что я открыл сегодня в бумагах? – полушутя, полусерьезно начал граф. – Ты, оказывается, доводишься потомком Мерлину!

– Тому, что жил при дворе короля Артура? – спросила Людмила Степановна. – Неужели это действительно возможно?

– Во всяком случае, видно, что в числе твоих предков по женской линии находится средневековый валлийский бард Давид ап Мирддин, а его современники признавали за подлинного потомка знаменитого чародея.

Они помолчали.

– Знаешь, что я хотела у тебя спросить? – возобновила потом разговор графиня, немного робко, – к Круазику приехал сын из Парижа, студент. Они оба с женой ужасно рады. Я подумала, нельзя ли было бы их всех пригласить в гости? Они ведь нам сильно помогли разобраться в здешних делах. Ты не думаешь, что это будет неудобно?

– Неудобно? Да конечно, нет. Еще бы не хватало, чтобы мы так зазнались! – рассмеялся граф. – Я даже сам хотел тебе сказать, что хорошо бы их как-нибудь позвать, да всё забывал. Не знаю, отчего мы этого не сделали раньше.

* * *

Обед удался на славу. Мсье Круазик и его супруга, простые, славные люди, были явно польщены и от всего приходили в восторг. Их сын оказался очень милым и воспитанным молодым человеком, хотя Петр Николаевич не мог удержаться от досады, когда убедился, что он целиком захвачен той левой концепцией, которая составляет подлинную язву в среде французской интеллигенции. Это, впрочем, не помешало графу поддерживать тактичную и приятную беседу с гостями.

– Так вы учитесь в Школе Восточных языков? – говорил он молодому Круазику за кофе. – Мне пришло в голову попросить вас об одном одолжении. Ты, помнишь, Люда, – обернулся Загорский к жене, – ведь на Шуриковом абажуре что-то вырезано арабскими буквами. Я хочу попросить мсье Франсуа посмотреть на эту надпись; может быть, он сумеет ее разобрать.

– С удовольствием, граф. Вы меня даже заинтересовали, – вежливо нагнул голову Франсуа Круазик. – Если это по-арабски или по-персидски, надеюсь, я смогу вам перевести содержание. Эти языки моя специальность, и я в них как будто не очень плохо разбираюсь.

* * *

Оставив учителя и его жену с Людмилой Степановной, Загорский и студент перекочевали в библиотеку, и Круазик склонился над положенным на столик абажуром. Через несколько минут он поднял голову и с виноватой улыбкой посмотрел на хозяина.

– Это более трудная задача, чем я думал, мсье. Видите ли, часть знаков совершенно стерлась – взгляните, вот здесь, например… и потом, то, что осталось, написано на каком-то архаическом и странном арабском языке, который мне не вполне понятен. Кое-что я, положим, разбираю, но получается довольно бессвязно.

– Ну, ведь тут нет ничего важного! – приветливо рассмеялся граф, – Расскажите, что вы расшифровали, а остальное не имеет значения!

– Во-первых, тут упоминается царь Соломон, Сулейман ибн Дауда… фигура, частая в арабской и вообще восточной каббалистике… затем, вот хорошо сохранившееся место: «Кто мной владеет…» или, может быть, буквально: «кто меня держит в руке»… «да свершатся желания его». А дальше ничего не разберу… кроме вот этой фразы, хотя и не очень ясной… «если не вступит в борьбу с могучим, кому сила от Бога или от Духа Зла»… вот тут вроде слово «предел», «граница»… и кончается словами: «конец силы моей».

– В самом деле, загадочно, – задумчиво сказал Загорский, протягивая молодому человеку ящик с сигарами, – и вы думаете, это старинная вещь?

– Это, скорее, область антикварии, – отозвался тот, – но, на базе анализа языка, я почти уверен, что вещь очень старинная и, вероятно, ценная. Если бы показать ее профессору Шартье…

– Может быть, позже, когда я буду в Париже. Во всяком случае, большое спасибо, мсье Круазик, за вашу помощь, и вообще мне доставило большое удовольствие с вами познакомиться, и я надеюсь, что мы теперь будем видеться часто, пока вы гостите у вашего батюшки. Вы знаете, одна из немногих вещей, каких мне тут не достает, это общество интеллигентных людей, и я буду очень ценить вашу компанию. В другой раз я хотел бы показать вам библиотеку… и, само собою разумеется, вы можете ею пользоваться, как своею собственной!

Веснушчатое лицо студента даже покраснело от удовольствия.

– Благодарю вас, граф, от всей души… всё удовольствие было для меня… я никогда не думал… по правде сказать, я ложно судил о русской эмиграции. Мне всегда представлялось, что это какие-то реакционеры, с архаическими взглядами, недоступные новым идеям. И вдруг, я в вашем лице нахожу передового, прогрессивного и высоко культурного человека. Это очень, очень приятный сюрприз!

Экспансивность и искренность этого мальчика, которому едва перевалило за двадцать лет, действовали подкупающе, но всё же в улыбке Загорского проскользнула горечь.

– Не преувеличивайте моей прогрессивности, дорогой мой; я не хотел бы вводить вас в заблуждение. Я непримиримый противник советской власти и коммунизма, во всех его формах.

Удивление и разочарование ясно взглянули из голубых глаз молодого бретонца.

– Но мыслимо ли, чтобы человек вашей культуры не понимал законов истории и не сознавал, что время монархии и сословных привилегий невозвратно прошло? Из нашего разговора я вижу, что вы русский патриот; неужели грандиозная эпопея советского народа, его победы на войне в союзе с демократией Европы и его мирное строительство вас не увлекают? И ведь такая личность, как Сталин, что бы ни говорили его враги, воплощает волю 200 миллионов людей…

Петр Николаевич редко терял терпение и самообладание, тесно связанные с хорошим воспитанием, какое он получил. Но кому из русских не случается приходить в бешенство перед глупостью либеральных иностранцев, говорящих о России! Рука Загорского с такой силой сжалась на обруче абажура, который он нервно крутил уже несколько минут, что кровь отхлынула от ногтей.

– Ваш товарищ Сталин! – взорвался он. – Если кого ненавидит русский народ, который вы себе позволяете называть советским, если кому хочет гибели, так, несомненно, именно ему. И я, такой же русский, как все, я ему от всего сердца желаю, чтобы кровь его жертв… его миллионов жертв… поднялась бы ему к горлу и его задушила…

Что произошло в эту минуту? Словно электрический ток потряс на мгновение всё тело Загорского, какой-то мелодический звон прозвучал в его ушах, и ему почудилось, будто абажур, который он выронил на стол, озарился на миг голубоватым светом.

Двое мужчин с удивлением, в безмолвии, посмотрели друг на друга и почувствовали, что им больше не хочется спорить и что им неловко заговорить о том, что они только что видели.

Дрожащими руками Загорский зажег сигару.

– Может быть, пойдем искать ваших родителей и мою жену? – неуверенно спросил он. – Неудобно, что мы их покинули.

* * *

Парижские газеты пришли на следующее утро, и, раскрывая одну из них, Петр Николаевич вздрогнул, как вздрогнули все русские эмигранты по всем концам земли, прочитав напечатанный огромными буквами заголовок: «Тяжелая болезнь генералиссимуса Сталина». Несколько часов, забыв про всё на свете, он и Людмила Степановна говорили о том, что теперь надо ждать, какие перемены может принести смерть диктатора, вспоминали все ужасы, за которые он был ответственен.

В конце концов графиня спохватилась, куда это подевались дети, и отправилась их искать. В глубине сада, среди кустов боярышника, она наткнулась на странную сцену.

Ирочка сидела на траве, держа на коленях абажур, выделявшийся на ее беленьком платьице, и плакала в три ручья. Шурик с хмурым видом стоял в стороне, копая землю носком башмака, и что-то говорил, но замолчал при приближении матери.

– Ирочка! Что ты? Кто тебя обидел? Шурик? – вскричала графиня, подхватывая дочь на руки.

– Нет, Шурик хороший… наш абажур стал бяка, не хочет больше служить… я его прошу, а он… ничего не делает.

И девочка доверчиво протянула Людмиле Степановне абажур. Графине бросилось в глаза, что его отполированную поверхность пересекает глубокая змеистая трещина, какой она не замечала раньше.

– Ну что же может сделать абажур, Ирочка? Ведь он же неживой… Ты уже большая, а выдумываешь такие глупости…

– Не говори так, мама. Ведь это не простой абажур: он волшебный, – с глубоким убеждением остановил мать Шурик.

Что до Ирочки, то от всех доводов графини ее слезы лились только более обильным потоком, пока та не догадалась взяться за дело с другого конца.

– А что ты просила у абажура? Чего тебе хочется? – спросила она.

В ответ начался целый список игрушек, где на первом месте стоял кораблик, непременно с таким парусом, как у маленького Ива Кергаридека, и такая-то кукла, непременно со светлыми волосами, и револьвер для Шурика.

– Мы это сделаем и без абажура, если ты будешь умница и перестанешь плакать, – сказала графиня, целуя дочку. – Я скажу папе, и он завтра пошлет человека в город… или, еще лучше, мы все туда съездим сами!

* * *

С графом Загорским я познакомился по политическим делам; он сейчас принимает активное участие в общественной жизни парижской эмиграции; вскоре он пригласил меня к себе, и я не раз бывал с тех пор на его вилле в Версале, где он с семьей проводит зиму. Абажур мирно висит на стене, и я давно к нему привык, прежде чем Ирочка, с которой мы стали добрыми друзьями, мне рассказала его историю. Но он теперь на покое; оказывается, с тех пор, как он треснул, он больше не делает чудес и не выполняет желания хозяев. Шурик под честное слово подтвердил мне всё, что прежде рассказала его сестра. Я им верю. Что до читателя, может верить или нет, как ему угодно.

Кабачок на углу

Dans les plis sinueux des vieilles capitales

Où tout, même l’horreur, tourne aux enchantements.

Charles Baudelaire, «Tableaux parisiens»[62]

Граф точно так, как по-латыни,

Знал по-арабски; он не раз

Спасался тем от злых проказ.

А. С. Пушкин[63]

Отец Марины был совершенно невыносимым человеком. В силу своего запальчивого и взбалмошного характера, он перессорился со всеми знакомыми – с некоторыми из них у меня на глазах – и его семейство жило в условиях полной изоляции. С этим бы я еще мог примириться; гораздо хуже было то, что он постоянно при мне разговаривал с женою и дочерью настолько неприятным тоном, делал им замечания настолько грубые, что я от стыда и возмущения не знал, куда деваться. Понятно, я не имел ни малейшего права вмешиваться в жизнь чужой семьи, но однажды, когда он из-за какого-то пустяка так разбранил Марину, что та со слезами выбежала из комнаты, я не удержался и попробовал в деликатной форме указать ему, какой вред может причинить молоденькой девушке такое обращение, унижающее ее достоинство и глубоко расшатывающее ее нервы. Результатом явился спор, оскорбления по моему адресу… и, что самое худшее, невозможность для меня снова вернуться в этот дом.

Однако я ничуть не был намерен потерять Марину, ставшую для меня светом во тьме и смыслом жизни, ради нелепых фантазий этого чудака. В один из ближайших дней я подкараулил ее на улице. Девушка, страшно боявшаяся отца, смертельно перепугалась и хотела убежать, но я ее удержал. Должно быть, на этот раз я говорил хорошо; я чувствовал себя так, будто говорю в защиту своей жизни. Во всяком случае мне удалось уговорить Марину прийти ко мне на свиданье на небольшой сквер, недалеко от метро Плезанс. В назначенный час… нет, на полчаса раньше срока я с непередаваемым волнением ждал, меряя шагами улицу. Приходить раньше времени, даже на деловые свидания с мужчинами, вообще моя слабость; всегда, когда мне приходилось ждать женщину, я не мог сохранить хладнокровия, но я еще никогда в жизни не томился, как в эти минуты. Придет она или нет?

Когда темно-серое пальто Марины показалось из-за поворота улицы, сердце так и вздрогнуло у меня в груди, и я стремительно пошел ей навстречу. Щеки девушки раскраснелись, ее живые глаза метали молнии; она никогда не бывала так красива, как в минуты, когда волновалась; я с жадностью сжал ее тонкие холодные пальчики, и мне жалко было выпустить их из руки, прежде чем они согреются. Марина сразу начала говорить, что боится, что жалеет, что пришла, и думает сейчас же уйти обратно. Усадив ее на скамейку сквера, я стал ее успокаивать, клянясь, что никто не может нас увидеть, что я лучше умру, чем ее огорчу, и буду ее защищать от кого угодно до последней капли крови…

Я был так поглощен беседой, что крупные холодные капли, упавшие мне на лоб, были для меня полной неожиданностью. Начинался дождь… Впрочем, что говорить – начинался… в несколько минут стало лить, как из ведра. Надо было искать пристанища, и у нас не было большого выбора. На углу мерцал сквозь занавес влаги фонарик, привлекший внимание публики ко входу в небольшое кафе. Мы в одно мгновение перебежали порог и скатились по лестнице глубоко в подвал, где, оказывается, размещалось это учреждение. У стойки хозяин, смуглый человек азиатского типа болтал о чем-то с двумя приятелями, видимо, земляками. В остальном зал был безлюден. Бросив владельцу «Deux cafés-crème, s’il vous plait»[64], я уселся напротив Марины за один из угловых столов.

Я чувствовал себя промокшим до нитки и ужасно обеспокоенным за свою спутницу и, наверное, имел смешной вид, потому что Марина, с жизнерадостностью молодости, вдруг плутовски улыбнулась. Мне показалось, будто после дождя выглянуло солнце, от которого я сразу просох и мне стало тепло и весело.

Однако в то же время мой слух отмечал фразы, доходившие до меня от стойки. Я с невольным любопытством констатировал, что разговор шел на одном из языков южной Индии, и мысленно предположил, что хозяин и его земляки должно быть уроженцы старых французских владений, Пондишери или Мадраса.

Незадолго до времени, к которому относится мой рассказ, я несколько лет тщательно занимался дравидскими языками, в надежде обнаружить в них кое-какие аналогии с языками Индонезии, в области которых я являюсь, до известной степени, специалистом. Должен прибавить, что, к моему разочарованию, я убедился, что никакого сходства между двумя этими лингвистическими группами нет, и вся их связь сводится к сотне или двум слов, позаимствованных малайцами у тамилов. Однако, как увидит читатель, знание языка телугу мне сослужило некоторую службу.

Слова, которые я услышал против моей воли, приковали мое внимание. Я заметил, что говорил худощавый, маленький, но видимо мускулистый и сильный человек, лет тридцати пяти, которого я почему-то мысленно назвал моряком.

– Сама богиня нам их посылает! – горячо настаивал он. – Ты знаешь, Перумаль, что день жертвоприношения приходит завтра, а у нас нет ничего. И смотри: девушка, как раз то, что нам нужно для праздника. А мужчина годится для обычного обряда.

Тут заговорил другой, лет на десять старше, с черным жирным лицом, высокого роста, мрачный и тяжеловесный, который мне показался богатым восточным купцом.

– И притом, это иностранцы, – рассуждал он веско, – ты слышал, как они говорят? Неприятностей будет куда меньше, чем из-за французов: кто их станет искать? И еще: это, видно, влюбленные, которые встречаются тайком, никто не будет знать, что они попали сюда, – они и сами пришли только из-за дождя.

Хозяин пробормотал что-то невнятное; я скорее догадался, чем разобрал, что он говорил об опасности и о том, что он не знает, как это сделать.

– Всё ясно и просто, – бросил ему купец, – положи в кофе то, что ты знаешь, – и быстро, они ждут. В такой дождь никто не придет новый; притом, мы закроем дверь.

Минуту спустя хозяин поставил перед нами поднос с двумя чашками кофе с молоком. Марина с удивлением, и даже слегка надув губы, смотрела на меня. Я, наверно, менялся в лице, и она видела, что я не уделяю ей никакого внимания. Но когда я сдавленным шепотом (совершенно, впрочем, напрасно понижая голос, так как говорил по-русски) сказал, чтобы она не пила кофе, она, видимо, смутно о чем-то догадалась и побледнела как снег.

Дело обстояло бы гораздо хуже, если бы не один маленький факт: я никогда не выхожу из дома без револьвера в кармане. Небольшие происшествия, вроде описываемого сейчас, никто не может предугадать и предвидеть, но я занимаюсь антибольшевистской работой. Пока товарищи из посольства и кое-каких неудобоназываемых засекреченных органов советской державы не проявляли ко мне внешне особого интереса: но, как говорят немцы, «Sicher ist sicher»[65]. Итак, несмотря на все постановления префектуры, я всегда ношу с собой оружие. Это и мое знание языков было неожиданной неудачей для индусов. Решив, что дальше притворяться бесполезно, я встал и направил дуло моего браунинга в три любопытных и изумленных лица, смотревших на нас.

– Вы плохо поняли волю богини, – сказал я на телугу, – великая Кали послала меня вам в наказание за ваши грехи. Эй, держите руки вверх! А ты, – прибавил я, обращаясь к моряку, который как-то подозрительно нагнулся, словно готовый кинуться на меня, – ты, черный шакал, не делай из себя пантеры! Прежде, чем ты успеешь прыгнуть, ты съешь пять пуль, да будут прокляты пять поколений твоих предков!

Хозяин кабачка был первым, обретшим вновь дар речи. Мне показалось, что он думал одну минуту юркнуть под стойку, но своевременно понял, что я успею его пристрелить на половине этого жеста.

– О, саиб! – произнес он угодливо. – О, высокорожденный! Никто из нас не помышлял причинить вред ни высокопочтенному, ни цветку лотоса!

За «цветок лотоса» я был бы готов простить ему многое: но дело было слишком серьезно. Я, впрочем, не забывал, что трактирщик согласился на всю комбинацию без особого энтузиазма.

Не выпуская из правой руки револьвера, я левой перенес, одну за другой, и поставил на стойку, две поданные нам чашки, в которых стыло кофе с молоком; мне было приятно заметить, что я не пролил ни капли.

– Или вы выпьете это зелье, – сказал я решительно, – или я вас превращу в сито, на выбор.

Оба предпочли проглотить свою микстуру. Как я и предполагал, это было какое-то сильное и быстро действующее снотворное средство. Не прошло и пяти минут, как моряк свалился у стойки, а купец, найдя в себе силу доплестись до ближайшего столика, уронил голову на его отполированную поверхность и погрузился в глубокий сон.

– Ну, сын крокодила, – сказал я кабатчику, взяв Марину под руку левой рукой, – оставайся на месте и не высовывай носа из комнаты, если не хочешь отправиться к богине Дурге раньше, чем свершится мера лет твоих. И знай, что белые люди следят за твоей грязной лавочкой, и, если в ней прольется кровь, заставят тебя заплатить твоею.

Дождь перестал, и только лужи поблескивали на асфальте. Первая наша мысль была подальше отойти от страшного места.

Я не решался больше удерживать Марину, чтобы не рисковать столкнуться с ее отцом. У меня не хватило смелости ее поцеловать: я лишь на мгновение привлек к груди хрупкую фигурку, чувствуя, что ради ее счастья и спокойствия готов в любую минуту умереть худшей из смертей.

– Я не прошу вас о встрече: увидимся, когда случай захочет…

Серое пальто, темно-русая головка с волной кудрей, падающих на плечи, превратились в неясное пятно и растворились в полном сырости воздухе, среди высоких домов…

* * *

Когда через пару дней, при встрече с Ле Генном, я рассказал ему всю историю, он задумчиво покачал головой.

– Жаль, что вы не сообщили мне сразу. Кафе «Под солнцем Индии» у нас на плохом счету. Но двойка, которую вы видели, это, так сказать, гастролеры. Они выехали вчера в Англию – мы не имели повода их задержать, хотя и предупредили лондонскую полицию. Французские подданные… И, конечно, вы правильно угадали: секта тугов-душителей. Эти россказни, что, мол, тутов больше нет, это все разговоры для бедных. Вам ли мне говорить, что культ богини Кали, богини смерти, ничуть не исчез в Индии? А туги, в конце концов, только самая последовательная часть поклонников кровавой Дурги, сознающая, что она требует непрестанных человеческих жертв… Жуткая это вещь – женственные божества! Каких только ужасов они с собою не несут, каждое на свой лад. Кали, Кивела, Астарта… опять-таки, если вы возьмете древнемонгольскую мифологию…

Наш разговор перешел на академические темы, интересные для нас обоих, но вряд ли для читателя, которого не буду утомлять пересказом.

Лицо кошмара

Long sojourn in some other lands appears to act in a different manner. In tropical Africa, it seems to be the moral balance that is lost. The conscience is blunted if not destroyed, the veneer of civilization is stripped off, the white man reverts to savagery. The senseless cruelties… of some of the outlying offcials of the Congo Free State are not mere coincidences.

Frederic H. Sawyer, «The inhabitants of the Philippines»[66]

Однажды вечером, когда я прощался с Ле Генном после веселого ужина с ним и его женой, он спросил меня, не могу ли я оказать ему одну услугу, и, на мой утвердительный ответ, достал из письменного стола тетрадь в кожаной обложке.

– Если бы вы были любезны проглядеть эту рукопись, я был бы вам искренно благодарен. Она составлена по-русски и может иметь некоторое значение. Конечно, я мог бы поручить это дело нашему официальному переводчику, но мне думается, что, если вы мне коротко расскажете содержание, этого будет вполне довольно, а ваше мнение представляет для меня специальный интерес. Вы ведь кое-что понимаете в подобных материях… Нет, нет ничего спешного, дорогой друг. Просто пробегите ее к следующему разу, когда соберетесь к нам зайти. А заходите поскорее, совершенно независимо от этого, – мы всегда рады вас видеть.

Заинтригованный разговором, я засел за тетрадь на следующий же день после обеда, так как с утра был занят другим. И вот, что я прочел.

«Хочу попробовать набросать на бумаге то, что меня беспокоит и мучит последнее время, в надежде, что, может быть, это поможет мне самому лучше во всем разобраться. Всё равно, я не способен сейчас думать ни о чем ином. И, пожалуй, лучше начать сначала, иначе будет непонятно читать, а кто знает… И потом, с чего, собственно, следовало бы начать?

Я по происхождению донской казак с хутора Черная Балка, около станицы Новоандреевской. Надо, впрочем, сказать, что среди казаков мне приходилось бывать в течение жизни очень мало. Мои родители погибли, когда я был еще совсем мал, при трагических обстоятельствах, о которых мне было бы тяжело здесь говорить. Дядя по матери, Павел Савельевич Лыков, заслуженный офицер, сумел устроить меня в кадетский корпус, вместе с которым я был позже вывезен заграницу. Оказавшись через несколько лет во Франции, я окончил здесь университет в Монпелье, благодаря полученной мной от одного русского учреждения стипендии, и мне удалось поступить на службу в колонии, куда в тот момент сравнительно охотно принимали иностранцев и где открывались возможности карьеры, для русского эмигранта в метрополии совершенно немыслимые.

Когда я оглядываю мысленно те три года, которые я провел во Французской Экваториальной Африке, я могу различить в них три периода. Первый, когда я был полон энтузиазма и все трудности мне представлялись пустяками, а радость видеть странные и чужие края меня захватывала целиком. Второй, когда мной стали овладевать скука и беспокойство, типичное для европейца под тропиками, особенно если он изолирован от общества других белых людей. И третий, когда началась та печальная история, в результате которой я навсегда оставил колонии.

В служебном отношении я не мог пожаловаться на свою судьбу. Случай сделал меня помощником администратора в области Улоту, на крайнем юге французских владений в Африке, и, после скорого отъезда моего начальника в Европу, я остался единственным представителем власти над огромной территорией. Тот факт, что я быстро приобрел знание языка и обычаев местного племени, сильно отличающихся от таковых окружающих его туземцев, превращал меня в своего рода авторитет, а то, что в моем районе не бывало беспорядков, налоги вносились в срок, и вообще я умел ладить с туземцами, обеспечивало мне хорошие отношения с начальством.

Племя валоту, жителей страны Улоту, является самой северной ветвью бесчисленного народа банту. По некоторым толкованиям, его имя означает «красивые люди», и должен признать, оно более или менее им подходит. От негров суданской расы и соседних с ними негров вольта они отличаются высоким ростом, более светлой кожей и более правильным телосложением. Некоторые пытались объяснить это португальской и испанской кровью в их жилах, но мне эта гипотеза кажется более чем сомнительной, хотя португальцы и испанцы и имели с ними давние торговые сношения. Уж очень обособлена в общем их страна, замкнутая в кругу непроходимых болот и зарослей: вряд ли много белых жило когда-нибудь среди них.

Климат в Улоту убийственный для европейцев, но у меня, к счастью, оказалось железное здоровье. Это не помешало мне, впрочем, получить малярию, которая периодически меня терзала.

Один из ее приступов я, очевидно, перенес и в ту ночь, с которой началась моя трагедия, так как, помню, утром я проснулся разбитый и весь покрытый потом, чувствуя на своем плече осторожную руку прислуживавшего мне чернокожего мальчика.

– Проснитесь, господин! – повторял он. – Случилось плохое дело, господин… убийство…

Протирая глаза в тщетных попытках вернуться к сознанию, я спросил, кого и где убили.

– Сели, господин, дочь вождя Фате, из деревни Тиндо.

Сели! Я не раз видел эту девушку, красавицу с любой точки зрения, европейской и туземной, с дразнящей, яркой красотой, заставлявшей всякого оборачиваться, когда ее грациозная фигура скользила по улице деревни ли, по тропинке ли между сорговых полей. Оборачивался и я… Но я твердо поставил себе правилом не иметь никаких романов с негритянками. Я знал, что это сильно повышало мой престиж и что европеец, живущий с черной женщиной, неизбежно опускается до ее уровня. Да и с моральной стороны, подобные отношения казались мне отвратительными. Притом, во всяком случае, по чисто политическим соображениям, ни брак, ни связь с дочерью вождя, местного нотабля, в моем положении не были возможны, и вызвали бы Бог знает какие осложнения.

Верхом, по большой дороге, мне понадобилось больше часа, чтобы добраться до места преступления. Напрямик, через джунгли, это было бы много быстрее, но лошадь бы там не прошла, и притом… не буду говорить о львах, которые редко нападают на человека, но змеи и всякие отвратительные насекомые не питают никакого особого почтения к двуногому царю природы.

Наконец, конусообразные кровли хижин выросли перед моими глазами. Жилище вождя состояло из целой группы этих примитивных построек. В той из них, где, согласно обычаю, спали две его незамужние дочери, одна из жен вождя – у него их было несколько – нашла утром старшую мертвой, а младшую, до смерти испуганную, сидящей возле ее трупа.

Пригнувшись, я переступил порог хижины, и от зрелища, которое мне предстало, почувствовал тошноту и слабость в коленях: лишь страшным усилием воли я справился с дурнотой, чтобы не уронить себя в глазах туземцев.

Я и посейчас помню все подробности этого безжалостно и свирепо изуродованного юного тела. У девушки были сломаны шейные позвонки и несколько ребер; можно было подумать, что на нее напала горилла, но нет! На нежной темной коже ее шеи и предплечий легко было различить следы человеческих пальцев…

Первым путем к разгадке тайны было допросить ее сестренку, лет двенадцати, вероятно, присутствовавшую при ужасном деле. Она сидела теперь всё в том же углу, где ее нашли, спрятав голову в колени.

Я попытался ласково заговорить с ней.

– Расскажи мне, что ты видела, Фуму. Ну, не бойся, тебе не грозит опасность.

Девочка подняла на меня глаза, полные нечеловеческого ужаса.

– Я ничего не видела, господин! Я ничего не знаю! – и, с громким всхлипыванием, она опять скрыла лицо в руках и пригнулась к земле.

Все мои усилия добиться от нее иного ответа остались тщетными.

По опыту я знал, что убийцу надо искать в ближайшем кругу жертвы. Я не мог, однако, заподозрить в преступлении отца Сели. На это имелся ряд соображений. Во-первых, всякая девушка представляет у негров большую коммерческую ценность, а такая красавица, как Сели, еще большую, чем другие. По местным обычаям жених платит отцу выкуп – калым, как сказали бы у нас на Кавказе, или вено, как говорили на древней Руси. С другой стороны, старый вождь, казалось, был искренне убит смертью дочери. И, наконец, стоило бросить взгляд на его желтую морщинистую кожу и трясущиеся тощие руки, чтобы понять, что он не мог быть физически совершителем злодеяния.

Мои подозрения направились по другому руслу. У Сели был официальный жених, молодой воин – валоту давно уже ни с кем не воевали, но это название остается и служит чем-то вроде почетного титула, – из богатой семьи, по имени Вопи. Я велел его позвать.

Мне поставили на площади, в тени большого дерева, грубо сколоченный деревянный стол, хранившийся в деревне специально на случай приезда начальства, и я уселся за ним на скамье. Когда обвиняемый появился передо мной, мне показалось, что между мною и солнцем воздвиглась черная башня.

Я часто встречал Бопи прежде, но тогда на его лице неизменно играла добродушная белозубая улыбка, составляющая лучшее украшение и обаяние негритянской расы. Теперь оно было мрачным, как ночь. Бопи был гигант лет двадцати, более черный, чем большинство его соплеменников, и на вид весь сплетенный из стальных мускулов.

Первые же вопросы как будто формально доказывали невиновность подозреваемого. Выяснилось, что Бопи провел всю ночь в хижине на другом краю деревни, за азартной игрой, нечто вроде костей, с несколькими молодыми людьми, дружно подтверждавшими, что он не отлучался до рассвета. Да, может быть, он выходил на несколько минут – но никакой речи о том, чтобы он успел дойти до двора вождя Фате и вернуться обратно.

Я слушал хор возбужденных голосов, а мой взор невольно приковывался к громадным кистям рук Бопи, опущенным по его бокам и находившимся на уровне моих глаз… я видел, как эти руки конвульсивно сжимаются в кулаки… таким рукам ничего бы не стоило сломать человеческие позвонки и ребра. Потом мой взгляд скользнул вверх и уперся в зрачки молодого негра; и я вдруг прочел в них такую яростную ненависть, что мне стало тяжело и страшно.

В то же время мой слух уловил какое-то тихое бормотанье у меня за спиной. Я обернулся.

Среди обступивших меня туземцев – тут собралась, почитай, вся деревня – сидел на земле ветхий старик-знахарь. Его острые умные глазки были устремлены на меня, как сверлящий бурав, и мне почудилось, что он отдернул вытянутые в моем направлении пальцы обеих рук. Его беззубый рот непрестанно повторял какое-то заклинание. Я разобрал звуки, но не полностью понял смысл. У негров есть особый язык для колдунов и жрецов, сильно отличающийся от обиходной речи. До меня дошло, что он кого-то проклинает, желая ему страшной болезни, отвержения от лица всех людей и позорной, мучительной гибели… Может быть, он имел в виду убийцу? Но почему его взгляд был неотступно прикован ко мне?

Мне постоянно приходилось быть среди негров, и до сих пор это меня ничуть не стесняло. Но сейчас, когда я обвел глазами черные лица и могучие полуобнаженные торсы, окружавшие меня и словно теснившие со всех сторон, мной завладела такая жуть, что мне до смерти захотелось бежать, бежать во что бы то ни стало бежать, бежать как можно скорее.

Однако я знал, что перед чернокожими никогда нельзя выказывать страха. Резко встав, я приказал стоявшему подле меня помощнику вождя, второму по важности лицу в селении, привести мне лошадь. Тот безропотно повиновался.

Лишь когда я был уже на полпути домой, страх немного отпустил меня, и мои мысли обрели связность и ясность.

Конечно, я не раз слышал о свирепых тайных обществах и кровавых обрядах, существующих среди негров. Но никогда до сих пор я не связывал этих рассказов с моими неграми, простодушными и добрыми. Почему все они явно не хотят, чтобы правда выплыла наружу, почему смотрят на меня с враждой и недоверием, дружно образуя стену молчания, которую у меня нет никакой возможности пробить?

Никакой возможности… но у меня складывался один план, обещавший некоторые шансы на успех.

Уже почти два года мне прислуживал негритенок по имени Кено, которому было сейчас лет четырнадцать. Это был исключительно умный и толковый мальчуган, который не только болтал по-французски, но даже мог с грехом пополам писать, так как я от скуки давал ему время от времени уроки, и он ими сумел хорошо воспользоваться. Я думал даже позже отослать его в школу в какой-нибудь из центральных городов, после чего перед ним открылось бы великолепное будущее.

Признаться, я сильно к нему привязался. Ни в чьей преданности я не был так уверен, как в его, и когда я видел его миловидное детское лицо с приветливой и предупредительной улыбкой, у меня на душе становилось легче; все-таки есть около какое-то близкое существо. Кено был родом из той же самой деревни Тиндо, где произошло убийство, и его мать, которую он нередко навещал, и посейчас там жила. Мне пришла идея послать этого расторопного мальчишку разведать, что говорят между собой негры о страшном происшествии.

Он с готовностью схватился за этот проект, понимая, что я не оставлю его без награды, и отпросился уйти этим же вечером, когда я лягу спать, и не буду нуждаться в его услугах, обещая на завтра вернуться к обеду.

Кено нашли на рассвете, у околицы деревни, куда он шел… Труп мальчика лежал поперек большого поломанного дерева, возле самой дорожки; шея с раздробленными позвонками гротескно далеко и под неестественно прямым уклоном вытягивалась к земле, одна из рук, вывихнутая в плече, едва не была оторвана от туловища…

На этот раз, бесполезно отрицать, я испугался темным паническим ужасом, не поддающимся контролю рассудка или воли. Мне казалось, что за моим слугой придет моя очередь… мне чудилось вокруг нарастающая ненависть… слышались шорохи, крадущиеся шаги, глумливый смех… Через месяц исполнялся срок моего контракта, который я прежде непременно собирался продлить. Правда, после такого скандала, как двойное убийство, оставшееся нераскрытым, моя карьера была бы, пожалуй, кончена. Но я сделал хуже того. Не дожидаясь срока, я бросил свой пост и бежал в ближайший город. Там администратор покачал головой. Однако, он был человек благожелательный, и притом белые в колониях связаны известной круговой порукой. Он записал, что я оставил должность по болезни, и составил мне, во имя моей прежней безупречной службы, наилучший аттестат, с которым я на ближайшем пароходе отбыл во Францию после того, как с истерическим нетерпением прошел все нужные для отъезда формальности.

Должно быть, я в тот момент в самом деле страдал нервным расстройством. В Марселе на меня наводило беспокойство изобилие на улицах негров. Вдобавок, в отеле, где я остановился, произошло убийство… меня не беспокоили, и я даже до сих пор не знаю, кто был убит, но этого было достаточно, чтобы послать меня сломя голову в Париж, куда я попал как раз к мобилизации: начиналась война.

Фронт и плен со всеми их испытаниями принесли мне, может быть, некоторую пользу. После них воспоминания об Африке поблекли и отступили в даль, и когда после разгрома Германии, я вновь очутился в Париже и кое-как наладил жизнь, я был убежден, что весь этот кошмарный эпизод для меня навсегда закончен.

Я жил в это время в большом здании, составлявшем часть целого блока многоэтажных домов на площади Шамперре, и занимал скромную должность в бюро, достаточно покрывающую мои расходы. Я мог бы устроиться несомненно лучше, если бы согласился вернуться под тропики, и даже менее того, если бы пожелал принять место в министерстве по делам колоний. Но всё, что было связано с Африкой, внушало мне непреодолимое отвращение. Я хотел от нее убежать, но она сама нашла меня вновь…

Прошло пять лет с тех пор, как я обосновался в Париже, и вот, однажды рано утром – день был нерабочий по поводу годовщины взятия Бастилии – меня разбудил гомон на лестнице. Выглянув за дверь, я различил, что он идет сверху. Я жил высоко, и надо мной был только один этаж, где занимала маленькую комнату молоденькая негритянка, самое большое лет восемнадцати. Я нередко с ней раскланивался на лестнице и даже обменивался иногда двумя-тремя словами, и знал, что она уроженка Гаити, но с детства живет во Франции, и сейчас работает горничной у одной богатой француженки в нашем же доме. На вид это была простенькая, но довольно хорошенькая девушка, казавшаяся скромной и милой. Недоброе предчувствие охватило меня, когда я заметил, что шум идет из ее комнаты.

Перед ее порогом толпились несколько жильцов и консьержка. Заглянув внутрь, я вдруг снова перенесся обратно на десять лет в далекую страну Улоту… Прежний ужас снова был перед моими глазами. Смуглое тело в позе нестерпимой муки простиралось среди белых простыней; смятое одеяло тянулось по полу, и его почти касалась откинутая вниз тонкая и темная обнаженная нога… Бессильно закинутая назад курчавая голова открывала взгляду шею, на которой отпечатались знаки чьей-то беспощадной железной хватки.

Я потерял язык и оцепенел от волнения, и прежде чем я пришел в себя, за моей спиной раздался голос только что явившегося полицейского, предлагавшего всем посторонним выйти. Разбитый, потрясенный, я вернулся в свою комнату.

Снова судьба ставит меня перед лицом той же самой жуткой проблемы! Может быть, потому, что в первый раз я не исполнил свой долг и, как трус, бежал от ее разрешения? Может быть, на мне лежит обязанность хотя бы теперь довести дело до конца, раскрыть тайну, найти виновных?

Гаити… Сколько раз я слышал и читал, что на этом райском острове свили себе гнездо самые жестокие и мрачные суеверия, вывезенные с черного материка… Не представляют ли эти два убийства случайные звенья цепи, один обряд, сохранившийся в Экваториальной Африке и в Вест-Индии? Или существует некая секта, связанная в этих разных концах мира, и я натыкаюсь второй раз на ее проявления? Культ вуду и древняя религия банту?.. Я кое-что знал об этом, но этого не было достаточно. Необходимо было прежде всего глубже заняться этим вопросом.

* * *

Дня через два после этого страшного утра, вечером, когда я только что возвратился с работы, в мою дверь легонько постучали. На пороге стоял высокий худощавый блондин лет двадцати семи, который вежливо поклонился и, назвав себя – полицейский инспектор Ле Генн, – попросил меня предоставить ему несколько минут для разговора. Я ввел его в комнату и предложил садиться.

– Извините меня за беспокойство, – любезным тоном повторил он, опускаясь на стул. – Мне хотелось задать вам несколько вопросов, поскольку вы были одним из ближайших соседей девушки, погибшей таким трагическим образом. Я подумал, что вы могли, например, что-нибудь слышать, особенно если вы оставляете окно открытым на ночь – что было бы естественным в середине июля, да еще такого жаркого, как в этом году.

Я заметил, что его проницательный взгляд скользнул по оконным рамам, обе створки которых были распахнуты настежь.

– Действительно, – ответил я, – у меня окна на ночь всегда отворены, даже и в более холодную погоду. Но беда в том, что я сплю как убитый, и меня даже в случае нужды очень тяжело разбудить. В ту ночь я ничего не слышал, но это ничего не доказывает; если бы даже в комнате у пострадавшей стреляли из револьвера, я бы, наверное, продолжал спать, как ни в чем не бывало.

Ле Генн с видимым разочарованием кивнул головой.

– Но я хочу поговорить с вами о другом, – продолжал я поспешно и принялся ему с увлечением рассказывать о всем, виденном мною в Африке, и о моих предположениях насчет темной подоплеки, имевшейся, возможно, у всех этих убийств.

Инспектор слушал меня чрезвычайно внимательно и серьезно, не прерывая, но изредка вставляя замечания и вопросы, из которых я не без удивления убедился, что он весьма основательно знаком со всеми первобытными религиями, и с верованиями африканских туземцев, в частности. Меня, помню, несколько смутило, когда он отметил, что ритуальное убийство без пролития крови представляет собой крайне редкое явление.

Когда мой рассказ был окончен, Ле Генн встал, в теплых выражениях поблагодарил меня за «ценные и интересные сообщения», раскланялся и вышел. Что-то мне мало верится, чтобы они сумели раскрыть эту кровавую загадку! На вид этот Ле Генн, положим, не дурак, но, я полагаю, он будет следовать той же тупой полицейской рутине, как и другие чиновники в подобных случаях: а на самом деле перед ними ведь нечто совершенно необычное и требующее особого подхода.

Моим указаниям он, таково по крайней мере мое впечатление, не придал должного значения. Тем хуже для него! Я буду искать самостоятельно и не остановлюсь, пока не дойду до правды.

Делаю эти записи, как часть работы: они мне помогут в дальнейшем не забыть последовательности событий.

* * *

Не прошло и недели, а мне надо внести дополнение в мои записи. Вчера получил повестку из полиции с предложением явиться в бюро номер такой-то. Пошел туда сегодня. Меня провели в небольшую комнату на третьем этаже, с голыми стенами и с полом, выстланным клеенкой. Ле Генн поднялся мне навстречу из-за длинного стола, занимавшего большую часть помещения:

– Очень вам признателен, господин Шемаханов, за то, что вы откликнулись на мое приглашение, – произнес он со своей неизменной вежливостью; как будто я мог не «откликнуться» на такое приглашение! – Позвольте представить вам моего коллегу, инспектора Мишеля Элимберри.

Рядом с ним у стола стоял невысокий коренастый мужчина с резкими чертами загорелого лица, похожий на испанца.

– Садитесь, пожалуйста, – (он употребил выражение «prenez la peine de vous asseoir», которое мне всегда казалось в высшей степени комичным; возможно ли было бы передать это по-русски как «потрудитесь присесть?») – Я хочу поделиться с вами некоторыми новыми событиями, касающимися нашего дела.

Ле Генн вытащил из кармана пакет американских папирос: мы все трое закурили.

– Два дня назад, – продолжал инспектор, – к нам обратилась за помощью молодая американка из Нового Орлеана, мисс Арабелла Дюпюи, приехавшая недавно во Францию с целью закончить свое образование в Сорбонне. Надо вам сказать, что мадемуазель Дюпюи живет в вашем районе, в верхнем этаже одного из больших зданий рядом с вашим домом. Конечно, она слышала о происшедшем по соседству убийстве и, видимо, думала о нем. Во всяком случае, когда она, сидя ночью за книгами, услыхала подозрительный шорох за окном, она выглянула на улицу и не растерялась, увидев, что какое-то существо, по виду человек, с невероятной быстротой и ловкостью карабкается по стене в направлении к ее комнате. Мисс Арабелла – девушка с большим мужеством и хладнокровием. Как она рассказала, у нее был под рукой револьвер.

Ле Генн вдруг улыбнулся веселой, почти ребяческой улыбкой: в этот момент ему можно было дать двенадцать лет.

– На мой взгляд французского буржуа, мадемуазель Дюпюи – настоящая американка, девушка из страны чикагских гангстеров, которую ничем не удивишь. Но, как я понял из ее слов, ей, наоборот, Париж рисуется жутким местом, где порядочной молодой барышне опасно выйти одной на улицу, ибо там бродят стада апашей и развратных волокит. Ну, так или иначе, всё к лучшему в этом лучшем из миров. Мисс Арабелла полностью сохранила присутствие духа и вместо того, чтобы стрелять, спокойно взяла свой фотографический аппарат, – к слову сказать, великолепная вещица, последняя американская новинка, – и сфотографировала надвигавшееся на нее чудовище при вспышке магния. «Выстрелить я бы всегда успела, – объяснила мне она, – когда он стал бы перелезать через подоконник». Впрочем, до этого не дошло. Испуганное, вероятно, ярким светом, страшилище повернулось и, прыгая с карниза на карниз, скользя по водосточной трубе, цепляясь за неровности камня, исчезло из виду. Студентка подняла тревогу, но ни соседи, ни полиция, прибывшая почти с рекордной быстротой, не смогли обнаружить этого ночного бродягу.

– Но, – в тоне француза послышалась нарастающая напряженность, – мисс Арабелла передала нам пленку из своего аппарата, и мы ее проявили. Снимок получился не очень удачный, что и понятно, если принять во внимание обстановку, но тем не менее… я хотел вас попросить взглянуть на него и высказать ваше мнение.

Ле Генн положил передо мной небольшую фотографическую карточку. Я чувствовал, что мужчины смотрят на меня с любопытством.

Это было лицо человека, но это было не человеческое лицо. Всё человеческое было в нем стерто звериной, сатанинской злобой, искажавшей его черты. Снимок был настолько неясен, что я не мог бы даже сказать, было ли это лицо белого или негра; ярость и жестокость смотрели с кусочка картона, словно бы абстрагированные от всего материального, не связанные больше с формой носа или рта… Впрочем, этот рот с оскаленными зубами, эти расширенные глаза… Боже мой, до чего они были ужасны…

У меня было, однако, странное чувство, что эти черты были мне знакомы, но откуда, в этом я не мог отдать себе отчета. Я постарался выразить это ощущение в словах.

Оба инспектора переглянулись.

– Не смею вас больше задерживать, – сказал потом Ле Генн. – Если вы припомните или сообразите, при каких обстоятельствах видели это лицо, вы не откажетесь, надеюсь, нам сообщить…

Но до сих пор мне никакое объяснение не приходит на мысль…

* * *

В середине глухой ночи я проснулся и вдруг заметил, что стою в центре комнаты… Мертвый белый свет широкой струей входит через открытое окно… Полная луна поднимает свой круглый серебряный щит в небесах, как в те знойные ночи в девственных лесах страны Улоту. Холодный пол под моими ногами напомнил мне, что я босиком и полураздет. Я оглянулся кругом, и тогда…

В двух шагах передо мной стоял ужас… То же кошмарное лицо, какое я видел на фотокарточке в бюро Ле Генна, смотрело на меня в упор… И через мгновение я понял, что стою перед зеркалом.

Все стало вдруг неумолимо ясным. Как будто страшный удар обрушился на меня. Шатаясь, я добрался до постели и сел. Потом, движимый новой мыслью, я прокрался к окну и выглянул наружу.

Далеко внизу, там, где уличный фонарь бросает на камни круг желтого света, борющегося с бледным светом луны, одинокая человеческая фигура делала десять шагов то в одну, то в другую сторону, время от времени поднимая голову прямо к моему окну.

Они все знают: они следят за мной… Что делать, что делать? Вот уже заря, а я ни на что не могу решиться… Броситься вниз головой туда, на мостовую?..»

* * *

Было уже почти темно, но я так погрузился в чтение, что даже не догадывался повернуть выключатель. Содержание рукописи, очевидно, сильно подействовало мне на нервы, так как внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть всем телом.

Совершенно напрасно, конечно. Не дожидаясь ответа, в комнату вошел мой сосед, Димитрий Алексеевич, очень милый и культурный человек, который нередко заходил ко мне поболтать о политике и занять у меня или одолжить мне какую-нибудь газету или книгу.

Я зажег электричество и подставил гостю стул.

– Я вам не помешал? – деликатно спросил он, усаживаясь, и покосился на раскрытую передо мною тетрадь.

– Ничуть, я как раз кончил, – откликнулся я машинально. – И даже наоборот, – прибавил я, оживляясь и вспомнив, что Димитрий Алексеевич по происхождению донской казак, – вы можете дать мне полезную справку. Скажите, говорит ли вам что-нибудь фамилия Шемаханов?

– Шемаханов? – отозвался после минутного молчания Димитрий Алексеевич, изменившимся голосом, – Шемаханов с хутора Черная Балка? Но разве из них остался еще кто-нибудь на свете? Или вы вспомнили эту старую, эту страшную историю…

– Во всяком случае один какой-то Шемаханов был совсем недавно жив и в Париже, – сообщил я.

– Тогда это, значит, их сын… Он должен быть теперь моих лет, – словно про себя промолвил казак.

– А что это за старая история?

Димитрий Алексеевич улыбнулся.

– Вы ведь хорошо помните «Тихий Дон» Шолохова? Я всегда думал, что основой к эпизоду с матерью Григория Мелехова послужило подлинное событие, разыгравшееся на Дону в 1907 году. Позже, еще в детстве, мне случилось прочесть пачку старых газет с отчетом об этом деле, и они произвели на меня неизгладимое впечатление. Вообразите себе один из самых кровавых и свирепых случаев самосуда, какие имели место в старой России. Жертвой его явились казак Михаил Шемаханов и его жена. У Шемахановых, как бывает в наших местах, много в жилах текло нерусской крови – калмыцкой, татарской, Бог весть, какой еще. И опять же, они были издавна привержены не к православию и не к старой вере, а к одной из темных сект, осколки которых сохранились кое-где среди казаков. К тому же согласию принадлежали и Лыковы, из которых Шемаханов взял себе жену. Не знаю, с чего пошли у них нелады с жителями соседней станицы, только те были твердо убеждены, что Шемахановы «ведьмачат» и наводят им порчу на скот и на людей. И потом, на процессе, их убийцы твердо стояли на этом, и такие подробности приводили, что я, читая, прямо заражался их верой – и ведь умные были, видать, и бывалые люди, а вот… Словом, убили обоих Шемахановых, и как еще убили… и говорить не хочется… а сынишку их, годовалого либо двухлетнего, отмолила у общества одна сердобольная старушка; что с ним потом стало, никогда не слыхал. – Димитрий Алексеевич, глубоко ушедший в воспоминания, покачал головой.

– В царское время к таким делам отношение было суровое. Всех, кто приложил руку к самосуду, заслали на каторгу; не один двор в станице Новоандреевской захирел с той поры. А дом Шемахановых на Черной Балке так и остался пустой… Случилось мне в годы гражданской войны проехать теми краями, еще подростком, вместе с отцом и несколькими другими казаками; спасались мы от красных… Мрачное, недоброе место! Эх, вы не знаете, как хороша бывает летом наша степь; красивее, может, нет природы на свете, чем наша…

Димитрий Алексеевич, как все казаки, был пламенным поклонником всего, связанного с его родной областью.

– Только вот этот ее угол… Никогда в жизни не видал ничего безотраднее. Огромный овраг, с опасно осыпающимися берегами, точно западня для неосторожных людей и скота… иссохшая, выжженная солнцем, бесплодная земля… черные развалины дома… что-то во всем этом было такое зловещее и тоску навевающее, что не только я, мальчишка, а и мой покойный отец, – а человек он был бесстрашный! – не могли стряхнуть с себя беспокойства. Помню, как жутко выл ветер в этих просторах, какой холод он на нас нагнал вдруг… как сразу потемнело небо в этот вечер… как мы все, не сговариваясь, стали подгонять усталых коней, зафыркавших внезапно, будто вблизи почуяли волка…

* * *

Я пришел к Ле Генну раньше, чем собирался, и первым делом засыпал его вопросами о судьбе автора прочитанной мною тетради. Он, однако, заставил меня сначала изложить ее содержание, и с особым интересом слушал, когда я повторил ему рассказ Димитрия Алексеевича.

– Ведь вот, я вас не предупредил, – сказал он потом, видимо, упрекая себя за недостаток внимания, – что эта тетрадь лежит у меня чуть не два года. Мне только хотелось кое-что уточнить. Шемаханов сидит в заведении для душевно больных – и между прочим, первоклассном: в клинике моего друга, профессора Морэна, который находит его случай крайне интересным. Впрочем, о выздоровлении не может быть и речи: наоборот, периоды ясности делаются у него всё более редкими, начиная с кризиса, который он пережил при аресте (между прочим, мы его сняли с крыши: нелегкая была работа!). В старые годы его сожгли бы, конечно, на костре, но я не уверен, в глубине души, что для него это не было бы лучше.

Ле Генн глубоко затянулся папиросой.

– Что до его заболевания, – продолжал он, – у меня на этот счет своя теория, и именно относительно нее мне и хотелось с вами посоветоваться. Признаюсь, впрочем, что вы внесли в дело новые данные, которые колеблют ее основания. Я рассуждал так:

Вы знаете, что у европейских народов есть комплекс презрения ко всем цветнокожим. Отмечу с некоторой гордостью, что у французов эта гнусная идеология развита сравнительно мало: зато уж у англосаксов! Что до русских, им это извращение, сколько я могу судить, органически чуждо: их история шла иными путями, и они строили свое государство и свою культуру на совершенно другой основе. Однако, по моим наблюдениям, те из русских, которые попадают в европейские колонии, нередко заражаются предрассудками окружающей их западноевропейской среды. И вот тут-то и происходит любопытное явление, имеющее себе аналогии в истории. Вы помните, конечно, о туземцах тихоокеанских островов, которые целыми племенами вымирали от гриппа или кори? У них не было иммунитета, выработанного в Европе многими поколениями. Так и в духовном плане, русский может усвоить вирус нашего западного комплекса превосходства в особо резкой и болезненной форме. Что, на мой взгляд, и произошло с Шемахановым. Он, вдобавок еще, практиковал полное воздержание от сношений с женщинами, что само по себе не всегда безопасно. О нет, – успокоительно добавил Ле Генн, – это бы ему не повредило, отдельно взятое, но в условиях полного одиночества среди туземцев, которых он не то, что презирал, а принуждал себя презирать, в которых не хотел видеть людей, это породило у него анормальное раздвоение личности. В свои периоды лунатизма, он стремился уничтожить именно тех негров, к которым чувствовал в себе любовь или симпатию в сознательной жизни. Мадемуазель Дюпюи – между нами, какая очаровательная девушка! – тоже ведь имеет в себе примесь черной крови. Между прочим, я навел справки, и, несмотря на долгий срок, с успехом: в Марселе, в отеле, где он остановился, убили молодую негритянку. Что для меня явилось неожиданностью, это, что у Шемаханова была, сверх всего, наследственная отягощенность. Век живи, век учись… Я даже не подумал искать в этом направлении.

Ле Генн взглянул на меня и рассмеялся: но его обычно заразительный смех на этот раз звучал безрадостно.

– Не подумайте, что я впал в материализм и рационализм. Без всякого сомнения, в него вселился дьявол. Но дьявол-то не всегда и не во всякого может войти: он вечно ждет и ищет, пока ему не представится подходящая почва…

Шаги на лестнице

Ночь. Мост. Фонаря свет.

Шаги за спиной. Никого нет.

Владимир Злобин[67]

– Что это с вами сегодня, Таня?

Мелодический голос девушки, с которой я сидел в углу зала Русской Консерватории, звучал какой-то странной рассеянностью, и ее васильковые глаза смотрели, казалось, не на меня и не на шумевшую вокруг вечеринку, а куда-то глубоко внутрь себя. На мой вопрос она только слегка вздрогнула да оправила с тем же отсутствующим видом белокурую волну волос, двумя струями падавших на плечи по бокам нежного овала ее лица.

У нас давно установились товарищеские отношения, хотя за суетой парижской жизни я разве раз в два-три месяца находил время заехать в их дом, где меня встречали очень радушно. Зато гораздо чаще, и со взаимным удовольствием, мы сталкивались на балах и вечерах; и сегодня мне было ужасно приятно различить в толпе ее головку цвета ржаных колосьев. Но почему она словно не в себе? Уже несколько раз она отвечает мне невпопад…

– Как здоровье Никодима Васильевича и Марфы Михайловны? И как идут дела у вашего брата?

– Благодарю вас, мама с папой здоровы. Вася сейчас очень занят, готовится к экзаменам…

Я недовольно покачал головой.

– Будто вас подменили! Меньше месяца назад мы, помню, разговаривали здесь же, на такой вечеринке – и вы были совсем другая; живая, веселая, беззаботная…

Она вдруг быстро взглянула на меня.

– Да, с той вечеринки, с той самой, всё и началось, – вырвалось у нее.

– Что началось? – необдуманно и не слишком деликатно спросил я.

По ее чертам стремительно скользнуло беспокойство, точно она выдала себя, – и сомнение – не уйти ли обратно в свою скорлупу? Потом они вдруг осветились ясной дружеской улыбкой – и девушка доверчиво положила свою руку на мою.

На эстраде певица кончила свое выступление, и под звуки вальса я мог без помехи слушать журчавший, как вода быстрого ручья, рассказ. Еще одна странная история!

* * *

– Я вышла тогда из Консерватории одна и торопилась попасть на метро, пока оно не закроется. Рю де ла Манютансьон, куда я завернула, была в этот час совершенно пустынна, и только у подножия длиннейшей лестницы – знаете, которая ее соединяет с авеню дю Президан Вильсон, – мне попалась одинокая человеческая фигура. Это был молодой мужчина, и он шел навстречу мне. Мы поравнялись под самым фонарем, и я отчетливо увидела его лицо… и сейчас его вижу, как живое… Я никогда в жизни не видела такой красоты и выражения такого страдания… Не отчаяние, не физическая боль, а застывшая горькая скорбь… Кроме лица, я почти ничего не заметила; он, должно быть, был в каком-то длинном черном пальто. Минуту мне казалось, что он со мной заговорит. Но незнакомец промолчал, и я вступила на лестницу. И почти тотчас за моей спиной послышались догоняющие меня шаги. Я невольно пошла быстрее – но шаги эти участились. Внезапно мной овладел беспричинный страх, и я бросилась бежать вверх, туда, где, я знала, ждет меня большая и людная улица.

Все это было как в кошмаре, нереально и полно давящей жути. Бледный свет луны… желтые пятна фонарей среди легкой дымки тумана… всё приближающиеся звуки бега за спиной и оглушительный стук моего собственного сердца…

Безумным усилием я достигла верха лестницы. Всё продлилось одну или две минуты, показавшиеся мне вечностью. Я уже слышала шум автомобиля и французские фразы шедшей мимо меня запоздалой пары. Задыхаясь, прижав руку к сердцу, я остановилась и обернулась… Надо сказать, что мне в душе всё время, пока я бежала, хотелось оглянуться, и в то же время какой-то внутренний голос меня от этого удерживал. Теперь я обернулась, и… лестница была пуста.

Я своим глазам не поверила. Где же мой преследователь? Свернуть ему было некуда: по бокам высились стены зданий. Вернувшись назад, даже бегом, он, бывший только что у меня за спиной, не успел бы достигнуть и середины лестницы. Поверите ли, я снова спустилась вниз, прождала еще несколько минут и лишь потом, смертельно усталая и потрясенная, направилась в метро.

Признаться, с тех пор я не нахожу покоя. Эта необъяснимая история меня мучила. Я нарочно несколько раз проходила по той же улице, но ничего не видела, что бы мне подсказало какое-нибудь правдоподобное предположение. Правда… я ни разу не попадала туда в полночь, как в первый раз. Ну, теперь скажите, что вы думаете обо всем этом?

Я поколебался одно мгновение, и прежде, чем я успел найти слова, перед Таней склонился какой-то молодой человек, приглашая на танцы.

Она бросила мне извиняющуюся улыбку и смешалась с толпой танцующих. Вскоре ко мне подошел знакомый, и мы вместе отправились в буфет закусить, выпить и поболтать о политике.

Когда я вернулся в зал, я не мог больше отыскать Тани. Очевидно, она ушла домой. Впрочем, так или иначе, стрелка часов перешла за двенадцать, и вечеринка близилась к концу. Через полчаса я с целой компанией друзей выходил из зала, где только что погас свет – предупредительная мера по адресу не торопившейся расходиться публики.

Морозный воздух ожег наши разгоряченные лица и легкие. Не торопясь, шумно смеясь и обмениваясь шутками, мы постепенно добрались до ступеней из серого источенного камня, круто взмывавших вверх, казалось, куда-то бесконечно далеко.

Что это? Еще снизу мы заметили лежавшую на средней площадке человеческую фигуру. Пьяный? Может быть, на той же вечеринке кто-нибудь из русских залил себе за воротник немножко больше, чем мы? Но подойдя ближе я узнал знакомое мне желтое пальто и волосы, золотые, как спелая рожь…

– Разрыв сердца, – сказал вызванный нами доктор, мрачно взглянув еще раз на молодое, бледное как мел лицо со страдальчески закушенной нижней губой, – видно, что она бежала вверх, изо всех сил… чего-нибудь испугалась?

Бретонское благословление

Centuplum accipies[68]

Стояло ясное, но холодное утро, первое зимнее утро в году. Я вышел из дому без пальто и жалел об этом, поеживаясь под пронзительным ветром. На душе у меня царило безотрадное чувство. И то сказать, к тому было более чем достаточно оснований.

Русское издательство, в котором я работал, приближалось к краху. Как эфемерны вообще все русские начинания за границей, неизбежно зависящие от иностранцев, не понимающих и не желающих понимать наши национальные интересы и желания! В субсидиях, необходимых для продолжения дела, нам отказывали, и деятельность нашего учреждения свертывалась. Перспектива остаться без заработка – одна из самых невеселых, какие выпадают в эмигрантском существовании.

Последнее время никто в нашем бюро не занимался всерьез своими обязанностями, и все ждали только расчета, прикидывая заранее, кто сколько должен получить. В этот день я даже не вышел на работу, рассуждая, что никто не придаст значения моему отсутствию – а, впрочем, хоть бы и придали… Вместо того, я решил заняться личными делами.

Признаться, вся эта история была отнюдь не главным, что меня беспокоило. Я думал совсем о другом. Чуть не месяц прошел с тех пор, как я виделся с Мариной в индусском кабачке – и мне не удавалось ее встретить! Из-за нелепого недоразумения с ее отцом, я не мог пойти к ним в дом, а все попытки поймать ее на улице оказывались тщетными, хотя я проводил чуть ли не все свои свободные часы, бродя в районе, где она жила.

Мне казалось почему-то, что, если сегодня я ее не встречу, это будет концом. Может быть, она нарочно меня избегает? Длинная, прямая улица около Монпарнаса, тянувшаяся сейчас передо мною, была полна народа, но мне представлялась пустыней; среди всех этих улиц я не находил того единственного, по которому горела жаждой моя душа.

Долгая меланхолическая жалоба слагалась во мне, и я не мог не слышать ее будто откуда-то издалека, подобную грустной песне или рыдающим аккордам музыки. «Вы не хотите больше меня видеть? – хотелось мне сказать ей. – Вам нет нужды бежать от меня! Довольно одного слова, и я никогда больше не попадусь на вашей дороге. Я не хочу вас огорчать, не хочу, чтобы у вас осталось неприятное воспоминание, связанное со мной. Мне легче было бы вырвать себе глаза, вырвать сердце из груди, чем отказаться от вас, но я сделаю это, если вы меня попросите. Только неужели мы не можем расстаться, как друзья, неужели я не имею права с вами попрощаться, неужели вы не захотите мне подарить в последний раз одну улыбку, два-три приветливых слова?»

Окружающее рисовалось мне как в тумане; я всё видел, но ничто словно бы не доходило до моего сознания. Недалеко передо мною шел нищий; несколько раз он протягивал прохожим руку, но ему не везло; один за другим отворачивались и проходили мимо. Я обогнал его, и уже отошел было на несколько шагов вперед. Однако, мой рассеянный взгляд скользнул по его длинной, худой фигуре. Он был еще не стар, вряд ли старше сорока лет, но бледное, осунувшееся лицо говорило о перенесенной болезни или долгом голоде. Острая жалость вдруг пронизала мое сердце; я вернулся назад и, пошарив в кармане, протянул ему монету в пятьдесят франков.

Он разразился пространными благодарностями, которые меня смутили.

– Слушайте, – сказал я, – не стоит говорить о таких пустяках. Я на своей шкуре знаю, как это неприятно, когда нет денег.

– Нет, – ответил нищий, – у нас в Бретани…

Его слова меня заинтересовали. «Земляк Ле Генна», – подумал я и перебил его вопросом:

– Так вы бретонец? И говорите по-бретонски?

Нищий отозвался длинной фразой на бретонском языке, и даже, кажется, на том диалекте, иес Леон, который считается самым чистым и правильным из всех наречий кельтической Бретани.

Надо сказать, что я несколько раз брался за изучение бретонского языка, в высшей степени интересного с лингвистической точки зрения, но никогда не мог его вполне осилить. У меня осталось определенное впечатление, что это один из самых трудных языков Европы, по крайней мере из числа арийских. Чего стоит одна перестановка согласных в начале слова, столь сильно дезориентирующая новичка! а богатство глагольных форм!.. Словом, я достиг таки того, что читаю со словарем, но говорить не умею, тем более, что почти не имел практики.

Тем не менее, я понял или скорее угадал общий смысл произнесенного моим собеседником. Он сказал, примерно, что Бог не оставляет без награды ни одного доброго дела, хотя бы и самого маленького.

– Нет, вы не поняли? – спросил бретонец, с некоторым разочарованием, заметив мое растерянное выражение. Он хотел, вероятно, объяснить, но в этот момент мне показалось, что я заметил в отдалении пальто Марины, и я, пожав ему руку, как равному, простился с ним, и бросился в том направлении.

Напрасная тревога! Это не была Марина… И час, когда, по моим расчетам, я имел шансы ее встретить, уже прошел. Ругаясь про себя на всех знакомых мне языках и всеми самыми гнусными словами, я повернул к вокзалу Монпарнас, и через десять минут уже спускался в метро. Если что-нибудь одно не ладится, всегда уж непременно, точно на зло, к этому присоединяются еще и другие мелкие неприятности!

Задумавшись, я сел в поезд, идущий не в том направлении, какое мне было нужно, и мне пришлось пересесть, когда я спохватился, проехав три остановки; притом, я вышел на неудобной станции, не узловой, так неудачно, что мне пришлось второй раз купить билет…

Потеряв лишние четверть часа, я снова проезжал мимо Монпарнаса, уже в обратную сторону, и в отворившейся двери вагона прямо перед мной вдруг появилась Марина.

В ее глазах отразилось безграничное изумление, но улыбка, которая пробивалась сквозь него, сразу сказала мне, что мои страхи были напрасны и что у меня нет повода к тем жалобам, короб которых я несколько недель носил на сердце.

Какое солнечное чувство озарило мою душу, какое непередаваемое ощущение блаженства, ясности и спокойствия наполнили меня всего, когда она, стоя бок о бок со мной, расспрашивала меня о том, каким чудом я ухитрился попасть в тот самый вагон, в ту самую минуту, когда она войдет?

– Кто вам сказал, что я буду именно здесь в это время?

– Сердце! – ответил я, и на мгновение у меня дыхание остановилось от волнения.

Марина ехала в гости к дяде; я был знаком с ним и его женой только вскользь, по встрече на каком-то собрании, но, в припадке дерзости, решился пойти к ним вместе с ней. Вернее, может быть, будет сказать, что просто не мог в этот момент с ней расстаться. Кто рискнет отнять у голодной собаки кость? Я не стал пробовать этот опыт над самим собой…

Идея оказалась неожиданно удачной. Дядя и тетя Марины – настоящие осколки большой русской аристократии, со всем тем лучшим, что у нее было, приняли меня с приветом и лаской, на которые я никак не смел рассчитывать, переступая их порог.

Они читали мои статьи и слышали раз или два мои выступления с трибуны. Какая это странная вещь, политическая работа! Словно бросаешь семена на волю ветра… Думаешь, что никто не заметил когда-то наспех написанную и куда-то отосланную, часто далеко за границу, статью, о которой и сам уже давно забыл, а потом вдруг наталкиваешься, совершенно случайно, на человека, которому она, оказывается, понравилась, который о ней думал и говорил со знакомыми, на которого она оказала иногда даже влияние и который тебя встречает как старого друга, едва успеешь назвать ему свое имя.

Для князя и княгини Вилейских мои монархические взгляды и моя антибольшевистская деятельность были лучшим рекомендательным письмом, чем банковская книжка и имя из Готского альманаха. Через несколько минут я с радостью убедился, что мы во всем понимаем друг друга и что я могу без стеснения быть самим собой.

Три или четыре часа, которые я провел здесь подле Марины, были вряд ли не самыми приятными в моей жизни…

Выходя отсюда, я чувствовал, как говорится, что мне море по колено, и был настолько заряжен оптимизмом, что это мне показалось лучшим моментом поехать на службу; если наше дело вправду окончательно развалилось, – рассуждал я, – сейчас я это приму совершенно спокойно и не буду из этого делать трагедии.

Однако, едва я вошел в контору, как уловил носящиеся в воздухе флюиды радостного возбуждения и подметил энергичнейшую активность в работе моих коллег, которые все, старшие и младшие, были на своих местах.

Прежде чем я успел что-нибудь спросить, ко мне с широчайшей улыбкой подошел мой начальник, двигавшийся точно судно, в паруса которого дует на полный ход попутный ветер.

– Вас-то мне и не хватало, дорогой Владимир Андреевич! – сказал он весело, – пойдемте ко мне в кабинет: в связи с расширением нашего издательства нам надо составить новый план, и я хочу, чтобы вы изложили свои соображения насчет вашего отдела… Как, вы еще не знаете? Американцы решили финансировать нашу деятельность: миллионы долларов, батенька! Теперь, конечно, и жалования будем платить не те, что прежде.

И шеф, подхватив меня под руку, двинулся к дверям своей рабочей комнаты.

Решительно, это был день встреч в метро! Когда я, усталый, но довольный, собирался сесть в поезд, чтобы ехать домой, на перроне я внезапно столкнулся – ни больше, ни меньше! – с отцом Марины и так растерялся, что подошел к нему с протянутой рукой и даже, боюсь, забыв стереть с лица счастливую улыбку. Он, тоже сбитый с толку неожиданностью, ответил на мое рукопожатие.

Надо было выпутываться из неловкой ситуации.

– Не думаете ли вы, Всеволод Никитич, что в прошлый раз мы оба погорячились? Что до меня, я искренне сожалею об этом инциденте; вы ведь знаете, как я вас глубоко люблю и уважаю…

Мы вместе вошли в подкатившийся с оглушительным лязгом поезд и за двадцать минут совместной езды целиком ликвидировали все имевшие между нами место конфликты.

* * *

– Извините меня, я на минутку, – сказал Петр Николаевич, прерывая беседу и приближаясь к зазвонившему телефону. – Да, это я, Загорский. Что? Вижу ли я Рудинского? Да он как раз сейчас здесь, у меня. Да, сейчас.

Он повернулся ко мне и протянул мне трубку.

– Здравствуйте, Владимир Андреевич, – долетел до меня знакомый мужской голос. – У меня к вам вот какое дело. Вы помните переводы, которые вы делали в прошлом году для нашей франко-русской Антикоммунистической Лиги? Вы были тогда так любезны, что согласились работать бесплатно, сказав, что слишком сочувствуете нашему направлению, чтобы требовать денег. Но мы, если вы не забыли, обещали с вами в случае возможности рассчитаться. Сейчас новый директор распорядился подвести все итоги и выплатить наличную задолженность, и вам, по приблизительному подсчету, причитается 50000 франков. Не откажитесь к нам зайти.

* * *

– Кабы я знал заранее, – думал я, укладываясь спать, – я дал бы бретонцу сто франков. Интересно, что бы тогда было? Но, во всяком случае, грех пожаловаться: я сегодня несомненно сделал самый выгодный гешефт за всю свою жизнь.

Казак Пугачева

Да-с; есть духи шаловливые, легкие, которым не только ничего не значит врать и паясничать, которые даже находят в том удовольствие, и нарочно, для своей потехи, готовы Бог весть что внушать человеку.

Н. С. Лесков, «На ножах».

Решительно, у меня такое чувство, что я должен поделиться этими фактами с публикой; я просто не имею права сохранять их для себя одного. Сколько людей, даже если считать одних русских эмигрантов, в той или иной форме занимается спиритизмом? Боюсь, их наберется много. Конечно, Церковь, наша родная, православная, и все другие христианские вероисповедания тоже, категорически и сурово запрещают какие бы то ни было упражнения в оккультизме. Но и здесь, как в стольких других вопросах, сколько народу считает этот запрет для себя не обязательным!

Можно было бы сказать: пусть и несут тогда последствия своего поведения. На самом деле, однако, значительная часть ведет себя так просто по легкомыслию, не сознавая толком, с какими силами ведется игра. Вот почему я в конце концов решился написать изложенное ниже предостережение. Конечно, злых духов на любой сеанс со столоверчением, планшетками, медиумами и прочими инфернальными средствами общения с иным миром, является немало. Но всё же, если я разоблачу хоть одного из них, и то будет благое дело.

Я сам вел себя не лучше других, когда в тот вечер у Натальи Николаевны согласился принять участие в затеянном сдуру сеансе, имевшем столь трагические последствия. Как же было предвидеть! Поначалу всё было весело и вполне банально. Мы сидели, помнится, семеро, за круглым столиком, и слушали голоса из пространства – в большинстве случаев вздор ужасный, иногда и смешной, и в основном, вероятно, продукт подделки со стороны участников. Так оно и шло, пока не прозвучал, совершенно внезапно, слегка осиплый мужской голос, разом заставивший нас всех вздрогнуть, словно от электрической искры, хотя он и произнес только самые обычные слова:

– Здравия желаю, ваши благородия!

На минуту все растерянно застыли в молчании; потом Наталья Николаевна замирающим от волнения тоном спросила:

– Кто ты, дух?

– Казачий урядник Семен Егоров, – деловито отозвался тот же голос, спокойно и словно бы с ухмылкой.

– Ну, это видно по моей части, по военной, – не разобрать шутливо или всерьез заметил, нарушая вновь возникшую паузу, полковник Георгий Константинович, один из гостей. – Скажи-ка, а какого же ты войска, братец?

– Яицкого, ваше благородие.

– Экая старина! Да ты при каком же царе служил-то?

– Так что при Петре Федоровиче, ваше благородие.

– Петр Федорович? Это когда же? Ведь Петр Великий, помнится, был Петр Алексеевич? – растерянно отнеслась к нам Наталья Николаевна.

– Да нет, это выходит Петр Третий… Подождите-ка… А ты где же воевал, служивый? И что же, на поле брани жизнь довелось окончить? – снова обратился к духу полковник.

– Так что под Оренбургом в 1774 году, ваше благородие!

– Под Оренбургом в 1774 году? Так ведь Петр Третий умер в 1762… Это ты что же, значит Пугачу служил?

– Кому Пугач, а кому Его Царское Величество Государь Петр Федорович! Известное дело, Катьке не служил! – с неожиданной грубостью брякнул в ответ из пространства незримый урядник Семен Егоров и вдруг прибавил грязное, непечатное ругательство.

Мы все замолчали, в полной растерянности.

Но дух не унимался и через несколько минут заговорил снова, на этот раз не дожидаясь приглашения и в тоне явной злобы:

– А ты бы, ваше благородие, чем тут вздором заниматься, шел бы себе домой. Может, там чего бы хорошего увидел.

До нас донесся глумливый смех, и почудилось, точно захлопнулась какая-то дверь. Больше никто не отзывался на вопросы, да и мы были слишком взволнованы, чтобы продолжать сеанс. Зажгли свет, и почти тотчас же полковник встал и начал прощаться.

– Как, неужели вы не останетесь ужинать, Георгий Константинович? – с огорчением вскричала хозяйка. – Ведь я вас с тем и приглашала! И мы бы потом сыграли в бридж… Ну, куда вам торопиться?

– Нет, уж я пойду, извините, – отнекивался побледневший полковник, – знаете, ведь жена сегодня нездорова. Меня уговорила пойти к вам, а сама осталась одна. Вдруг ей станет хуже, а меня нет. Всё может быть, вы уж простите…

Наталья Николаевна перестала его удерживать. Все мы знали, что Георгий Константинович страстно любил свою молодую жену, с которой повенчался не более года тому назад.

* * *

Хотя я и взял вымышленные имена, они, наверное, никого не обманут в парижской русской колонии. В ней еще слишком жива память о трагедии, кровавой и неистовой, разыгравшейся несколько лет назад. Вернувшись к себе, Георгий Константинович застал свою молодую жену в обществе Пети Н., ее бывшего товарища по Русской Гимназии. Очевидно, обстановка была такова, что не допускала сомнений.

Во всяком случае полковник взял револьвер, неизвестно на какой предмет хранившийся у него в ящике письменного стола, и застрелил обоих, а затем покончил самоубийством. Однако, от волнения что ли, рука у него дрогнула, и он пустил себе пулю в сердце так неудачно, что еще целых три дня агонизировал во французском госпитале, и один момент казалось даже, что его удастся спасти. В течение этого времени, он в бреду много раз повторял имя «Пугачев», сильно сбившее с толку полицию, надеявшуюся на какое-либо признание или объяснение с его стороны.

На самом деле, чтобы понять, надо было присутствовать на спиритическом сеансе, который я описал выше, или знать обо всем, на нем происшедшем. Спешу прибавить, что эту подробность о предсмертных словах полковника я сам узнал лишь случайно, и много позже, почти через год, от моего друга Шарля Ле Генна.

* * *

Может показаться странным, что никто из нас, бывших в тот раз у Натальи Николаевны, никак не подумал сопоставить страшное событие в семье Георгия Константиновича с нашими оккультными развлечениями. Это одно может в какой-то мере объяснить (конечно, не оправдать!) факт, что, собравшись несколько месяцев спустя, на этот раз в гораздо меньшем числе, в том же доме, мы опять взялись за то же самое.

Присутствовали, кроме меня, только Наталья Николаевна, ее муж со своим братом, да Маша, девушка лет двадцати, часто приходившая сюда в гости, очаровательная светлая блондинка среднего роста, чисто русского типа северной красавицы.

Какое-то скверное чувство шевельнулось во мне, когда я вновь услышал голос, в котором я сразу признал, урядника Семена Егорова. Но я постеснялся предложить прервать сеанс, опасаясь обидеть хозяев. Эта глупая, вредная трусость, эта боязнь нарушить условные приличия, которая так глубоко сидит в каждом из нас! Дух, как это ни несообразно, проявил на этот раз большую галантность, и его внимание целиком сконцентрировалось на Маше.

– Что же ты пригорюнилась, лебедушка? – с неожиданной ласковостью спрашивал он. – С твоей-то красотой исписанной, да скучать и тосковать! Смотри, бабья вся радость пока молода, а наплакаться, небось, и под старость успеешь. Лови счастье, пока в руки дается, не то потом пожалеешь, да уж зря. А старикам да старухам не больно верь: сами тоже грешили, пока удавалось.

Меня покоробило от подобных советов, на мой взгляд, не слишком высокой нравственности. Но на Машу они словно бы произвели впечатление; даже в темноте я заметил, как она задорно тряхнула золотистыми кудрями, точно соглашаясь с этим голосом из потустороннего мира, точно отвечая себе самой на мучивший уже давно вопрос. Теперь пугачевский казак решил, очевидно, заняться мною, чему я был совсем не рад.

– А ты чего, барин, сидишь словно сыч, насупившись? – произнес он тоном сразу и дерзким, и вкрадчивым, – Аль тебе лихой человек поперек дороги стал? Так уж будто не знаешь, что сделать! Прикончил, и вся недолга. – И, словно прочитав в моих мыслях, добавил: – А на войне ты что ль не убивал? Где разница? Там за зря человека, которого, глядишь, и не знал совсем, а тут соперника, супротивника… Ну, не хочешь, что ж: оставь ему девушку – да уж тогда не жалуйся. Эх, да мне, кажись, и пора уже! Ну, прощевайте, господа хорошие!

* * *

Машу я довольно часто встречал, но прежде никогда не задумывался над ее внутренним миром. Она казалась девушкой скрытной и холодной, или по крайней мере сдержанной и не склонной к излишней откровенности. Дочь очень строгих родителей, из бедной и гордой военной семьи, она всегда прекрасно училась, состояла сейчас студенткой какого-то французского института и была далека от всех развлечений и удовольствий, которыми так полон Париж, но которые все требуют немало денег.

Какой неожиданностью было для всех, когда эта примерная девушка вдруг ушла из дома к студенту-французу, о самом существовании которого ее отец и мать знать не знали, ведать не ведали! Другие родители, может быть, отнеслись бы к делу спокойнее. Машины ее прокляли и навсегда отказались ее видеть или хотя бы о ней слышать. История могла бы иметь и благополучную развязку. Но вышло иначе. Любовник Маши не имел никакого желания на ней жениться и скоро ее бросил. Одна, в обстановке богемной среды, куда она попала, в поисках утешения, она пошла по рукам… То, к чему французы умеют приспосабливаться в силу вековой привычки, – для русских смерть.

Через несколько месяцев я сам – совершенно случайно – встретил ее ночью на бульваре, вдребезги пьяной… Я хотел с ней заговорить, попытаться помочь – но она меня узнала и, должно быть, мой вид вызвал у нее в душе слишком много тягостных воспоминаний, от которых с нее и хмель соскочил. Закрыв лицо руками, она бросилась бежать и исчезла за углом…

* * *

Мне бы, верно, тоже несладко пришлось, вздумай я исполнить совет пугачевца. Но я. этого не сделаю. Пусть кто другой выполняет указания, идущие из ада, через каких бы агентов они ни передавались! Однако я хочу предостеречь других: если они при занятии спиритизмом столкнутся с духом урядника Семена Егорова, казака Яицкого войска и приспешника Емельяна Пугачева, пусть остерегаются! Его появление может иметь зловещие последствия.

В белесом тумане

И когда ты смеешься над верой,

Над тобой загорается вдруг

Тот неяркий, пурпурово-серый

И когда-то мной виденный круг.

А. Блок

Я нередко видел его на улице – бледное, неподвижное как маска лицо, зачесанная назад грива седых волос, худая, прямая как палка фигура, странная пританцовывающая походка.

Но самое главное в его наружности были глаза, с их неподвижным мертвым блеском, пугающим и в то же время притягивающим. Не удивительно, что он мне часто попадался навстречу: он нанимал большую квартиру неподалеку, на бульваре Вожирар.

Я с ним был знаком. Впрочем, кто в русском Париже не знал профессора Фидена? Он входил в число людей, участвовавших в литературных и культурных движениях серебряного века, был в близких отношениях с Блоком и Брюсовым, состоял в членах Религиозно-Философского Общества. Сам Фиден тоже писал стихи и издал два или три томика, в которых сквозь условные приемы символизма пробивалось – или так по крайней мере всегда казалось мне – что-то жуткое, недоговоренное и извращенное.

В Париже он постоянно выступал с докладами, где общего было то, что на треть или четверть они оставались непонятными аудитории. Вразумительная часть касалась вещей вроде древних религий, мистической сути кровавых жертвоприношений, культуры Атлантиды и тому подобных вопросов.

Фиден был из тех лиц, каких всегда окружают творимые вокруг них легенды. О нем говорили много, но ничего определенного. Ясным представлялось в основе толков одно: в существовании этого внешне почтенного ученого и публициста была какая-то темная страница, нечто скользкое и опасное. Меня всё это интриговало, хотя в сущности некий инстинкт подсказывал мне держаться подальше от этого высокого, поджарого старика с металлическим голосом и с фразами безукоризненно правильными, но словно бы неоду шевленными и тенью человеческих чувств.

Как-то раз, после одной из его лекций, мы очутились вдвоем в небольшом кафе, и тут-то мои мысли прорвались наружу.

– Профессор, – сказал я, – в вашей жизни есть тайна; и мне хотелось бы ее разгадать.

В зеленых глазах Фидена вдруг, неожиданно для меня, отразился страх; он поспешно их опустил.

– Ну, что вы! – произнес он через минуту. – Что вы! Вспомните лучше рассказ Оскара Уайльда о женщине, тайна которой заключалась в том, что у нее не было никакой тайны.

И, поспешно расплатившись, Виталий Константинович вышел из кафе.

* * *

Это было вскоре после того, как я стал бывать у Назаровых. Недели существовали для меня лишь ради того дня, когда мне удавалось повидать Марину, и в намеченный день я с утра начинал считать часы, остающиеся для удобного для визита времени. Немудрено, что я регулярно оказывался перед их домом слишком рано и должен был прогуливаться известный срок по окрестным улицам, прежде чем подняться по лестнице, ведшей в мой рай.

Одна из таких прогулок завлекла меня в узкий, даже днем темный переулок – Пассаж де Жергови, окаймленный мрачными, облупленными домами, будто хмурившимися на всякого, чьи шаги нарушали могильную тишину, их обволакивавшую.

Я шел задумчиво и рассеянно, с праздным любопытством, смотря на каменные фасады, словно бы излучавшие пронзительный холод, и невольно вздрогнул вдруг, когда прямо у меня под носом из черного провала низенькой двери здания, к которому я приближался, возникла длинная фигура профессора Фидена.

Машинально я поклонился, но он, переменившись в лице, прошел мимо, избегая вступать в разговор.

Пожав плечами, я продолжал свой путь. В конце концов, это меня совершенно не касалось. А все-таки курьезно, что он тут делал?

* * *

Прошло несколько недель, когда я неожиданно получил письмо из госпиталя Бруссэ. Подписавший его французский доктор сообщал мне, что находящийся в больнице мсье Фиден, состояние которого опасно, выразил желание меня видеть.

На следующий день я явился туда. Среди белых подушек лицо профессора выглядело восковым и мертвым. Только глаза на этот раз жили интенсивным, точно независимым от остального тела существованием. Сиделка объяснила мне, что больной почти не может говорить – у него какая-то редкая форма удара – и лишь на короткие сроки приходит в себя. Но это был как раз светлый промежуток. Его исхудалая рука потянулась под изголовье и вытащила кошелек, из которого он с усилием извлек железный ключ… Ладонь, откуда я взял небольшой металлический предмет, была ледяной и влажной. Профессор откинул голову назад и опустил веки. По тонким бледным губам скользнула улыбка. Что она выражала? Облегчение? Надежду? Да, но мне почудился в ней, кроме того, оттенок злорадства…

* * *

Непонятная сила привела меня к знакомому дому в Пассаж де Жергови. Лишь на пороге я поколебался, но затем спросил у консьержки, опрятной, розовой старушки, не нанимает ли в этом доме комнаты профессор Фиден.

– Его студия наверху по лестнице, налево, – ответила женщина, и в ее взгляде я прочел страх и пытливое любопытство. Я слышал, как она, отвернувшись, пробормотала:

– Hag hon dilivrit diouz ann droug…[69]

Она не могла знать, что я немного понимаю по-бретонски…

Толкнув дверь, я очутился в квадратной комнате, вроде чулана, не имевшей ни одного окна. Однако в ней темно не было, хотя с неосвещенной лестницы, по которой я пришел, не проникало никакого света, а стоял своеобразный фосфорический полусвет, излучавшийся от парившего, клубившегося в центре комнаты светло-серого тумана… Тумана белесого, словно подернутого плесенью… Не знаю, в – какой момент я успел схватить эти детали. Потому что, сразу же переступив порог, я почувствовал вдруг сокрушительный удар в грудь, будто от сильного электрического разряда, и миг спустя оказался лежащим на спине в середине комнаты, с ощущением нестерпимой тошнотной дурноты и липкой, непреодолимой слабости во всех мускулах. Что это?

Последовали минуты – непередаваемой тягостности. Я только и могу их сравнить с тем кошмаром, который, помню, меня мучил в детстве, когда у меня бывал жар: когда мне чудилось, будто на потолке возникает узор паутинных линий, который я непременно должен был и ни за что не мог расшифровать…

Надо мной вился пульсирующий, живой, уплотняющийся до степени осязаемости туман! Он постепенно сгущался надо мною и медленно ко мне опускался. Из него тянулись ко мне тонкие нити, щупальцами впивавшиеся в мои виски, глаза, рот…

Непреодолимая, давящая тяжесть падала на меня, лишая всякой энергии к сопротивлению. Память вдруг, как на кинематографической пленке развертывала мне все те вещи, какие обременяли мою совесть, начиная от мелких, но некрасивых поступков в детские или юношеские годы и кончая последними днями, всякая ложь, трусость, неблагодарность, какие мне, как всякому человеку, случалось совершить, – но то, что в нормальное время было второстепенным, представало вдруг как грех, преступление, позор, и дальнейшая жизнь рисовалась лишенной смысла и не стоящей борьбы за нее.

Внутренне я сознавал, что надо что-то противопоставить этому гнету, этому жгучему чувству тоски и стыда, но тщетно я пытался вызвать в душе что-либо светлое. Борьба с большевизмом? Научная работа? Всё казалось таким ничтожным и суетным…

Пока одна мысль не рассеяла сумерки волной света и тепла. Марина! Ее образ в эту минуту вдруг встал передо мною, еще более лучезарный, чем всегда. Жить, чтобы снова увидеть ее. Чтобы вновь взглянуть в эти волшебные глаза, греющие сердце своей детской веселостью, своим доверием к жизни.

Я оторвал мое тело от пола, приподнялся на локтях, поднимая навалившуюся на грудь ледяную глыбу, вступая в роковой бой, но готовый сопротивляться до конца… Дверь вдруг распахнулась, и за нею я увидел старушку-консьержку и монаха в одежде кармелита с бледным решительным лицом. За ним, на заднем плане, я смутно различал двух молодых ребят в рабочих блузах с разинутыми от испуга ртами.

– Вот, вот смотрите сами, отец Франсуа! Вот что он тут выделывал! – возбужденно говорила старуха.

Собравши силы, я передвинулся ближе к выходу и рывком поднялся на ноги. Должно быть, я пошатнулся, так как один из парней мягко поддержал меня под руку.

Глаза монаха были с ужасом и отвращением обращены в центр комнаты.

– Света! – сказал он тоном приказа. – Больше света!

Второй рабочий включил большой прожектор, который держал в руках. Яркий электрический луч прорезал душную атмосферу, туман, заплясал, разрежаясь, разрываясь на тонкие волокна, превращаясь в прозрачный дым, но как бы продолжая жить.

Кармелит достал из-под рясы кропило и плеснул внутрь помещения, повторяя слова заклятия. Прошло, должно быть, несколько минут; только его бормотание нарушало тишину.

Лишь одна спираль продолжала теперь конвульсивно свиваться и развиваться, отступив в дальний угол. Мерной, твердой поступью монах двинулся туда. Но на мгновение он будто поколебался.

– Господь не хочет смерти грешника… – прошептали его уста. – Но сказано: отойди от меня, сатана…

Движением Распятия, он рассеял туманную спираль. Потом, повернувшись к рабочим, он дал им знак рукой, и в мгновение ока они кинулись сдирать штукатурку со стен, так что в две-три минуты комната была засыпана известкой, и белая пыль от нее наполнила всё от пола до потолка.

Я видел еще, как отец Франсуа благословил ведерко с краской, стоявшее у двери…

Потом монах и консьержка обернулись ко мне и ласково потянули меня за собою в ее ложу, где напоили крепким сидром и заботливо удостоверились, что я невредим.

– Срок аренды сегодня кончился, – без конца повторяла консьержка. – А я, отец Франсуа, давно ему сказала, что больше не допущу этого дела у нас в доме. Хочет колдовством заниматься, пусть идет в другое место. Я прямо спать не могла, кусок в горло не лез, как подумаю, что там творится наверху… Ну теперь конец, слава Богу…

* * *

Фиден умер в этот самый день. Совпадение? Не знаю. Скажу правду, к этой истории мне не хочется возвращаться.

Лицо на стене

Спать. Уснуть. Как страшно одиноким.

Я не в силах. Отхожу во сны.

Борис Поплавский[70]

– Мне не нравится эта история, Мишель. Не нравится.

– Нет причин преувеличивать, Шарль. Не давай чересчур воли твоему кельтскому воображению. Будем лучше придерживаться фактов.

– И факты хороши. Что-то сатанинское обрушилось на Париж за последний месяц. Я проследил семь случаев потери рассудка при аналогичных обстоятельствах. Тех, для кого это еще не было поздно, я устроил в клинику Морэна, чтобы за ними наблюдать. Но, так или иначе, четверо умерли в первые же два дня; одного врачи признают неизлечимо помешанным. Только двое, мужчина и девушка, подают некоторую надежду.

И пятнадцать мертвых! Все найдены у себя на квартирах, кто в отеле, кто в чердачной комнатушке, один даже в роскошных апартаментах… но все там оставались в момент несчастья наедине. Необъяснимые смерти! Острое истощение, потеря всех сил и разрыв сердца. «Остановка сердечной деятельности», как выражаются врачи на своем профессиональном жаргоне. Несколько человек были еще живы, когда их обнаружили. И вот тут-то начинается самое загадочное. «Лицо»… – пробормотали двое из них. Какое? Чье? Где? Один сказал, что-то про стену. Тупость наших полицейских: разве они сумеют толком записать, что им говорят! Другой упомянул о «старике». Тоже туман, неясность.

Черные глаза Мишеля Элимберри с непроницаемым спокойствием следят за Ле Генном, который, сжав кулаки, бегает взад и вперед по кабинету, произнося несвязную волну бретонских ругательств; среди них, вслушавшись, можно различить слова mab gast и milliget[71].

* * *

– Мне очень, очень приятно видеть, господин Радулеску, что вам лучше. Профессор Морэн говорит, что хочет вас задержать только на несколько дней, в виде меры предосторожности, но что он, в сущности, уверен, что вы уже вполне оправились.

– Позвольте вас поблагодарить, господин инспектор, за вашу доброту и внимание. И вы, и профессор Морэн, выказали мне столько заботы и ласки, что я всегда сохраню к вам теплое чувство и буду смотреть на вас, как на настоящих друзей.

– Ну что там! Не стоит об этом говорить. Но мне хотелось спросить вас теперь, когда ваше здоровье восстановилось, чем вы сами объясняете этот внезапный приступ нервного расстройства, жертвой которого вы стали?

– Есть ли в нем, в конце концов, что-нибудь удивительное? Если вы задумаетесь над жизнью любого из нас, послевоенных эмигрантов из Восточной Европы, то, право, скорее можно удивляться, как это большинство ухитряется сохранить рассудок! Постоянная нужда, тоска по родине, возмущение всем тем, что сейчас творится у нас, по ту сторону Железного Занавеса, и, главное, одиночество… о, какое полное, какое безотрадное одиночество в чужом для нас мире… Вы ведь не обидитесь на меня? Поверьте, я, как мы все, всегда любил Францию, чувствовал ее культуру, как свою… но здесь… решительно, нам нет места в жизни Запада… Кажется порой – я уверен, это ощущение столь многим. знакомо из нашего брата, не только румынам, но и полякам, венграм… да что там! и русским тоже… – кажется порой, что сам Бог нас оставил, предал нас в жертву миру, где царит дьявол… Есть от чего сойти с ума!

– Вы католик, мсье Радулеску? Я вижу, во всяком случае, что вы верующий…

– Православный. Да, конечно, я верю в душе. Хотя я так давно уже не был в церкви… и так сильно порой поддаешься сомнениям…

Мирон Радулеску, стройный, среднего роста мужчина лет тридцати с правильными чертами смуглого лица, окаймленного каштановыми волосами и небольшой, окладистой бородой, поднимает на Ле Генна темно-карие глаза, в которых тоска на мгновение побеждает обычную сдержанность.

– Я вас попрошу об одной вещи, – продолжает тот. – Не сочтите меня неделикатным: это важно; и профессор Морэн меня заверил, что вы теперь вне опасности… Расскажите мне всё, что вы помните об этом вечере, последнем перед заболеванием…

Конвульсивная дрожь проходит по всему телу румына.

– Раз вам это нужно, господин инспектор. Вы знаете, дело было под Новый год. Всегда становится на сердце особенно грустно как раз в эти дни: все кругом веселятся… Засветло еще ничего… но вечером, когда я вернулся в свою мансарду, где царил прямо ледяной холод, совершенное отчаяние меня охватило. Печь затопить мне было нечем, на ужин ничего не было… О, я знал, что всё это не так страшно; через день или два я должен был достать немного денег, и дальше, как всегда бывает, жизнь вновь пошла бы на лад… Но тут всё мне стало противно. Последнее время я для картин выбирал – как-то само собою – жуткие сюжеты: чудовища, спруты, призраки… и, верно, именно от того у меня нервы развинтились. Я бросился на кровать с мыслью, что хорошо бы сразу умереть и покончить со всем, уткнул голову в подушку в смутной надежде заснуть. И тут вдруг я испытал… но это так трудно рассказать… Присутствие чего-то в комнате; но ведь именно этого, казалось бы, мне и хотелось! Однако нет: я нуждался в живом существе, в теплоте. А это было нечто неживое и по ледяному холодное. Я оторвал голову от наволочки, посмотрел кругом… В темноте на стене напротив обрисовалось в каком-то мертвенном голубом свете лицо…

Ле Генн с подлинным состраданием смотрел на то, как у его собеседника капельки пота, которого тот не замечал, медленно катились по лбу – вот-вот они попадут в глаза… Прервать, тем не менее, он не решался, только сжал нервно пальцы обеих рук у себя на коленях.

– Это было лицо старика, с огромной белой бородой, с голым черепом, с густыми пучками седых бровей… но всё, всё это мне рисуется, как сон (или это и был сон?). Что я запомнил навсегда, это глаза, как угли, как буравы… горящие, как, говорят, глаза волков ночью в степи… Вслед за этим… меня, я знаю, нашли наутро без сознания. Но в полубессознательность я, очевидно, впал сразу. Всё остальное – как бред. Нестерпимая, неописуемая мука: будто из меня вырывали жизнь, все мои силы, мою личность, субстанцию моего я. Все члены, все нервы, сердце, мозг разрывались в непереносимой агонии… Больше я ничего не могу прибавить…

– Мне тяжело налагать на вас такое испытание, мсье Радулеску, но… вы художник, и талантливый. Могли бы вы изобразить на полотне то, что вы видели?

В выразительных южных глазах румына вдруг вспыхивает понимание.

– Зачем? Вы… верите, что он существует?

– Затем, чтобы он больше не существовал. Чтобы этот кошмар не посещал других. Существует… в какой мере он существует, это происходит за счет тех, из кого он пьет жизненные силы. Одно я должен вам сказать; перед тем, как браться за это предприятие, необходимо, чтобы вы исповедались и причастились по обрядам вашей церкви, и пока вы не кончите, старайтесь ни в чем не преступать ее закона.

Художник задумчиво склонил голову.

– Спасибо за хороший совет, инспектор. Я и сам думал сходить в наш храм на Жан де Бовэ. Следует поблагодарить Бога за мое спасение. А для вас и для торжества справедливости я выполню ваше поручение как могу лучше.

* * *

– Итак, мадемуазель Пикар, прежде чем вы окончательно оставите эту клинику, угодно вам будет рассказать мне, что с вами, собственно, случилось? Но откровенно, как священнику на духу! Гм… Я вижу, что вам это мало говорит. Как на сеансе психоанализа!

Николь Пикар была рослая, довольно полная, хорошенькая двадцатилетняя девушка с великолепными белокурыми волосами.

– Вы были одна в вашей комнате? В Сите Университер, в ту ночь. И что произошло?

Студентка стрельнула на Ле Генна быстрым голубым взглядом. «А глаза у девочки умные!» – подумал тот.

– Я вернулась очень поздно, с бала, и в страшно подавленном настроении. Дело в том, что Жак, мой поклонник, студент-математик, мне изменял уже давно, и на этот раз я увидела, что между нами наступил полный разрыв. Может быть, в других обстоятельствах я не придала бы этому большого значения. Но тут как-то всё сложилось одно к одному… Я целый год провела очень весело, танцевала, развлекалась в обществе и теперь, наверное, просто почувствовала реакцию, и жизнь мне показалась бессмысленной и ненужной.

– А ваши занятия в Школе Политических наук? Вы их, должно быть, запустили?

– Вовсе нет. Я от природы имею неплохие способности. Гулянье своим чередом, но я именно этот год довольно глубоко занималась философией, много читала, спорила о ней, принимала участие в кружках.

– Экзистенциализм? – спросил Ле Генн.

Снова голубые глаза метнули ему быстрый взгляд.

– Да. Сначала я даже увлеклась марксизмом, но скоро разочаровалась. И в конце концов мне стало казаться, что у жизни определенно нет цели…

– Я вас понимаю. Итак?

– Мне было так тяжело в тот вечер… Я не находила себе места и всерьез думала о самоубийстве; мысль открыть газ всё прочнее входила мне в голову. И тогда, ходя из угла в угол, я вдруг увидела на стене горящие глаза… то есть, мне почудилось…

– Только глаза?

– О, это всё, что мне врезалось в память. Была, кажется, еще седая борода… Но как всё это было противно! Потом… потом я, очевидно, потеряла сознание, и пришла в себя, когда профессор Морэн делал мне впрыскивание.

– Все хорошо, что хорошо кончается, мадемуазель. Ну, а теперь, вы больше не собираетесь покончить с собой?

– Ни за что на свете! Ах, до чего мне сейчас хочется жить! Подумать, что меня могло бы больше не быть… что весь мир исчез бы в черной дыре… Жизнь, любовь, все мелкие и большие радости, как я жадно их сейчас желаю!

На этот раз в ее взгляде сквозит кокетство. «А он недурен, этот инспектор!» – можно прочитать в их задорной бирюзе.

– Рад за вас, мадемуазель. Но скажу вам вот что: одними пустыми развлечениями вы не сумеете утолить жажду вашего сердца. И потому я вам советую лучше перечитать философов идеалистической школы.

– Как странно, – бормочет Николь, – я сама об этом думала. Прежде я их считала пройденным этапом, чем-то безнадежно устаревшим… но, может быть, в них и в самом деле что-то есть?

И, когда она прощается с Ле Генном, жадный вопрос горит в ее душе. Она хочет скорее проверить новую мысль!

* * *

– Бррр… Может статься, всё это вздор, Шарль, – пока ты меня ни в чем не убедил. Но какая богомерзкая харя! Мне почти стало нехорошо, когда я поглядел. Что ты держишь его в шкафу под замком – это я хвалю. Хотя эти кресты на дверцах, святая вода и прочее… Это уж, извини, суеверия, как у старой бабы. Конечно, ничего не говорю: «у вас в Бретани», как ты любишь повторять, всё оно вполне натурально. Ну, а в сердце Парижа, да еще в здании «Сюрте», все-таки получается смешно. Ну да, ладно, ладно… Как ты все-таки собираешься его искать? Вот что скажи. Ведь данных у тебя, я вижу, прямо говоря, никаких. Даже допуская, что в Париже – а может быть, на Гималаях? – обитает благообразный дедушка с точь-в-точь такой физиономией, как ты будешь его ловить? С предместьями в нашем городе насчитывается шесть миллионов жителей. В полицейской картотеке его фотографии нет… значит, у тебя в руках нет ровно ничего.

– Ты полагаешь? А что ты скажешь вот об этой карте?

– Дай поглядеть. Что изображают все эти линии и точки?

– Неужели ты не видишь сам? Ни одного случая за Сеной; всё на левом берегу. Одиночные заболевания в Ванве и в Монруже; максимум смертности в районе Люксембурга и Монпарнаса.

– Ты думаешь, его местопребывание – где-то в этих окрестностях?

– Уверен. Даю голову на отсечение – недалеко от вокзала Монпарнас.

– Это не так уж много. Может, он вообще не выходит из дому. А главное, хотя бы ты его встретил на бульваре, ты ничего ему не можешь сделать, ни в чем обвинить. Он неуязвим.

– Ну, положим. Ты так убежден, что, порывшись в его биографии, мы не найдем каких-либо закононарушений?

– Разве что мотивы для штрафа, вряд ли для высылки (если это иностранец, на твою удачу). Это тебя удовлетворит?

– Нет. Но у меня есть свой план. Только я хотел бы знать, могу ли я на тебя рассчитывать?

– Что за вопрос, Шарль! Ты меня обижаешь…

С внезапно просиявшими лицами двое мужчин крепко пожимают друг другу руки.

– Борьба может оказаться опасной, тяжелой…

– Еще не хватало, чтобы ты меня попробовал запугать! Бретонская башка! Да ты знаешь, что выделывали мои предки, китоловы из Байонны, когда о твоих еще никто и не слыхал? Мы до Америки добирались за пару веков до Колумба…

* * *

Это было одно из самых странных и, пожалуй, жутких поручений, какие мне случалось исполнять для Ле Генна. Но с первых же слов, хотя он словно сам колебался мне его доверить, я за него так и уцепился. Мне было скучно, а оно сулило интересное приключение.

На первый взгляд мои функции были несложны. Ле Генн сам приискал и снял для меня на эту ночь комнатушку в отеле вблизи от метро Данфер-Рошеро. В небольшом номере на третьем этаже мебели только и было, что шкаф, постель, да пара стульев. К десяти часам вечера Ле Генн появился на пороге, бледный и осунувшийся, держа в руке скромный чемоданчик. Оттуда он извлек и установил на столе большое зеркало старинной работы.

– Желаю удачи, Владимир. Обнимемся на прощанье. Ты… я думаю, мы можем перейти на ты? Давно пора было… отчасти даже в худшем положении, чем я или Элимберри. Я могу действовать прямо из дому – близко. Мишель имеет базу в полицейском участке, в отдельной комнате, понятно. Керестели, правда, тоже расположился в отеле; но он – старый специалист. Да уж теперь поздно менять что-либо. Соблюдай точно инструкции, вот и всё.

Между полуночью и часом… Задолго до того, как снопы искр полетели из зеркала, повернутого к стене, я знал, что что-то происходит. Нервное томление в таких делах лучший признак. На этот раз оно было невероятно тяжелым; никогда такого не переживал. Борьба шла внутри меня, хотя я знал, что я защищен зеркалом, что вся сила нападения направлена на его поверхность. И когда меня вдруг охватило победное ликование, мне стало понятным, что игра выиграна.

Я не вытерпел, и, обогнув стол, взглянул в холодное стекло. Оно отразило круглую комнату, освещенную большой медной лампой и завешанную коврами и драпировками по всем стенам. Но обстановку я так до конца толком и не разглядел.

Все мое внимание было поглощено страшным зрелищем, так и врезавшимся в память. Высокий старик с развевающейся белой бородой метался по комнате, то простирая руки вверх, то закрывая ими лицо, то словно отводя незримые удары. И с каждым его поворотом ослепительная волна света поражала его то с одной, то с другой стороны, всегда с той, куда обращались его дикие глаза. Он не мог остановить убийственную энергию, источавшуюся из него. Обезумев от боли и ужаса, потеряв контроль над злой силой, господином которой он был, он посылал в пространство волны, служившие ему нормально для поглощения чужих жизней, для питания его собственного чудовищного организма. Но они возвращались, направленные на него самого, усиленные и всё усиливающиеся в силу действия четырех зеркал, захватывавших его излучения. Высокое тело в длинном темном халате всё мучительнее корчилось, точно пронизываемое электрическими токами высокого напряжения. Пока оно не вспыхнуло нестерпимо ярким белым пламенем, обжегшим мои глаза…

Когда я снова обрел способность глядеть, зеркало потемнело. Я был разбит усталостью и, свалившись на кровать, мгновенно заснул…

* * *

Ле Генн назвал мне имя злого мага – то, которое он носил перед французскими властями. По бумагам ему было 80 лет; он оказался русским, бывшим сановником. Впрочем, с его истинной сущностью всё это не имело ничего общего…

В хорошей квартире на авеню дю Мэн консьержка нашла на полу только большую кучу пепла; однако ни деревянная мебель, ни занавески не пострадали; в лампе на столе, когда она проникла в комнату, еще догорало последнее масло.

Бумаги были конфискованы полицией и перешли для изучения в отдел Ле Генна, в архив; о содержании он подробно никому не рассказывал, ссылаясь на то, что это – служебный секрет.

– Le règlement c’est le règlement[72].

Наваждение

Им помогает черный камень,

Нам – золотой нательный крест…

Н. Гумилев

В это утро инспектор Ле Генн пришел на службу позже обычного, и едва он успел водвориться в своем бюро, как в дверях показалась голова дежурного.

– Вас уже давно ждет дама, господин инспектор.

– Дама? – улыбнулся Ле Генн. – Молодая? Хорошенькая?

– Очень! – восхищенным тоном отозвался полицейский.

– Тогда пригласите ее сейчас же.

Ле Генн не без любопытства поглядывал на вход, перекладывая для виду перед собой какие-то бумаги. Через минуту на пороге остановилась высокая смуглая девушка с курчавыми волосами и полными красными губами, застенчиво вертя в руках кожаную сумочку. С широкой улыбкой инспектор вскочил из-за стола и крепко пожал посетительнице руку.

– Мисс Арабелла! Я ужасно рад вас видеть. Каким чудом вы вспомнили обо мне? Садитесь, ради Бога. Расскажите, как поживаете, как идут ваши занятия?

– Благодарю вас, неплохо. Я окончила курс и готовлюсь защищать диссертацию. Да вот, у меня кажется еще есть приглашения.

Порывшись в сумочке, девушка вытащила оттуда небольшой печатный листок и протянула Ле Генну.

Тот прочел краткое оповещение, что 25 сентября в Сорбонне состоится защита диссертации Арабеллой Дюпюи на тему «Влияние французской культуры на юге Соединенных Штатов, начиная с 17-го века по наши дни».

Тщательно сложив приглашение, инспектор спрятал его в бумажник.

– Я непременно приду, – сказал он. – Сюжет, действительно, очень интересный. Меня глубоко трогает, мадемуазель, что вы подумали обо мне; будьте уверены, что я не упущу случая вас послушать.

Арабелла смущенно опустила глаза.

– По правде говоря, у меня есть к вам другое дело, инспектор.

– Вот как! – с подчеркнутым разочарованием протянул Ле Генн. – А я-то вообразил себе, что вы просто так вспомнили о моем существовании. Ну, всё равно, расскажите, что вас тревожит, и будьте уверены, что я для вас сделаю всё, что могу… и немного больше.

Хорошенькое личико мулатки (или она была квартеронкой? – Ле Генн, никогда не живший в Америке, не мог решить этого вопроса) еще больше залилось румянцем. Видно было, что она растерялась, и не знает, как лучше начать.

– Видите ли, у меня есть один поклонник…

– Один? – усмехнулся Ле Генн той задорной мальчишеской улыбкой, которая редко озаряла его лицо, и которая придавала ему внезапно неотразимую обаятельность. – Я уверен, что их у вас не меньше дюжины!

Арабелла Дюпюи попыталась удержать ответную улыбку, но это ей не удалось, и через мгновение она звонко рассмеялась.

– Может быть, но только один вызывает затруднения.

Она видела, что инспектор теперь весь превратился в слух и следит за ее словами с профессиональным вниманием; с другой стороны, всё ее смущение растаяло как дым перед этим молодым человеком, который, она чувствовала, относится к ней с искренней симпатией.

– Ведь вы не будете смеяться надо мной? – всё же спросила она на всякий случай, не без кокетства.

– Мадемуазель, – убежденным тоном отозвался Ле Генн, – такая девушка, как вы, с вашим умом и вашей силой воли, может вызвать у любого мужчины чувство восхищения и уважения… и даже чувства еще более нежные; но мне трудно представить себе, что вы в каких-либо обстоятельствах могли показаться смешной. Однако, чем же интересен ваш воздыхатель? Что он из себя представляет?

– Во-первых, надо вам сказать, что он чернокожий; и не такой, как я, а в самом деле совсем черный. О нет, не подумайте, что это дикарь; он культурный человек, как мы с вами. Уже около года, как он ухаживает за мною; и он мне сказал, что я должна ему принадлежать, и что он этого добьется любою ценою. Не сочтите меня суеверной, инспектор, но я видела случаи, у нас в Луизиане, когда мужчины прибегали к колдовству… всё это, может быть, объясняется вполне естественными причинами; но результаты бывают страшные…

Серые глаза Ле Генна не выразили ни удивления, ни иронии; он понимающе и деловито кивнул.

– Вы бы желали, чтобы я за ним наблюдал и принял бы меры, если бы заметил что-либо подозрительное? Чудесно! Вы мне дадите его имя и адрес?

Тонкая смуглая рука протянулась через стол; из красного рукава манто выглянула золотистая кисть, и на ладони цвета кофе, куда влили много молока, появился маленький кусочек белого картона.

Девушка на секунду поколебалась.

– Заметьте, что я ни в чем его не обвиняю и не хотела бы причинять ему неприятности. Просто, я боюсь… и, может быть, совершенно напрасно.

– Положитесь на меня, мадемуазель; я буду действовать осторожно и деликатно.

Взор Ле Генна быстро скользнул по визитной карточке:

Docteur Estanislao Sandoval. 13 Boulevard de l’Hôpital, Paris 13-e[73]

Он спросил неожиданно:

– А каков возраст вашего кавалера?

Арабелла с удивлением вскинула на него глаза.

– Ему самое большое тридцать пять, и даже, я думаю, меньше… А что?

– Не подумайте, что я не хочу оказать вам услугу, мадемуазель Арабелла, – сказал инспектор дружески, – но мне пришло в голову одно сомнение… Может быть, это вполне приличный господин? Поскольку он не слишком стар, достаточно образован, в общем принадлежит к нашему кругу… Что до угроз, какие он позволил себе сделать, – инспектор словно отстранил что-то коротким жестом руки, – когда человек влюблен, нельзя его судить слишком строго. И в данном случае его вполне можно извинить, если он потерял голову.

Арабелла была умная девушка и поняла недосказанный комплимент.

– Убеждены ли вы, что он вам совсем не нравится и никогда не будет нравиться? – докончил инспектор.

Длинные ресницы бросили тень на бронзовые щеки, и смутная улыбка прошла по губам.

– Я в этом уверена, сударь, потому что мне нравится другой…

* * *

– Доктор, – пробормотал инспектор, когда дверь закрылась за посетительницей, – любопытно, какой специальности? Пойти к нему на прием? Однако, пожалуй, лучше, чтобы он не знал меня в лицо, по крайней мере, для начала. Попросить Элимберри? Неудобно, это не официальное дело. Рудинского? Нет, я боюсь за Владимира; это предприятие рискованное. Гезу Керестели? Он, я полагаю, справится…

Но Ле Генн встретил поклонника Арабеллы скорее, чем думал.

* * *

– Послушай, Олег, ну почему ты не хочешь рассказать мне откровенно, что с тобою делается? Ведь мы с тобой друзья, и в конце концов, я старше тебя почти на десять лет; как знать, может быть, я сумею тебе что-либо посоветовать. И потом, я тебя уверяю, тебе будет легче, если ты поделишься с кем-нибудь своими заботами. Я же вижу, что ты уже несколько месяцев сам не свой. Ты влюблен? В кого?

В своей маленькой комнатушке, в одном из студенческих отелей старого Латинского Квартала, Олег Мансуров сидел на кровати, опустив локти на колени и погрузив пальцы в густые черные волосы. Я устроился на единственном стуле около шаткого столика и уже с полчаса старался уговорить его объяснить мне, что его мучает. Его сопротивление меня не очень удивляло; я знал по себе, насколько тяжело бывает открыть свое сердце, особенно мужчине перед мужчиной; каждое слово приходится вырывать из себя словно клещами; но знал и то, как сильно это помогает, когда один раз решишься нарушить молчание.

– Или это замужняя женщина? – кинул я наводящий вопрос.

Мансуров отрицательно помотал головой.

– Русская?

– Нет.

– Француженка?

Не отвечая, студент встал – он был еще выше меня ростом, и мне показалось, что он сейчас ударится о потолок – и взглянул на часы.

– Вот что: пойдем со мной в Сорбонну. Там сегодня защита одной диссертации; она там будет, и я ее тебе покажу.

* * *

Маленький зал был переполнен, и мы с Мансуровым оказались в разных рядах стульев. Осматриваясь вокруг, я, к своему удивлению, заметил вдалеке инспектора Ле Генна, который с приветливой улыбкой помахал мне рукой.

Протолкаться к нему было невозможно; я отложил это на будущее и принялся пока разглядывать публику. Признаться, мне хотелось угадать самому, кто из присутствующих девушек является симпатией Олега, прежде, чем он мне ее покажет. А здесь собралось порядочно студенток разного типа; одни с развязными и веселыми манерами жанра Сен-Жермен-де-Пре, другие скромные и простые, в стиле барышень из хорошей семьи, третьи деловые и строгие, явно интересующиеся лишь академическими вопросами. Но я напрасно надеялся заметить, на кого мой приятель будет смотреть в зале; я так и не пришел ни к какому выводу и не дождался никакого знака с его стороны до тех пор, как на кафедру вышла молодая, и, как мне показалось, хорошенькая мулатка и начала свою лекцию.

Сперва я слушал рассеянно, но через несколько минут содержание ее доклада меня захватило, и я с жадным вниманием стал ловить ее красивый низкий голос с чуть-чуть необычным для Парижа произношением. Даже и Мансуров, видимо, увлекся рассказом, и слушал, не отрывая глаз от кафедры.

Эпопея Жака Картье… буканьеры, пираты и работорговцы… своеобразные аристократические нравы плантаторов Сен-Луи и Нового Орлеана… и особенно, удивительный мир негров и мулатов французской части южных штатов Америки… всё это так живо вставало из плавной речи диссертантки, что я буквально вздрогнул, когда она, довольно неожиданно, кончила говорить и с поклоном опустилась на стул, подле председательствовавшего профессора. Прения закончились на этот раз очень быстро, в атмосфере всеобщего одобрения диссертантки, широко улыбавшейся направо и налево. Я подумал еще раз подойти к Ле Генну, но он казался целиком поглощенным беседой сперва с почтенным пожилым господином, а потом с высоким, элегантным, могучего телосложения негром, и я решил ему не мешать.

Мансуров, которого я было потерял из виду в шуме отодвигаемых стульев и оживленного обмена мнениями, материализовался неожиданно рядом со мной, и мы дружно стали протискиваться к выходу.

– Однако, Олег, – сказал я ему с разочарованием и даже некоторой обидой, – ты так и не показал мне свою возлюбленную. Или она не пришла?

Студент повернулся ко мне; его щеки горели, и черные глаза были полны возбужденного блеска. «Неужели он так сильно переживает всякую защиту диссертации? Экое, подумаешь, событие!» – мелькнуло у меня в голове.

– Как, ты не понял? – произнес он, казалось, с искренним удивлением. – Но ведь это она читала доклад!

* * *

– Мой дорогой Ле Генн, какая приятная неожиданность! Вы последнее время не частый гость в Сорбонне, хотя и бывший ее ученик. Да, конечно, ваша профессия оставляет вам мало времени… Но сегодня ведь было интересно, правда?

– Очень интересно.

Ле Генн был бы не прочь поздравить героиню вечера, но ему было неловко слишком быстро отойти от профессора Морэна, старого и любимого приятеля. А тот, коренастый, плотный, розовощекий, говорил без умолку.

– Я еще потому чрезвычайно доволен вас видеть, что смогу вас познакомить с одним другом, который меня давно об этом просил. Молодой доктор из Венесуэлы с большими способностями… о, от него можно многого ждать… Да вот и он. Позвольте вам представить моего коллегу и товарища, дорогой инспектор: доктор Эстанислао Сандоваль.

Стремительно обернувшись при этом имени, Ле Генн оказался лицом к лицу с высоким негром, склонившимся в любезном поклоне. Это был типичный африканец, черный, как эбеновое дерево, с курчавыми как шерсть волосами и толстыми губами, но не лишенный своеобразной красоты, как не мог не подумать мгновенно инспектор. Красоты силы и мужественности. Новый модный пиджак словно бы грозил порваться на широких могучих плечах, самое легкое движение которых дышало мощью; белая рубашка не скрывала объемистую грудную клетку, и когда он выпрямился, то оказался на полголовы выше Ле Генна. Маленькие черные усы оттеняли ослепительную улыбку, открывавшую большие ровные зубы.

– Мне так приятно наконец иметь честь с вами встретиться, господин Ле Генн, – сказал он на безукоризненном французском языке, и в его голосе прозвучал убедительный, теплый оттенок искренности.

– Мне тоже, конечно… Вы обо мне слышали прежде? – в тоне бретонца проскользнуло любопытство.

– Много, и самого лучшего. Но, должен признаться, мой интерес к вам родился с того момента, когда мне случилось прочесть в «Вестнике судебной медицины» две ваших статьи. Одна, помнится, называлась «Шизофрения как тропическая болезнь», а вторая «Случаи применения aquae toffanae в девятнадцатом веке».

Лицо Ле Генна слегка зарумянилось. Мало кто из его знакомых знал за ним ту слабость, что он больше гордился своими статьями, затерянными в различных специальных журналах, чем успехами в полицейских следствиях и погоне за преступниками, и что их недостаточная известность его в глубине души задевала. Нельзя было сделать ему более приятного и убедительного комплимента!

– Вы понимаете, сударь, – продолжал между тем Сандоваль почти извиняющимся тоном, – ваши работы не могли меня не увлечь, поскольку я как раз занимаюсь изысканиями в двух довольно далеких областях: психиатрии и токсикологии. И вы именно о них высказали некоторые новые и крайне оригинальные соображения. Если бы мы могли при случае поболтать обо всем этом…? Профессор, я вижу, про нас совсем забыл.

Негр лукаво скосился в том направлении, где Морэн галантно целовал ручки какой-то дамы в светском туалете, и видимо рассыпался перед ней в любезностях.

– Не будем ему мешать! – усмехнулся Ле Генн, поддаваясь одному из своих приступов беспричинного веселья. Вопреки всему, этот черный доктор ему решительно нравился.

– Поскольку собрание закончено, инспектор, может быть, мы бы пошли куда-нибудь в кафе?

Просторная, ярко освещенная рю дез Эколь, по которой двое мужчин спускались к бульвару Сен-Мишель, представляла богатый выбор пивных и кабаков всякого рода.

– «Ла Шопп Паризьен?» Нет, инспектор, выберем что-нибудь немного шикарнее! Да вот, пойдемте сюда, в кафе «Дюпон».

* * *

– Да, это сказочная страна, наша Венесуэла. Ослепительно белые города ее прибрежий… сотни и сотни километров воды и зелени… Ее леса, ее топи, разливы ее рек… Переплетенные лианами пальмы, царство ягуаров, тапиров, обезьян и муравьев… и люди! Нигде так не перемешались все расы, белая, красная и черная, в прихотливом узоре. Слышали ли вы о неграх бони, бежавших когда-то из рабства в девственный лес и живущих там, отбросив европейскую культуру, к которой было прикоснулись? Я жил среди них. Я познакомился с секретами их колдунов, так же, как и с чарами индейцев-караибов. А фольклор! Какой клад для человека, который бы им занялся! И всё это сплетено кастильским языком и испанской традицией, с ее гордостью и вежливостью, с ее суровой красотой… Нет, я не мог бы жить без Южной Америки. Этот край, жестокий и прекрасный, владеет моим сердцем. Я вернусь туда… уже вернулся бы, если бы меня не удерживало в Париже… одно дело…

Черты лица Сандоваля вдруг приняли на мгновение суровое и мрачное выражение, словно потемнели; он отдал себе в этом отчет, и постарался разогнать впечатление, переменив тему.

– Вы немного знаете ведь испанский, инспектор? Когда я думаю о родине, мне приходят на память стихи Мануэля Флореса:

Allâ en la soledad, entre las fores,

Nos amamos sin fn a cielo abierto

Y tienen nuestros férvidos amores

La inmensidad soberbia del desierto

Y tiene el bosque voluptuosas sombras

Profundos y selvosos laberintos,

Y grutas perfumadas, con alfombra

De eneldos y tapices de jacintos

Y palmas de soberbios abanicos

Mecidas por los vientos sonorosos

ves salvajes de carrosos picos

Y lejanos torrentes caudalosos…[74]

Теперь лицо чернокожего, подернутое дымкой мечты, изменилось по-другому, став словно благороднее и утонченнее, освещенное отблеском мистицизма, как будто он созерцал утраченный рай. Именно тогда, слегка понизив голос, он задал вопрос, заставивший Ле Генна подскочить на месте, хотя он подсознательно ждал его уже давно:

– Арабелла просила у вас защиты против меня?

Прошла минута напряженной, неловкой паузы.

– Ну, доктор Сандоваль… – пробормотал затем бретонец. – Вы, без сомнения, сами понимаете, что недопустимо принуждать женщину против ее воли, насильно…

– Что такое вообще любовь, если не подчинение себе чужой воли? Разве всякое обладание не есть насилие?

– Но колдовство! Это уже, во всяком случае…

– Разве любовь всегда не колдовство? Разве мы все, и женщины, и мужчины, не стараемся очаровать, пленить, завоевать любым путем? Где начало волшебства? Взгляд, улыбка… желание в нашей мысли, высказанной или нет, в молитве или заклинании, что мы бормочем… вы сами, инспектор, когда вы ухаживали за той, которая теперь подруга вашей жизни… не было ли в ваших путях магии – о, самой невинной! – но всё же?

Ле Генн чувствовал себя сбитым с толку. Слова негра были как будто банальны и не новы; но что-то в его логике парализовало все его возражения. Поэтому он и переменил способ спора.

– Допустим, что приемы внушения и гипноза могут действовать в среде дикарей африканских или южноамериканских дебрей. Но я не сомневаюсь, что такая девушка, как мадемуазель Дюпюи, с ее образованием и воспитанием, с ее твердостью характера, никогда не поддастся чему-либо подобному.

В черных зрачках, превратившихся в темные точки среди белков, блеснувших в свете лампы, выразилось любопытство и вежливое сомнение, словно их обладатель вел интересную дискуссию на отвлеченную научную тему.

– Вы думаете, в самом деле? Но тут многое спорно. С одной стороны, Арабелла принадлежит всё же по крови к моей расе – черная кровь всегда сильнее белой. И ее детство знало негритянские песни на старой плантации под Новым Орлеаном… Нет, она не могла порвать целиком со своей средой. С другой же стороны… Знаете ли, настоящие дикари часто умеют бороться с колдовством, именно потому, что оно для них реальная сила. Но те, кто подпал целиком под влияние европейской цивилизации, недостаточно верят в него, чтобы с ним бороться… да и приемов не знают… Не верит их рассудок, внешний, верхний слой; а подсознание хранит память об опыте прежних поколений в своей глубине. И оно – прекрасная почва для чародейства.

В лице Ле Генна, вероятно, отразился испуг, так как Сандоваль остановился и рассмеялся.

– Я говорю вам всё это откровенно, потому что ведь, в конце концов, вы не можете возбудить против меня процесса за занятие чернокнижием? В наше-то время, инспектор! Что бы сказала пресса! К примеру, «Юманите»! Какой запрос в Палате Депутатов… Но, – и он снова перешел к серьезности, и даже короткий спазм прошел по его лицу, – я не уступлю ее другому! Белый, пусть он ищет среди белых… Она одной крови со мной.

Ле Генн повел плечами.

– Для чего вы впутываете сюда расовый вопрос? Я уверен, мадемуазель Дюпюи не придает ему никакого значения, как не придавал бы я… Здесь просто борьба двух мужчин за женщину, вот и всё…

– И в этой борьбе все средства допустимы! – отрезал негр, кладя конец разговору.

* * *

Я чувствовал, что на этот раз Олега не придется убеждать быть откровенным. Он сам горел желанием излить душу и с нетерпением стремился начать свой рассказ.

– Зайдем, выпьем кофе? К Дюпону? Нет, давай в «Шопп Паризьенн», тут будет подешевле.

Вокруг волнами плавал туман от папирос, чужих и наших. Нервным движением Мансуров никак не мог потушить окурок в пепельнице, и я с сочувственным непониманием смотрел на его бледнеющее лицо и судорожно сжимающиеся пальцы.

– Но в чем, собственно, дело, если ты ей тоже нравишься? Что у вас стоит поперек дороги? – недоуменно спросил я.

– Если бы я мог объяснить тебе! Если бы я мог объяснить это себе самому! Мне кажется порой, что я схожу с ума.

– Что еще за вздор!

– Слушай, я постараюсь всё рассказать по порядку. Ах, чего бы я не дал за совет, за выход из положения! Я встретил Арабеллу на одном кружке в Сорбонне, пять месяцев назад. Мы разговорились, ну и… Я ее проводил домой, и она меня пригласила заходить в гости; так мило и просто, по-товарищески! Первые встречи были сплошным удовольствием. Но потом…

Он остановился и проглотил сдавливающий горло ком.

– Однажды вечером я шел в ее отель. Она живет совсем недалеко от меня, около Одеона. Вдруг я почувствовал себя плохо. Что-то отвратительное: тошнота, слабость, головокружение… словом, я повернул обратно… и, придя к себе в комнату, сразу поправился снова. Ладно, мало ли чего бывает. Но то же самое произошло раза три подряд. В последний раз я решил справиться с собой и лучше прийти больным, чем не прийти вовсе. Очень удачно: едва я вошел в ее дом, всё как рукой сняло. Но в следующий раз, и вообще потом…

По его лицу прошло страдание.

– Попробуй себе вообразить… Я ее люблю, бесполезно сомневаться. Но когда я около нее, когда я хочу взять ее руку или подойти к ней ближе, меня вдруг охватывает беспричинное отвращение… меня вдруг отталкивает от нее точно какая-то чужая, непонятная сила… Отчего? Откуда это может идти?

Я недоуменно покачал головой.

– Может быть, – рискнул я через минуту, – как американка, она слишком по-другому смотрит на вещи, чем мы? Например, на Россию? Может быть, что-нибудь в ее манерах тебя шокировало, и ты, не отдавая себе в этом отчета…

– Нет, ничего подобного на деле нет. Ты видел Арабеллу: она такая воспитанная, такая деликатная, как немногие девушки в Европе. И наоборот, представь себе, она с большой симпатией относится к русским, не признает большевиков и много меня расспрашивала о России… нет, объяснение не в этом.

– Тогда, – вымолвил я не без колебания, – не мог ли бы это быть расовый инстинкт? Я сам никогда не был в таком положении, но, может быть, то, что она наполовину негритянка…

Кулак Олега ударил по столу с такой силой, что другие посетители кафе с неодобрением повернулись в нашу сторону.

– Как ты можешь только говорить такие вещи! За кого ты меня принимаешь? Ведь мы с тобой русские в конце концов, а когда у русских были подобные предрассудки? Клянусь честью, мне абсолютно наплевать на ее происхождение; и если бы и был в том какой грех, чем же она виновата, что родилась с такой кровью, а не с другой?

– Нет, что за ерунда! – сказал он через минуту, успокаиваясь. – Однако вообрази себе эту муку: я всё время дрожу, что она заметит мое странное поведение, – я уже ловил не раз удивление в ее глазах, – и не могу сам преодолеть своего чувства. И если бы это еще было всё. – Он провел рукой по лбу. – Три дня тому назад, идя к Арабелле, я вдруг увидел на крыше дома, на улице, через которую переходил… тигра, готовившегося прыгнуть на меня… Что я могу сделать? Смешно, десять раз смешно… Но он был настолько же реален, как вот эти пьяницы вокруг нас, как эта вывеска кино напротив… Вижу, как сейчас: он лежал на небольшой пристройке к дому, на черепичной кровле, старой, нуждающейся в починке… лежал, пригнув уши, напружинив лапы… еще миг, и он сбил бы меня с ног страшным ударом своего корпуса… Я невольно отступил назад, запнулся о панель, и свалился так, что не без труда добрался обратно до дому. И кроме того, меня всё время преследует дикий, фантастический, но нестерпимо пугающий сон… Ночь за ночью я слышу яростный рокот тамтамов, вижу первобытные спутанные лианами джунгли, вижу головы змей, клыки львов, исполинские фигуры слонов, раскачивающих огромные бивни; и на этом фоне толпу негров, размахивающих копьями, направленными мне прямо в сердце. Их множество, им нет числа, но у всех них одно лицо… Лицо, которое я никогда не видел наяву, и которое мигом бы узнал… и оно смотрит, с угрозой, ненавистью, с издевательской насмешкой… Причем, во сне я знаю без слов, чего они от меня хотят: чтобы я оставил Арабеллу, отказался от нее. Но будь они прокляты! Я не откажусь никогда в жизни, сколько ее осталось…

Словно истощенный вспышкой, он замолчал, закрыл рукой лицо.

– Ты не пробовал обратиться к доктору? – спросил я, чувствуя всё большее беспокойство за своего приятеля.

– Был, – апатично отозвался Олег. – Говорит: переутомление – меньше заниматься, больше спать, делать гимнастику. Но я, наоборот, и так уже запустил занятия, хотя скоро выпускной экзамен… Прописал бром и еще что-то…

Вдруг в глазах Мансурова мелькнул ужас. Я невольно схватил его за руку.

– Что с тобой?

Он отвел взгляд от входа.

– Мне почудилось, что по улице прошел тот самый негр… С каким-то высоким блондином… Нет, честное слово, плохи мои дела. Как бы ты поступил на моем месте?

Я стесненно и сконфуженно сделал неопределенный жест рукой.

– Знаешь, я одно могу тебе посоветовать. Действуй сообразно народной поговорке: кажется, так перекрестись.

К моему изумлению, собеседник посмотрел на меня так, будто я высказал Бог весть какое откровение. Ободренный этим, я продолжал уже увереннее:

– Да, попробуй всегда в этих случаях читать про себя, а то и вслух, короткую молитву. И на ночь тоже… Ты, наверное, не молишься? Сделай опыт не засыпать, не сказав «Отче наш»; я уверен, что ты от этого испытаешь облегчение.

Помимо всякой мистики, – прибавил я про себя, – это на него наверняка повлияет, как самовнушение. И, похоже, уже повлияло – куда быстрее, чем я ждал.

В самом деле, когда Мансуров прощался со мной, в его глазах читалось нетерпение испытать новое средство, на которое он, очевидно, возлагал много надежд.

* * *

И оно подействовало удивительно удачно!

Через три дня, часов в одиннадцать вечера, когда я читал малайский роман, уже раздевшись и в постели, дверь с бурным стуком отворилась, и ко мне ввалился Олег Мансуров в состоянии радостной экзальтации.

Я не сразу мог понять, что с ним произошло. Постепенно мне удалось, однако, принудить его говорить связно.

– Во-первых, я окончательно убил свой кошмар! В ту же ночь, как мы разговаривали, я перед тем как лечь произнес все молитвы, какие мог припомнить; по крайней мере, полчаса только этим и занимался. И что вышло? Несколько раз сон пытался вернуться. Я слышал где-то далеко-далеко бой тамтамов и рев человеческих голосов… и перед моими глазами начинала рисоваться обычная картина – но бледная, ненастоящая, ну – как бывает фильм, если его смотреть при дневном свете! И она сразу свертывалась и исчезала… Наутро я поехал к одной даме, подруге моей матери (мама в провинции, да я и не хотел бы ее беспокоить), и та мне подарила икону Николая Чудотворца. Была даже растрогана и умилена моим желанием… И на этот раз я спал совершенно спокойно, как убитый. А сегодня я набрался смелости и отправился в гости к Арабелле. Мне начало было делаться плохо, но я уже привык справляться с этим усилием воли. Да что: главное ждало меня впереди. В отеле у Арабеллы к ней надо подниматься по узкой темной лестнице. И там, на середине пути, я увидел скользившего ко мне крокодила. Он полз сверху вниз, с неуклюжими, но гибкими движениями хвоста, цепляясь лапами за деревянные ступеньки; бледный свет лампы в потолке играл на его серой чешуе. Животное, казалось, только что вылезло из воды: мутные капли отмечали его след по лестнице. Пасть раскрывалась, показывая мне огромные зубы – я никогда их не видал на настолько близком расстоянии. Тогда я перекрестил его со словами: «Отойди от меня, Сатана!» И, когда я сделал шаг вперед, передо мной не было больше ничего: только пятна сырости на ступеньках смутно отмечали контуры тела огромной ящерицы. К Арабелле я вошел ликуя, как победитель. И после того, как я увидел радостный взгляд, которым она меня встретила, вся просияв, – кажется, она сказала что-то вроде: «Ах, вы все-таки пришли!» – ничто на свете не могло бы мне помешать схватить ее в объятия и сказать, что я ее люблю и не могу больше жить без нее.

– Нет, Володя, знаешь, что: вставай, и пойдем куда-нибудь: надо выпить по такому случаю!

Видя, что сопротивление бесполезно, я поднялся и начал одеваться.

– Право, мы могли бы с выпивкой обождать до свадьбы! – проворчал я всё же для порядка.

– А на свадьбе само собой! – хлопнул меня по плечу Олег так сильно, что я пошатнулся. – Благо она не за горами! Сразу после моих экзаменов. И знай заранее: ты должен быть моим шафером! Никаких отговорок!

* * *

– Владимир Андреевич, вас просят к телефону!

Я оторвал утомленные глаза от корректурных гранок. Бледный свет встающей зари проникал из окна. Телефон в этот час?

Едва я взял трубку, в моем ухе раздался звонкий и отчетливый голос Ле Генна, звучавший с легким возбуждением:

– Меня вызывают в одно место, где произошло что-то необычное. Хотите поехать со мной, Владимир? Я по дороге вам объясню.

Я быстро взвесил обстановку.

– Хорошо, я сейчас освобожусь. Буду вас ждать.

– Через пять-десять минут. Пока!

Я прошел в типографию и окликнул метранпажа.

– Вы можете проглядеть чистый лист, Игнатий Васильевич? Мне сейчас придется уйти. Да, пожалуйста. До обеда я во всяком случае еще зайду.

Свежий воздух приятно опьянял после ночи, проведенной в кабинете редакции. Впрочем, почти тотчас меня окликнули с улицы, и, выйдя из ниши ворот, где я стоял, я вскочил в автомобиль, дверцу которого инспектор Ле Генн распахнул передо мною.

– Теперь Бульвар де Л’Опиталь, 13. Как можно быстрее! – крикнул он шоферу. Машина помчалась.

– Что случилось? – справился я с любопытством.

– Что-то стряслось с Сандовалем. Ты знаешь, кавалером Арабеллы Дюпюи. Да, его консьержка позвонила в полицию, что у него в комнате слышен какой-то странный шум, и дверь не открывают. А оттуда сразу дали знать мне, так как он был под моим наблюдением. Посмотрим, что с ним такое.

Дверь на втором этаже с дощечкой «Docteur Estanislao Sandoval» не сразу поддалась под ударами. Мы прошли через переднюю и замерли на пороге кабинета.

Опрокинутая урна лежала на полу, и из ее медного горлышка еще подымался к потолку голубоватый дымок со сладким запахом. Тяжелый треножник, с которого она свалилась, стоял в центре комнаты, упрямо упершись на свои толстые, широко расставленные ножки. Но то, что оледенило нас, лежало рядом с ним: полуобнаженное тело с великолепным торсом атлета, над которым мерно покачивалась голова огромной змеи, обвивавшей его грудь. На губах доктора виднелась запекшаяся кровь, и его руки, казалось, еще продолжали ловить в воздухе скользкие кольца громадного гада, глядевшего сейчас на нас своими холодными, безжизненными глазами. Не надо было смотреть вблизи, чтобы убедиться, что удав раздавил своей жертве ребра и, вероятно, переломил спинной хребет.

Не знаю, что стал бы делать Ле Генн. Но один из его подчиненных, вошедших в комнату, не выдержал. Он выстрелил через мое плечо, и пуля раздробила голову чудовищной твари в десяти шагах от меня…

* * *

– Прямо иллюстрация к одному из основных оккультных законов, – говорил через полчаса Ле Генн за столиком кабачка, где мы с ним выпили по две чашки крепчайшего кофе, чтобы немножко поставить на ноги расшатанные нервы, – если волна злого колдовства, раз пущенная в ход, не может поразить врага, она неизбежно возвращается назад, и падает на голову пославшего ее… Волшебник всегда сразу и хозяин, и раб сил, вызванных им к жизни. Это недаром отмечают народные сказки всех стран… Жаль Сандоваля, – продолжал он через минуту изменившимся голосом, – он, в сущности, был славный парень и человек с большими способностями. Но женщины губили и еще лучших мужчин, чем он!

* * *

«…Гигантский боа-констриктор, привезенный год назад французской экспедицией с верховьев Амазонки, и находившийся в зоологическом саду при Жарден де Плант, ускользнул от надзора сторожей (не выяснено, по чьей небрежности, его клетка не была заперта), проник по крышам в квартиру дома номер 13 на Бульвар де Л’Опиталь занимаемую доктором Эстанислао Сандовалем, венесуэльским подданным, молодым талантливым врачом, работы которого в области психиатрии и изучения ядов заслужили высокую оценку специалистов. Атаковав при неизвестных обстоятельствах доктора Сандоваля, пресмыкающееся причинило ему тяжелые повреждения, повлекшие за собою смерть. Обеспокоенная консьержка вызвала полицию, взломавшую двери и убившую змею. К сожалению, все попытки вернуть к жизни доктора Сандоваля были напрасны. Его кончина вызвала глубокое огорчение в кругу ученых, его коллег и друзей, и является тяжелой утратой для его родной страны.»

– Видите, как это выглядит для широкой публики! – невесело ухмыльнулся Ле Генн, показав мне эту заметку в «Фигаро».

– И то сказать: как бы она проглотила правду, если бы ей ее рассказали!

Египетские чары

Cine – a deschis piramida si’nlâuntru a intrat?

Michai Eminescu, «Egipetul»[75]

По своей природе я чужд снобизму и склонен всех попадающихся мне людей расценивать только с точки зрения того, насколько они интересны или симпатичны. Было, однако, одно исключение. Но если я в самом деле гордился знакомством с профессором Алферовым – я имею в виду Григория Александровича Алферова – то это потому, что ведь он являлся специалистом, известным не только во Франции, но и во всем мире, каждому, кто имеет какое-либо отношение к египтологии.

В отличие от большинства русской интеллигенции, профессор Алферов был человеком с твердыми монархическими убеждениями, хотя при том и с величайшей терпимостью к чужим мнениям. При нашей первой встрече – помню, это было в гостях у Павла Игнатьевича Скубова, где собралось тот раз много народу, – он, видимо, не без удовольствия слушал, как я горячо спорил с каким-то левым собеседником, и, когда пришла пора расходиться, пригласил меня непременно как-нибудь зайти к нему домой.

С тех пор я бывал у него нередко, и он относился ко мне всегда с лестным вниманием и симпатией. Один раз я получил от него специальное приглашение и, явившись, застал его квартиру полною многочисленным обществом, в большинстве мне знакомым. Гости – почти все они, видимо, опередили меня всего на несколько минут, – ставили себе, должно быть, тот же самый вопрос, что и я, переглядываясь между собою и с любопытством осматривая богато накрытый стол, уставленный бутылками и закусками.

– Что это за пиршество, профессор? – не вытерпела наконец одна из дам. – Мы попали на ваши именины?

– Не именины и не день рождения, милая Наталья Николаевна, – отозвался Алферов, поднимая бокал с вином и опускаясь на свое почетное место. – Но я хочу заодно отпраздновать одно радостное для меня событие и распрощаться с друзьями самое меньшее на несколько месяцев. Я получил официальное назначение участвовать во французской экспедиции в Египет под руководством профессора д’Арневилля. Отъезд состоится не раньше, как через две недели, но я буду всё это время, наверное, страшно занят приготовлениями и не смогу уже ни с кем повидаться…

– Поздравляю, дорогой Григорий Александрович! Желаем вам сделать самое что ни на есть сенсационное открытие! – все потянулись чокаться с сиявшим широкой улыбкой ученым.

– Рада за вас, конечно, – говорила Наталья Николаевна, его соседка за обедом, – хотя и удивляюсь, что вы находите более привлекательным общество старых мумий, чем наше!

– Это настолько неверно, что я был бы счастлив вас похитить и увезти с собой в пустыню; но что бы сказал ваш супруг? – отшучивался профессор.

Веселый разговор продолжался под звон бокалов, стук ножей и вилок, среди смеха и острот…

* * *

Я собирался уже распрощаться с Павлом Игнатьевичем, у которого довольно долго засиделся в этот вечер, когда он удивил меня словами:

– А вы еще не видели профессора Алферова?

– Как? – поразился я. – Разве Григорий Александрович уже вернулся в Париж? Я и не подозревал… Странно, что он мне не сообщил: раньше бывало он всегда писал в таких случаях.

– Он никого не приглашает и никуда не ходит… Кажется, сильно нездоров, – оправдывающимся тоном поспешил сказать Скубов. – Я сам только случайно узнал об его приезде. Но вы могли бы к нему заглянуть: он вас так любит. Потом расскажете, что с ним такое.

Я не преминул последовать совету Павла Игнатьевича и на следующее утро звонил у большой двери нижнего этажа на Кэ Малакэ. Помню, как раз дожди сменились полосой жары. Квадратный внутренний дворик дремал под беспощадным солнцем июля.

Через несколько минут внутри раздались неуверенные шаги, и сам Алферов показался на пороге.

«Боже мой, какой переменился!» – невольно подумал я. Его лицо было покрыто загаром, но бледность пробивалась через коричневую краску, след солнца песков. Алферов никогда не был полным, но сейчас страшно исхудал. Всё это было бы, однако, пустяки, если бы не выражение угрюмой и стоической обреченности, разлитое во всей его фигуре, и не явная слабость; его руки дрожали, и он, казалось, еле держался на ногах.

– Что это с вами, Григорий Александрович? Подцепили малярию? – с сочувствием осведомился я. – Разрешите, я вам помогу, – я подхватил его под руку. – Как жаль, что я вас побеспокоил! Но, может быть, я могу чем-нибудь быть полезен?

Профессор, похоже, был рад посетителю. Он ввел меня в салон, бросился в кресло. Мы разговорились; но мне стоило большого труда убедить его рассказать историю, которая следует ниже. Не буду приводить здесь моих уговоров и его отнекиваний, занявших, довольно долгое время.

* * *

– Вы знаете историю с гробницей Тутанхамона. Мы все старались о ней не вспоминать; но боюсь, она подсознательно занимала слишком много места в мыслях у каждого из нас. Однако неудачи, начавшиеся почти сразу, как мы достигли оазиса Вади Аль Маут, не зависели от нас. Мы делали всё, что было в человеческих силах, для успеха…

Что-то было неладно с водой в оазисе; все наши феллахи свалились с дизентерией и работали как сонные мухи. Из нас троих, европейцев, самым молодым был корсиканец Контини, любимый ученик Арневилля, и он проявлял невероятную энергию, носясь там и тут, крича, распоряжаясь, сам впрягаясь в физический труд, когда казалось нужным.

Да, тяжелого было много. Но мы про всё забыли, и все прямо опьянели от восторга, когда в конце прорытой нами траншеи показалась, обнаженная от песка дверь, ведшая вглубь пирамиды. Еще несколько минут, и мы проникнем в тайну… Однако передовой араб вдруг отложил кирку и к нашему негодованию стал вылезать из ямы наверх.

На все упреки он только пробормотал с перекошенным лицом несколько слов о чарах и о беде, которая постигнет первого, кто нарушит печать пирамиды, о проклятии фараона…

Импульсивный и нетерпеливый Контини без долгих слов сам спрыгнул на его место и взмахом заступа сбил печать, красовавшуюся на двери.

В то же мгновение соскользнувшая сверху с быстротой хищного зверя массивная каменная плита обрушилась ему на голову… Мы глазом моргнуть не успели, а перед нами уже содрогалось в мучительных судорогах тело только что полного жизни молодого, здорового человека, нашего товарища по работе, нашего друга, от которого мы так много ждали… Мы с д’Арневиллем бросились ему на помощь, арабы присоединились к нам… но, когда мы сняли камень, труп уже перестал трепетать… череп был совершенно раздроблен…

Не удивительно, что мы отложили продолжение исследования на завтра. И в эту самую ночь д’Арневилль, недомогавший уже несколько дней, свалился в жестоком приступе лихорадки. Я ухаживал за ним. Под утро нам обоим стало ясно, что он умирает. Мне хотелось плакать: человек, который так много сделал для науки, незаменимый… и потерять жизнь на пороге новых, может быть, грандиозных открытий!

Его сознание оставалось ясным.

– Алферов, – сказал он мне, – вы останетесь здесь один, чтобы поддержать репутацию Франции, и чтобы двинуть вперед наше общее дело… не покидайте вашего поста, что бы не случилось! Я полагаюсь на вас: прощайте.

Он умер как человек науки, просто и мужественно.

На утро, не проспавшись, прямо от его смертного ложа, я согнал рабочих ко входу в пирамиду, своей рукой отвалил плиту. Длинный бесконечный темный проход открылся нам… Я светил перед собой электрическим фонариком, арабы несли факелы. Нам встретилось еще несколько дверей, но они легко поддавались.

В большой зале, куда мы в конце концов проникли, я нагнулся над грандиозным саркофагом – сокровищем для ученого! – для профана тоже, так как в нем хранилось бессчетное золото украшений на тысячелетней иссохшей мумии. Какая-то сила вдруг заставила меня поднять глаза… и тогда я увидел его…

Я вздрогнул всем телом. В первый момент мне показалось, что это – живой человек. Нет, на самом деле это была только статуя в натуральную величину; в одежде древнеегипетского воина, с занесенным мечом в руке, острие которого было направлено прямо на меня.

Надпись на подножии, которую я без труда прочел, гласила, что это – сторож гроба фараона, который неизбежно и неумолимо отомстит всякому осквернителю. И его лицо, подстать словам, носило маску беспощадной жестокости… Ах, это лицо…

Алферов прикрыл глаза и точно бредил, тогда как крупные капли пота густо покрыли его лоб.

– Экспедиция и привезенные ею находки вызвали фурор в научных кругах, – с усилием и вяло докончил он, – я бы мог получить награду, славу… если бы я жил…

– Но что с вами, Григорий Александрович? Почему же вам не жить? Вы же еще совсем не стары, и энергии у вас хватило бы на десятерых! И сейчас, когда вы добились такого успеха, время ли впадать в уныние! – восклицал я с удивлением.

Профессор поднял опущенные веки и уставил на меня полубезумный взгляд.

– Каждую ночь, с того дня, как я вошел в гробницу фараона, я вижу во сне хранителя его покоя… И он с каждой ночью всё ближе придвигается ко мне: страшно медленно… да, медленно, медленно и потому страшно… Теперь остается разве что пять шагов… а потом он всадит свой меч мне в сердце; и это будет смерть, я чувствую, я знаю.

Я приложил все усилия, чтобы успокоить ученого; но я понимал, что этого мало и что надо искать другие средства.

* * *

Керестели выслушал меня внимательно и с сочувствием, но вид у него был озабоченный.

– Все, что касается египетского колдовства, – область очень трудная. Всё в ней загадочно, покрыто мраком; наши обычные приемы действуют слабо и неверно. И сила, сила у них была очень большая, – сказал венгр словно про себя.

– Лучшее, что еще можно сделать, – продолжал он, подумав, – это найти какую-нибудь христианскую реликвию, из рук мученика или настоящего аскета… и потом ваш друг должен ее всегда носить при себе. Я бы даже мог вам дать… у меня хранятся привезенные мне с родины четки кардинала Миндсенти; но вот… в таких делах важно, чтобы святыня подходила к вероисповеданию, а ваш профессор ведь не католик. Подумайте сами…

Я горячо поблагодарил Керестели; я уже знал, куда теперь обращусь.

* * *

Странно подумать, что меньше чем в сотне километров от Парижа существует такая глушь! Горы, крутые обрывы… бесконечно глубокая долина открывалась теперь из окна вагона; серебристая полоска речки и зеленоватые болота лишь изредка бывали видны на миг среди изумрудных лесов.

Свято-Николаевскую пустынь, маленький русский монастырь, приютившийся на одном из этих холмов, я не имел шанса разглядеть из поезда, и лишь признал купу высоких деревьев, за которыми располагалось знакомое мне двухэтажное белое здание, служившее приютом десятку старых монахов.

Через полчаса отец Досифей принимал меня со своим обычным добрым и искренним гостеприимством и, суетясь, угощая, рассказывал свои новости и спрашивал о моих.

Однако, когда я выразил ему свое желание видеть схимника Доримедонта, его вид сразу стал серьезным, и он бросил мне почти испуганный взгляд из-под густых белых бровей.

– Уж это не знаю, – произнес он нерешительно, гладя седую бороду, – не очень-то он любит, чтобы его беспокоили. Сердит бывает; может и прогнать… Да вам по какому делу?

– Очень важное дело, батюшка. Можно сказать, о спасении человеческой жизни речь идет. Видите, нарочно из Парижа за тем приехал.

– Ну, коли так, ничего не сделаешь. Попробуем; рискну ему доложить.

Час спустя мы карабкались уже по глухой узенькой тропинке, извилинами подымавшейся по крутому склону горы. Кругом был сущий рай; благоухание цветов наполняло воздух, многоголосое птичье щебетание стояло в ушах. Высокие кусты закрывали вид с обеих сторон, и только иногда, раздвинув их, можно было посмотреть вниз на казавшиеся лиловыми верхушки деревьев под откосом. Жара стояла невероятная, и мы оба поминутно утирали пот со лба.

– Далеко еще? – не вытерпев, спросил я наконец.

– Почти что пришли уже, – приглушенным голосом отозвался мой спутник.

И правда, через несколько минут всего мы очутились на просторной пологой поляне, окруженной мелколесьем и кустарником. С одной стороны в глубине ее замыкал почти отвесный обрыв, и в его известняковой поверхности жутко чернело отверстие пещеры…

Мы робко приблизились. Отец Досифей, к некоторому моему удивлению, заметно волновался при мысли потревожить старца. Но ему не пришлось и одного слова вымолвить…

На пороге выросла вдруг странная для взгляда фигура – я видел Доримедонта в первый раз в жизни. Пустынник низко пригибался к земле, так что мне прежде всего бросились в глаза широкие плечи, с которых спадала старая, ветхая, и во многих местах порванная ряса, украшенная, как и его клобук, белым изображением черепа и костей, а уже затем его босые ноги, тонувшие в высокой траве лужайки.

Черные, как смоль, хотя схимник был уже очень стар, нерасчесанные волосы и борода густой волной сбегали вниз, нависая чуть не до земли. Когда же он поднял бледное лицо, я невольно глубоко поклонился, не меньше, чем в пояс; темные горящие глаза мне посмотрели точно бы прямо в душу.

– Знаю, чего ты хочешь, – сказал отшельник, благословляя меня издали, – так и быть; помогу. Но ты скажи Григорию Александровичу, что он и сам должен о Боге помнить; не так уж и молод; поретивее бы ему след молиться и поменьше о мирской суете заботиться. Вот, как пришло испытание, так оно и сказывается. Ну, лет пятнадцать он еще проживет.

Он говорил так, будто продолжал только что прерванную беседу, словно я его предупреждал о посещении и заранее рассказал его цель; и это наполнило меня чувством благоговейного ужаса, от которого я онемел.

– Пусть носит и никогда не снимает! – деловито закончил анахорет, протягивая мне обе руки. В его ладонях, выглядывавших из широких и длинных рукавов, я увидел большой деревянный крест, который я, подойдя ближе, почтительно поцеловал.

Через несколько мгновений, не прибавив ничего больше, старик исчез в пещере. Мои глаза, сквозь стоявший там внутри полумрак, различали только грубо сколоченный стол и на стене какой-то образ, перед которым Доримедонт опустился на колени и замер.

Отец Досифей осторожно потянул меня за рукав, шепотом объясняя, что схимник может в таком положении пребывать целые дни и тогда нельзя ему мешать…

* * *

Я чувствовал себя почти неловко перед лицом горячих благодарностей Алферова, которые тот, казалось, не знал, как и выразить. Но в то же время я не мог сдержать довольной улыбки и не испытывать внутренней радости при виде перемены, происшедшей с ним за несколько дней.

Теперь он помолодел не меньше как на десять лет, и явно испытывал буйный прилив сил и энергии.

В сотый раз он принимался рассказывать мне все ту же историю.

– Несмотря на все надежды, я заснул в эту ночь с чувством обреченности и бесконечной усталости. Накануне клинок уже почти коснулся моей груди… я был уверен, что до рассвета он вонзится мне в сердце.

Доктор мне недавно сказал, что с сердцем у меня нехорошо и надо быть осторожным. Значит, с точки зрения медицины, это будет разрыв сердца на почве переутомления, – сказал я себе с горечью. Что же, наука всему умеет подыскать естественное объяснение… даже самым противоестественным вещам.

Сразу, как я заснул, или так мне представилось, фигура мстителя возникла передо мной, рядом со мной.

Я видел подле своего лица его – неумолимо жестокую маску, и на ней выражение дьявольского злорадства; видел, как он занес меч и опустил его на мою грудь…

Раздался звон…

Закрыл я на мгновение глаза или потерял чувства? Во всяком случае, миг спустя я вновь глядел на это лицо, на котором теперь читалось безграничное удивление и яростное разочарование.

Страж гробницы отступил назад, и я увидел, как он с изумлением глядит на обломок оружия у себя в руке, как затем он подобрал что-то с полу…

Дальше я ничего не помню. На утро я проснулся полный бодрости, с волчьим аппетитом, с иррациональной, несказуемой радостью в душе. Всё происшедшее после возврата из экспедиции казалось мне сном, диким кошмаром; зато значение моего открытия, достигнутый мною успех, перспективы впереди – всё это так и пело во мне.

Да, теперь я могу отдохнуть и собраться с силами, а потом впереди еще столько интересной, замечательной работы! Ведь надо классифицировать все находки, а затем я собираюсь написать научный труд… о, это будет самая важная, самая значительная из всех моих работ. Я в нем изложу мою новую теорию относительно… Но нет, не стоит рассказывать вам заранее. Вы прочтете, когда книга будет издана.

Вообразите себе, что скажет тогда профессор Блюменгартен!

Григорий Александрович весело потирал руки, думая о посрамлении для своего главного соперника в области египтологии.

Мне представлялось, что с темой о только что отведенной от него угрозе покончено совсем. Но он к ней неожиданно вернулся еще раз.

– Можно бы было предположить, что всё, что случилось со мной за последнее время, были только галлюцинации, результат нервной депрессии после чрезмерного напряжения и волнений. Но я скажу вам одну вещь, которая разрушает подобную гипотезу… Вчера я был в музее, где хранится привезенная мной из Египта статуя стража могилы фараона, и хранитель мне со смущением рассказал, что непонятным образом в течение ночи, несколько дней тому назад, поломался меч, который изваяние держало в руке. На утро его нашли разбитым надвое; половина клинка лежала на полу у подножия статуи.

Тамплиеры

You, mister Marchant, who have penetrated into such wonderful arcana of forbidden…

D. K. Broster, «Couching at the door»[76]

Среди русских эмигрантов в Париже женщины заметно интереснее мужчин. Грядущие исследователи, может быть, напишут трактаты о патологии беженской жизни, о тех изменениях, какие постигают психологию людей, оторванных от родины и брошенных в чуждую им среду иностранцев, глубоко отличных от русских характером и воспитанием, да еще, кроме того, в большинстве случаев в среду, им социально неподходящую, с которой у них нет почти ничего общего. Результатом часто является или деклассирование, когда прежний дворянин и офицер способен вести разговор только о клиентах своего такси, о поломках и штрафах, являющихся повседневными терниями его ремесла, или надлом и бессильная озлобленность людей, чьи мысли только и могут с разных точек зрения пережевывать прошлое и слать яростные нелепые анафемы иностранцам, масонам, большевикам и всяким «темным силам», о подлинных особенностях коих у них существует лишь весьма туманное представление.

В области политической работы это ведет к краснобайству, производящему самое тоскливое впечатление на всякого свежего человека. Сойдясь, чтобы обсудить устройство собрания, выпуск газеты, создание новой организации, пять или шесть общественных деятелей с убийственным однообразием, один за другим, начав с деловых предложений или критики, сбиваются затем на воспоминаниях по схеме: «У нас в Галлиполи»… «Когда я командовал полком на австрийском фронте»… или «В кадетском корпусе, где я учился»… Удачно, если у хозяина квартиры есть жена, и если она не слишком благоговеет перед своим благоверным, тогда она почти непременно перебьет эту болтовню: «Господа, ведь вы хотели говорить о деле; а так мы за весь вечер ничего не решим».

Принадлежит ли заслуга вечно женственному или особым чертам русской женщины, но парижские дамы, хотя на их плечи тяготы изгнаннической жизни падают с особой остротой, гораздо чаще, чем их супруги, способны поддержать беседу о литературе и искусстве, о жизни и любви вообще, словом, о вещах, о которых испокон веков полагается дискутировать в салонах; и они в этом глубоко правы, так как если бы вместо этого обсуждать поднятие цен, трудность найти работу и тому подобное, было бы в десять раз тяжелее.

Софья Димитриевна была одна из дам, с кем мне особенно приятно было время от времени поболтать, благодаря ее широкой общей культуре, отсутствию какой бы то ни было узости и фанатизма. Ей не пришло бы в голову, например, как некоторым другим, распределять русских писателей в первую очередь по их политическим взглядам, и на основании этого, скажем, ненавидеть Некрасова или Рылеева за то, что они были левыми, и восхищаться Тютчевым или Хомяковым за то, что они были правыми.

Однажды вечером мы сбились на оценку русских поэтов так называемого «серебряного века».

– Мне кажется, – сказала моя собеседница, – что есть вопрос, о котором хотя и очень много писали, но никогда – достаточно исчерпывающе, а он стоил бы специального глубокого анализа. Этот вопрос – прикасание всех тогдашних поэтов к сфере запрещенного и нормально недоступного человеческому разуму. Кажется, почти ни одного не назовешь, кто бы не предпринимал экскурсий в сверхчувствительное и сверхъестественное и чьи сочинения не носили бы отпечатка оккультных опытов. И легко заметить, что тут речь идет не об интуитивном проникновении гения в потустороннее, не о тех чувствах, какие могли Лермонтову и Пушкину подсказать вдохновенное богословие «Ангела» и «Пророка». Нет, у Брюсова, Блока, Сологуба ощущается мистическое соприкосновение с иными силами, и это прикосновение они, несомненно, купили опасными поисками, магическими приемами, отчасти описанными в их книгах. Я глубоко уверена, что «Огненный ангел» есть не только роман, но и ключ к постигнутым тайнам, о которых автор не решился сказать прямее. Эти arcana[77], спрятанные у него в уме, требовали выхода – вот он их и вложил в роман из средневековой жизни… при внимательном чтении ищущий найдет там многое; а кто проследит карьеру Триродова в сологубовской прозе, еще больше. Блок был откровеннее других, и о своем мистическом опыте говорил почти открыто… А масса их последователей, с меньшим талантом, но иногда с еще большей смелостью бросавшихся на штурм запечатленных врат в страну мрака? Есть стихи и романы этого времени, при чтении которых мороз пробегает по коже… иные написаны или суконным языком, или заумным… но, не знаю, как другим, а мне такие-то всего страшнее читать. И если пороешься в биографиях, то и дело находишь подтверждение своим догадкам: безумие, самоубийство, преступление и извращение, ранняя таинственная смерть… Но они определенно кое-что знали, недоступное обыкновенным людям; и это знание они купили дорогой ценой. Следы же исканий видишь везде: с добросовестностью ученых, с пафосом верующих русские интеллигенты обшарили библиотеки, на всех языках мира читали процессы инквизиции, трактаты средневековых схоластов, отрывки философов античности, отчеты этнографов… обхаживали Россию, ища пережитки ведовства и чародейства… Как бы интересно подвести итоги всей проделанной ими работы!

– Но думаете ли вы, – спросил я, – что всё это шло под знаком черной магии? Не говоря уже о том, что ими могло руководить просто желание собрать экзотический материал и поразить им читателя, не исключено, что мы имели здесь дело с белой магией, то есть применением власти над спиритическими силами для добра?

– Из таких-то источников белая магия, как у них? – улыбнулась Софья Димитриевна. – Да и применяя к ним изречение: «По делам их познаете их» – получаешь скорее пессимистический вывод. Один был, пожалуй, среди них, кто знал все до глубины секреты зла, но служил только добру; зато он и был сильнее всех… Белая магия – это религия, сила молитвы, а кто из них тогда, кроме Гумилева, умел и мог молиться? Недаром и вера его была христианская и православная: он знал о «черных богах» и помнил, что бороться с ними надо «нательным крестом», и не искал истицы в темном откровении древней Атлантиды, в отблесках ее старой и страшной культуры на соседних великих материках, в обрядах Анахуака и преданиях туарегов[78].

– Послушать вас, остается порадоваться, что от этого периода у нас ничего не осталось и что он не дал еще худших последствий! – воскликнул я.

– Не могу согласиться ни с тем, ни с другим. Почему ничего не осталось? Разве – среди нас не живут люди того же круга, принимавшие интимное участие в тогдашних радениях и черных мессах? Стоит ли думать, что они не хранят и не развивают дальше эзотерические учения, бывшие в ходу в те дни? А что до последствий… разве не произошло самое худшее из возможного? Разве их упражнения не вызвали из хаоса страшные силы, залившие Россию кровью, потрясающие мир и всюду истребляющие всё светлое, что есть в людях и нациях?

Я замолчал, не находя возражений. С такой точки зрения я никогда еще не смотрел на вещи, и ее странная логичность меня поразила.

– Заметьте еще другое. В истории есть ряд аналогий. Атлантида, по многим легендам, погибла из-за того, что предалась чудовищным культам крови и блуда, и если мы допустим, как считают многие ученые, что кое-что из ее цивилизации продолжало жить у ацтеков и майя, – ее вероучения должны были иметь поистине пугающий характер. Перед Великой Французской революцией высшее общество было охвачено эпидемией волхований и профанаций, кое-что о которых для нас сохранили мемуары современников и архивы судов; по всей Европе проходила зловещая мистическая волна тайных обществ; падению Рима предшествовали Гелиогабал, мистерии Митры и проникновение в быт Империи ряда невероятных восточных религий, подробности которых малоизвестны, но то, что до нас дошло, нередко просто тошнотворно. Перед трагическими взрывами грубой силы, кровопролитием, порабощением, возвратом к варварству, мы нередко находим картины растления духа и плоти, широко распространяющегося по обреченным мечу странам; словно грозные титаны стоят за завесой тумана и ждут, чтобы голос смертного назвал их роковое имя… Буря, крушение очищает атмосферу; нация возрождается, находя новый моральный идеал; но где-то всегда продолжают храниться откровения тех, кто разнуздал нечистые силы…

– Вы думаете, сохранились и на этот раз?

– Не сомневаюсь. И в России, и в эмиграции. Там – вам легче судить, а здесь… вы, наверно, и сами уже кое о чем слышали?

Я понял намек Софьи Димитриевны.

* * *

Почти нет русских парижан, которые бы не слышали краем уха о существовании некоего братства с гностическим учением, о котором никто не знает подробностей. О принадлежности к нему писателей, иерархов, профессоров глухо перешептываются, ничего не решаясь утверждать. О целях и задачах, о путях к их осуществлению молчат вообще.

В начале моего пребывания в Париже мне случилось говорить с литератором, чье имя сплетни ассоциируют с «братством». Беседа постепенно перешла на религиозные вопросы.

– Вы верите в Бога, Рафаил Богданович? – спросил я случайно.

– Как вам сказать… Я верю в великого архитектора вселенной…

Я схватил его испытующий взгляд. Это был пароль; мне осторожно предлагался вопрос, соприкасался ли я в России с неким обществом, с неким учением… о его существовании там я знал, но никогда в него не входил и был принужден промолчать.

* * *

Размышляя об всем этом, я не заметил, как добрался до метро Аббесс. Парижане из числа моих читателей вспомнят бесконечный спуск, начинающийся от входа и ведущий к платформе, где проходят поезда. Хотя станция снабжена лифтами, должен признаться, что я никогда не могу, если судьба забрасывает меня в эти места, противостоять искушению подняться или спуститься пешком. Странное очарование живет для меня в бессчетных ступенях винтовой лестницы, в ее медлительных поворотах, в холодном сером камне, тускло озаренных мерцающей в вышине лампочкой. Словно я переношусь в заколдованный замок, в одно из тех подземелий средневековья, о которых мы в молодости жадно читали в исторических романах.

Этот ход, ведущий, можно подумать, куда-то к центру земли, обычно бывает совершенно пуст; порой нарушат его молчание быстрые каблучки легконогой девушки или шумный бег какого-нибудь подростка, не находящего, куда истратить избыток энергии, а затем снова надолго водворяется тишина; и если изредка мне случается встретить здесь одинокого путника, я гляжу на него с невольной симпатией, угадывая в нем такого же романтического мечтателя, как я.

С таким именно чувством взглянул я на молодого человека, сидевшего на каменной скамейке в нише стены, на площадке, расположенной приблизительно в половине лестницы. Его голова склонялась на грудь, сложенные руки лежали на коленях; он, казалось, заснул или был погружен в глубокую задумчивость. Мой взгляд, скользнув по высокому чистому лбу мыслителя, на который падала темно-каштановая прядь волос, по тонким аристократическим чертам с прямым носом и узкими губами, подметил необычную бледность лица… и за этим последовала мысль, что он сидит как-то очень неподвижно и тихо. Я подошел на шаг ближе, и увидел, что весь левый борт его синего пиджака был покрыт запекшейся кровью, красные капли которой успели застыть на полу у его ног.

Когда я, задыхаясь, после долгих, как мне показалось, поисков, остановил контролера, тот сразу перед моими изумленными глазами превратился в двух, потом в трех, и когда я вернулся обратно, чтобы показать свою страшную находку, меня сопровождала уже целая экскурсия, не менее как из пятерых, неизвестно откуда взявшихся кондукторов и билетеров обоего пола.

Не было и речи о том, чтобы я продолжал свое путешествие. Четверть часа спустя я сидел в ближайшем комиссариате и старался ответить на вопросы, задаваемые мне наперекрест комиссаром и инспектором, подозрения которых, я чувствовал, всё росли и росли.

– Так вы утверждаете, что не были знакомы с этим господином Любомирским? Он, однако, русский, как и вы, – говорил комиссар, бросая в пепельницу догоревшую сигару.

– Не только не был знаком, но и не знал его имени. В Париже живет много тысяч русских эмигрантов, – ответил я.

– Вы журналист? – вернулся в атаку чиновник, смотря в мои бумаги. – Для каких газет вы пишете? Для советских?

Я почувствовал, что теряю терпение.

– Для русских антикоммунистических газет эмиграции, крайне правого направления, сударь; не усматриваю, впрочем, чтобы это имело отношение к делу. Если я вам кажусь подозрительным, я бы попросил вас позвонить инспектору Ле Генну в «Сюрте» – вот номера его служебного и домашнего телефонов. Он, я полагаю, не откажется за меня поручиться.

Переглянувшись со своим помощником, комиссар взял протянутый ему мною листок и пошел в соседнюю комнату разговаривать по телефону. Минут через пять он вернулся с прояснившимся лицом.

– Инспектор Ле Генн сказал, что отвечает за вас как за самого себя; извините мои сомнения, сударь; вы помните, долг службы… Не хочу вас задерживать больше. Но если вам угодно немного подождать, инспектор сказал, что выезжает немедленно и будет здесь через десять минут максимум. Он хотел бы видеть вас и расспросить о подробностях.

Действительно, скоро в комнату быстрыми шагами вошел Ле Генн. Он казался взволнованным, что, при его всегдашней выдержке, было вещью необычной, и стал торопливо расспрашивать комиссара о деталях происшествия.

– On voit d’après ses papiers que la victime s’appelait Georges Lubomirsky, – объяснил тот, заканчивая свой рассказ.

– Prince Georges Lubomirsky[79], – задумчиво поправил Ле Генн и, оборачиваясь ко мне, предложил мне место в своем автомобиле, с тем, чтобы мы могли поговорить по дороге.

Едва машина тронулась, Ле Генн возбужденно сказал мне:

– Самый неприятный случай в моей практике. Молодой человек был у меня на заметке… Не потому, чтобы он был в чем-нибудь виновен, а потому, что я имел основание думать, будто ему грозит опасность. И вот… не уберег… Boed ann ifern![80] – когда Ле Генн ругался по-бретонски, я уже знал, что его недовольство собой и окружающим миром дошло до предела.

– Ma Doue, ma Doue[81], – пробормотал он потом с сокрушением. – Сейчас мы увидим, окончательно ли сегодняшний день для меня несчастный… Я послал моего друга, инспектора Элимберри, в дом убитого; я подозреваю, что весь преступный акт был предпринят с целью завладеть некоторыми документами, находившимися у него на квартире… Но еще есть шанс, что мы поспели вовремя… спасибо вам; если бы вы не сослались в комиссариате на меня, я бы не узнал об этом деле так быстро…

Ле Генн повернул руль, как мне показалось, в нарушение всех правил уличного движения, и машина понеслась стрелой.

В маленьком доме на аньерской набережной, он вбежал по узенькой лестнице во второй этаж так быстро, что я на несколько шагов от него отстал. Я слышал его восклицание еще на пороге открывшейся перед ним двери.

– As-tu réussi, Michel?[82]

Смуглое лицо приземистого баска, которого я уже знал, как одного из ближайших сотрудников Ле Генна, выразило ободряющую улыбку.

– У меня такое впечатление, что все бумаги целы, Шарль. Хотя, если верить хозяйке дома, делались какие-то подозрительные попытки на этот счет… Вот, я думаю, то, что ты ищешь – хотя ты знаешь, я по-русски не понимаю ни слова… но там есть кусочки по-французски…

Элимберри протягивал Ле Генну пачку тонких тетрадок в желтой обложке.

Бретонец вытер влажный лоб.

Через его плечо я оглядел маленькую студенческую комнатку, опрятно и заботливо прибранную. Порядок нарушала только рукопись на столе, прерванная на середине страницы и прикрытая наполовину каким-то толстым фолиантом. По стенам на полках, стояло множество книг, большинство, как я заметил, посвященных русской и французской истории.

– Значит, не всё потеряно, – говорил между тем Ле Генн, – я хочу надеяться, что смерть бедного мальчика по меньшей мере не останется не отомщенной. Мой друг, – обратился он ко мне, – могу я вас попросить прочесть всё это и передать мне завтра на словах резюме? Но это спешно и важно… Если бы вы завтра зашли ко мне на службу? В час дня или полвторого? Большое спасибо, я буду рассчитывать на вас.

* * *

Чем дальше я читал дневник князя Юрия Любомирского, тем более я жалел об этой так рано оборвавшейся жизни. Со страниц его записок его образ вставал чрезвычайно светлым и симпатичным. Видно было, что это был серьезный юноша, сосредоточенно работавший над своим предметом, историей, в Сорбонне, вызывавший большой интерес у своих преподавателей, а в остальном – хороший товарищ, умный, чистый и отзывчивый молодой человек.

Ле Генн не дал мне никаких указаний о том, что мне следовало искать, и мое первое впечатление было то, что в существовании Любомирского не было решительно ничего скрытого, темного или подозрительного. Но позднее мне стало казаться, что я нашел в хаосе записей нужную нить, нашел то, что должно было интересовать Ле Генна.

Вот какие заметки привлекли мое внимание:

«5 декабря. Немножко волнуюсь. Мне предложили сделать исторический доклад на кружке Духовного Возрождения; тема по моему выбору. Заранее известно, что будут присутствовать Владыка Вассиан и профессор Коршунов, может быть, еще и другие тузы. Значит, надо подготовиться хорошо, чтобы было глубоко и научно. А с другой стороны, доклад для молодежи, и поэтому необходимо взять увлекательный сюжет. Всё бы ничего, но мне дают только 10 дней, а тут еще этот зачет по испанской истории! Но я надеюсь, что его удастся отложить.

7 декабря. Говорил с профессором Мартиньи; старый педант уперся, чтобы я сдавал зачет немедленно. Ничего не поделаешь, но как же быть с докладом на кружке?

8 декабря. Решил сделать так. Возьму тему о тамплиерах, это ново для многих; а читать буду целиком по книжке Lizerand «Le dossier du proce’s des templiers»[83], благо я ее недавно читал. Правду сказать, у меня впечатление, что он делает натяжки в пользу храмовников, а факты говорят о другом; но у меня нету времени сейчас говорить свое, а Лизеран – это авторитет. В будущем, может быть, займусь вопросом подробнее.

15 декабря. Доклад оказался настоящим триумфом. Епископ Вассиан меня благодарил и поздравлял, Соломония Максимовна тоже, и многие еще другие. Профессор Коршунов пригласил меня к себе в гости. Про него говорят нехорошие вещи, но я же не девушка и не такой наивный мальчик, чтобы мне было чего бояться. А человек он умный и интересный.

28 декабря. Был у Коршунова. Он меня ужасно хвалил опять за доклад о тамплиерах; он о них, оказывается, очень высокого мнения и считает, что от них пошло много важных движений, культурных и общественных, и что их влияние было благотворным. Так ли? Мне стало казаться, что их влияние, положим, было сильно, но было насквозь темное. Но я почему-то постеснялся сказать профессору. Он приглашал приходить еще.

10 марта. Много читал по вопросу о тамплиерах. Решительно, Лизеран врет. Даже худшие обвинения, выдвигавшиеся против них, ничем не были преувеличены. Позднейшие находки ведь подтвердили практиковавшийся у них культ Бафомета. У них, явно, были и противоестественный разврат, и сатанизм, и всякие изуверства. И, что очень интересно, их орден, мне кажется, не умер, а продолжал подспудно существовать, и совершенно неясно, когда их организация угасла, и угасла ли? Потому что некоторые данные говорят за то, что она и посейчас существует. Говорил с профессором Фонтенаком об этой теме, как о теме для диссертации. Он сперва вроде увлекся, а потом задумался и сказал, что она слишком опасна, вызовет вражду и неприятности, и потому он на нее не согласен. Что за трусость!

15 марта. Был у Коршунова. У меня ощущение, будто я стою на пороге важного открытия. Тут есть тайная и страшная организация с особым эзотерическим учением. Коршунов в ней и хочет меня тоже втянуть. Я делаю вид, будто согласен, потому что хочу распутать всё до конца.

19 марта. Я был прав! Нет больше сомнений. И в кружке кое-кто с этой организацией связан – например, Демьянов. И потом: ряд происшествий в кружках 2-3 года назад связаны с этим. Когда пропала Лиза Сергеева, и ее никогда не нашли… когда Маша Рустамова покончила с собой… и, может быть, когда Василий Левенгоф сошел с ума…

22 марта. Боже мой! Я не думал, что это настолько ужасно. Что предпринять? К кому пойти? В полицию? но они так сильны! вдруг я и там попаду на их человека? Не знаю, как быть.

Позже. Я, кажется, нашел выход. Пойду к епископу Вассиану; он связан с кружками и, наверное, сумеет что-нибудь придумать.

23 марта. Говорил с епископом, но впечатление у меня осталось неприятное. Сперва владыка меня на редкость ласково встретил, но когда я стал рассказывать о своих подозрениях, он помрачнел и настойчиво несколько раз переспросил, уверен ли я, что не ошибаюсь, что мне не почудилось, и т. п. В заключение сказал, чтобы я ждал и ничего от себя не делал; он обо всем позаботится. Но у меня что-то не легче на душе.

27 марта. Делается что-то жуткое. Мне кажется, что за мной следят. На днях, когда я шел с рю Лепик, от Нади, я заметил, что за мной какой-то человек идет по пятам, и так до самого метро. А вчера какие-то два подозрительных незнакомца за мной увязались по мосту Леваллуа-Бекон и потом по набережной… я с очень неприятным чувством ускорил шаги и почти вбежал домой. Или мне это чудится? Но тогда я, верно, начинаю с ума сходить… Решительно, надо что-то предпринять, и не откладывая…»

На этих словах обрывался дневник.

Когда в час дня, как было условлено, я прочел эти выдержки по-французски Ле Генну, он ударил кулаком по столу в своем бюро.

– Проклятие! Ни к чему не прицепишься, никаких доказательств… Видно, главные секреты бедный юноша унес с собой в могилу. Если бы только, – продолжал он, словно говоря сам с собой, – я мог проследить, где их гнездо! Но до сих пор ничего не удается. Однако, если Богу будет угодно, Он пошлет мне ключ к тайне… Ему всё возможно…

* * *

– Что с вами, отец Никанор? Вам нездоровится?

Мне было ужасно досадно, что мой духовный отец, которого я после долгих просьб заманил к себе на обед, почти ничего не ел и, казалось, был где-то далеко, таким рассеянным тоном он поддерживал разговор. Священник погладил бороду и улыбнулся своей чарующей детской улыбкой.

– Нет, ничего, – сказал он, словно встряхнувшись, – у меня было вчера одно приключение, которое меня взволновало, и я не могу вполне о нем позабыть.

– Приключение, батюшка? Какое такое, если это не секрет? Вы мне расскажете?

– Что же, можно рассказать. Поздно вечером меня вызвали по телефону и попросили приехать к умирающему в Монтрейль, подробно указав, как ехать автобусом, а потом дойти пешком. Но я задержался и, не желая опаздывать, нанял такси. Мы приехали в глухое, пустынное место, где при дороге стоит большой дом, на вид полуразваленный и совершенно темный. Я попросил шофера подождать… на стук мне так и не открыли, хотя мне казалось, что я слышу внутри движение, и в одном из окон даже мелькнул на минуту свет. Так и вернулся ни с чем в Париж…

– Что же это означает? – удивился я. – Перепутали, быть может, номер?

– Невозможно. По телефону мне его много раз ясно повторили. Нет, меня это навело на очень нехорошие подозрения… я уже не раз слышал, что тут есть секта сатанистов, которые заманивают священников, чтобы отнять у них Святые Дары и чтобы их подвергнуть всяким издевательствам… Мне тяжело даже подумать, что на свете есть такие люди.

– А какой номер дома, батюшка? – спросил я жадно.

– Что же, и это не секрет. Может быть, мне бы даже следовало предупредить власти, но ведь о чем? Как будто ничего не произошло. Но вы будьте осторожны. Вы ведь уже имели тяжелый опыт…

– Будьте спокойны, отец Никанор.

* * *

– Я замечаю у вас опасную склонность, мой дорогой Ле Генн, – говорил профессор Морэн, подцепляя на вилку кусок сардинки, – вы ищете в душевных болезнях каких-то загадочных явлений, чуть ли, мне порой кажется, не потусторонних влияний. А между тем вся эта область, я не буду говорить проста и ясна, но всё же подчинена единообразным естественным законам, и всё в ней объяснимо и постижимо рассудком. Что бы вы сказали, если бы вам так часто приходилось иметь дело со всеми формами безумия, как мне!

Ле Генн слушал с дружеским видом и с тем вежливым вниманием, с каким мы обычно выслушиваем знакомые и уже ставшие привычными доводы, которые нас решительно ни в чем не убеждают. Лишь последние слова Морэна как будто шевельнули в нем интерес.

– В самом деле, профессор, – сказал он, подливая гостю в рюмку ликер, – у вас бывают такие любопытные случаи! Расскажите мне, что нового за последнее время в вашей практике.

Собравшееся в этот вечер у Ле Генн на небольшое общество разбилось на группы, поглощенные каждая своим разговором, и двое мужчин свободно могли продолжать завязавшуюся беседу.

– Вот эпизод в вашем стиле, – улыбнулся психиатр, польщенный просьбой хозяина. – У меня находится сейчас в клинике девятнадцатилетняя девушка из состоятельной семьи, помешавшаяся на занятиях оккультизмом, или точнее сказать, сатанизмом. Вообразите, что она забрала себе в голову, будто 19-го октября должно состояться в Париже явление Люцифера in persona. Причем часть времени она проводит в угнетенном состоянии, плача, что от этого погибнет весь мир и все его обитатели, а другую страстно умоляет меня отпустить ее на этот день на свободу. Самое пикантное во всей истории, это довод, который она приводит: что она является избранной и мистически подготовленной невестой Князя Тьмы, с которой тот должен в этот день соединиться!

К разочарованию врача, Ле Генн не засмеялся. Его быстрые серые глаза были прикованы к календарю на стене: 10 октября:

– Вы давно уже приглашали меня, мой друг, – сказал он после минутного раздумья, – когда-нибудь навестить ваше учреждение. Как вы думаете, если бы завтра? Ну хорошо, тогда послезавтра.

* * *

– Почему вы делаете вид, что так серьезно со мной разговариваете? – спросила Женевьева. – Ведь вы же знаете, что я сумасшедшая.

Ле Генн не мог не подумать, что белый халат выгодно подчеркивал красоту ее матово смуглого лица, бурной густой шевелюры и огромных глаз, в глубине которых горел неугасимый огонь страдания и отчаяния.

Инспектор улыбнулся располагающей улыбкой.

– Не только я не знаю ничего подобного, мадемуазель, но я определенно знаю совершенно обратное. Вы здесь на короткий срок, – который можно даже заранее точно определить, – из-за легкого функционального расстройства нервной системы; а это совершенно то же самое, как если бы у вас была нарушена работа кишечника или печени. И ваш случай тем более не представляет собой ничего угрожающего, что мы ясно знаем причину и что речь не идет ни о тяжелой наследственности, ни о каком-либо органическом повреждении, а всего-навсего о злоупотреблении наркотиками. С этим, на нынешнем уровне науки, можно покончить в два-три месяца.

– Всякое лечение бесполезно. Как только я смогу, я буду продолжать.

– Вылечить пациента можно и без участия его воли, это чисто терапевтический процесс. Но я решительно не понимаю, мадемуазель, как вы можете желать того, что наносит вам вред и ведет вас к физическим и моральным страданиям, может привести даже к гибели, в здешнем мире и в будущем.

– Есть наслаждения настолько жгучие, настолько бездонные и неслыханные, что ради них не жалко никакой жертвы, – отозвалась девушка, точно в бреду, и странная судорога сладострастия исказила на миг ее черты, – а потом, когда знаешь, что всё потеряно, что завтра нет… остается один путь, сгореть скорее в опьянении…

Ле Генн мягко покачал головой.

– Вы еще так молоды, мадемуазель, что вам не известно, что настоящее, единственно ценное человеческое счастье никогда не бывает заключено в бурных наслаждениях. Оно всегда тихо и ясно; никто не может найти счастья в другом, кроме любви к людям, в своем и узком кругу семьи и друзей, в более ли широком всех ближних. Тот, кто от него отказывается, никогда не совершит выгодной сделки. Простите меня, что я говорю с вами менторским тоном, как отец или учитель; мои годы не дают мне на это права, но моя профессия отводит мне тяжелый долг судить и наказывать таких же людей, как я. Мне приходится видеть много страдания… понимать его и даже иногда облегчать. Поверьте мне, прошу вас, что я вам всё это говорю только по искреннему чувству симпатии и желания помочь, и не обижайтесь на меня.

Женевьева молчала, понурив голову и скрыв глаза под стрелами черных ресниц. После минутной паузы бретонец продолжал:

– Мне кажется, говоря о гибели и отчаянии, вы имеете в виду вещи куда более важные, чем привычка к кокаину, от которой, клянусь вам честью, врачи этой клиники могут вас навсегда освободить за пару месяцев. И опять-таки позвольте вам сказать откровенно мою мысль… Мы, в полиции, люди часто довольно грубые и не на очень высоком культурном уровне. Но даже и мы, если нам случается иметь дело с молодой девушкой, поддавшейся вредному влиянию среды, всегда поймем, что наша обязанность постараться ей помочь, а не толкать ее в бездну… Неужели же вы думаете, что Бог, Который бесконечно мудрее и милостивее любого человека, может сердиться на бедного заблудившегося ребенка? Если вы только к Нему обратитесь с просьбой…

На поднявшемся к нему бледном лице Женевьевы читалась острая боль.

– Не говорите мне о Боге. В моей семье все атеисты, и я никогда не следовала никакой религии, не ходила в церковь… всё это мне чуждо…

– Но теперь вы верите в Бога, мадемуазель, – хотя инспектор говорил тихо и мягко, его слова упали тяжело, словно удар молота, – потому что вы верите в Диавола! Пути Господни неисповедимы…

– Даже если бы я захотела… – Женевьева запиналась теперь с робостью маленькой девочки, – ведь все эти люди… духовенство… они так фанатичны и нетерпимы… И разве я могу рассказать то, что у меня на совести? Нет, никогда!

Ле Генн улыбнулся еще ободрительнее и ласковее, чем раньше.

– Заверяю вас, у вас совсем ложное представление о священниках. И потом, вы вовсе не обязаны немедленно же исповедоваться. Если бы вы мне только разрешили… я бы пришел другой раз с моим личным другом, отцом Франсуа де Росмадеком из кармелитского ордена. Это милейший человек, сама деликатность и доброта. Мы поговорим вместе, как равные, о всех вопросах, которые вас смущают, в области религии и повседневной жизни. Вы ничего не имели бы против?

Девушка сделала безвольный жест рукой.

– Не сейчас… Может быть, когда-нибудь позже… Много позже… Но, скажите, – ее лицо вдруг озарилось неожиданной застенчивой улыбкой, – вы еще придете меня повидать? Не знаю почему, вы принесли мне облегчение; не вашими словами, но вашим сочувствием…

Ле Генн поспешно отозвался, предупредительно и сердечно.

– Само собою, если вы мне не запретите, я буду навещать вас не реже раза в неделю, пока вы тут. И, я хотел вам сказать, если этот старый ворчун Морэн вздумает вас чем-нибудь утеснять, то не пугайтесь, а только пожалуйтесь мне. Мы с ним давние приятели, и я знаю способ держать его в руках.

Женевьева не смогла удержаться от тихого мелодического смеха, звук которого продолжал стоять в ушах Ле Генна до самого автобуса, вызывая на его губах счастливую улыбку. У него было впечатление, что он неплохо выполнил свою миссию.

* * *

Холодный как снег косой дождь бил в лицо словно плетью и безжалостно хлестал безлюдную дорогу и бурую траву, тянувшуюся по сторонам пустырей. Сквозь влажную пелену я различил железную решетку и за ней большой безобразный дом, похожий на спичечную коробку, поставленную на ребро. По бокам искривленные деревья будто с угрозой поднимали к небу свои лишенные листьев сучья. Среди черных прутьев кустарника терялись узкие тропинки, превратившиеся в небольшие ручейки.

Прижавшись к воротам, я долго смотрел внутрь недоверчивым взглядом, потом обошел вокруг дома, выбрал место поудобнее, и перелез через забор. Тяжелая дверь над невысоким крыльцом была заперта, и массивные стены из серого камня, казавшиеся сплошной ледяной глыбой, такой мороз исходил от них при прикосновении, не представляли никаких отверстий. Высоко над землей виднелись два ряда окон, наглухо закрытых ставнями. Здание, представлялось мне, поворачивало к посетителю сумрачное, враждебное лицо с полуопущенными веками и сжатыми зубами, ощетинившееся подозрением и лукавой ненавистью.

Однако в конце концов я заметил небольшую наружную лесенку, карабкавшуюся почти под крышу. Ее вход был защищен железной калиткой, но я без труда перекинул тело через металлические перила и ступил на ветхие каменные ступеньки, которые издавали под ногами жалобные звуки, наводившие на опасение, что они с минуты на минуту рухнут под моим весом.

Взобравшись наверх, я толкнул низенькую деревянную дверцу, и у меня даже дыхание захватило, когда она неожиданно поддалась. Я очутился на хорах, окружавших продолговатую высокую залу, заполнявшую собой оба этажа здания. Впрочем, я убедился, что галерея невдалеке прерывалась: часть ее была разрушена. Склонившись над перилами, я жадно смотрел вниз, куда отсюда не было никакой возможности проникнуть – я имел странную глупость не захватить с собой веревки.

Там всё тонуло во мраке. Мне чудилось, что я разобрал в одном конце нечто вроде алтаря, к которому вели широкие ступени. И вот в углу, неверный луч света, пробившийся сквозь щели ставен, как будто вырывал из тьмы бархатную занавесь, вероятно прикрывавшую вход в другую комнату.

Я не видел почти ничего; я ничего не слышал в царящем окрест гробовом молчании; я даже не ощущал никакого запаха, кроме еле заметной затхлости стоящего пустым помещения. Но что-то похожее на запах веяло на меня со всех сторон, доносилось снизу, отражалось о стены и потолок. Я явственно чувствовал, что это – скверное место… Я слышал дыхание зла… И внутренний голос говорил мне, что с каждым моментом, пока я здесь остаюсь, в мои легкие и поры проникает тлетворный дух, ядовитые и непреодолимые, гибельные для смертного миазмы…

Уф, как было приятно вновь очутиться по ту сторону забора, на пустынной дороге в Париж! Во Франции, всем известно, кафе и бистро на каждом шагу. Как же бы его не было около столь важного стратегического пункта, как остановка автобуса? Оно так и называлось: «A l’arrêt de l’autobus»[84]. В слабо освещенной большой комнате старик-крестьянин сидел над стаканом белого вина, молодой парень, по виду шофер, пил у стойки аперитив. Я заказал себе кофе и уронил, в надежде завязать беседу:

– Что за погода!

– Да, зимой тут невесело, сударь, – охотно отозвался хозяин, толстый краснолицый мужчина, – другое дело летом, когда всё вокруг в зелени…

– Мне-то всё равно, – поддержал я нить разговора, – я приезжал из Парижа навестить знакомых, на каких-нибудь два часа. А вот тем, кто остается здесь постоянно… Если, например, жить в том доме на пустыре, с километр направо от вас, воображаю, какая тоска в холодные месяцы!

– Да там никто и не живет, – по лицу кабатчика словно прошла тень, – так только землю зря занимают…

– Нехорошее это место, – вмешался в разговор старик, – весь околоток нам портит.

– Неужели дом стоит пустым? – удивился я. – В нынешнее-то время, когда квартиры так дороги! Кто же владелец?

– А это целая история, сударь. Вот пусть Эжен вам расскажет, – хозяин кивнул на крестьянина, – он здешний старожил.

Старик польщенно покачал головой.

– И то сказать, помню еще те годы, как им владел Лемаршан… Богатейший человек был, сударь! Какие пиры закатывал! И кто к нему только не приезжал из Парижа; говорят, бывали министры, иностранные принцы… И будто выделывали всякое совсем неподобное: такие оргии устраивали, что других бы за это засадили. Потому он и любил это место, что на пустыре, – а тогда тут куда глуше было; и никаких автобусов, конечно, не ходило. Ну, а как Лемаршан умер, он будто бы завещал дом какому-то философскому обществу… Что это за общество, одному Господу Богу известно. Стоит дом пустой, а иной раз, почти всегда к ночи, съезжаются шикарные господа из Парижа, и тогда в нем до рассвета горит яркий свет, слышен шум… а потом все исчезают, и опять на месяцы ни души.

– Умеют поразвлечься эти типы, а? – ввернул шофер. – Наверное, привозят с собой девочек первого сорта, каких мы и не видим?

Старик снова покачал головой, на этот раз неодобрительно.

– Нет, насчет девочек ничего не видал. Кажется, еще хуже. У таких людей вкус не тот, что у нашего брата. Им подавай что-нибудь особенное.

– Ах, прохвосты! – воскликнул шофер то ли с изумлением, то ли с восхищением.

Но в этот момент под окнами трактира показался ярко освещенный автобус; я поспешно заплатил и вышел.

* * *

– Две координаты скрестились, – сказал мне Ле Генн, – мы знаем место и знаем время. Остается действовать! – его лицо со сжатыми челюстями выражало непреклонную решимость.

Мы оставили автомобиль в небольшом гараже и сделали километра два пешком.

– Я не знаю, отдаешь ли ты себе отчет в серьезности борьбы, в которую ввязываешься? – говорил в дороге профессор Керестели Ле Генну, – серьезности в двух отношениях. С одной стороны, – ты можешь наткнуться на оппозицию столь важных лиц, на такие закулисные влияния, что вся твоя карьера и даже твой теперешний служебный пост могут оказаться в опасности…

– Будь покоен, старина, все эти соображения никак не могут помешать мне выполнить мой долг и ковырнуть основательно палкой в этом грязном муравейнике, – мрачно бросил инспектор, надвигая шляпу на глаза, чтобы не сорвал резкий ветер.

– С другой, – непоколебимо продолжал венгр, – мы идем сейчас против оккультных сил на самой их вершине; нам предстоит через полчаса или час встретиться с людьми, по уму и знаниям составляющими штаб парижского сатанизма; и это – страшные люди, люди большой мощи и твердой воли ко злу.

– Этот дом? – спросил меня Ле Генн.

Я кивнул, и показал место, где, на мой взгляд, было удобнее перебраться через забор.

* * *

Густые волны своеобразного дурманящего и возбуждающего аромата стлались над залом, затуманивая свет многочисленных свеч, едва рассеивавших мглу обширного помещения… аромата столь странного, что я не мог сказать, приятен он или нет, ибо в нем перемешивалось сладкое благоухание с оттенками мешающего дышать зловония… К моему удивлению, теснившаяся внизу толпа состояла из одних мужчин… правда, в ней, наряду с почтенными стариками в великолепных костюмах, виднелись молодые люди, в красоте которых было для меня нечто омерзительное и навевающее гадливость.

Жуть охватила меня, когда я узнал в председателе профессора Коршунова, одного из столпов русской колонии в Париже, а в первых рядах публики заметил седую пушистую бороду и почтенное брюшко епископа Вассиана Культяева… Тихим, изумленным шепотом Ле Генн назвал мне и Керестели имена нескольких видных лиц, французов и иностранцев, из числа присутствовавших…

То, что делалось в зале, было отвратительной пародией на христианское богослужение; читались пугающие и запуганные гностические символы веры, произносились кощунственные моления Дьяволу и злым духам, и в кошмарном коротком слове, во время которого у самого их председателя дыхание перехватило от волнения, он напомнил верным о величии нынешнего дня, когда должно свершиться, наконец, их многолетнее упование.

Чувствовалось, что обряд близится к своей кульминационной точке; всё большее возбуждение охватило зал. Жрец покинул возвышение и смешался с молящимися.

Вдруг все как один опустились на четвереньки и стали хрюкать, как свиньи… Это не смешно. Я видел, как Керестели поднял руку ко рту и впился в нее зубами, чтобы удержать рвущийся из горла крик ужаса; видел, как Ле Генн, бледный как смерть, забыв об осторожности, перевесился через перила, вцепившись в них руками.

Какое-то облако сгущалось над алтарем, серое, бесформенное… в центре его клубилось что-то черное, словно спутанные щупальца спрута… и из них постепенно образовывалась непередаваемая фигура, в контурах которой угадывались смутные, гротескно искаженные человеческие очертания…

Многим ли приходилось видеть молнию в нескольких шагах перед собой? Ее ослепительное пламя прорезало колеблющийся густой воздух, полный нечистых испарений, и резкий, свежий запах озона ударил по моим ноздрям… при звуке грома, ужасном, как рычание целого сонма львов, но величественном как грозная мелодия, я видел на миг сотню бледных лиц, оторвавшихся от пола… затем все свечи погасли от дуновения ветра, и в полной тьме стало слышно, как всё стремительнее катится с потолка лавина тяжелых камней… дикие, нечеловеческие крики и стоны слились в адский концерт… В моей памяти мелькнуло: «И будет тьма и скрежет зубовный»…

Один за другим мы вихрем слетели с лесенки, от которой под нашими ногами отделялись ступеньки, и, преследуемые диким воем, несшимся за нами по пятам, кинулись бежать изо всех сил… Но прежде чем мы успели достигнуть забора, Ле Генн вдруг споткнулся, поднял руку к груди и упал лицом в землю.

– Шарль! – вырвалось у Керестели. По звуку его голоса я понял впервые, какая глубокая дружба связывала этих двух людей. Прежде чем я успел пошевелиться, профессор держал уже голову Ле Генна у себя на коленях; он быстро расстегнул ему ворот – мелькнул на мгновение, золотой крестик – положил руку на сердце. Прошла минута, и венгр с облегчением поднял голову.

– Ничего, он сейчас придет в себя. Боже мой! Что бы я сказал этой славной Аннаик, которая так трогательно угощает меня каждый раз всякими бретонскими лакомствами…

Мы были настолько поглощены заботой о друге, что стоявший кругом грохот сорвавшегося с цепей хаоса перестал доходить до нашего сознания. Лишь теперь мы повернули глаза туда, где стоял дом… и нам представилась бесформенная высокая груда щебня.

* * *

Я имел некоторое представление о том, что Франция, внешне кажущаяся страной совершенной анархии и ничем не ограниченной свободы, в действительности управляется железной рукой, и что администрация и полиция могут в ней сделать почти всё, что угодно. Тем не менее, меня поразило, что такой скандал можно было задушить, и притом настолько полным образом. Ни слова в прессе… молчание во всех официальных кругах… быстрая, эффективная замена всех исчезнувших со сцены персонажей… Появились только мелкие заметки о том, что в Монтрейле обрушился старый, много лет пустовавший дом… и несколько приличных, почтительных некрологов во французской и русской печати о внезапно скончавшихся деятелях в области политики, искусства и науки. Об обстоятельствах их кончины упоминалось весьма неясно и глухо…

Несколько дней меня удивляло, что жизнь продолжается, как ни в чем не бывало, после того, что я видел своими глазами… Затем меня поглотили прежние повседневные интересы, заботы, мелкие печали и радости. И то сказать – это была не первая странная история, с которой мне привелось столкнуться.

Во мраке ночи

Il a dans la nuit juste avant le petit jour, une heure ou ceux qui ne dorment pas sont touchés par une main venant de quelque région qui pourrait être la demeure des anges du Seigneur ou des anges du Malin.

Jacques Gorbof, «Madamme Sophie»[85]

Летние сумерки тихо опускаются на бульвар Мадлен, но жизнь здесь на замедляет своего темпа. Ярко освещенные кафе полны народу, публика теснится у входов в кинематографы, и сплошная людская волна катится по тротуару, тогда как в центре бульвара бесшумно и стремительно проносятся автомобили.

Займемся одной из парочек среди этой веселой толпы. Они идут рука об руку, углубленные в разговор, и, хотя оба высокого роста, мужчина всё же принужден склонять свою густую светлую шевелюру к иссиня черной прическе своей спутницы.

Ему и ей лет по тридцать; но мужчина, на деле, может быть, старший из двоих, кажется намного моложе своего возраста благодаря открытому простодушному выражению его лица; особенно в минуты, когда его смягчает почти детская улыбка.

Впрочем, сейчас он не улыбается. Ему не до того. Его черты выражают волнение и напряжение, и в тихом голосе слышна сдерживаемая страсть:

– Моя дорогая Вивиана, неужели так должно продолжаться? Вот уже три месяца прошло с нашей первой встречи, и я до сих пор не знаю, где вы живете, не знаю вашей фамилии, не знаю, есть ли у вас семья… Смешно! Мне известны ваши взгляды на литературу, живопись, даже философию, известно, какие музеи и театры вы предпочитаете, но самое главное, то, что мне важнее всего, покрыто тьмою… Почему, о почему, вы не хотите быть со мною откровенны? Что за тайна есть в вашей жизни?

Темные глаза вспыхивают из-под длинных черных ресниц, и по ярким чувственным губам пробегает загадочная усмешка.

– Хорошо, Бертран, я не буду вас больше мучить…

Жестом змеиной грации ручка в черной перчатке подает сигнал проезжающему такси.

* * *

Мужчина поставил пустую рюмку из-под ликера на круглый лакированный столик, рядом с недопитой чашкой кофе, от которого струится еще ароматный дымок, и его рука, словно движимая непреодолимой силой, уверенно обняла женщину, сидевшую рядом с ним на диване, в углу небольшого роскошного салона.

Но она оборвала поцелуй в самом начале и решительно вырвалась из его объятий.

– Нет, подождите немного… Сперва я хочу вам кое-что показать…

Он глубоко вздохнул, шутливо подчеркивая свое разочарование, откинулся глубже назад и небрежным движением взял из коробки на столе длинную тонкую папиросу, не без любопытства следя взглядом за Вивианой, скользнувшей к противоположной стене комнаты.

Гибкая фигура в темном шелковом платье на мгновение остановилась перед изящным секретером… щелкнув, открылся ящик…

Когда она обернулась, в ее руке сверкнула под электрической лампой вороненая сталь револьвера.

– Довольно играть комедию, инспектор Ле Генн. Неужели вы могли рассчитывать, подлый шпик, прельстить меня вашими приемами жандарма третьего класса? Вы годны, самое большее, чтобы соблазнять субреток где-нибудь у вас в Конкарно или Плоэрмеле! Нет, не снимайте левой руки с колен! Я хорошо заметила, в каком кармане лежит ваш револьвер.

Физиономия Ле Генна ничем не выпала волнения. Медленно и бесстрастно он выпустил дым, и, казалось, с интересом следил за его клубами, поднимавшимися к потолку. А женщина говорила, стремительно, горячо, словно боясь, что не успеет высказать всё, что нужно.

– Как я ненавижу вас и всех вам подобных! С вашей узкой мелкобуржуазной моралью, с вашей тупостью деревенского кюрэ, с вашими замашками средневекового инквизитора. Это вы, вы довели до самоубийства Жюля Фернандо… ваше ли дело было копаться в личной жизни писателя, которого всё его поколение чтило как учителя жизни, как великого мастера красоты и мудрости? Это из-за вас выслали из Франции Рихарда Бергера, ученого, которому вы не достойны расшнуровывать ботинки, открытия которого ваш куцый умишко не в силах даже схватить… человека, дальше проникшего в тайны потустороннего, чем кто-либо из живущих… А Полихрониадес?

Инспектор отвел ото рта папиросу, и пробормотал вялым тоном пресыщенного сноба:

– Моя дорогая… Вы могли заметить, что ваши женские чары на меня действуют слабо. И если я был принужден разыгрывать пылкого влюбленного – что делать! Такое собачье ремесло… Но, ради всего святого не читайте мне лекции об относительности общепринятой морали. Это уже чересчур усыпительно… Заметьте, что и Бодлера, и Уайльда я читал, еще когда учился в лицее.

Вивиана вздрогнула, как от удара хлыста, и даже оружие поколебалось в ее поднятой руке.

– Это не лекция, Шарль Ле Генн! Это суд… И он не продлится долго. Сейчас вы заплатите за все мерзости…

Ле Генн сидел всё время развалившись, в ленивой, отдыхающей позе. Трудно было уловить моментальное подготовительное движение его левого колена; в ту же секунду оно разогнулось и кинуло его тело вперед броском, похожим на фехтовальный выпад… Сухой, негромкий щелчок выстрела прозвучал у него над головой, и стекло разбитой картины прозвенело за спиною… Со свистом прорезав воздух, ребро его ладони достигло снизу подбородка очаровательной Вивианы ударом, от которого у той ноги мгновенно подкосились, и она упала на пол, как куль белья, и застыла инертной грудой.

Распрямившись, бретонец тяжело перевел дух. Только ожог напомнил ему о папиросе, которую он продолжал сжимать в пальцах, и он швырнул ее прямо на восточный ковер.

Оторвав шнурок от толстой портьеры из красного бархата, Ле Генн связал бесчувственной женщине руки за спиной; потом, поколебавшись минуту, связал и ноги.

Только после этого он направился к телефону и слегка дрожащими пальцами набрал нужный номер.

– Позовите к аппарату инспектора Элимберри, прошу вас… Мишель? Приезжай немедленно ко мне – 3, Вилла Сент-Онорэ д’Эйло… Захвати из наших ребят, кто свободен… Да, не меньше, чем троих… И – не заставляй себя ждать…

* * *

Проще всего было бы остаться тут же, в салоне. На этом самом диване, откуда он мог держать в поле зрения тело женщины, лежащей на полу.

Но профессиональное любопытство, к которому примешивалось какое-то подсознательное томление, гнало сыщика произвести осмотр квартиры. И, в конце концов, не в силах удержаться, он распахнул дверь комнаты и отправился на исследование.

Несколько комнат не вызвали у него особого интереса. Лишь на некоторых картинах его глаза задержались подольше, да корешки книг привлекли его внимание и заставили его кивнуть головой, будто в подтверждение собственным мыслям.

Зато когда его шаги привели его к продолговатому помещению в конце коридорчика, где не было электрического света, и где он, пользуясь карманным фонариком, нашел и зажег свечи в больших канделябрах, он повел плечами, словно в ознобе, и нервно запустил пальцы в густые волосы.

Часовня? Молельня? Да, это, несомненно, алтарь… Ле Генн принудил себя отдернуть занавеску и увидел в нише в стене пугающее изваяние из черного камня… Свечи черного воска горели ровно, и их пламя устремилось вверх, как лезвия кинжалов, над золотом и чернью массивных подсвечников.

Ему хотелось уйти… Но нет… Он сел, подавляя кричавшую внутри его сердца брезгливость, на скамью у стены, и стал внимательно вглядываться в окружающую обстановку… Комната без окон, с единственной дверью, с черными полированными стенами… Что это за пятно на паркете около алтаря? И почему словно чей-то голос говорит ему издали, словно какая-то тайна старается проникнуть ему в душу?

Усилием воли инспектор сконцентрировал внимание и напряженно ждал; он чувствовал, что сейчас найдет ключ к загадке…

Тогда в его ушах откуда-то издалека прозвучал детский плач… плач маленького ребенка, вдруг захлебнувшийся и замолкший. Галлюцинация? Вот другой голос… лепет протестующего и жалующегося мальчика трех-четырех лет, в котором он мог разобрать отдельные слова… и страшное хрипение, так и ударившее по нервам слушателя. Что это? Звук тяжелых капель, падающих на пол…

– Святой Геноле! Матерь Божия Фольгоэтская! Святая Анна, покровительница Бретани! – липкий пот ручьями заливал лоб сыщика, он чувствовал, что его волосы склеились, и сердце в груди у него сжималось в нестерпимых спазмах.

Громкий, повелительный стук в двери долетел со стороны коридора…

– Что это ты, Шарль? На тебе лица нет! – спросил инспектор Элимберри, за плечами которого на площадке лестницы виднелись дюжие фигуры двух полицейских. В его тоне звучала дружеская ирония, сменившаяся заботливым беспокойством, когда он вгляделся в белую как полотно физиономию своего коллеги.

Пошатываясь, Ле Генн ввел всех троих в салон, и подойдя к столику, налил себе полную чашку ликеру, которую проглотил залпом.

Обернувшись, он встретился глазами с глядевшими на него с полу огненными ненавидящими глазами женщины.

Он понял ритуальное проклятие, которое она шептала.

Что сказать в ответ?

– Мадам… – начал инспектор и остановился. Он вдруг вспомнил, что у него в кармане лежит платок, и жадно прижал тонкий кусок батиста к глазам, корням волос… платок сделался совершенно мокрым… – Мадам, во Франции редко гильотинируют женщин. Но я лично приложу к этому все усилия, и я от души надеюсь, что для вас будет сделано исключение.

Одержимый

О, не знай сих страшных снов.

Ты, моя Светлана!

В. А. Жуковский

– Марина, ради Бога, не наклоняйтесь так через перила! Прошу вас…

Тонкая фигура девушки, казалось, парила в воздухе, пронизанная теплыми золотыми лучами жадно целующего ее солнца. Только черная черточка перил отделяла ее от бесконечного простора, за которым вдали открывался горизонт крыш Парижа, труб, просветов дворов, полосок улиц, видных с высоты шестого этажа. Каждый раз, как она перегибалась вперед, чтобы взглянуть на проходящую под ногами узкую улицу, где ползали машины и пешеходы, сердце так и падало у меня в груди. Ничего на свете мне так не хотелось, как подойти и взять ее за руку, – лишь тогда я почувствовал бы себя спокойнее. Но, кусая губы, я остановился у стола в глубине большой, почти роскошной комнаты.

Мне было страшно, что Марина, с той детской грацией, которая кружила мне голову, начнет отбиваться, перевесится еще больше вперед и… Нет, мне про это нестерпимо было и думать…

И кроме того, всегда, когда мне случалось, как сейчас, оставаться с ней наедине, мной овладевала непонятная и непреодолимая робость. Боязнь ее обидеть, боязнь, что она припишет мне дурную мысль, странное. преклонение перед нею, как перед идеалом, к которому я недостоин даже приблизиться, делали меня в такие минуты совершенным трусом. И между тем, в какое бездонное блаженство бросало меня случайное прикосновение ее плеча к моему или беглая теплота ее ладони в моей! Эти невозвратимые мгновения подле нее – мой потерянный рай – было лучшее, что судьба мне подарила за всю мою жизнь…

Я мог стократно повторять себе, что мое волнение бессмысленно; я здесь считанные часы, а без меня сколько времени она проводит на балконе? Уже и так я столько раз принимался говорить ее папе и маме, чтобы они лучше берегли дочь, что они теперь, если я вновь пытался навести разговор на ту же тему, смотрели на меня, как на маньяка, и круто меняли сюжет беседы. Марина, конечно, и им была дорога; но чувствовать с такой остротой и болью может лишь тот, кто любит больше жизни, для кого всё на свете сливается в одном существе, бесконечно, беспредельно драгоценном и милом…

Девушка еще больше переваливалась за перила, от чего у меня сердце сжалось и комком скатилось куда-то в пропасть, и ее белая ручка порхнула, как голубок, посылая привет кому-то внизу.

– А знаете, кто к нам идет? – бросила она мне через плечо лукавую улыбку. – Лад!

При виде того, как мое лицо сразу потемнело, словно покрывшись грозовой тучей, ей, наверное, стало меня жалко. Порхнув с балкона через подоконник на пол, в комнату, она пропела:

C’est très mal d’être jaloux![86]

И ее тонкие пальчики легли на мой локоть. В другое время я почувствовал бы себя безмерно счастливым, но сейчас… мое настроение было безнадежно испорчено.

Я думал, что промолчу, но неожиданно для меня слова, которых я не собирался произносить, сами поднялись мне на уста:

– Мариночка, мой цветочек! Каждый миг я готов отдать за вас жизнь и спасение души… Моя любовь к вам всегда была любовью без надежды, и я ничего не мог бы сказать против человека, который любил бы вас так, как я? Но Лад… Разве он способен любить кого-либо, кроме самого себя, кроме своих удовольствий? Он весь полон мрака, к которому вам нехорошо даже прикасаться. Если бы…

Звонок у дверей прервал меня на полуфразе.

* * *

Что нужно в Париже для того, чтобы называться поэтом? Писать стихи, по мере возможности, хорошие – наивно скажет иной читатель. Отнюдь нет! Куда важнее отпустить достаточной длины лохмы и, непременно, бороду, и пьянствовать в тех же кабаках, где пьют общепризнанные мэтры эмигрантского Парнаса, – при известной ловкости, можно даже пить за их счет.

Пикантной деталью мне представлялось всегда то, что основная масса этой богемы, предающейся юному безудержному разгулу, состоит из людей, давно переваливших самое меньшее за пятьдесят. Поэт Лад был, впрочем, моим ровесником; но во всем остальном прекрасно подходил к среде «Ротонды» и других литературных кафе, самые названия которых мне неизвестны.

Впрочем, если было что замечательное в Арсении Ладе – в миру его звали, собственно, Афанасий Алексеевич Ладошкин, но он избрал себе более звучный литературный псевдоним, которым мы и будем пользоваться – то отнюдь не его бледные декадентские стихи, появлявшиеся время от времени в солидаристском журнале, а его действительно феноменальное женолюбие.

– У меня сейчас пять любовниц, – поведал он мне однажды, – и мне ужасно сложно успевать их всех видеть, не говоря уже об иных затруднениях.

– Зачем же вам это нужно? – спросил я, пожав плечами.

Лад задумчиво поднял глаза к потолку.

– А я и сам не знаю! – сказал он искренне.

Предвижу, что многие из читателей увидят во всем этом только забавное, а то и завидное молодечество.

Но проказы Лада носили, в моих глазах, явно предосудительный характер. Не несли ли они повсюду по его следам боль и страдания? Там разошлись из-за него муж с женой; тут брошенная им девушка покончила с собой; дальше мать и дочь поссорились по его милости и наговорили друг другу жестоких слов, которых они уже не смогут забыть за всю остальную жизнь…

Нет, уж Бог с ними, с удовольствиями, которые покупаются такой ценой!

И мало этого: словно сама судьба грозно шла по пятам Любовей поэта Лада. По меньшей мере, трое из его бывших любовниц были найдены зверски убитыми при загадочных обстоятельствах… Замечали ли вы, что дон Жуаны, популярные среди женщин, почти всегда пользуются в мужском кругу общим презрением? Дело тут, вероятно, не только в том, что средний, нормальный мужчина, у которого обычно есть жена, дочь или сестра, испытывает при виде неотразимого ловеласа чувство, какое он мог бы испытать, увидев буйно помешанного, вооруженного топором и выпущенного на людную улицу…

Есть еще и другое. Обыкновенный человек, интерес которого в жизни состоит в том, чтобы своей работой обеспечить свою семью, затем в самой этой его работе и, наконец, в каких-то дорогих для него политических или религиозных идеях, не может подавить в себе гадливости перед двуногим самцом, живущим только для наслаждения и смотрящим на всех проходящих мимо него женщин глазами охотника, глядящего на добычу… «Да он только об этом и думает? – говорит себе заурядный мужчина, когда ему попадается этакий блистательный homme à femmes[87]. – До чего же он все-таки пуст!»

Такова, должен признаться, была и моя гамма чувств перед лицом великолепного образца богемы, каким являлся Лад. Но, может быть, лучше всего будет рассказать по порядку, как я с ним встретился. Случилось это в сырой и холодный зимний вечер, в гостях у одного нового эмигранта, который был не в пример прочим русским, человеком эгоистичным и прижимистым.

Молодой человек моих лет, с которым я только познакомился и который рассказал о себе, что он тоже новый эмигрант, и даже мой земляк, ленинградец, а по профессии писатель, задумчиво сказал, когда мы готовились уже распрощаться и разойтись, что ему, собственно говоря, негде ночевать.

– Да пойдемте ко мне, – предложил я, – а завтра посмотрим, как найти выход из положения.

Ладошкин прожил у меня не одну ночь, а с полгода. И если я был принужден после этого срока его деликатно выгнать, то, в конце концов, что же мне и оставалось делать, когда он, к возмущению всего моего отеля, завел моду приводить к себе на ночь своих любовниц или пьяных собутыльников его артистических оргий?

Мы сохранили, однако, и после этого приятельские отношения и нередко встречались, хотя разница во всех наших взглядах и привычках была огромна. Даже в нашем отношении к спиртным напиткам. Я почти не пью вообще; но – таков уж склад моего организма – в случаях, когда отказываться мне кажется неудобным или мне приходит такая фантазия, могу выпить невероятно много, совершенно не хмелея и сохраняя абсолютную ясность сознания. Лад, наоборот, пил много и имел свойство пьянеть от одной рюмки водки или с одного стакана вина, от чего его язык сразу развязывался. В такие моменты он бывал иногда интересным собеседником.

Как-то раз мы сидели вечером у меня в комнате за бутылкой вина, которую я поставил, чтобы его удержать, так как мне скучно было остаться одному. Не помню уж как, но разговор зашел о любви, и Лад предложил мне определить это слово.

– Это такое чувство, – сказал я медленно, ища выражений, – когда хочется всё отдать, ничего не требуя взамен. Это такая бесконечная нежность, когда женщину, как ребенка, хочется держать на руках у сердца, чтобы ее никакая печаль и забота не коснулась, – пусть уж они лучше падают на тебя! Нет, можно передать короче: чувство, когда за человека хочется умереть и когда, умирая за него, умрешь счастливым.

Лад опрокинул в глотку третий стакан и рассмеялся тупым пьяным смехом.

– Ничего подобного, – произнес он слегка заплетающимся языком, – и рядом не лежало! Любовь – это когда хочется женщиной обладать, и чем больше можно ее при этом унизить, тем слаще. Избить, например, тоже очень приятно. Но последнее время меня всё это не удовлетворяет: мне хочется убить… это, мне начинает казаться, единственно достойным завершением для страсти…

Меня передернула дрожь отвращения. Но мне пришло в голову смягчающее вину обстоятельство: то, с какими женщинами он, верно, имеет дело?

– Я могу понять, – сказал я, стараясь подобрать слова помягче, – что, если вы говорите о какой-нибудь проститутке с бульвара, к которой идете со внутренней брезгливостью, уступая своим вожделениям, – хотя я решительно не в силах понять, как можно вообще делать подобные гадости! Но ведь не можете же вы думать такие вещи о порядочных девушках из нашей среды?

В тусклом свете висящей под потолком лампочки Лад поднял ко мне свою рыжую бороду и помутневшие глаза.

– Именно в таких случаях я и испытываю это искушение, и в десять раз сильнее, чем во всех других. Рано или поздно я и того… попробую.

– Знаете что, – сказал я Ладу на прощание, – вам бы не мешало пойти, это уж как вы предпочитаете, на выбор, к доктору-психиатру или к священнику. С такими мыслями, как у вас, вы доиграетесь до плохого…

Не я познакомил Лада с Назаровыми. Этого груза у меня на совести не было. И то сказать, я бы никогда не позволил себе ввести субъекта этого жанра в дом, где есть молодая девушка… да и вообще – к приличным людям.

Но, познакомившись с ними где-то на балу, он быстро оценил положение. Евдокия Аркадьевна была женщина еще не старая, жизнерадостная и веселая, и ей льстило иметь поклонника из литературного мира, вес которого в этом кругу она сильно переоценивала.

Как она могла не замечать, что, говоря ей комплименты, Лад бросал на Марину похотливые взгляды, от которых у меня, когда я присутствовал, кровь кидалась в лицо и кулаки сами собой сжимались? Почему ее муж, человек по натуре резкий и ревнивый, не замечал отношений Лада с его дочерью и женою? Он умел усыпить все подозрения, и не мне было раскрывать им глаза.

Я знал, что Ладошкина сильно подстегивало желание сделать неприятное именно мне. Уже давно с его стороны было заметно какое-то вполне бессмысленное соревнование. Некоторая известность в литературном мире, признание в политических кругах, знакомство с людьми, которые не допустили его и в переднюю – всё то, к чему я был равнодушен, но что было результатом моей примерно пятилетней службы монархическому делу, раздражало его мелкое и больное честолюбие. Разве я был виноват, что эмиграция в массе правая, а не левая и что антибольшевик и монархист ей ближе, чем вчерашний комсомолец, прививший к своим невытравленным марксистским воззрениям смутные обрывки эсеровского социализма? Но ему ужасно хотелось сорвать реванш хотя бы в светском мире и показать мне свое превосходство.

Ах, всё это было бы мне смешно, если бы я не боялся так за Марину.

Однажды вечером, когда мы вышли от Назаровых вдвоем, я и Лад, я внезапно остановил его на перекрестке, где мы должны были повернуть в разные стороны.

– Если вы только сделаете зло этой девушке, – сказал я ему тихо и быстро, – вы не уйдете от меня даже на краю земли, не спрячетесь даже под землей…

Не стоило этого говорить. Хотя Лад был в душе трусом, это я знал по прежнему опыту, самолюбие побудило его быть наглым. Он ответил мне матерной бранью и, круто повернувшись, исчез за углом улицы.

* * *

Несколько ночей подряд мне снился один и тот же страшный сон… Я просыпался покрытый холодным потом, с мучительно бьющимся и замирающим сердцем, и, медленно приходя в себя, не мог вспомнить, что мне снилось… Но постепенно я его заучил наизусть. Да и был этот сон коротким и бесформен, и слова не в силах передать его давящий ужас. Легкий силуэт Марины на балконе, высоко над Парижем, и злые, горящие нечистым желанием глаза Лада у нее за спиной. Вот и всё. И на этом я пробуждался разбитый, словно я двенадцать часов таскал кирпичи.

Жизнь шла своим темпом. Я писал, переводил, вел переговоры, присутствовал на собраниях и скрывал агонию, шедшую внутри меня. И однажды утром, развернув французскую газету, прочел в ней: «Une jeune flle tombe du balcon du 6-eme étage devant les yeux d’un éminent poète russe. Monsieur A. Lad nous raconte ces impressions…»[88]

Кажется, я закружился волчком от нестерпимой боли. Или комната пошла кругом перед моими глазами? Через мгновение туманная пленка заволокла мое сознание: в первый раз в жизни я свалился в обморок…

Благословенна будь природа, не дающая человеку перейти предел посильного ему страдания и посылающая нам смерть или бесчувствие перед лицом скорби, какую нам не по плечу снести!

* * *

Когда я пришел в себя, я первым делом почувствовал, как тупо ноют лоб и левый висок, ушибленные при падении. Я лежал на каменном полу в середине комнаты. Сознание вернулось ко мне, вместе с воспоминанием обо всем происшедшем; но оно словно было отделено от меня целыми неделями и месяцами. Я мог теперь думать и действовать…

Солоноватая струйка стекла мне в рот с разбитых губ…

Кровь… моя – кровь… А мне нужна его кровь, нужна во что бы то ни стало…

* * *

Политическая работа имеет свои плюсы. Моя, может быть, не принесла всех тех результатов, которых я желал. Но, благодаря ей, у меня были друзья, на которых я мог положиться, которые готовы были мне помочь, не спрашивая объяснений и не заставляя себя долго просить.

К числу таких принадлежали новый эмигрант Акоп Погосьян, бывший боец армянского легиона, и старый эмигрант, шофер Димитрий Алексеевич.

Человек, который пьет, сам лишает себя помощи лучшего советника и хранителя: собственного рассудка. Такой человек – легкая добыча для врагов.

Через два дня, поздно вечером, Погосьян выводил из одного из монпарнасских бистро и бережно усаживал в такси вдрызг пьяного, что-то бессвязно бормочущего Лада, которого до того целый час поил у стойки аперитивами и ликерами.

Машина тронулась…

* * *

Примерно за год до описываемых происшествий, мне случилось сделать одно открытие, показавшееся мне не лишенным интереса. Гуляя в лесу в окрестностях Парижа, я наткнулся на развалины большого дома. Скорее всего, сюда попала одна из случайных бомб, сброшенных во время последней войны с какого-нибудь заблудившегося аэроплана. Не знаю был ли это особняк частного лица или казенное заведение, но только владельцы его явно окончательно забросили, и даже дорожка к нему от недалекого шоссе густо заросла травой.

Единственное, что сохранилось, был обширный погреб, где очевидно, хранились дрова и какой-то строительный материал; сухие как спичка поленья, доски и куски фанеры и посейчас были свалены в кучу в одном из его углов, в самой глубине.

Было около полуночи, когда направляемое опытной рукой Димитрия Алексеевича такси остановилось недалеко от темных руин, бросавших в изменчивом свете луны причудливые тени на окружавшую их поляну. Под яркими лучами фар, похожих на глаза сказочного чудовища, мы втроем вытянули из автомобиля полубесчувственное тело, которое минуту спустя исчезло в темной дыре полуразвалившейся лестницы, ведущей вниз.

Скоро мотор вновь зашумел, и корпус машины мелькнул во мраке, словно летящая низко над землей птица, и исчез среди тихо шепчущих деревьев, казалось, рассказывающих друг другу страшную сказку.

Я остался в погребе один, у большого, грубо сколоченного стола, на котором валялась дорожная сумка. В десяти шагах к столбу был привязан что-то пьяно мычавший Лад.

Помню, как мною вновь с внезапной силой овладел приступ безумного отчаяния и сознание непоправимой утраты, бросившее меня лицом вниз на грубые доски стола. Но минуту спустя я вновь был во власти той же жажды мести, которой жил последние дни, и которая оттесняла далеко назад все моральные соображения и чувства, какие мне были свойственны в обычном состоянии.

Передо мною на столе горела керосиновая лампа и лежали припасенные на всякий случай несколько свеч. Из сумки я вытащил нож и еще кое-какие инструменты – лучше не входить в подробности. Простая смерть была бы слишком легкой расплатой; мне были нужны муки… какая телесная боль могла сравниться, впрочем, с той, что жгла мне душу?

При первом же прикосновении стали, глаза Лада широко раскрылись, и его взгляд бросил вдруг странное пламя… Голос, который поразил мой слух, не был голосом Афанасия Ладошкина; это был странный и страшный, низкий, вибрирующий голос, полный металлических нот, в котором звучали диссонансы, сливающиеся в своеобразную гармони… Нет, это было бесполезно пробовать его описать. Это был голос дьявола.

Он говорил мне о том, что я не должен его касаться; он не может освободиться из тела, куда вошел, а физическая боль для него – непереносимое унижение, надолго лишающее его всякой силы. Он говорил, что взамен за то, чтобы я от него отступился, готов дать мне всё, что я пожелаю: богатство, могущество, женщин любой красоты… он говорил даже, что создаст для меня или найдет девушку, во всем похожую на Марину… даже, что он вызовет для меня ее душу и даст мне власть над нею; но тут я ему не верю; недаром он отец лжи… О, ужас этого нечеловеческого, леденящего и чарующего голоса, льющегося из бессильного тела одержимого! Это дрожащее пламя лампы и бледные блики луны, словно глядящей в трепете на то, что делается в подземном подвале заброшенного здания в чаще леса…

На мгновение будто колебание коснулось моего сердца. И именно это сразу ожесточило мою волю и заставило меня принять бесповоротное решение.

Я знал несколько фраз и простых движений, имеющих неотвратимую стихийную силу. Все, посвященные в грозные тайны оккультизма, поймут меня с полуслова, а тех, кто не переступал порог этой страны мрака, я не стану соблазнять и намеком…

Бормоча древние слова, сковывающие духов зла, я быстро перенес к столбу, к ногам извивающейся человеческой формы, связанной крепким канатом, несколько вязанок хвороста, потом стал бросать туда же доски, поленья, пока они не выросли в высокую груду…

И тогда, с проклятием, сжав зубы, я выплеснул исчадью ада в лицо, прямо в лицо, прямо в глаза, жутко мерцающие на позеленевшем лице, всё содержимое горящей лампы…

* * *

В Париж я вернулся пешком. Мне было всё равно, я не боялся идти через темные недра леса, где ночью разнуздываются силы, издавна обитавшие в рощах друидов… Единственное, чего я боялся, это видеть человеческие лица…

Мое собственное, когда я взглянул на него на утро, показалось мне неузнаваемым в рамке полуседых волос… С этого дня мне все дают на десять лет больше моего настоящего возраста… но не всё ли равно? Я бы хотел, чтобы, это было верно. Страшно подумать, что я могу прожить еще 15–20 лет и даже больше… И еще, если бы я верил, что смерть приносит забвение! Но для меня смерть – это суд… А был ли я вправе сделать то, что сделал?

Обугленный труп в подвале разрушенного дома был найден лишь несколько месяцев позже, и о нем писали все газеты; но никто не смог установить, личность загадочного мертвеца…

Новеллы и рассказы

Ночь на Монмартре

Разверзлась бездна, звезд полна…

М. В. Ломоносов

– Можете бросать карты, – сказала Римма, – больше ни одной взятки у вас не будет. У нас три лишних!

Задорная улыбка придавала пикантную прелесть ее круглому румяному личику. Я взглянул на мою партнершу с чувством веселой нежности, которую у меня обязательно вызывали вид этой миниатюрной плотной фигурки с тугим узлом гладко зачесанных назад черных волос или хотя бы мысль о ней.

Римма была оригинальная девушка. Мир делился для нее на людей, которые играют в бридж, и на тех, которые не играют, причем вторую категорию она не удостаивала ни малейшим вниманием. Впрочем, сама она, как она не упускала случая с гордостью сказать, – и, сколько я мог проверить, с полным основанием, – играла во все без исключения карточные игры, а в области бриджа имела десятилетний стаж, начав играть с десяти лет.

Если для меня она сделала изъятие из правила, это объясняется тем, что у Риммы, кроме карт, составляющих ее главный интерес в жизни, были решительные и твердые политические убеждения, и ее пламенные монархические взгляды побудили ее на каком-то собрании подойти ко мне и похвалить мою речь. Так началось наше знакомство, и через некоторое время я попал в мирок, где Римма царила среди трех пожилых тетушек, таких же страстных картежниц, как она. Надо указать, что я постарался оправдать ее доверие и изучить тайны бриджа.

Как будто я оказался способным учеником; но, конечно, для меня не могло быть и речи о том, чтобы всерьез тягаться с Риммой, которая была, без преувеличения, одним из лучших игроков в Париже.

Мне всегда вспоминалась «Пиковая Дама», не столько опера, сколько полная жути и недоговоренности пушкинская новелла, когда я под шелест сдающихся карт глядел на цветущую красоту Риммы, особенно выделявшуюся на фоне поблекших лиц трех старух, поглощенных игрою словно священнодействием.

Еженедельный бридж стал для меня с некоторых пор необходимостью. Я приходил каждое воскресенье вечером, и игра длилась до утра, до первого метро, которым я, впрочем, не пользовался. У меня выработалась привычка добираться домой пешком; расстояние было огромное, через весь город, но я с детства любил много ходить, и Париж, где из-за спешки садишься, обычно, в метро даже чтобы проехать двести шагов, не давал моим ногам достаточно упражнения.

Да и уж очень приятно бывало идти по еще спящей столице мира на ранней заре, вдыхая бодрящий холодный воздух, после долгих часов в душной комнате.

Мой путь лежал через Сакре-Кер, и я никогда не упускал случай вскарабкаться на самую вершину по одной из узеньких улиц-лестниц, которые ведут к сердцу этой жемчужины Парижа. Особое наслаждение я испытывал в сырые пасмурные дни, когда густые волны тумана покрывают подножья монастыря сплошною мглой и загадочно скрадывают контуры зданий. Подымаясь вверх, без конца вверх, по крутым ступеням, испытываешь странное мистическое чувство, будто восходишь прямо в рай, оставляя под ногами, далеко в бездне, всё земное. В такие минуты я понимал, почему туманы Ирландии и Уэльса сконцентрировали в себе всю поэзию Средневековья, и отчего именно там родились легенды, до сих пор составляющие неистощимую сокровищницу литературы и искусства.

На одной из этих лестниц со мной случилось странное происшествие.

Я достиг ее середины, когда вдруг сбоку, из одного из домов, неясно высившихся над моею головою, прилепившись к каменному склону горы, по узенькому мостику, соединявшему его с улицей, мне навстречу бросилась женщина, сперва представившаяся мне лишь смутной тенью.

Когда она оказалась возле меня, под горевшим на площадке фонарем, бледно-желтый свет вырвал из хаоса ее белое, как бумага лицо, с огромными темными глазами и развевающимися черными, как вороново крыло, волосами. Ей могло быть лет тридцать, и ее без натяжки можно было бы назвать красавицей; только это не был тот сорт красоты, который что-нибудь говорит моему сердцу.

– Au secours![89] – крикнула она, словно в безумном страхе, и, видимо, теряя представление, где она находится и с кем имеет дело, прибавила срывающимся голосом по-русски, – помогите!

Это слово на родном языке меня поразило. Впрочем, и без того, как я мог не последовать за ней? Мы вбежали в маленький, тускло освещенный коридорчик, незнакомка распахнула дверь налево и уступила мне дорогу. Я поспешно вошел внутрь.

Не знаю, чего я ждал. Я сказал бы, употребляя книжное клише, что я был готов ко всему; но, определенно, не к тому, что меня встретило: револьверное дуло, направленное мне в лоб и узкие холодные глаза стального цвета, впившиеся в мои зрачки.

– Ваша игра проиграна, господин Рудинский. Все козыри на этот раз в моих руках, – с жестоким издевательством сказал металлический голос.

Мне было знакомо это незначительное лицо человека лет под сорок, эти белобрысые жидкие волосы, зачесанные косым пробором налево. Эту щуплую фигуру я видел несколько раз на эстраде и в первых рядах на политических собраниях, видел и на страницах русских газет. Кирилл Маковецкий был одним из лидеров Народно-Республиканской Партии Всероссийского Освобождения, с которой я несколько лет уже упорно боролся…

* * *

Когда-то я сказал с трибуны, что, перефразируя фразу Гейне о Священной Римской Империи, которая не была ни священной, ни римской, партию «народников» как их в просторечии называли, следовало бы окрестить Сектантская Диктаториальная Партия Всероссийского Порабощения. Эта фраза почему-то имела успех и ее принялись повторять по всем углам русского рассеяния, к немалой ярости НРПВО. Другой раз, двумя статьями в санпаульском «Монархическом Курьере», направленными против идеологии народных республиканцев, брошенными в удачный психологический момент, я развязал целую лавину протестов против деятельности НРПВО и обвинений против его руководителей, со стороны всех его противников, как справа, так и слева, до того молчавших в силу случайных обстоятельств и нерешимости первыми начать кампанию.

Но главное было не в этом. С год тому назад эмиграцию взволновал быстро притушенный скандал. Один из видных членов НРПВО в Швейцарии был разоблачен как советский агент. Ведя в тот момент полемику с народными республиканцами, я не мог не откликнуться на это событие, и написал о нем заметку, где, впрочем, давал, как я убедился впоследствии, совершенно ошибочную его интерпретацию.

Я развивал ту точку зрения, что проникновение большевистского шпиона в ряды эмигрантской организации никак не может быть для нас позорным и только свидетельствует о том, что она представляет для наших общих врагов серьезную опасность. Если бы то же самое случилось в среде монархистов, утверждал я, как оно и случилось перед второй мировой войной, у нас не было бы никаких оснований это скрывать. «Ошибка вождей НРПВО состоит в том, – заканчивал я, – что они больше озабочены приглушением неприятных для их партии слухов, чем вопросом, о котором в первую очередь следовало бы подумать: разоблачением чекистской агентуры за границей. Следовало бы решительно и беспощадно отсекать энкаведистскую лапу везде, где она тянется к нашему делу! Следовало бы вырвать с корнем советскую провокацию отовсюду, где она угнездилась! И для осуществления этой задачи, откровенность и гласность могли бы сыграть совершенно незаменимую роль».

Центральный орган народников «Рассвет» немедленно ответил мне резкой передовицей, где не было, однако, никаких новых фактов.

На этом, может быть, дело бы и кончилось. Но…

Как велика всё же роль фатума, цепи слепых случайностей, в человеческой жизни! Как часто они ведут нас «куда мы не хотим идти». После моей статьи, я стал получать письма с разных концов земли с изложением курьезных фактов и просьбами о дальнейшем освещении вопроса. Кончилось тем, что я предпринял, по собственной инициативе, небольшое следствие о деятельности НРПВО. Результаты были ошеломительны.

Чем дольше я работал, тем всё с более неумолимой ясностью вырисовывалось в моих глазах, что налицо не отдельные случайные вражеские лазутчики, не единичные ошибки, а широко разветвленная сеть, настолько охватившая всю организацию, что выходом могли быть только самые решительные реформы или, еще лучше полная ее ликвидация.

Характер моей борьбы с НРПВО радикальным образом изменился. Если прежде это была для меня защита монархической идеологии против республиканской, дискуссия между двумя фракциями антикоммунистической эмиграции, то теперь речь шла уже совершенно об ином: надо было дать отпор руке Кремля, которому весь аппарат «народников» безотказно служил.

В настоящий момент у меня в отеле, под кучей белья в шкафу, лежала папка документов, представлявших собою страшное оружие против Народно-Республиканской Партии. В моей записной книжке несколько страничек были покрыты шифрованными записями, составлявшими ключ к окончательной дискредитации партии в целом, с указанием адресов, дат и имен, против которых немыслимы были возражения. Наступал момент нанести удар.

И вот я стою под револьверным дулом, как мышь, попавшая в мышеловку! Какой дурак я был, что не слушал старших! Не говорил ли мне всего несколько дней назад старый монархист Вадим Александрович Скавронский:

– Дорогой мой, будьте осторожны! Разве вы не отдаете себе отчет в том, что вы для большевиков – бельмо на глазу? Не будем говорить о ваших личных качествах, но одно то, что вы новый эмигрант, делает вас для них невыносимым. Человек вашего калибра должен беречь свою жизнь если не для себя, то для дела.

Все эти клочки воспоминаний мелькали у меня в голове, тогда как кровь отливала от сердца перед лицом нелепой гибели. Но я уже чувствовал, как мной овладевает холодная ярость, которая охватывает меня лишь изредка, но которая достаточно оправдывает установившуюся за мною в известных кругах репутацию опасного человека.

Уж не ждут ли они, что я буду просить о пощаде! Никогда!

Между мною и дверью, у меня за спиной, стояла женщина, и, не видя ее, я предчувствовал, что она вооружена. Притом, если я попробую повернуться или сделать шаг назад, Маковецкий десять раз успеет всадить в меня дулю… Кричать? Бесполезно; даже выстрел не привлечет ничьего внимания снаружи дома.

Справа от меня было окно, за которым плавал серый туман.

«Мы находимся в rez-de-chaussee»[90], – подумал я.

Мгновение… и бешеным, стремительным прыжком я бросил всю тяжесть своего тела против хрупкой рамы.

Раздался оглушительный звон, обломки стекла, причиняя резкую боль, впились мне в лицо и руки, покрывшиеся горячей кровью… но уже я почувствовал свежее дуновение воздуха и понял, что я вырвался из страшной компании, где могли кончиться мои дни.

Мой расчет был совершенно ошибочным. Мы были, действительно, в нижнем этаже; но я забыл специфику местности. Выскочив из окна, я оказался на крутой узкой лестнице, откуда попал в дом, и под влиянием инерции не мог на ней удержаться. Я устоял на ногах и не упал, но безумный бег, которого я не в силах был удержать, понес меня вниз, в бездонную пропасть.

От этого дикого спуска память мне сохранила, кроме свиста ветра в ушах и впечатления, что стены падают прямо на меня, округлившиеся от ужаса глаза шедшего мне навстречу прохожего, которого я толкнул, перед тем, как опрокинуться в пространство… и страшный удар, от которого я потерял сознание.

* * *

Через неделю я смог выйти из госпиталя. Мне повезло почти до невероятия, я избежал не только смерти, но даже перелома костей и отделался ушибами.

Я чувствовал себя еще слабым и, когда я вошел в свою комнату, меня охватила глубокая усталость, и я бессильно упал в кресло.

Мой рассеянный взгляд остановился на углу шкафа, и я вдруг с проклятиями вскочил на ноги. Замок был сломан, внутри всё перерыто, сунув руку под белье, я почувствовал шершавое дерево. Бумаги, плод почти годовой работы, исчезли!

Растерянный, обозленный, я стоял, сжимая кулаки и бесплодно упрекая себя, что не спрятал их лучше. За моей спиной раздался стук в дверь.

Я отворил и отшатнулся. Передо мною стояла женщина, которую я встретил около Сакре-Кер.

Жестом я пригласил ее войти и с видом ожидания остановился перед нею.

– Вы, должно быть, думаете обо мне очень плохо, – произнесла посетительница после долгой паузы, нервным движением вертя в руках черную сумочку. – Между тем… поверьте, что я никогда не желала вам зла, и если я вам повредила…

– Мадам, – сказал я холодно и враждебно, – если вы думали оказать мне услугу, заманив меня в ловушку, где я едва не расстался с жизнью, – прошу вас удержать порывы благосклонности и больше не оказывать мне услуг. Умереть я, если будет нужно, сумею без вашей помощи.

– Как вы жестоки! – с болью вырвалось у нее. – И если я скажу вам, что я была принуждена, что я в руках у этих людей?

– Это будет совершенно бесполезно. Я не так глуп, чтобы вам поверить во второй раз. И вообще, если НРПВО хочет мне вскружить голову, пусть пошлют кого-нибудь покрасивее, да и помоложе вас.

Это было вовсе несправедливо; она была, вероятно, на год или на два младше меня и, как я уже говорил, по-своему очень хороша, правильной и трагической красотой. Но мне хотелось ее оскорбить, и я выбирал то, что сильнее всего действует на женщин.

Однако, кажется, я перехватил. Посетительница тяжело свалилась на кресло и со стоном подняла на меня умоляющие глаза.

– Воды…

Вода у меня во дворе; я поспешно принес стакан.

Перед тем как пить, она поднесла руку ко рту; я не придал этому движению значения. Лишь через минуту вспомнил о нем, когда из горла женщины послышалось хрипение, и она конвульсивно закинула голову назад. Когда я наклонился к ней, она была уже мертва. Панический страх перед полицией и ненависть ко всякой административной рутине присущи значительной части человечества и особенно характерна для людей, которые строго исполняют все до последней мелочи правительственные распоряжения и не имеют на совести никаких грехов. Я не составляю исключения, и притом не чужд типичному комплексу русского эмигранта, вечно живущего в гнетущем сознании своих бесправия и беззащитности.

Однако должен признаться, что в комиссариате ко мне отнеслись мягко и деликатно. Особенно мне помогла справка из больницы, показывавшая, что я только что поправился после несчастного случая.

Кроме того, пользуясь случаем принести печатную благодарность инспектору Шарлю Ле Генну, вследствие неизменной дружбы и благожелательности которого я не раз выпутывался изо всякого рода неприятностей.

Если бы не его теплая рекомендация, сомневаюсь, так ли бы скоро поверили моим клятвам, что я абсолютно не знаком с женщиной, отравившейся у меня на квартире и которая, согласно бумагам, оказалась русской эмигранткой Ариадной Романовной Бертманс, 29 лет, уроженкой города Киева. Но что я мог о ней сказать?

«Литературный Европеец» (Франкфурт-на-Майне), ноябрь 2004, № 81, с. 3–6

Старик со сквера

«С обманувшей мечтой невозможного счастья»…

С. Надсон

Большинству из моих читателей случалось когда-либо в жизни испытывать чувство черного, безысходного отчаяния и потому мне нет нужды описывать его в подробностях. Мне показалось, что небо обрушилось мне на голову – небо из железобетона и кирпича.

Мужчины из числа читателей согласятся со мной, что в подобное состояние мы обычно впадаем из-за женщин. Так было и со мной. Молниеносная, но бурная любовь внезапно захлестнула меня в это лето, обожгла мне сердце, приоткрыла двери рая, и сейчас мне было нестерпимо думать, что всё кончилось, что все мои мечты разбиты, что счастье не вернется… Короткое объяснение с Ниной на бульваре словно бросило меня на землю, поломав кости так, что я не в силах был больше встать.

Не помню, как я попал на маленький сквер, полный солнца и тени, как прошел по его усыпанным гравием дорожкам. Не удивлюсь, если я шатался, как пьяный. Бросившись на одну из скамеек, я закрыл лицо руками.

Забыть обо всем… Потерять сознание… Умереть… Но передо мной неотрывно вставали серо-синие большие глаза на бледном лице, золотые пряди волос… голос, четкий и нежный, вновь звучал в моих ушах, отдаваясь острой болью, от которой я скрежетал зубами и вонзал ногти в ладони.

Почувствовал я прикосновение к плечу или только остановленный на мне взгляд? Не знаю; во всяком случае, подняв голову, я увидел, как сквозь туман, что рядом со мною на скамье сидит маленький, иссохший и сгорбленный старичок в пенсне и с остроконечной бородкой, с надвинутой на густые седые брови шляпой и с тонкой тросточкой, на которую он опирал свой подбородок.

– Стыдно, стыдно, молодой человек, так поддаваться отчаянию. Надо иметь больше силы воли, – проговорил он скрипуче и учительно.

Карканье этой ветхой мумии меня разозлило. Я был, вдобавок, на той точке, когда рвешься хоть как-то облегчить душу словами.

– Сила воли! – вскричал я. – Да что ж человек может против судьбы, будь он и титаном? Это еще и древние греки знали: все мы игрушки рока. Надежды, желания, усилия все разбивается о него, как о камень. Когда бы ничего не желать! Но, и в том мы не вольны…

– Плохо вы понимаете жизнь, молодой человек, суждения ваши весьма поверхностны, – столь же безапелляционно и авторитетно изрек старикашка и, пожевав губами, прибавил:

– Пожалуй, я для вашего наставления и в изъятие из правил продемонстрирую вам маленький опыт, дабы вы поняли, что человек всемогущ, а рок или судьба – это одни бабьи сказки. Идемте со мной.

Он, казалось, и вообразить себе не мог, чтобы я отказался за ним последовать, Но и вправду, несмотря на то, что он меня сильно раздражал, во мне пробудилось любопытство; да и, признаться любое человеческое общество было всё же утешением в подобный момент; остаться опять одному меня пугало.

Помню это знойное полуденное солнце, томительную тишину вокруг и короткие черные тени у нас под ногами. В пути, пока мы выходили из садика и пересекали какие-то улицы, сперва одну, потом другую, я спросил своего спутника – мне лишь сейчас в голову пришло удивиться, – откуда он знал, что я тоже русский. Он разразился дребезжащим смехом.

– А я, видите ли, иной раз на досуге хожу на какое-нибудь собрание или лекцию наших соотечественников. Интересного, правда, мало, но бывает порою забавно и даже, в некотором роде наставительно. Так вот – однажды и случилось слышать из публики ваше выступление.

Мы остановились перед каким-то домом, поднялись по широкой лестнице во второй этаж. За растворенной дверью на балкон в большой комнате, куда хозяин меня провел, открывался просторный бульвар, окруженный зеленью и открытый ветру и солнцу. Я с любопытством огляделся вокруг.

– Вот-с, собственно говоря, что я хотел вам показать, – покашливая, произнес между тем старик, – сию машину, мною сконструированную.

На небольшом столике стоял аппарат размеров радиоприемника или телевизора, и даже несколько на них похожий, с экраном из какой-то шелковистой на взгляд материи, с несколькими рукоятками, с открытой глазам катушкой блестящей желтой проволоки.

– Для чего же она служит? – спросил я с недоумением.

– А назначение ее вот какое. Вы изволили спорить что человеческая воля бессильна; разрешите мне с вами не согласиться. Я давно занимался этим вопросом и постепенно установил, что человеку дано не только выражая свою волю в действиях добиваться самых невероятных вещей – вспомните Наполеона или Александра Македонского! – но и непосредственно влиять на события, сосредотачивая на чем-либо свое желание. Это тоже не ново, вы, верно, слышали про опыты индийских йогов? Но самое замечательное то, что я открыл, в конце концов, возможность увеличить мощь напряжения воли при помощи специального прибора, перед каковым вы сейчас и стоите.

Мой взгляд, должно быть, выразил недоверие.

– Я вам дам возможность убедиться в том, как действует мой «волеусилитель» – поторопился прибавить старик. – Первым делом возьмем воздействие на чужую волю. Мне не надо для этого никакого личного контакта; даже не надо знать человека, являющегося объектом действия. Я автоматически настраиваю машину на известное расстояние и на определенные физические и психические свойства. Ну, скажем, я поставлю ее сейчас на короткий радиус ближайших окрестностей, а как предмет… допустим, так: первая девочка лет 10–12 находящаяся вблизи, почувствует сейчас потребность прийти постучать в мою дверь, а потом будет сама не в состоянии объяснить, зачем это сделала.

Старик повернул один из рычагов. Не прошло и трех минут молчания, как в дверь послышался тихий стук. С торжествующим взглядом он ее распахнул и, сделав шаг в сторону, открыл моим глазам очаровательного белокурого ребенка лет одиннадцати, застывшего на пороге, растерянно перебирая подол беленького платья.

– Monsieur… – смущенно пролепетала девочка.

– Qu’est-ce que tu veux, petite? – прошамкал изобретатель.

– Sais pas…[91] – с искренним изумлением ответила девочка после короткого усилия что-то вспомнить, и вдруг, покраснев как маков цвет, повернулась и пустилась бежать, так что мелкая дробь ее ножек стремительно замолкла внизу лестницы.

– Вы можете, конечно, подумать, что это подстроено. Но поглядите на бульвар. Вон напротив газетный киоск. Первый автомобилист в сером костюме остановится купить «Матч».

Несколько автомобилей проехало мимо; затем великолепная американская машина затормозила перед лавочкой, высокий плотный господин англо-саксонского склада, в чудном сером пиджаке, выскочил оттуда, и минуту спустя, вернулся к рулю, держа подмышкой большой журнал в яркой обложке.

– Хотите еще представления? Вон, я вижу, идет матрос, а с другой стороны, вдали, рабочий, похоже слегка подвыпивший. Я сейчас устрою, чтобы они подрались. Погодите минутку…

Бульвар бил широк, на панели места тоже вполне достаточно. Но двигавшиеся в противоположном направлении две фигуры неуклонно сближались, и в заключение наткнулись друг на друга, «как в море корабли».

Который из них первый толкнул другого – неизвестно; во всяком случае последовал обмен сначала ругательствами, а потом ударами. Вокруг обоих сражающихся вскоре собралась толпа, которую через несколько минут прорезал импозантный высокий полицейский, вынырнувший откуда-то, будто Deus ex machina[92]. Забрав того и другого участников схватки, он увел их неизвестно куда.

Старичок в совершенном восторге хихикал, похлопывая себя руками по животу. Он становился мне всё более и более противен.

– Теперь вы, надеюсь, убедились, что с моим аппаратом человек располагает практически неограниченными возможностями. Существует старое рассуждение о том, допустимо ли нажать кнопку, если от этого умрет мандарин в Китае и завещает тебе состояние? Сколько таких кнопок я нажимал! Заметьте, что убить или вызвать какое-либо преступление, словом, действие разрушительное, гораздо легче удается моему аппарату, чем обратное. Но, впрочем, это больше всего зависит от лица, им управляющего. Может быть, хотите сами попробовать? Пожалуйста. Настройка сейчас действительна на радиус действия километра в два. Это вам довольно?

Нина не могла уйти очень далеко после нашей встречи. Может быть, она была в двух шагах… Чего другого я мог пожелать, как чтобы она вернулась, чтобы мы могли примириться, чтобы всё вновь стало, как прежде?

Я положил руку на рычаг. Экран несколько раз переменил цвет; мой слух уловил легкое потрескивание, словно бы от пламени, пожирающего фанеру.

* * *

Ах, сердцу больно и посейчас, лишь я вспомню о ней! Как она была хороша, эта русская парижанка, с ее глазами, полными непонятной ностальгии, словно глядящими в бесконечную даль! Какой нежностью, безбрежной и бездонной, озарялось, бывало, всё во мне, лишь я замечал ее фигурку, среднего роста, скорее полную, типично русскую, на другой стороне улицы… А так случалось почти каждый день.

Конечно, я искал этих встреч, дно, ненасытно, как наркоман – морфия или кокаина. Она жила по соседству со мной; но разве я мог решиться с нею заговорить? Нет, провести несколько часов на улице, в мороз или жару, в непрестанном волнении, лишь для того, чтобы поймать удивленный взгляд глаз, подобных морской волне, и проводить ее взором, когда стук ее каблучков будет тонуть вдали. Она никогда не оборачивалась.

Случайная услуга, которую мне удалось оказать ее отцу… Приглашение к ним в дом… Перехватив ее на улице, через несколько дней, я с прерывающимся дыханием пробормотал приглашение в оперу… и не поверил ушам, когда она согласилась:

– Если хотите…

Дни, которые последовали за этим. Сколько их было? Девять или десять?

Лучшие дни лета. До того, помню, шли дожди, потом тоже. Но эти полторы недели были безоблачные, жаркие залитые, пронизанные солнцем. Всё было свет и радость вокруг.

Где мы не побывали! Пышные ложи оперы с их красным бархатом и золотом… и золотой завиток на виске подле меня… белые ручки, которые хлопали так сильно, что хотелось их удержать, чтобы они не ушиблись…

Лучшие кинематографы на Елисейских Полях, затопленных электричеством и толпой, с их просторными вестибюлями и залами ожидания… в одном из них, утонув в глубоком кресле и закуривая из моих рук длинную, тонкую папироску, Нина мечтательно произнесла:

– Я бы хотела тут остаться навсегда…

Нотр-Дам де Пари, с вершины которого мы глядели словно из рая на раскинувшийся далеко у нас под ногами Париж. Словно воздушный силуэт Нины на фоне прозрачной голубизны неба, шум и многоязычный говор туристов вокруг…

Кафе на набережной Сены, в Латинском Квартале, на Монпарнасе… арабский ресторан, где всё было как в сказках тысячи и одной ночи… и принцесса рядом со мной… китайский ресторан на улице Монтань Сент-Женевьев, где черноволосая девушка с приветливой улыбкой заботливо смотрела, сумеем ли мы справиться с экзотическими блюдами… русский, где Нину, к ее смеху, упорно называли мадам. Конфеты, папиросы, такси… Отложенные мной за долгие месяцы деньги, защита от неожиданной беды, растаяли как дым; но я об этом не думал. Я вспомнил про это только тогда, когда Нина мне заявила, что любит другого и полагает, что нам лучше больше не встречаться.

Как я мог прежде не видеть ее бессердечия, эгоизма и жестокости, едва прикрытых физическим очарованием? Ее жажду роскоши, ее холодную душу, ничем не стесняющуюся, ни о ком не заботящуюся, лишь бы самой получить все удовольствия?

Но, я ее любил. Любовь всё прощает, всё обволакивает покровом жалости и сочувствия, во всем находит только красоту и прелесть…

* * *

Все эти мысли прошли у меня в голове всего за несколько коротких: минут… прежде, чем я увидел Нину, идущую по бульвару напротив дома, быстро и с рассеянным видом…

Так! разве я мог ошибиться, имея перед глазами эти волосы цвета спелого колоса, собранные в тяжелый жгут… наконец, это голубое платье, которое я видел меньше чем час тому назад.

Я всё забыл и кинулся к двери. Мгновение спустя я был рядом с девушкой.

– Как… вы? – произнесла она с удивлением, в котором мне почудилось радостное облегчение.

Я горячо охватил ее руку.

– Простите, если я была с вами слишком резка, – сказала она тихо, – я чувствую, что мне было бы тяжело так расстаться с вами…

Через полчаса мы вместе сидели в кино.

* * *

Конечно, всё это было лишь краткий интервал, лишь небольшая задержка. С Ниной я разошелся окончательно через пару дней, и всё это иллюзорное примирение принесло мне только новые унижения и лишнюю горечь. Когда бы я мог всё это забыть совсем, чтобы не вздрагивать иногда вновь и вновь от стыда и жгучего страдания!

Но вот что более любопытно.

Много, много раз я старался отыскать дом изобретателя волеусилительной машины. Но ни улица, ни номер не запечатлелись у меня в памяти. Мне часто представлялось, что я около его жилища, вот еще шаг и признаю его дом, но эта надежда всегда оказывалась тщетной.

Мне и посейчас кажется, что я слышу ехидное хихиканье этого старого хрена, склонившегося над своим сатанинским аппаратом! Стоит ему пожелать, и он сбивает меня в моих поисках. Так что я отчаялся, и больше не пробую его найти.

«Литературный Европеец» (Франкфурт-на-Майне), декабрь 2004, № 82, с. 15–17

Нелюдь

И взор померк, и воли огнь потух

Под чарой сатанинского обряда.

В. Я. Брюсов[93]

На именинах у Софьи Димитриевны я застал многочисленное общество и в том числе отца Никанора. Они с хозяйкой были знакомы с давних пор, с тех лет, когда он еще и не думал о принятии сана.

За веселой оживленной беседой и обильным угощением мы с батюшкой засиделись дольше других, и вышли на улицу с расчетом не опоздать к последнему метро.

Оба были в наилучшем расположении духа, но промозглая сырость воздуха и темнота, после теплой ярко освещенной комнаты сразу подействовали на наше настроение как-то охлаждающе.

Путь лежал по широкой аллее, по тротуару, засыпанному опавшими листьями, мешавшими порою ходьбе. По бокам тянулись железные заборы, а за ними обширные сады; двух– или трехэтажные, в большинстве, дома скрывались где-то в глубине и казались совсем маленькими. Лишь изредка кое-где в них мерцали огоньки за закрытыми ставнями окнами.

Фонари отстояли далеко друг от друга и горели тусклым пламенем.

Город выглядел пустынным и мертвым. Появившийся прохожий, двигающийся нам навстречу, составлял редкое исключение.

Когда его фигура вынырнула из зоны мрака, мне бросилось мимоходом в глаза злое и странно перекошенное лицо.

Мой духовник вдруг остановился и осенил его широким знамением креста.

Что произошло дальше, мне трудно описать, хотя все подробности накрепко навсегда врезались мне в память.

Существо перед нами вдруг упало на четвереньки. Нет, я выражаюсь не совсем точно. Его вытянутые руки касались земли и, равно как и ноги, представлялись окоченевшими, подобно сухим сучьям. Огромными прыжками оно (человеком я не мог бы это создание называть) понеслось вперед, минуя нас; затем проделало скачок – вбок и перемахнуло через изгородь. Затрещали кусты, зашелестела трава… темное пятно метнулось вглубь сада и исчезло из поля зрения.

Я остолбенел.

– Кто это был, что это такое было? – произнес я потом, приходя постепенно в себя.

– Нехороший это человек, и не к добру он здесь, – отозвался священник, вновь начиная шагать дальше, – Ну, на сегодняшнюю ночь я его, полагаю, обезвредил.

– Вы с ним знакомы? Встречали прежде?

– Да ведь и вы, наверное, тоже, – отец Никанор взглянул на меня искоса. – Не признали? Майданович…

Ах, конечно! Не диво, впрочем, что я его не узнал сразу. Я его видел в жизни два раза. Первый, когда его исключали из Союза Писателей как советского патриота. Его ведь исключили, но потом быстро приняли обратно, и всё дело забылось. И второй, на собрании Общества Петербургских Студентов. Меня пригласили, но потом спохватились, что я собственно не петербургский, а ленинградский студент, и больше не звали.

Мы вышли теперь на залитый электрическим светом бульвар, и скоро уже спускались в метро на станции Леваллуа-Бекон.

Ждать нам не пришлось; поезд как раз подходил. Уже в вагоне, когда мы уселись, мой собеседник добавил:

– Многое я о нем знаю; да об ином не хочу, а об ином и права не имею рассказывать. А вот ваш друг, сыщик, тот, вероятно, насчет него в курсе дела.

С видимым усилием, батюшка заговорил о другом: об общих знакомых, о тех вопросах, о которых мы спорили у Софии Димитриевны.

На остановке «Сен Лазар» мы расстались, – мне надо было сделать пересадку.

* * *

Григорий Викентьевич Майданович, поэт-декадент, эссеист и критик, являлся в годы entre deux guerres, задолго до того, как моя нога вступила на территорию Франции, вершителем судеб прозаиков и особенно стихотворцев из младшего поколения; вершителем суровым и капризным; не один подлинный талант он сумел задушить. Основу своей известности он заложил ниспровержениями Пушкина и Достоевского, неотразимыми для людей недалеких и желавших находиться в курсе последней моды. Цитировался его афоризм: «Умный человек не может любить Пушкина».

Ходили легенды, будто на каком-то литературном собрании Цветаева дала ему собственноручно пощечину. Но это не убавляло, а, странным образом, увеличивало его славу.

* * *

– Майданович? – переспросил Ле Генн.

Мы разговаривали в этот раз у него в служебном бюро, а не на квартире.

– Как же! В нашей картотеке, – он сделал жест в направлении большого шкапа, – о нем богатейший материал. Но… ничего, такого, за что бы можно ухватиться. Вам известно, однако, что он – сексуальный извращенец?

– Это-то всем известно. У нас ведь, слава Богу, среди русских, такие вещи – немалая редкость. И о нем все говорят, исподтишка; но в вслух не решаются, и притворяются, будто ничего не знают.

– Кабы только это еще. А мы вот профессионально осведомлены об его причастности к темным, страшным вещам. Однако он так ловок, что доказать нельзя ничего. И, скажу вам по секрету! – за ним большая стоит оккультная сила. Каждый раз выходит сухим из воды.

– А вы бы, – посоветовал я (во мне проснулся инстинкт опытного фехтовальщика), – подкинули ему какую-нибудь приманку, а там и схватили с поличным.

Инспектор улыбнулся и промолчал.

– Вы мне даете идею! – бросил он потом. – Право, над этим стоит призадуматься.

* * *

Не то, чтобы я про всё описанное выше позабыл; но просто к этим вопросам не возвращался мыслью, пока не получил от Ле Генна через несколько месяцев записку с просьбой зайти к нему на работу в такой-то день и час.

Он меня ожидал и, усадив поудобнее, отдал сразу по телефону короткое распоряжение.

Через несколько минут в комнату вошел молодой человек в полицейской форме, стройный, среднего роста темный шатен.

Посмотрев на его физиономию, трудно было внутренне не поразиться: Что за красавец!

Совершенно античный профиль, с прямой линией лба, переходящей в нос, тонкие правильные черты, большие глаза, – как я заметил позже – синего цвета; белый цвет кожи гармонически сочетался с темной густой шевелюрой.

Он, казалось, был несколько смущен моим присутствием, что и выразил в первых же словах.

– Я надеялся, что вы примете меня наедине, господин инспектор.

– Нет, я хочу, чтобы мой друг, господин Рудинский, присутствовал при нашем разговоре и мог следить за нашей работой, – и, повернувшись ко мне, он представил новоприбывшего:

– Жермэн Лорель, мой сослуживец (из деликатности Ле Генн не сказал «мой подчиненный») – и, обратившись к тому, скомандовал: – Итак, ваш отчет!

– Всё идет гладко, господин инспектор, – начал тот почтительно и вдруг взорвался: – Ну, противное же поручение, вы мне дали!

– Ничего, Жермэн, – отозвался бретонец ласково и примирительно, не обижаясь на видимое нарушение субординации. – Мы стоим на защите общества. Волей-неволей приходится входить в контакты с разного рода скверными людьми, со злом и подлостью, порою даже с бесовщиной. Такова наша служба; а раз мы служим добру, совесть наша чиста, – и это главное, единственно важное. Рассказывайте всё сначала.

– Согласно вашим инструкциям, я стал посещать бар, где бывает Майданович, – голос у полицейского был мелодичный и звонкий, с чуть заметной южной окраской, – и вскоре с ним познакомился. Он проявил ко мне сразу большое внимание, вскоре пригласил меня в ресторан, а там и к себе домой. Разумеется, о моей работе он ничего не подозревает, как вы меня и предупреждали, он мне делает недвусмысленные авансы. Брр! – юноша с отвращением передернул плечами. – Я же всё свожу к платонической дружбе и притворяюсь, что ужасно заинтересован всем таинственным, экзотическим и недозволенным. Он клюет и уже поверяет мне больше, чем бы следовало. Если так пойдет, введет меня и в самые засекреченные аспекты деятельности своего кружка. Но пока до того не дошло.

– Будьте, однако, осторожны! – заботливо сказал инспектор. – Если они вас заподозрят, от таких людей пощады ждать не приходится.

– Постараюсь, господин инспектор! – Лорель посмотрел на Ле Генна глазами, в которых явно читался культ героя, восхищение перед почитаемым начальником.

Тот отпустил его кивком. Молодой человек встал навытяжку, обменялся рукопожатиями с начальником и со мной и исчез за порогом.

– Вот она, приманка, – сквозь зубы процедил Ле Генн.

* * *

В следующий раз он предупредил меня заранее, что готовится ночная операция, в которой и предложил мне принять участие. Придя в назначенное место, я поднялся в полицейский фургон, где нашел Ле Генна, Лореля и группу полицейских в форме, включая, к моему некоторому удивлению, одну женщину, – мимоходом сказать, молодую и недурную собой.

Машина тронулась. Мы остановились около метро «Ле Пелетье». Пройдя всего несколько шагов, мы оказались перед домом, похожим на башню, узким и высоким. В одном окошке, где-то наверху, виден был свет.

Один агент остался на страже, остальные последовали за Лорелем. Свернув вбок от крыльца, он провел нас вниз по крутой лестнице, и мы уперлись в небольшую железную дверь.

– У меня есть ключ, – прошептал Лорель, на ощупь ища скважину. Щелканье ключа показалось оглушительно громким, как выстрел.

Перед нами открылся темный коридор. Лорель и Ле Генн вытащили карманные фонарики.

Сдвинув вверх тяжелый болт на одной из дверей по правую руку от нас, Лорель ее распахнул. Бледные лучи фонариков озарили темную камеру с каменным полом, большую часть которой занимала железная кровать. На миг из окружающего мрака выделилось бледное лицо лежавшей на ней девушки. Лорель повернул выключатель, и электрическая лампочка на потолке зажглась ярким факелом.

Мы увидели, что девушка прикована за руки и за ноги к прутьям своего ложа, тяжелыми кольцами, похожими, на наручники. Белокурые волосы густой волной рассыпались по тюфяку.

Узница была еще совсем молода, ей можно было дать 17 лет, а скорее и меньше; страдальческая гримаса на исхудалом лице мешала определить возраст. Следы слез виднелись на щеках, спускаясь от длинных ресниц к довольно большому красиво очерченному рту, по краям слегка вздернутого носа.

Во мгновение ока Ле Генн оказался возле постели, наметанным глазом нашел нужные пружины и разомкнул затворы наручников. Девушка слабо застонала; очевидно, движение крови, возобновляющееся в затекших членах, причиняло ей боль.

Запекшимися губами, она с трудом, еле слышно, произносила слова, вероятно, повторявшиеся ею часами в одиночестве:

– Спасите… помогите…

Вдруг глаза ее остановились на Лореле и выразили панический ужас. Она даже преподнялась на своем ложе.

– Он… вот этот… был с ними… он один из них…

Покраснев до корней волос, Лорель выдвинулся вперед, упал на колени, чтобы приблизиться к ее лицу.

– Мадемуазель, я был с ними, чтобы их обмануть, для того, чтобы вас освободить! Поверьте, я до глубины души ненавижу этих палачей, этих злодеев…

Девушка, видимо, ему поверила; даже тень улыбки скользнула по ее губам. Но затем она снова откинулась назад со вздохом страдания.

– Элен, займитесь девочкой, – распорядился Ле Генн, адресуясь к женщине-полицейской.

Та проявила себя на высоте положения. Сев на край кровати, она достала из-под полы фляжку с какой-то жидкостью и поднесла к пересохшим губам.

С ее уст лился поток ласковых успокоительных слов, точно бы обращенных к больному ребенку, и она проворно оправляла одежду и матрас, стараясь придать телу пострадавшей наиболее удобную позу, Та, видимо, впала в полузабытье и отвечала только отдельными бессвязными фразами, среди которых я с изумлением услышал русские слова, вроде «Спасибо» и «Не надо».

– Оставим их пока, – скомандовал Ле Генн. – Вы, Алэн, побудьте тут, – велел он последнему из следовавших за нами полицейских.

Через минуту мы были снова в коридоре и двигались куда-то вглубь дома, заметно поднимаясь выше.

Меня, однако, терзал вопрос, который я и выразил в неуклюжих словах:

– Послушайте, но что же? Она русская? Откуда…?

По лицу Ле Генна скользнула безрадостная усмешка, какую мне и прежде случалось иногда у него подмечать.

– Вы слышали, верно, про русский сиротский приют в Рекольтвиле под Парижем? Где директрисой состоит мадемуазель Соломония Гранова, большая приятельница Майдановича? И помните, может статься, загадочные исчезновения детей оттуда? Когда-то эти происшествия наделали немало шуму…

Мы вышли в обширный зал. Лорель пробормотал предостережение не зажигать здесь электричества. Из полумрака свет фонариков выхватывал ступени, ведущие к алтарю, хоры в вишне, скамьи в глубине помещения… Мы приблизились к алтарю. На нем различалось углубление, словно бы предназначенное, по размерам и очертанию, к распростертому человеческому телу. Ле Генн открыл вделанный в стену шкафчик и вынул оттуда длинный узкий кинжал с рукояткой, роскошно отделанной золотом и слоновой костью.

– Жертвенный нож, – пояснил он педантическим тоном музейного гида. – А это вот, – в его руках очутился сосуд, на вид из массивного золота, с резьбою, – чаша для собирания крови.

Он взглянул на какие-то еще предметы на другой полке и сделал жест омерзения.

– Ну, теперь, – главное. Ведите нас, Жермэн.

Лорель открыл дверцу в ближайшей стене, и мы поднялись по довольно длинной лестнице.

Отныне мы вступили в жилую часть здания; это почувствовалось уже по смене температуры на гораздо более теплую.

Не стуча, Ле Генн открыл дверь, из-под которой пробивался луч света.

За письменным столом в уютной просторной комнате Майданович что-то с увлечением писал.

Мне бросились в глаза неровные строки: стихи…

Одутловатые щеки, слегка приплюснутый нос, белые, словно незрячие глаза… он мало изменился за годы, что я с ним не встречался.

Он вскочил со стула, с удивлением глядя на нас с выражением человека, внезапно разбуженного среди сна.

Ле Генн быстро рассеял его недоумение словами, падавшими, как стальной молот:

– На этот раз я вас поймал на месте преступления. Вы арестованы.

Но Майданович смотрел не на него, его глаза были прикованы к Лорелю, которого он, понятно, прежде не видел в полицейской форме.

– Как, ты, Жермэн? Мой мальчик…

Его призыв вызвал у собеседника не жалость, а гнев.

– Да, это я, espece de pédéraste! – отвечал тот. – И я рад, что смогу сам надеть наручники на твои грязные лапы!

Майданович, как мне показалось, театральным и ненатуральным жестом приложил правую руку к сердцу.

Однако рот его скривился от подлинной муки.

С нечленораздельным воплем он неожиданно осел как мешок и повалился на спину, громко стукнувшись затылком о пол.

Ле Генн наклонился над поверженным, потрогал его пульс и, распрямляясь, с разочарованием повернулся к нам.

– Я хоть и не врач, а могу констатировать, что он мертв. Классический случай разрыва сердца. Жаль, жаль, – добавил он с досадой, – Я рассчитывал узнать от него имена сообщников.

– А как же с девушкой… Верой? – запинаясь, спросил молодой полицейский.

– Ах, вот что вас занимает? – улыбнулся его начальник. – Ее мы отвезем в клинику профессора Морэна. Там ей обеспечен хороший уход. Надеюсь, ей ничего особенного покамест не сделали?

– Я думаю, нет. Кроме насмешек и издевательств. Вы знаете, для существ, как Майданович, женская чистота и красота – самые ненавистные вещи на свете.

– Ну, если вся беда – только нервное потрясение да истощение, Морэн с этим справится. Он в этой области чудеса делает! Мы с вами, впрочем, будем за этим следить… и за ее дальнейшей судьбою тоже.

Дом был опечатан; смерть хозяина объяснена (да и правильно) естественными причинами. К сожалению, задержать остальных участников сатанинских оргий достаточных оснований не нашлось.

Так вот и Гранова избежала ответственности; следствие об ее маневрах, – в который раз! – затянулось, уперлось в тупик и кончилось ничем…

* * *

Много лет спустя я случайно услышал, что Лорель, продвинувшись в чинах, занимает пост полицейского инспектора в Лионе. Он еще до того женился на Вере Силантьевой – той девушке, которую мы вместе вырвали из когтей сатанистов, – и у них было уже трое детей; теперь, возможно, и больше.

Соломония Матвеевна к тому времени умерла, но об ее конце, – если говорить вообще, то надо отдельно.

«Мосты» (Франкфурт-на-Майне), 2006, № 11, с. 143–150

Коса на камень

Я отодвинул в сторону разложенные передо мною на столе словари и грамматики. После целого дня работы, в голове у меня царил сумбур. Хуже того, все предположения и объяснения, приходившие до того мне на ум, стали казаться неубедительными и невероятными.

В таком состоянии, самое лучшее – отвлечься и отдохнуть; а если к делу вернуться, то потом, позже, со свежими силами.

В кинотеатре «Люксембург» шел в этот вечер американский фильм «Багдадский вор» в старой версии, как я его видел в детстве, в годы, когда иностранные картины еще проникали в СССР. Мне хотелось его посмотреть, и я отправился туда.

Это было словно путешествие в страну прошлого, словно та охота за утраченным временем, о которой писал Пруст[94]! Каждая сцена вызывала с необычайной живостью в моей памяти те впечатления, какие я от нее испытывал ребенком. Но насколько бледнее они мне представлялись теперь!

Задумавшись, забыв об окружающем, я вышел на улицу Месье Ле Пренс и двинулся вниз к метро «Одеон». Стоял густой туман, и только фонари рассеивали мглу позднего уже вечера. Париж в эти дни лихорадило очередным приступом терроризма, студенческих волнений и Бог знает каких еще беспорядков.

Внезапно я оказался в самом центре столкновения между демонстрантами и полицией, в урагане завязавшейся между ними перестрелки.

Вот уж подлинно в чужом пиру похмелье! Получить в этой свалке пулю в мозг или в желудок, или, по меньшей мере, удар дубинкой по башке, – такая перспектива меня ничуть не привлекала.

Я оглянулся вокруг, ища укрытия. Бульвар возвышался над нижними этажами домов; по бокам к ним уходили короткие каменные лестницы. Я юркнул по одной из них. Дверь внизу была не заперта; толкнув ее, я очутился в недлинном тускло освещенном коридоре. Снаружи доносился грохот, звуки криков и выстрелов.

Но прятаться в коридоре тоже неудобно. Как объяснить жильцам, если кто-либо из них выйдет и меня поймает на месте?

Мне показалось лучше пойти навстречу возможным вопросам. Одна из дверей, выходивших в коридор, была приоткрыта, и за нею виднелся электрический свет. Я постучал. Мне почудилось, что кто-то ответил, впрочем, во врывавшемся в улицы гаме ничего различить было всё равно нельзя. Я отворил дверь и переступил порог.

Мне пришлось убедиться, что я ошибся. Комната была пуста; небольшое, скромно обставленное помещение, где обитала, видимо, женщина; можно было подумать, что хозяйка куда-то только что вышла.

Широко распахнув дверь, я толкнул этажерку, расположенную от нее налево, и с нее, сухо щелкнув, упала на пол гребенка. Автоматически я нагнулся и ее подобрал.

Но когда я поднял глаза от паркета, мне представилось зрелище, от которого я буквально окаменел…

На небольшом столике возле кровати стояла вылепленная из розового воска фигурка. И ее лицо с точностью воспроизводило мои черты! Да и тщательно изображенная одежда напоминала мою. Впрочем, какие и могли быть, сомнения отпадали; на подножье статуэтки было каким-то острым орудием нацарапано название: Roudinsky.

Мой взгляд охватил еще лежащую рядом с изваянием длинную вязальную спицу.

Оцепенев, я, совершенно не отдавая себе отчета в своих действиях, сунул в карман расческу, которую до того сжимал в руке.

Иррациональный ужас мною овладел.

Все что угодно, только бы не оставаться в этой загадочной и страшной комнате!

Как ошпаренный, я выскочил в коридор, кинулся к выходу на улицу, взбежал наверх по ступенькам, – и попал прямо в объятия полицейскому бригадиру.

– Кто вы такой? Что вы тут делами? Почему прятались? – заорал на меня служитель закона.

Тщетно я пытался объясниться.

– Вы всё это расскажите в комиссариате! Allez, ouste[95]…

Меня втолкнули в полицейский фургон, вместе с несколькими арабами и неопределенного типа молодыми шалопаями. Ночь мне пришлось провести под арестом.

Наутро, положим, меня отпустили, убедившись, что я никакого отношения не имел ни к террористам, ни к манифестантам. На мое счастье, у меня даже нашелся билет от кинематографа, на котором был обозначен час сеанса.

* * *

Первым моим побуждением, после того как я вернулся домой, наспех поел и, более или менее пришел в себя, было найти объяснение загадке, с которой я накануне столкнулся. Ведь не могло же это быть сновидением? Через полчаса я был в Латинском квартале, на той же извилистой улице имени Господина Принца.

Но… все дома, все подъезды, – если можно так назвать провалы, уходившие далеко ниже мостовой, – выглядели похожими один на другой. Номера я не заметил; здание вроде бы находилось где-то на середине расстояния от метро Одеон до Люксембургского Сада.

В раздумье и колебании, стоял я на том месте, которое больше всех напоминало мне вчерашнее.

Что-то заставило меня обернуться, и я оказался лицом к лицу с дамой средних лет и среднего роста с бесцветным лицом, выцветшими серыми глазами и жидкими белокурыми волосами, облаченной в какую-то бесформенную хламиду.

– Ах, здравствуйте, Марья Антоновна, – безо всякого удовольствия сказал я. – Какая неожиданная встреча!

– Почему же неожиданная? – отозвалась дама. – Я тут живу; разве вы не знаете? А вот вы почему тут?

Я быстро нашелся:

– Да здесь рядом испанский книжный магазин… точнее сказать, южноамериканский. А я, как вам известно, интересуюсь литературой на испанском языке; вот время от времени тут и бываю. А вас я привык видеть только у Назаровых; и адрес ваш оставался мне пока неизвестен.

– Это отчасти даже удачно, что я вас встретила, – продолжала Марья Антоновна. – Мне давно хотелось вас предупредить: перестаньте преследовать своими ухаживаниями Мариночку Назарову! Вы должны сами понимать, что из этого всё равно ничего не выйдет!

Разговор становился явно неприятным; но трудно было его смаху прервать.

– Это почему же? – сухо осведомился я.

– Неужели вам не ясно? Во-первых, она из старой дворянской семьи…

– Собственно говоря, я тоже! – пожал плечами я.

– Ну, уж, оставьте! – хихикнула мегера, – какие еще могут быть подсоветские дворяне! Все ведь знают, что вы – из ди-пи! – сколько презрения старые эмигранты умели вкладывать в это коротенькое искусственное слово известно только тем, кому с ними приходилось общаться. – И потом, – с торжеством добавила она, – советские власти специальным указом дворянское звание аннулировали.

– В отличие от вас, – парировал я, – на декреты большевиков я плюю с высокой колокольни.

Моя собеседница перешла в атаку с другой стороны:

– Во всяком случае, вы больше чем на десять лет старше нее.

Это меня больше всего остального задело и ранило. Но ей, очевидно, аргумент как раз не представлялся очень убедительным, и она перешла на другое:

– А главное, – у вас нет никакого общественного положения и даже никакого постоянного заработка! Неужели вы смеете думать, что…

Я, в конце концов, всерьез разозлился.

– Знаете что, Марья Антоновна? Вы бы не лезли ко мне с непрошенными советами, в коих я не нуждаюсь. Вы ведь не мать Марины и, сколько я понимаю, не ее отец!

– Да, но я старая знакомая их семьи! Тогда как вы появились в их доме совсем недавно.

– Жаль, что у них есть такие знакомые как вы! – бросил я ей в лицо. – Мне вы знакомы мало, и принимать от вас ни поучения, ни приказания я не намерен! Катитесь с ними в преисподнюю, – докончил я.

Женщина побледнела от злости.

– Вы увидите, что вам со мною придется считаться! – произнесла она мне в спину угрожающим тоном, когда я уже удалялся большими шагами.

Взглянув через плечо, я заметил, как ее фигура исчезла на спуске к двери, как две капли воды похожей на ту, которую я накануне отворил…

Не успел я дойти до станции метрополитена, как вдруг мою грудь пронзила острая боль, точно от удара шпаги. Воображение отчетливо нарисовало мне восковую статуэтку и прокалывавшую ее вязальную иглу.

Я пошатнулся и опустился на подножие пьедестала статуи Дантона.

– Что с вами? Вам дурно, сударь? – участливо спросил прохожий старичок.

– Ничего… Всё уже прошло, – пробормотал я. В самом деле, боль на время меня отпустила.

Но я понимал, что надо что-то сделать. Минутное размышление подсказало мне наилучший выход: обратиться за помощью к Керестели.

* * *

Профессор Геза Керестели, венгерский эмигрант, с которым меня года два тому назад познакомил мой приятель Ле Генн, был специалистом в области оккультных наук, психологии и фольклора; всё, что касалось колдовства, черной магии, вампиризма, тайных сект с жестокими и страшными обрядами, составляло предмет его изучения и сферу, где он имел глубокие, основательные познания.

По счастью, он и жил неподалеку. Рассказывать кому-либо другому историю, изложенную выше, было бы не легко. Но с ним затруднений не встретилось. Он всё понимал с полуслова, сам подсказывал мне детали, какие я упускал из виду, слушал меня внимательно с сочувствием и под конец озабоченно.

– Самое бы лучшее, – промолвил мадьяр, когда я завершил свой рассказ, – это бы отплатить вашей недоброжелательнице той же монетой! Но ведь, – прибавил он с огорчением, – вы не сможете наверное раздобыть чего-нибудь, связанного с ее особой? Пряди волос, обрезков ногтей… или носового платка?

Я озадаченно развел руками. Однако вдруг меня осенило. Я выскочил в переднюю, где повесил пальто, и засунул руку в глубину кармана.

Гребенка была там. А на ней, между зубцами, застряло несколько пучков седеющих и крашенных длинных волос.

Керестели просиял, увидев находку. Быстрыми хозяйственными движениями, он принес и поставил на стол спиртовую горелку, достал из шкафа большой комок воска и нагрел его до степени мягкости.

– Вы ведь когда-то увлекались скульптурой, не правда ли, мой друг? – обратился он ко мне. – Так вот, попробуйте вылепить статуэтку вашей знакомой! Ну хотя бы приблизительно похожую на нее…

Ваянием я уже давным-давно не занимался, но тут словно бы меня осенило некое вдохновение: в несколько минут из-под моих пальцев вышла фигурка Марьи Антоновны, не только передававшая типичную для нее позу и ее болтающуюся ротонду, но и выражение ехидной злобы на ее миниатюрной физиономии.

– Чудесно! – восхитился Керестели, ловко пристраивая к восковой головке снятые с расчески волосы. Теперь…

Он сосредоточенно пробормотал какие-то довольно длинные заклинания, а затем, к моему удивлению, поднял сделанную мною куклу и приблизил ее ноги к пламени горелки.

С них начали стекать капли темной жидкости.

Я думал, что он хочет уничтожить мое произведение. Но нет! Он быстро отвел фигурку в сторону и погасил горелку.

– Для верности, вот еще…

Он вооружился большой иголкой и несколько раз кольнул восковую женщину в левое плечо и предплечье, после чего спрятал ее в ящик письменного стола.

– Дальше… Ступайте домой, и будьте пока спокойны. Но, как только возникнет что-нибудь новое, – непременно сразу мне сообщите!

* * *

Новости не заставили себя ждать. На следующий день я получил с послеполуденной почтой письмо, начертанное скачущим, неровным почерком:

«Многоуважаемый Владимир Андреевич,

Очень прошу Вас меня неотложно посетить для важного разговора, близко касающегося существенных для Вас вопросов.

Я совсем иначе смотрю теперь на вещи, чем прежде, и Вы много выиграете ото встречи со мною.

Еще раз прошу Вас не медлить!

Ваша Мария Выгодская.

P. S. Мой адрес…»

Тут стояли по-французски название улицы и номер дома.

Как было условлено, я отнес записку Керестели.

– Я к ней не пойду ни за что! – объявил я ему. – Мало ли, какую западню она способна мне подстроить! Разве что, – если вы согласитесь меня сопровождать…

– Почему бы нет? Охотно! – улыбнулся венгерец. – Кажется, оно тут и близко… Можно пешком. А погода сегодня хорошая.

В дороге он говорил только о второстепенных сюжетах, – о литературе, кинематографе, общих знакомых. Тот же коридор, та же дверь… На этот раз, на стук раз дался женский голос:

– Entrez![96]

Марья Антоновна лежала в постели, с пожелтевшим лицом, выражавшим страдание.

– Что случилось? Вы нездоровы? – справился я. – Простите, я позволил себе привести с собою моего друга, профессора Гезу Керестели.

– Да, мне нехорошо, – слабым голосом объяснила Выгодская. – Ноги горят, как в огне, ступни воспламенены… И левая рука вовсе отнялась, страшное колотье в плече… Между тем мне надо было вас повидать, по секрету.

Я опустился на стул, Керестели сел в ногах кровати, и сразу, с непринужденностью светского человека, завязал с хозяйкой живую беседу. Хотя они говорили по-французски, на хорошо знакомом мне языке, я быстро перестал их понимать. У них шел разговор между двумя специалистами; так и сыпались загадочные термины и ссылки на книги, которых я, пользуясь выражением Есенина, «ни при какой погоде, конечно, не читал».

Я чувствовал себя лишним и помалкивал, до тех пор, пока мой приятель не повернулся ко мне со словами:

– Мадам обещает впредь ничего против вас не предпринимать, и я вам ручаюсь, что ее слову можно вверить.

Так что, я полагаю, инцидент исчерпан! Прощайте, сударыня! Мне было очень интересно с вами познакомиться.

* * *

– Да, – подтвердил профессор, когда мы уже вышли на улицу, – с ее стороны вы можете ничего больше не опасаться. Она знает, что я имею над нею власть, которую не поколеблюсь пустить в ход, если она причинит вам вред. Но вот те трудности, о которых она вам говорила… Тут я, к сожалению, никак не могу вам помочь. И, по правде говоря, побаиваюсь за вас!

Но в тот момент я испытывал только чувства облегчения и благодарности, и мне хотелось на будущее смотреть в столь же веселом свете, как игравшее вокруг нас солнце.

«Мосты» (Франкфурт-на-Майне), 2006, № 11, с. 151–157

Заместитель

Мне всё сдается, право,

Что ты не брат, а зеркало мое.

Шекспир, «Комедия ошибок»

Молодая графиня дю Понтеле, сильно скомпрометированная активным участием во Фронде, была принуждена бежать в Испанию.

Она была беременна. Роды, несколько преждевременные, застали ее в дороге, когда она пересекала деревню, расположенную в предгорьях Пиреней.

В результате, на счет появились близнецы, оба мужского пола, но разного сложения: родившийся первым проявлял себя бурным криком, солидным аппетитом и явным намерением держаться за жизнь. Тогда как его младший, – положим, не более, чем на час, – наоборот, брат казался слабым и болезненным; похоже было, что он не выживет.

Везти с собою одного ребенка было уже проблемой; двух, выглядело невозможностью. Главное же, больного, чуть не умирающего младенца…

Графиня Эмилия нашла единственный выход, заключавшийся в следующем: она вручила немалые деньги, – половину того, что имела с собою, – местному священнику, который помог ей подыскать кормилицу, и оставила ему второго из своих сыновей, с условием, что он будет пока о нем заботиться, а в случае смерти, похоронит его приличным образом.

Дальнейшее путешествие протекало как нельзя удачно.

В Испании у беглянки имелись друзья и даже отдаленные родные, которые приняли ее радушно и заботливо.

Благодаря их хлопотам, ей вскоре удалось уладить свои конфликты с французским правительством, и возвращение на родину стало для нее возможным, и даже, в силу некоторых материальных соображений, спешным.

Путь домой лежал для нее, однако, на этот раз, через море, и ей нельзя было посетить заброшенное в глубокой пустынной долине гасконское село Салешон, сыгравшее незабвенную для нее роль в ее жизни.

Вернувшись в Париж, и в большой свет, к коему принадлежала по рождению, графиня несомненно сумела бы навести справки о судьбе своего отпрыска, – но рок судил иначе…

Смелая и искусная наездница во время охоты оказалась сброшенной со споткнувшейся лошади, и убитой на месте.

С нею исчезло название деревни, и осталась лишь смутная семейная легенда о брошенном ребенке.

Старший ее сын перешел на попечение отца, мужа графини, с которым она разошлась еще до бегства в Испанию, главным образом, из-за несходства их политических позиций; граф Жюстен не ссорился ни с кардиналом Мазарини, ни с королевой, что, в тот момент, содействовало его успешной карьере.

Ребенка он передоверил замужней сестре, госпоже де Милон, которая о нем и заботилась впредь до совершеннолетия.

Сам же граф погиб в битве при Лансе, оставив сыну титул и весьма значительное состояние.

Всего через несколько дней после того как Поль дю Понтеле отпраздновал свое двадцатилетие, его ждал сюрприз, сыгравший, как мы увидим, серьезную роль в его существовании.

Он собирался сесть за завтрак, когда слуга, со смущенным видом доложил ему о посетителе: незнакомый дворянин желает с ним поговорить по важному делу.

Выйдя в переднюю, Поль был совершенно ошеломлен.

Перед ним стоял его двойник, словно бы его изображение, вышедшее из зеркала!

Иронией случая, гость был даже и одет почти так же, как хозяин, в камзол модного в тот момент голубого цвета.

Сжимая в руках снятую шляпу, визитер с явной робостью произнес:

– Я сердечно рад, что мне удалось отыскать вас, мой дорогой брат! Не знаю только, разделите ли вы мою радость?

И, после короткой паузы, добавил:

– Мое имя Пьер дю Понтеле.

– О, конечно! – воскликнул Поль, – я от души рад, я счастлив, видеть вас, брат мой! Я знал о вас, – и если не мог вас найти, поверьте, это не моя вина, не недостаток желания с моей стороны! А сейчас, – прошу вас разделить со мной скромную трапезу и непременно рассказать мне всё, всё, всё о себе и своей жизни все эти долгие годы.

– Рассказать у меня, собственно говоря, мало что есть, – говорил несколько минут спустя посетитель, за бутылкой вина и стоявшим перед ним угощением. – Первые годы меня воспитывал и учил добрейший кюре Маргидон, а потом мной заинтересовался местный дворянин, месье Гастон де Савиньян, бездетный и одинокий отставной военный. Он меня фактически усыновил, и мои годы протекали в его полуразрушенном замке, где я мог, слава Богу, немного рассеивать его скуку. Он недавно скончался и даже оставил мне кое-какое наследство, – весьма, впрочем, скромное. Но у нас, в Беарне, развернуться негде; я мечтал о столице. А, прибыв сюда, – услышал о вас и поспешил с вами повидаться.

– И правильно сделали, дорогой мой! И поскольку вы коснулись вопроса о состоянии, позвольте мне вас заверить, что я готов разделить с вами свое имение, – и, могу сказать, немалое. По всей справедливости, половина принадлежит вам.

Граф остановился и вздохнул.

– При том, конечно, после моей смерти всё перейдет к вам, чему я рад: иначе унаследовали бы далекие родственники, не особенно мне симпатичные.

– Благодарю вас, и тронут вашим великодушием, – смущенно пробормотал Пьер дю Понтеле, – не стоит об этом толковать; я не думал о деньгах, когда вас искал.

– Но почему вы говорите о смерти? – продолжил он с участием. – Вы молоды, – как и я, – и, я надеюсь, ваше здоровье в полном порядке?

– О, с этой стороны у меня неприятностей нет, – меланхолично ответил старший брат младшему. – Но…

– Что же вас беспокоит?

– Хорошо, я расскажу вам всю правду. Я получил вызов на дуэль от господина де Сантини… Он приревновал меня к мадемуазель Клотильде де Сен Меран, которая выказала мне предпочтение, – граф Поль покраснел и замялся.

– О, дуэль! – с интересом воскликнул Пьер. – Ну, это не повод для беспокойства!

– В данном случае, увы, да. Сантини бретер, известный как один из первых мастеров фехтования в стране. А я, должен вам признаться, хотя и пробовал учиться, а почти не знаю, как держать шпагу в руках. Мои интересы, – извиняющимся тоном добавил он, – лежат в другой области! Книги, науки, поэзия… Сантини же не делает тайны: он намерен меня убрать со своей дороги. Хотя не думаю, что это ему поможет.

– Я вижу, у нас с вами вкусы несколько разные. Я, напротив, в книгах не силен, – да у нас, в провинции, и мало кто в них знает толк, – зато шпагой, не хвастаясь, скажу, я владею как мало кто.

Господин де Савиньян меня с семи лет приучил держать ее в руках и научил всем приемам, не только французским, но и итальянским, – он живал в Италии. Даже некоторым секретным ударам… Да вот я вам покажу…

Встав из-за стола, Пьер вытащил из ножен снятую им перед завтраком шпагу и с горячностью продемонстрировал несколько приемов.

– Вот если бы я мог вас заменить! – вскричал он.

– Это, понятно, совершенно невозможно! Сантини бы не согласился; да и я… это было бы позором.

– Но ему и знать не надо! – всё более настаивал Пьер. – Вы же видите сами, как мы похожи! Вот разве что ваш секундант…

– Это как раз нет, – нехотя отозвался Поль, – как нарочно, мои лучшие друзья в отъезде; и я попросил в свидетели маркиза де Ла Шене, с которым едва знаком, – два-три раза встречались при дворе, – но с которым у нас всегда была взаимная симпатия. – Однако дело не в секунданте; а в том, что моя честь мне не позволит…

– Я ни минуты не сомневаюсь в вашей храбрости, дорогой Поль! Но не надо доходить до безрассудства! Подумайте сами: этот ваш Сантини довольно бессовестно пользуется своим превосходством в искусстве фехтования. Было бы только справедливо его проучить… А отдавать жизнь совершенно зря шло бы вопреки благоразумию; было бы самоубийством, а значит и грехом…

Пьер настаивал с таким убеждением и красноречием, что его брат чем дальше, то больше сдавал позиции.

– Но, подумайте, что же будет, если он вас убьет? – защищался он. – Вообразите себе скандал, какой бы разыгрался!

– О, я вам обещаю, что убить себя не позволю! – с некоторым фанфаронством провозгласил Пьер. – А если уж я буду ранен, хотя бы и тяжело, то всё это можно будет легко объяснить. В крайнем случае, – усмехнулся он, – вы будете моим младшим братом и наследником, приехавшим из глуши на побывку. Но клянусь вам, до этого не дойдет! А вот скажите: что мне сделать с вашим противником? Убить его на месте?

– О, нет! – воскликнул Поль. – Это я на совести иметь не хочу! Достаточно ранить, и даже не очень серьезно… Хотя он и останется навсегда моим врагом.

Не заметив того, он уже соглашался на предложение брата.

Лесная поляна близ королевской охоты в Пасси была в это утро довольно оживлена. Сантини ждал в роскошной карете, в компании со своим секундантом.

Ла Шене на другом конце прогалины шагал взад и вперед, передав поводья лошадей слуге.

Ждать им, впрочем, пришлось недолго.

На лужайку выехал всадник, соскочивший с коня с поклонами и извинениями. Размяв ноги, он передал лошадь слуге Ла Шене, скинул плащ и камзол, и встал в позицию, напротив двинувшегося ему навстречу Сантини.

Стоя сбоку в нескольких шагах, маркиз де Ла Шене с понятным вниманием созерцал завязывавшуюся схватку; позже он о ней не раз подробно рассказывал.

Неожиданно для него, лицо и движения Понтеле (он полагал Поля, хотя на самом деле это был Пьер) выглядели так, словно ему предложили участвовать в очень интересной и приятной игре.

Тогда как Сантини, казалось, торжествовал заранее, и его физиономия выражала неумолимую жестокость.

Пантелее явно старался изучить манеру и способности противника, не нападая, а только отбивая удары этого последнего.

– Как в фехтовальном зале! – подумал и позже повторял Ла Шене.

Однако конец его шпаги всё время снова и снова оказывался то перед самым лицом противника то почти в соприкосновении с грудью того.

Сантини, напротив, не в состоянии был скрывать сперва свое крайнее удивление, потом раздражение и, в конце концов, беспокойство.

После нескольких минут Понтеле, очевидно, знал всё, что ему было нужно. Его манеры резко переменились: он перешел в наступление.

Несколько стремительных, почти неуловимых для глаза выпадов, принудили Сантини отступить на два, потом на три шага. Он, похоже, хотел остановиться и перейти в контратаку; но этого ему не удалось.

Заняв позицию тьерс, Понтеле легким толчком отбросил направо оружие противника и прямым ударом вонзил шпагу ему глубоко в правое предплечье.

Вырвав не без усилия клинок, с которого стекала кровь, из раны, он изящным движением отдал салют и сделал пару шагов назад.

У Сантини рука повисла, как плеть, и шпага свалилась наземь в траву. Сам он зашатался и упал на колени.

Подбежавшие секунданты обеих сторон помогли ему подняться на ноги и усадили в карету.

Понтеле коротко попрощался с маркизом, объясняя, что по срочному делу должен вернуться домой, вскочил на коня и топот его копыт быстро замолк на каменистой дорожке.

Брат ожидал его с понятным волнением и обнял его с восторгом.

Стараясь не расчувствоваться, тот сказал, что у него от физического упражнения и свежего воздуха сильно разыгрался аппетит, да и жажда, и выразил надежду, что его угостят вкусным и обильным обедом.

И впрямь, на столе одна бутылка сменяла другую; тарелки стремительно опустошались. Один подкреплял силы против усталости, другой – после пережитого волнения.

Они еще не встали из-за стола, как в комнату вошел присланный нарочным лакей с письмом, написанным красивым женским почерком.

Преодолевая стеснение, ободряемый братом, Поль прочел:

Дорогой Поль!

Милый маркиз Рауль рассказал мне об испытании, какое вы перенесли и об опасности, которой вы подвергались, – а я и не подозревала ни о чем! – и о тех отваге и ловкости, какие вы проявили, Благодарение Богу, который вас сохранил! Случись с вами беда, я бы вас не пережила…

Жду с нетерпением момента, когда вы сами расскажете мне обо всем.

Ваша Клотильда де Сен Меран.

– Теперь, – философски комментировал Поль дю Понтеле, – я полагаю, что мне самое лучшее будет провести месяц или два у нас в поместье. Когда я вернусь, – до того вы подготовите друзей и знакомых к мысли, что у вас есть брат, прибывший из Беарна, про поединок все позабудут… И, я надеюсь, мы славно попируем у вас на свадьбе.

«Мосты» (Франкфурт-на-Майне), 2007, № 15, с. 177–182

Улыбка судьбы

Страшен сон, да милостив Бог!

Поговорка

Битт-Бой пришел в себя и попытался поднять голову. Его взгляд встретился со взглядом молодого мужчины в белом халате, сидевшего у изголовья его постели. В еще мутящемся сознании его запечатлелись черты светло оливкового, гладко выбритого лица незнакомца овального, с прямым носом, темными глазами под высоким лбом, обрамленным каштановыми волосами.

– Испанский креол, – подумалось ему. Он хотел заговорить, но язык не ворочался в пересохшем рту.

– Вот вам и лучше, – приветливо сказал неизвестный, – Вы, наверное, хотите пить?

Он поднес к губам больного стакан лимонада, кисло-сладкая освежающая жидкость показалось тому поистине райским напитком.

– Где это я? – способность речи теперь к нему вернулась.

– Вы находитесь в центральном госпитале, в городе Картахена де Лас Индиас, в Колумбии. А я здешний старший врач, Хасинто Оливарес. Очень удачно, что вы пришли в сознание как раз в час моего обхода! Впрочем, я уже знал, что ваше дело пошло на поправку.

– Как же я сюда попал? – в голове у Битт-Боя постепенно прояснялось.

– Капитан Эскирос с «Фелицаты» списал вас на берег с приступом желтой лихорадки. Впрочем, он обещал вернуться позже в наш порт и вас навестить. Вы оставались целую неделю без памяти, между жизнью и смертью. Но теперь всё в порядке, – успокоительно добавил врач. – Скоро мы вас поставим на ноги!

– Вот и счастье мне изменило, – пробормотал Битт-Бой. – Лихорадка? Никогда малярия не брала прежде.

– Да, не повезло вам, – сочувственно отозвался собеседник, – но ведь беда не так уж велика! Мы вас спасли и, поверьте, выходим совсем. Вам теперь только покой да усиленное питание, и всё наладится.

– Стоило ли меня спасать, доктор? – горько усмехнулся лоцман.

– Из-за этого, да? – спросил медик, слегка прикасаясь тонкими пальцами к груди пациента.

Тот только страдальчески улыбнулся.

– Ну, тут ваши опасения преувеличены. Надо вам сказать, что я по образованию специалист по тропическим болезням, особенно накожным. И то, что у вас, хотя и вид скверный, для жизни не опасно и вполне исцелимо. Положим, потребуется так с месяц лечения. Впрыскиваниями, главным образом, и таблетками. Рубец, боюсь, останется навсегда.

– Как? – поразился Битт-Бой, – но два доктора мне сказали…

– Мы, жрецы Эскулапа, тоже не боги, и нам нередко случается ошибаться. Они ведь не производили анализа?

– Нет, только осмотр…

– Понятно. Ну а я сделал все проверки, и гарантирую правильность того, что говорю.

– Но ведь это всё для меня меняет! – моряк был совершенно ошеломлен.

– К лучшему, надеюсь? – усмехнулся Оливарес. – А вот волноваться вам никак не следует! Выпейте еще немного лимонаду.

После паузы он добавил с несколько смущенным видом:

– Должен вам сказать… Вы знаете, такова уж наша рутина. Мы не знали, кому сообщить о вашем положении, – в момент, когда вам было совсем плохо. Единственное указание, что мы нашли в ваших бумагах, был конверт с фотографией молодой – и очаровательной женщины и, по счастью, с ее адресом.

– Мисс Регина Лейн, в Лиссе, – старательно выговорил он по-английски. D Konnol Cmonrill.

– Мы взяли на себя риск ее предупредить. В ответ пришла телеграмма в одно слово: «Еду». По расчету времени и пароходных рейсов, она, скорее всего, прибудет сюда завтра к полудню. Надеюсь, вас это устраивает?

Выражение физиономии Битт-Боя целиком разрешило сомнения доктора.

– Ну, слава Богу! Поистине, всё к лучшему в этом лучшем из миров… А то, знаете, я немножко тревожился: ваш брат ведь, – лихие морские волки, – вы имеете такую репутацию, что женщин легко бросаете, и не всегда рады, если они о себе напоминают. Теперь постарайтесь уснуть и хорошенько отдохнуть, чтобы завтра быть в форме!

Волнение не дало бы поправляющемуся заснуть. Но Оливарес знал свое ремесло: через десять минут любезная метиска-санитарка принесла Битт-Бою пилюлю, которая погрузила его в сладостный сон.

«Литературный Европеец» (Франкфурт-на-Майне), апрель 2008, № 122, с. 21

Приключение на Корсике

In nova fert animus mutatas dicere formas corpora.

Publius Ovidius Naso, «Metamorphsae»[97]

Совершенно неожиданно я получил от одного моего приятеля с Корсики (о нем я, быть может, расскажу когда-нибудь отдельно), деловое предложение.

Он имел там в горах дом – вернее, избушку, – в лесу, в которой и жил в одиночестве. Сейчас ему нужно было уехать месяца на полтора-два за границу, и он готов был предоставить мне в полное распоряжение свое жилище. Его это даже весьма устраивало, чтобы я охранял его обиталище и при случае мог бы выполнять кое-какие его поручения на месте. Причем, он обещал оставить мне большой запас консервов и продуктов; а в остальном потребное можно было доставать в лежащей неподалеку деревне.

Хотя приглашение и застало меня врасплох, оно показалось весьма соблазнительным. Я как раз начал писать большую лингвистическую работу. Материал был у меня подобран; я нуждался в спокойствии и уединении; а это в Париже являлось трудно достижимым.

Проездом в столице, мой приятель со мной повидался; вручил мне ключи, и я, сев на следующий день на самолет в Орли, еще засветло вышел из автобуса на крутом перевале в центре Острова Красоты, откуда до моей новой резиденции было уже рукой подать.

Первые дни я чувствовал себя превосходно, и рукопись под моим пером быстро накопляла число исписанных страниц.

Позже, однако, мне стала вспоминаться фраза Онегина:

– Да скука, вот беда, мой друг!

В самом деле, трудиться 12 часов в сутки никому невмоготу. Усевшись за стол на заре, я после обеда, тем более в сумерки, убеждался, что рука устала писать, глаза – читать, и что необходим отдых и хоть какое-то развлечение.

По счастью, тут наметился и просвет. Поблизости, – версты две через лес, – находилось учреждение вроде отеля или скорее санатории, главным образом для туристов. В летний сезон оно бывало обычно переполнено, но в данный момент, в начале осени, – почти пусто. В нем застряла только, на относительно длительный срок, одна американская пара, муж с женой.

Зато постоянно пребывал там молодой доктор, состоявший у хозяев на службе. Он на эту должность согласился, в основном, в силу страсти к энтомологии, орнитологии и прочим отраслям натурализма, изучая местную фауну и немилосердно подстреливая различных птичек, пополнявших его коллекцию. Звали его Пьер Аньелли.

Мы с ним быстро сошлись в характерах, и я нередко заходил к нему поболтать, тем более что он располагал правом бесконтрольно распоряжаться довольно богатой библиотекой при отеле, откуда и снабжал меня книгами, – преимущественно детективными и авантюрными романами по-французски, по-английски и по-итальянски.

Вот раз, когда за окном уже сгущалась тьмам, и когда я убедился, что у меня голова больше не переваривает изучения индоевропейских и малайско-полинезийских корней, я вышел на тропинку, с намерением его посетить.

Врач встретился мне со своим заряженным дробью ружьем, почти на полдороге, близь опушки; здание санатории уже виднелось невдалеке.

Мы поздоровались и завязали разговор о последних политических новостях; но скоро наше внимание оказалось отвлечено несколько непривычной картиной.

Высоко над лесом парила летучая мышь; но полет ее был какой-то вовсе причудливый; заплетающийся и спотыкающийся, похожий на танец, с движениями то вверх, то вниз, то в одну, то в другую сторону.

Прежде, чем я успел его остановить, доктор поднял ружье и выстрелил.

Членистокрылое дернулось в воздухе и стремительно стало падать. Миг – и оно скрылось за верхушками дерев.

– Ну, зачем вы? – не сдержался я попенять приятелю. – Ведь всё равно ее теперь не найти! Да вы же вроде бы летучих мышей и не коллекционируете.

– И впрямь, – несколько сконфуженно отозвался мой собеседник, – сам не знаю, что меня подбило.

– Вы ведь ко мне? – сказал он после минутной паузы, – пойдемте!

Мы не успели открыть дверь, как к моему другу подскочил высокий и плотный рыжий мужчина, явно находившийся в состоянии крайней растерянности.

– Доктор, доктор! – вскричал он с сильным английским акцентом, – помогите! Моей жене худо… она при смерти…

– Ну, не волнуйтесь зря, мистер Симпсон! А вообще я ведь уже не раз предупреждал и вас, и вашу супругу, что нельзя пить столь неумеренно, как она. Это неизбежно должно плохо кончиться! Посмотрим, однако, что с нею.

Оба поспешно прошли внутрь, и я, поколебавшись, за ними последовал. Мы оказались в комфортабельно обставленной спальне, где на широкой постели лежала без чувств полуодетая женщина, вероятно, прежде красивая и еще далеко не старая, – лет на 35, – но с лицом уже сильно поношенным.

Медик склонился над нею и стал ее внимательно осматривать: лицо его принимало всё более и более серьезное и озабоченное выражение.

– Странно, – промолвил он как бы про себя. – Вид такой, будто произошла сильная потеря крови. Тогда как никаких следов кровотечения не заметно.

В самом деле, ни на одежде, ни на одеяле или простынях, ни на полу, ни малейшего красного пятнышка не было видно.

– Разве вот это, – эскулап указал на небольшое отверстие на горле у американки, с виду похожее на укус какого-либо мелкого зверька. – Вы не знаете, что это у нее? – отнесся он к мужу.

Тот недоуменно развел руками.

– Понятия не имею!

– В общем, не так уж страшно, – резюмировал Аньелли. – Своим чередом, тут и алкогольное отравление тоже. Что ей нужно, это полный покой. Пусть выспится вдоволь. Когда придет в себя, вы ей дадите лекарство, сейчас я его для вас возьму в аптечке. А потом понадобится усиленное питание. И, разумеется, – подчеркнул он, – ни капли спиртного! Пока не оправится вполне, во всяком случае, – добавил он в ответ на отчаянный жест Симпсона.

Понимая, что моему знакомому сейчас не до меня, и что я вообще буду только мешать, я поспешил распрощаться, и отправился домой.

Уже почти достигнув цели, я заметил перед собою, на дорожке, высокого мужчину в темном плаще, шедшего медленной, неуверенной походкою, обратившись ко мне спиною.

Поравнявшись с ним, я осведомился:

– Вы нездоровы? Почувствовали себя нехорошо?

– Да вот «ранен», – извиняющимся и как бы удивленным тоном отозвался неизвестный.

Он приподнял свою накидку. Действительно, правый рукав его пиджака был залит кровью.

– Да, это так оставить нельзя! Зайдемте ко мне, тут рядом, – посоветовал я ему. – Обопритесь-ка на меня.

Через минуту мы были в моей комнате. Гость с опаской бросил взгляд вокруг, словно ища чего-то на стенах, а затем тяжело опустился на табуретку у стола.

По счастью, в числе оставленных хозяином дома предметов имелась и аптечка со всеми средствами первой помощи.

Констатировав несколько рваных ранок между кистью и локтем, явно причиненных дробью, я забинтовал пострадавшему руку, остановив кровотечение, и основательно смазал отверстия йодом.

– Ну, извлечь дробинки я не сумею, – с сожалением сказал я ему. – А оставлять их тоже нельзя… Здесь нужен специалист. Хотите, пойдем в отель, – там есть доктор. Или даже я сбегаю за ним и позову сюда.

– Нет, нет! – заволновался посетитель. – Ничего не надо, прошу вас! Когда я вернусь к себе, я всё, что нужно, устрою.

Он сбивчиво объяснил мне, что, очевидно, какой-то неловкий охотник принял его за дичь (непонятно, какую именно) и выпалил по нему, – и поднялся на ноги. Теперь он более крепко на них держался.

Я хотел было предложить ему рюмку водки для подкрепления, но воздержался. Вот почему: у меня создалось впечатление, что мой неожиданный пациент здорово пьян. Боль и шок, – как это часто бывает, – его протрезвили. Но пить дальше ему, пожалуй, не следовало: развезло бы.

Заторопившись идти, мой ночной посетитель с благодарностью тепло пожал мою руку. Тепло – только в фигуральном смысле слова его кожа была холодна, как лед.

Оно, конечно, и не удивительно, при таких обстоятельствах.

Я вышел на порог его проводить, и проследил за ним взглядом до перекрестка.

Он шел сперва направо от избушки, в направлении деревни. Но, к моему удивлению, повернул на развилке в левую сторону. А там, сколько я знал, только и находилось кладбище, дальше – развалины древнего замка, и еще дальше берег моря и гроты, пользовавшиеся у местного населения зловещей репутацией.

Разбитый не столько физическим утомлением, – не с чего бы особенно, – сколько сменою неожиданных происшествий, я, раздевшись, кинулся на кровать. Мне казалось, что я моментально усну. Не тут-то было!

Причудливая цепь логических заключений стала слагаться у меня в голове: ранка на шее женщины… кровь, в которой наверняка содержался высокий процент алкоголя… пьяная летучая мышь… дробь в крыле у мыши и дробь в руке человека (человека ли?)… снеговое, пронизывающее рукопожатие… Вампир?!

Наутро, понятно, вчерашнее представилось мне дурным сном. Да и не касающимся меня лично.

Мистрис Симпсон, – я сходил в отель справиться о ней, – чувствовала себя гораздо лучше. На следующий день она отбыла с мужем в Париж, горячо поблагодарив Аньелли за исцеление и поклявшись никогда не брать больше в рот ни виски, ни коктейлей, ни французского коньячка (о котором отзывалась: «Какая гадость!»).

Выполнила ли она свое намерение? Хотелось бы надеяться, что да!

«Мосты» (Франкфурт-на-Майне), 2008, № 18, с. 217–221

Нырок во тьму времени

Tiger, tiger burning bright

In the forests of the night…

William Blake, «The tiger»[98]

С Вадимом Тураевым я когда-то годы учился в одном классе. Он всегда шел первым по математике, да и по физике с химией имел отличные отметки (в отличие от меня; я с точными науками определенно не ладил).

Потом наши пути разошлись. Окончив десятилетку, он поступил в Электротехнический институт, а я в университет. Мы стали встречаться реже, обычно во время каникул, в маленьком городке под Ленинградом, откуда мы оба были родом, хотя дружеские отношения между нами целиком сохранились.

Вихрь войны застал нас, и его и меня, на последнем курсе наших вузов, и разметал в разные стороны. Дважды мы встречались в боевых условиях, и оба раза смогли друг другу оказать серьезные услуги. Но об этом не стану тут рассказывать, чтобы не отклоняться в сторону от главного.

После окончания военных действий я попал в Париж, а его потерял вовсе из виду, хотя и слышал из вторых рук, что он тоже уцелел и в эмиграции.

Полной неожиданностью мне было столкнуться с ним нос к носу на бульваре Араго, куда я и попал-то случайно, по делам; жил я в другом конце города, около Порт де Версаль.

Мы один другому очень обрадовались, и он потащил меня в гости. По пути он заглянул в несколько лавок и – хотя в то время во Франции еще царили всяческие ограничения, – сумел запастись бутылкой водки и разными закусками.

После блуждания по лабиринту странноватых улиц квартала, со зданиями, похожими на крепости, среди массивных и гладких каменных стен, мы вошли в его дом – угрюмый, серый, высокий, как и другие вокруг, – и вскарабкались по крутой и широкой деревянной лестнице с несколькими поворотами в его жилище на чердаке.

Комната, расположенная под самой крышей, с темными балками свода, выглядела широкой и в особенности длинной, и отчетливо делилась на две части. В первой, обитаемой, направо от двери стоял большой стол, на который Вадим свалил покупки и куда мы подсели и начали угощаться. Вторая тонула во мраке: электрическая лампочка, которую мой приятель включил, входя, освещала только ту половину, где мы устроились.

Я был голоден, Тураев, видимо, тоже; так что мы быстро опустошили тарелки, да и от живительной влаги ничего не осталось. Но еда и выпивка не мешали нам оживленно болтать, повествуя каждый о своих мытарствах и удачах.

Вадим, оказывается, работал в каком-то французском научном учреждении, на должности то ли лаборанта, то ли техника; которая, по счастью, оставляла ему вдосталь свободного времени, а это последнее он посвящал собственным исследованиям, по его словам, увлекательным и продуктивным. Когда он касался данной темы, у него даже глаза блестели.

Несмотря на то, что я, – как уже и сообщил выше, – в технике ничего не понимаю, я не мог не осведомиться о предмете его работ.

– Ты помнишь «Машину времени» Уэльса? – ответил он вопросом.

Ну, как же бы не помнить! С каким увлечением мы ее в школе читали! – его слова на миг перенесли меня в далекое прошлое, наше с ним общее.

– Так вот, я достиг того же, что герой английского фантаста… даже лучше него!

Я не в силах был скрыть недоверия. При всем преклонении перед талантами моего приятеля, такое утверждение, – кто со мной не согласится? – звучало чересчур уж экстравагантно.

– Сомневаешься? – заметил он, похоже обидевшись. – Сейчас я тебе покажу!

Он провел меня на другую половину помещения и щелкнул штепселем. Большую часть здесь занимала какая-то непонятная машина в форме огромного, тянувшегося от стены до стены ящика, выше, чем в человеческий рост. Она мне чем-то напоминала радиоаппараты, или скорее еще телевизоры (мало в ту эпоху еще и распространенные).

Перед нею стояла скамейка, на которую хозяин меня жестом усадил. Сам он скользнул к своему прибору и повернул какие-то ручки, приделанные к оному сбоку.

Передо мной открылось окошко или, как мне в первый момент почудилось, экран телевизора. За ним рисовалась небольшая прогалина в дремучем тропическом лесу. Исполинские деревья неизвестных сортов, буйная трава, главным образом вроде папоротника, порхающие среди нее крупные жуки и бабочки… всё это, окруженное странным налетом тайны и безмолвия.

Я остолбенел.

– Знаешь, – сказал Вадим (в голосе его сквозило сильное возбуждение; возможно, и выпитая водка сыграла роль). – Это очень удачно, что ты тут. Мне давно хотелось сделать опыт, но я не решался. В присутствии надежного человека, каков ты для меня, мне легче осмелиться…

Он всё же колебался. Потом он вытащил, открыв комод, тяжелый наган и положил мне на колени.

– На всякий случай. Наверное, не понадобится… Но всё – вернее…

После такого загадочного и немало меня обеспокоившего предупреждения он перекинул ногу через край зияющего перед ним отверстия и вступил внутрь. Стоя по пояс в зеленых зарослях, он повернулся и приветливо помахал рукой.

Пораженный, я наблюдал, как он бродил по цветущему лугу, срывал некоторые растения и с любопытством их рассматривал, жадно вглядывался в простиравшуюся поодаль лесную чащу. Осмелев, он двинулся к ней, нырнул под тенистый полог ветвей – и исчез…

Зрелище пустой поляны меня совсем обескуражило; словно бы я сам заблудился в глухой тайге… Я чувствовал себя покинутым и растерянным, и невольным движением сжал рукоятку данного мне револьвера и проверил заряд.

Удачно для меня?

Словно в дурном сне, на прогалину выскочил громадный разъяренный кабан. С фырканьем он рыл клыками землю и хрипло рычал. Потом его глаза уставились прямо на меня, – не представляю себе, как ему рисовалось окно в наш мир, открытое моим злосчастным другом? – и… он кинулся вперед.

Инстинктивно, я поднял правую руку и выпустил в оскаленную морду все пули, наличные в барабане. Послышался оглушительный треск досок, фанеры и тяжелая туша обрушилась на меня. Скамейка опрокинулась, я свалился на пол и, видимо, потерял на несколько минут сознание.

Придя в себя, я с трудом выбрался из-под навалившегося на меня мертвого вепря. Аппарат передо мною был разломан в куски.

Сквозь торчащие туда и сюда острые щепки виднелись темные стены.

Я был совершенно ошеломлен, в состоянии тягостного отупения. Всё казалось сном… очень страшным сном… Единственная мысль в голове сводилась к необходимости спастись, бежать, вернуться к нормальной жизни.

Вся передняя сторона моего пиджака и даже брюки были измазаны в крови. По счастью, я нашел в гардеробе, – в комоде, дверца которого оставалась распахнутой, – летнее пальто, и поспешил его накинуть.

Вадим был куда меньше меня ростом, да и пальто в жаркий летний день выглядело необычно; но уж тут было не до мелочей!

Не встретив никакого, – я спустился по лестнице, выбрался на улицу, добрался до метро и через полчаса был дома.

Мертвый сон, которым я забылся, принес облегчение. Происшедшее вчера представлялось как нереальность… Тем не менее, я провел целые сутки совсем больным, точно в жестокой лихорадке.

Лишь на второй день я собрался с мужеством и поехал наводить справки. Дом я нашел легко, но в передней напоролся на консьержа, плотного краснорожего мужчину, неприветливо осведомившегося, кого я ищу.

– Господин Тураев здесь не живет, – отрезал он на мои объяснения.

– Как же так… – растеряно забормотал я, – я у него был в гостях, еще совсем недавно.

Лицо парижского цербера отразило некоторую неловкость.

– Да он тут жил… Но он выехал, не оставив адреса… Parti sans laisser d’adresse.

Мне ничего не оставалось, как удалиться. Пока я в раздумье стоял у ворот, кто-то меня окликнул по-французски.

Из окошка напротив, в нижнем этаже, почти на уровне мостовой, выставлялась голова старушки.

– Вы не из полиции, сударь? – спросила она меня, тоном, каким говорят по секрету.

– Нет, мадам. А что?

Она прижала палец к губам и шепотом сообщила:

– Вы беседовали с консьержем, я и подумала. Он – очень подозрительный человек! Подумайте, вчера он продал мяснику на углу тушу пребольшущей свиньи. Откуда он ее взял? У него своей фермы нет, да он в деревню и не ездил… Не иначе как незаконная спекуляция!

Мне пришлось разочароваться и разуверить блюстительницу законности, повторив, что я не связан с полицией. Больше я не пытался выяснить загадку. Да и как бы я за это взялся?

«Литературный Европеец» (Франкфурт-на-Майне), апрель 2010, № 146, с.?

Почитатели черной богини

В Школе Восточных языков на rue de Lille[99] мадемуазель Новикова читала нам курс лекций о культуре Юго-Восточной Азии, в которых отводила значительное место различным экзотическим религиям, туземным культам и традиционным приемам магии в Индии, Индокитае и на Малайском архипелаге.

Для русской эмигрантки во Франции, хотя бы и принявшей иностранное подданство, было в те годы столь же трудно, как верблюду пролезть сквозь игольное ушко, но с ее многосторонними познаниями и солидной компетенцией даже французские научные круги оказались вынуждены считаться.

Мы, студенты, составляли небольшую группу человек в пятнадцать. При двухчасовых лекциях полагалось делать десятиминутный перерыв, во время которого обычно ни профессор, ни слушатели не выходили из аудитории, но могли в это время вести между собой разговоры неформального характера.

Пользуясь одним из таких моментов, молодой француз Тьерри Госсе, парень развязный и самоуверенный, обратился к преподавательнице с вопросом.

– Вы говорите о колдовстве и чародействе таким тоном, будто вы и сами в них верите! Но ведь, мадемуазель, вы, без сомнения, так же, как и мы все, понимаете, что речь идет просто о шарлатанстве со стороны жрецов и шаманов и о наивном суеверии со стороны обманываемых ими людей!

Новикова, уже не молодая, но еще красивая и очень элегантная дама, посмотрела на Тьерри взглядом, каким взрослый человек может посмотреть на ребенка.

– Я бы так не сказала. Мне доводилось не раз видеть вещи, которые бы не легко объяснить с позиции рассудка.

Госсе не унимался.

– Я готов допустить, что в Бомбее или в Сингапуре, в царящей там атмосфере, даже у западного наблюдателя, могут возникать известного рода иллюзии. Но в центре Европы, в культурном центре, как наш город, вряд ли мыслимо поддаваться подобным настроениям.

– О, заверяю вас, и в Париже есть люди, обладающие удивительными способностями и располагающие загадочными силами, – задумчиво произнесла Новикова.

Затем она взглянула на часики и как бы спохватилась!

– Ну, давайте продолжать занятия.

После конца лекции, я догнал ее в коридоре.

– Екатерина Васильевна, – спросил я ее, – не согласились бы вы мне указать, как и где найти тех людей, о которых вы упомянули?

Новикова питала ко мне некоторую слабость. Как-никак, мы были соотечественниками, а главное, я посещал также курс тагальского языка, который она вела, и был там в числе ее лучших учеников.

– Если вы очень хотите, я могу вам дать один адрес…

Мы остановились в амбразуре окна, она вырвала листок из блокнота и, написав на нем несколько строк, сложила и протянула мне.

– Но заметьте, – добавила она, – что я вам отнюдь не советую туда обращаться. Лучше воздержитесь!

Записка не была заклеена, и я ее позже прочитал.

В ней содержалась вежливая просьба принять ее студента, – имя рек, – интересующегося проблемами оккультизма, и ответить, в меру возможности, на возникающие у него вопросы. На оборотной стороне стояло имя адресата, – Шамсуддин Тахари, – и название улицы на юго-восточной окраине Парижа.

* * *

Очевидно, предостережение Новиковой застряло у меня в подсознании, произведя более сильное впечатление, чем я в том себе отдавал отчет.

Во всяком случае, я спрятал записку в ящик письменного стола, и несколько месяцев ничего не предпринимал.

Однако потом, в один ненастный вечер в начале осени, я наткнулся на этот листок среди других бумаг, и любопытство потянуло меня выяснить дело.

Дом стоял особняком от проходившего мимо шоссе: большое, темное здание…

Портье, юноша с лицом темно-бронзового цвета и слегка раскосыми глазами, оглядел меня с явным любопытством и пригласил войти.

Проведя меня внутрь по коридору с несколькими поворотами, он приотворил одну из выходивших туда дверей, что-то доложил на незнакомом мне языке и, отступив в сторону, жестом указал мне дорогу.

Шамсуддин Тахари оказался плотным широкоплечим мужчиной среднего роста с большой черной бородой, с чалмой на голове, одетым в кафтан азиатского покроя.

– Меня направила к вам мадемуазель Новикова, – несколько смущенно начал я.

К моему удивлению, он вышел из-за письменного стола, за которым сидел, и отвесил мне низкий, почтительный поклон.

Еще более меня изумили его последующие слова:

– Мы вас ожидали… Церемония сейчас начнется. Прошу вас следовать за мною!

Я чувствовал, что тут что-то не в порядке. Но он не дал мне времени возражать.

Лестница, по которой он повел меня вниз, казалась бесконечной. Погреб, – или, вернее будет сказать, подземелье? – куда мы спустились, имел, по меньшей мере, два этажа.

В конце пути мы очутились в обширной тускло освещенной зале.

Присутствующие, – трудно было определить, сколько их, – скрывалось в полумраке, стоя вдоль стен. Все они, мужчины и женщины, были закутаны в длинные темные одежды, не позволявшие судить об их наружности.

Из-за величины помещения, они казались немногочисленными, хотя их и было, видимо, несколько десятков.

Мы двое остановились у входа, едва переступив порог.

Сразу раздалась приглушенная музыка, и хор затянул заунывный гимн.

В центре залы высилась огромная статуя из черного камня, – может быть, из базальта? Это было изваяние, довольно грубо исполненное, женщины в длинном, ниспадающем складками плаще.

Выделялось ее лицо с полузакрытыми глазами; на губах, казалось, играла злорадная улыбка.

Перед нею виднелся широкий алтарь, к которому вело несколько ступеней.

Вскоре музыка стихла; отделившись от остальных адептов, на середину выступил и простерся у алтаря обнаженный до пояса молодой человек с тонкими чертами лица индийского брамина. Протянув вперед руки, он громко произносил, словно бы заученные наизусть, фразы, вкладывая, однако, в них искреннюю страсть:

– О великая, о могучая богиня, чье имя мои уста не смеют произнести! Приношу тебе в жертву мою душу; употреби ее согласно воле своей и установленному тобою закону! Я рад принять страдания, предназначенные для очищения предаваемого тебе духа!

Едва он закончил, к нему подошли двое приземистых бородатых мужчин в желтых тюрбанах и в полосатых, черных с белым, халатах, проворными движениями уложили его на алтарь лицом вверх и туго привязали кожаными ремнями к выдававшимся по бокам крючьям.

Затем начался кошмар, от которого я остолбенел и о котором посейчас вспоминаю с дрожью ужаса.

Один за другим, возникая из мрака, фигуры идолопоклонников приближались к подножью статуи и наносили лежавшему на алтаре страшные удары, кто плетью, кто гибким прутом, очевидно из бамбука.

Несчастный, обливаясь кровью, сперва молчал, затем стонал, сначала громко, потом уже еле слышно.

Внезапно откуда-то выскочил маленький человек с дикими глазами и густыми всклокоченными волосами смоляного цвета, голый, кроме набедренной повязки с козлиной бородкой и свисающими вниз усами.

В руках он держал инструмент, вроде вертела, изогнутого несколькими изгибами наподобие штопора.

Несколькими танцующими прыжками, несколько раз повернувшись юлою вокруг себя, он подобрался к жертве и всадил ей свое орудие в живот.

Несчастный захрипел.

По аудитории пронесся шепот. Я уловил слова – по-арабски и по-малайски: «Таммат…», «Суда», то есть «Конец» и «Пора».

Высокая худощавая старая женщина вышла из толпы, торжественно поднимая поблескивавший кувшин с узким горлышком, украшенный цветными камешками, – или и впрямь золотой со вделанными в него бриллиантами?

Подойдя к умирающему, она прижала сосуд к его рту. Он дернулся в последний раз и затих…

Жрица поспешно закрыла кувшин специальной крышкой, которую на момент держала в левой руке.

Всеобщее внимание было приковано к творящемуся у ног истукана. Я не сразу заметил появление в зале привратника, который с возбуждением говорил что-то на ухо стоявшему рядом со мною Шамсуддину.

Тот переменился в лице…

Вслед за служителем вошел величественный смуглолицый человек в белоснежном бурнусе со смуглой волевой физиономией аскетической складки. Новопришелец с явным недоумением огляделся вокруг и тихо сказал несколько слов Шамсуддину.

Внезапно Тахари охватил меня за руку и потащил за собою.

Мы стремительно взбежали наверх и теперь вновь были в кабинете, где я ему представился.

– Произошло недоразумение! – вскричал он.

Я давно это и подозревал.

– У вас есть письмо от мадемуазель Новиковой? – допытывался он.

Я подал ему бумажку.

Он казался вне себя и бледен как смерть.

– Подождите здесь! – велел он мне и вышел.

В двери щелкнул ключ…

Однако я еще раньше приметил в глубине комнаты другую, маленькую дверку. Чувствуя, что дело куда как неладно, я метнулся к ней, попробовал, и она поддалась…

Я очутился в темном коридоре, где довольно долго странствовал, пока не попал на лестницу, приведшую меня к двери, запертой на тяжелый болт, который я мигом откинул, – и вырвался на свободу!

Я был на широком пустыре, примыкавшем к задней части здания. И тут уж, – давай Бог ноги!

Не знаю сколько времени, – оно мне показалось нестерпимо долгим, – я плутал по незнакомым мне пустынным улицам, пока не выбрался неожиданно на станцию метро Порт д Орлеан.

Поезда еще ходили. И теперь я чувствовал себя вне опасности.

Через полчаса я был у себя дома.

С Новиковой я про этот инцидент никогда не разговаривал. Ни она со мною. Хотя при первых встречах она вроде бы и ждала от меня объяснений, но их не последовало.

«Литературный Европеец» (Франкфурт-на-Майне), август 2010, № 150, с. 17–18

Неразъясненное происшествие

Черный человек,

Ты – недобрый гость!

Эта весть не зря

Про тебя разносится.

С. Есенин

Жан-Луи Сантер возвращался домой около полуночи, в приподнятом настроении.

Он провел вечер в гостях, и остался, как нельзя более, доволен и приемом, и угощением. Тонкое, отлично подобранное меню, хорошие вина, общество привлекательных женщин и культурных, благовоспитанных мужчин; веселый, остроумный разговор…

Мысленно он переносился назад к беседе за столом, вспоминал свои и чужие удачные фразы, соображал иногда, что еще следовало бы сказать.

Отпустив такси, Сантер набрал на двери нужную комбинацию и вошел в здание, где он жил, – одно из тех недавно сооруженных строений, в районе метро Лафайет, где всё сделано по последнему крику моды и с максимальным комфортом для обитателей.

Он пересек обширный, широкий и длинный, пустынный в этот час холл, и, приблизившись к подъемному аппарату, нажал потребную кнопку.

Лифт, видимо, стоял где-то в одном из верхних этажей, потому что его пришлось довольно долго ждать.

Наконец он с шумом остановился, двери отодвинулись в сторону, – и глазам Жана-Луи представилась несколько неожиданная картина.

Внутри стояли, тесно обнявшись, мужчина и женщина, словно бы забывшие обо всем на свете.

Сантер испытал смешанное чувство досады: «Не могли выбрать места получше!» – и того снисходительного добродушия, с каким французы относятся к подобным вещам.

Однако по его сознанию скользнуло, что поза мужчины какая-то странная: его губы прижимались не к устам, и даже не к лицу его партнерши, а прилегали к ее шее…

Прежде чем наш герой успел об этом подумать, женщина судорожно рванулась и, освободившись из объятий своего кавалера, вывалилась из лифта и упала к ногам Сантера.

Теперь он ясно увидел физиономию оставшегося внутри лифта человека… и на миг оледенел от ужаса.

Бледное, как смерть, лицо было искажено сатанинской гримасой, а рот залит алой кровью, струйка которой стекала вниз по подбородку…

Сантер проходил военную службу в Индокитае, где размышлять и колебаться не полагалось, а требовалось часто принимать молниеносные решения. Кроме того, он когда-то занимался фехтованием, а этот вид спорта развивает способность к быстрым рефлексам.

Под носом у чудовища, он нажал на сигнал к подъему на пятый этаж и успел отдернуть руку, прежде чем дверцы захлопнулись.

Выждав минуту или две, он повернул рукоятку, означавшую остановку на случай аварии.

Ящик лифта, он знал теперь, застрял между двумя этажами.

Зверь заключен в клетку!

Нагнувшись над женщиной, Жан-Луи убедился, что она жива, но без сознания.

Подойдя к установленному в холле телефону, он вызвал сначала скорую помощь, а затем полицию.

Первыми, с похвальной скоростью, появились медики, молодой доктор и сопровождающий его санитар. Сантер был наготове, и открыл им дверь.

Они уложили пострадавшую на носилки и подвергли беглому осмотру.

Врач с недоумением пожал плечами:

– На вид, большая потеря крови… рваная рана на горле близ сонной артерии… Но вот, что непонятно: а где же кровь? Ее должно бы было вытечь очень много…

Тут прибыла и полиция, инспектор в штатском и агент, облаченный в форму.

Оба сразу оценили ситуацию.

Работа лифта была восстановлена, и подан сигнал к спуску.

Полицейские стояли рядом с дверью, готовые схватить преступника. Лифт опустился, дверь распахнулась. Летучая мышь, хлопая крыльями, выпорхнула из клетки лифта, пронеслась над головами блюстителей порядка и служителей медицины, и исчезла за раскрытой дверью на улицу, через которую врач и санитар собирались как раз вынести больную.

Все присутствующие опешили, и с изумлением глядели друг на друга.

– Я слышал, – прервал молчание инспектор, – что есть летучие мыши, которые атакуют людей и животных, и сосут их кровь… Но, признаюсь, во Франции никогда ничего подобного не видал! И как она могла залезть в лифт?

– Однако говорю вам, я видел человека! Если его можно назвать человеком… И не представляю себе, как он мог выйти из закрытого лифта? – воскликнул Сантер.

Что оставалось делать? Все три пожали плечами; инспектор составил не без труда и колебаний протокол; и на момент инцидент был исчерпан.

* * *

О происшедшем сообщили инспектору Ле Генну, специализировавшемуся на случаях такого рода.

Он распорядился, чтобы в госпитале, куда была доставлена жертва, непрестанно дежурил один из его подчиненных, помимо командированной им же сиделки.

Молодую женщину, лежавшую теперь в длительном обмороке на больничной койке, звали, как выяснилось из обнаруженных у нее в сумочке бумаг, Элеонора Невиль; она жила в том же доме, что и Сантер; как позже было установлено, на четвертом этаже.

Ей было 24 года, она была по профессии музыкантшей и, после развода несколько лет тому назад, жила в одиночестве. Когда на следующий день она пришла в себя, ее допросил сам Ле Генн.

– Я возвращалась после концерта… Несколько раз, за последнее время, я замечала, что за мною следует по улице какой-то мужчина…

Ну, это нередко случается… Он был элегантно одет, недурен собою, высокого роста, худощавый, крепкого сложения, – но в нем я чувствовала что-то отталкивающее… даже страшное… И вот, на третьем этаже лифт остановился, и в него вдруг вошел тот самый человек…

Хотя в этом не было ничего особенного, я внезапно почувствовала ужас, вплоть до дурноты… И тут он схватил меня в объятия… и я ничего больше не помню, кроме жгучей боли в шее…

– Но что же со мною? – прервала она свой рассказ, – насколько мое положение серьезно? Дело в том, что у меня ведь намечено турне в Аргентине, уже взят билет на аэроплан до Буэнос-Айреса! Если я не смогу вылететь послезавтра, получится нарушение контракта, и выйдут очень серьезные неприятности!

Дежурный врач высказался в том смысле, что состояние пациентки не препятствует ее выписке, хотя сильная потеря крови и потребовала переливаний.

– Ну, за Атлантическим Океаном, я думаю, опасность для вас исчезнет, по крайней мере, до возвращения в Париж, – несколько загадочно сказал Ле Генн. – Вот только я вас попрошу, если ваши убеждения тому не препятствуют, носите на груди этот крестик, – инспектор достал из бумажника небольшое изящное распятие из сердолика, – по мере возможности, не снимая. Когда вы вернетесь, очень прошу вас, позвоните мне сразу же по телефону: вот мой номер.

Элеонора поглядела растеряно и слегка испуганно.

– О, с моей стороны препятствий нет! Я искренне верую во всё, во что должно христианину… хотя, правда, не слишком строго соблюдая обряды и, конечно, не без греха…

– Кто из нас без греха! – флегматично заметил Ле Генн.

* * *

– Да, она, вероятно, ускользнула от беды. Хотя навсегда ли. Но, во всяком случае, в Париже есть вампир, и он неизбежно будет искать других жертв! – закончил Ле Генн свой мне рассказ. – А вот как его найти и обезвредить? Сделаю всё, что могу; но удастся ли?

Трудный случай!

«Мосты» (Франкфурт-на-Майне), 2011, № 32, с. 174–177

Аэроплан смерти

А Ник Картер утром приходил.

Он смотрел сквозь лупу в очи мертвым.

Б. Ю. Поплавский

Вечерний рейс прямого сообщения Франкфурт-на-Майне – Париж французской авиационной компании вообще привлекал мало клиентов (часы отбытия и прибытия были не совсем удобные).

Поэтому не удивительно, что в день, с которого мы начинаем наше повествование, в отделении первого класса находилось только 4 пассажира: двое мужчин, голландские подданные Гендрик ван ден Энден и Питер Миллер, и две женщины, немки, 18-летняя Шарлотта Крамер и ее тетя, 32-летняя Гертруда Крамер.

При посадке стюардесса обнаружила, что с этими последними не всё в порядке; сперва она подумала, что они заснули, но пришлось убедиться, что – в обмороке.

Не было, понятно, причин беспокоить голландцев, которые и сидели-то в другом помещения; да персоналу авиационного общества совсем и не хотелось привлекать внимание к инциденту, хотя и мелкому, означающему неудобство для пользующейся его услугами публики. Впрочем, дело вовсе обычное: бывают пассажиры, которые плохо переносят полет.

Итак, голландцы сошли на аэропорте Орли; их бумаги, снабженные нужными визами, позволили им свободно занять места в автобусе, который и помчался в Париж.

Тогда как заболевших дам доставили в амбулаторию при аэродроме и вызвали к ним дежурного врача.

Медик сразу же констатировал, что их положение – куда серьезнее, чем сперва думали. Обе женщины представляли симптомы тяжелой потери крови.

На шее у них обнаружили рваные раны в области сонных артерий, хотя никаких следов крови на занимаемых ими в салоне местах не было замечено.

Несмотря на принятые сразу меры, они скончались менее чем через полчаса.

Тут уже инцидент принял уголовную окраску и попал, в конце концов, в ведение инспектора Ле Генна из «Сюрте Националь».

Он первым делом распорядился предпринять розыски голландцев.

Но их искать оказалось – что ветра в поле! Доехали благополучно до эспланады Инвалидов, сошли с автобуса, и поминай, как звали! Париж велик… их найти теперь, – как иголку в стоге сена.

Между тем, наведенные в Нидерландах справки доставили неожиданные и пугающие сведения.

Гендрик ван ден Энден, 34 лет от роду, женатый и отец двух детей, погиб месяц тому назад при загадочных обстоятельствах: его труп с перерезанным горлом был выловлен из одного из амстердамских каналов.

Что до Питера Миллера, жившего в Гааге, 29 лет, холост, – он исчез из виду, и его родственники, не имея больше двух месяцев о нем сведений, его ищут, – пока напрасно.

Две стюардессы, которым были предъявлены полученные из Голландии фотографии, отозвались, что портрет ван ден Эндена похож на виденного ими пассажира, хотя они не могут ручаться за тождественность.

Во всяком случае, он соответствовал словесному описанию: высокий, стройный блондин (хотя одна из допрошенных девушек выразила подозрение, не крашенные ли у него волосы). Миллера они меньше заметили, и охарактеризовали как щуплого брюнета немного ниже среднего роста.

В связи с последовавшим недели через две происшествием в лифте, Лe Генн вызвал свидетеля, Жан-Луи Сантера, и показал ему тоже два сделанных в Голландии фото.

Рассматривая карточку с изображением ван ден Эндена, Сантер констатировал:

– Общий тип лица похож. Но здесь – выражение спокойное и добродушное; а та физиономия, которую я видел мельком тогда… она была чисто дьявольская… Получить же отзыв от уехавшей в Аргентину пианистки представлялось затяжным предприятием.

Ле Генн поставил на ноги всю полицию, расценивая происходящее как событие экстренной важности.

Образы преступников, особенно ван ден Эндена, непрестанно стояли перед его мысленным взором. Пока он не встретился с подозреваемым лицом к лицу…

Ситуация представлялась ему ясной: вампиры убили двух более или менее похожих на них людей, с тем, чтобы приобрести документы с подходящими фотографиями. Бумаги эти, впрочем, потеряли уже теперь для них ценность. Но достать другие, в городе как Париж, – не очень и трудно, особенно имея большие деньги.

Однажды инспектор возвращался домой поздно вечером; на пустынной и плохо освещенной маленькой улице, как раз, когда он проводил мимо фонаря, лившего бледный свет на асфальт тротуара, чья-то железная рука вдруг сжала его предплечье. Он обернулся, и увидел знакомое, то самое лицо…

– Прекратите ваши поиски, инспектор! Вы начинаете нам надоедать… Не вызывайте на бой силы, с которыми вам не по плечу бороться! Занимайтесь мелкими извращенцами, садистами и сумасшедшими – а нас не трогайте!

– Bac-то в первую очередь! – отрезал бретонец, высвобождая руку…

– Не безумствуйте! У вас есть жена и ребенок… Опасность грозит не только Вам, но и им… A bon entendeur salut![100]

– Такие предупреждения мы, служащие полиции, привыкли слышать от заурядных преступников; и никогда на них не сдаемся. Вы – не выше уровня обычных уголовников, – вызывающе бросил Лe Генн.

Однако его глаза приковались к мостовой, и по его хребту пополз леденящий холодок; у его собеседника не было тени! Собеседник этот отступил в темноту, слился со стеной и исчез, будто не было…

Ле Генн почувствовал, что его походка стала неверной. По счастью, он уже находился недалеко от дома… А там, выпитые одним глотком полстакана коньяка быстро восстановили его нормальное состояние.

В пригороде Парижа произошла автомобильная катастрофа. Жертв не было; но полиция обнаружила в багажном ящике одной из машин обвязанного по рукам и ногам мальчика лет 10, явно усыпленного хлороформом.

Автомобилиста, не сумевшего дать сколько-то убедительные объяснения, арестовали и, в конечном счете, доставили в распоряжение Лe Генна.

Мальчик, одиннадцатилетний марокканец Халиль Бу Джафар, придя в себя, рассказал, что неизвестный мужчина окликнул его на безлюдной улице и спросил о дороге, а когда он приблизился, схватил его и прижал к его лицу какую-то зловонную тряпку, после чего он ничего не помнит. Ребенка вернули его всполошившейся и испуганной семье.

* * *

– Вам лучше говорить начистоту, Гупиль, – сурово произнес Ле Генн.

Сидевший рядом с ним Элимберри промолчал, но принял свирепый вид.

– Мы уже с вами встречались, по поводу ваших поставок для Северной Компании. Тогда я закрыл, глаза на ваши – весьма серьезные! – грехи, за то, что вы нас информировали. На сей раз я не могу вам ничего обещать; но если вы станете упорствовать, – ваша участь, ручаюсь, будет незавидной!

– Если я стану откровенничать, она, пожалуй что, обернется еще хуже! – огрызнулся плюгавый человечек с крысиной физиономией.

– Это нет! Ваших патронов я радикально обезврежу. Сие гарантирую вам. Итак… Куда вы везли ребенка? На кого вы теперь работаете?

Поколебавшись, злоумышленник назвал адрес:

– Кретейль, рут д’Альфор, № 10, господин Рибари.

* * *

Справки быстро определили характер и историю здания. Первоначально замок, принадлежавший некогда тамплиерам, позже полуразрушенный, за последние годы он был восстановлен и отремонтирован богатым и несколько загадочным иностранцем, по слухам знатным венгерцем.

Внутри, как указывали старинные чертежи, дом был полон тайниками, глубокими подвалами, секретными дверьми и укрытыми в стенах лестницами.

– В такой муравейник лучше не соваться! – рассудил Ле Генн в беседе с Элимберри.

Вместо того, он активно взялся за административные хлопоты, и вскоре держал в руках бумажку с названием permis de démolition[101].

* * *

Стояла жара, какая в Париже бывает лишь в августе месяце. Солнце поднималось к зениту и беспощадно нагревало землю. Из недалекого парка пленительно пахло накошенной травой и цветущими кустами роз.

Ле Генн и Элимберри расположились на краю дороги, наблюдая за работой саперов.

– В такую погоду они, я уверен, наружу носа не высунут! – говорил своему другу бретонец. – Но вот в подкопах, где темно, там, пожалуй, есть опасность.

– О, не для моих ребят! – ухмыльнулся баск. – Они так пропитаны чесноком, что к ним ни одни упырь и на десять шагов не приблизится. Да вот, не хочешь ли и ты, в виде меры предосторожности?

Элимберри вытащил из портфеля виток испанской колбасы, чорисо, сильно нашпигованной чесноком и, ловко отрезав несколько ломтей карманным ножом протянул один Ле Генну, а другой сунул себе в рот.

Ле Генн с видимым удовольствием стал жевать предложенное ему угощение.

– Недаром в моих жилах течет испанская кровь! – произнес он задумчиво. – Люблю пиренейскую кухню, наравне с нашей, бретонской; хотя они вовсе и разные.

– У тебя есть испанские предки? – удивился Элимберри. – Вот бы не подумал! На вид ты больше похож на викинга…

– А вот, есть! Бретань, включая и мой родной город, Трегье, когда-то имела оживленные торговые сношения с Испанией. А что до наружности, – по преданиям, род Монторо, откуда мой прапрадед взял жену, происходил из Галисии, где тоже живут кельты; и она, Хуанита Монторо, будто бы имела золотые косы – meleu aour…

– Я не успел тебе рассказать, – спохватился баск. – В глубине двора, на порядочном расстоянии от здания, мы обнаружили старый высохший колодец. И он, чуть не до половины, полон костями и черепами… притом относительно свежими… Из них, – баск запнулся, – порядочно детских…

После минутного молчания, Ле Генн неожиданно продекламировал:

Hag er porzlec’ h eur hunes hag hen leun a eskern,

Hag hueloc’h-huel bemnoz a gresk ar bern,

Ha war sparl ar puns-ze ar vrini a zifkenn,

Hag he boed a glaskont, о koaga laouen[102].

– Опять! Слушай, Шарль… – укоризненно воскликнул Элимберри.

– Я же тебе не мешаю рассказывать сказки о прелестях страны Басков, – добродушно огрызнулся бретонец, – А эти стихи, из баллады о вассале Дюгеклена[103], как нельзя лучше, подходят к случаю.

Их перепалку прервал староста рабочих, почтительно доложив, что всё готово.

– Ну и валяйте! – распорядился Ле Генн, отходя вместе с Элимберри на несколько шагов подальше.

Бригадир повернул какую-то рукоятку, и раздался оглушительный взрыв. Столб пламени взметнулся к небу…

Когда облака дыма и пыли улеглись, перед зрителями, вместо высокого дома, громоздились бесформенные груды.

– Хочу надеяться, что жильцы погибли под осколками! – прокомментировал дело бретонец, – Но, конечно, надо будет отслужить над руинами молебен. У меня на сей счет уже всё условлено назавтра.

«Литературный Европеец» (Франкфурт-на-Майне), сентябрь 2011, № 163, с. 4–6

Айтварас

(Из литовского фольклора)

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит…

Пушкин.

– Все же, что за тоска быть заброшенным в эту литовскую глушь и не знать, ни что делается на свете, ни сколько еще времени нам придется здесь сидеть!

– Вы слишком мрачно смотрите на вещи, Дмитрий Павлович. Как у вас язык поворачивается жаловаться на что-нибудь перед лицом такой красоты?

Двое собеседников, ведших этот разговор, лежали на траве на берегу лесного озера, в воде которого отражались прямые стволы и темные верхушки елей и сосен, озаренные красными лучами угасавшего за ними вечернего солнца. Августовский зной спал; освежившись купанием после проведенного за работой дня, молодые люди не торопились возвращаться домой.

Вокруг них царила тишь. Всё было неподвижно, но неподвижностью живого существа; чуть заметный шелест ветвей, рябь на поверхности воды, легкое дуновение ветра давали чувствовать, что это – сон, а не смерть. Казалось, природа, как и человек, на минуту оставляет в бездействии свои мускулы, готовясь к новому напряжению.

– Посмотрите на этот дремучий лес, в самом деле полный какой-то дремоты, на эту воду, которая, может быть, тысячи лет стоит на том же уровне; разве вы не чувствуете их очарования? Культура прошла стороной, а тут всё осталось, как много сот лет назад; недаром и люди здесь говорят на самом древнем, самом архаичном языке в Европе. Мне стоит взглянуть на такой ландшафт, как в голову начинают лезть мысли о леших, русалках и ведьмах. Трудно ли поверить, что в этой чаще живет волк-оборотень или, что, следуя по одной из этих тропинок, можно прийти к избушке на курьих ножках?

– Вы горожанин, Арсений Георгиевич, и для вас деревенское захолустье имеет свою экзотику; я же видел и более глухие и дикие углы, и мне они надоели. С другой стороны, надо иметь ваши лингвистические и фольклорные интересы, чтобы не сдохнуть со скуки В подобных условиях.

– Несмотря на очаровательную Веруте? – усмехнулся Арсений Георгиевич.

– Ах, что да ерунда! Да и как я могу с ней говорить, когда она почти не понимает по-русски? У меня ведь нет ваших способностей к языкам, ни вашей невероятной эрудиции. Хорошо еще, что со старым Зубрисом можно объясниться, не ломая языка и не прибегая к жестам.

– Да, он служил в царской армии и, что самое курьезное, остался в душе ярым монархистом и смотрит весьма неодобрительно на независимую Литву. Но кстати о нем, не пора ли нам возвращаться? Старик, наверное, нас уже ждет.

* * *

Уже больше месяца Арсений Георгиевич Немеровский, аспирант филологического факультета Ленинградского университета, и Дмитрий Павлович Варнаков, студент-геолог из Москвы, жили на «Медвежьей Хуторе», замкнутом в густых лесных дебрях, окруженном непролазными болотами, отделявшими его от остального мира.

Странны были пути, забросившие их сюда; впрочем, немало странных историй создает война.

Захваченные в плен немцами на разных фронтах – Немеровский в известном «Волховском мешке», а Варнаков на подступах к Москве – они встретились и познакомились в большом лагере для военнопленных, расположенном на территории Литвы. Тот, кто знает на опыте, как приятно бывает интеллигенту, заброшенному в серую массу солдат и профессиональных военных, встретить человека своего круга, с близким ему культурным уровнем, не удивится, что Варнаков и Немеровский быстро стали близкими друзьями. Чудовищные условия лагерной жизни, с ее непреходящим голодом, заставляли всех мечтать о побеге, но, чтобы его осуществить, надо было иметь немало энергии и отваги, да и простую удачу.

И Варнаков, и Немеровский сумели разрешить эту задачу. Во время перевозки из одного лагеря в другой, они ночью на ходу спрыгнули с поезда и углубились в расстилавшийся вдоль полотна железной дороги, лес. В деревне, к которой они вышли на следующий день, крестьяне снабдили их хлебом и картофелем. С этим запасом они снова нырнули в лес, избегая погони, и, на этот раз, плутали в чаще несколько суток. Дело было летом, и они поддерживали свои силы ягодами, что не помешало им, страшно ослабеть и исхудать. В довершение бед, они забрели в трясину, тянувшуюся на много верст, и из которой, казалось, не было выхода. Увязая то по колено, то по пояс, они, в конце концов, выбрались, однако, на твердое место, и вскоре деревья перелеска, где они очутились, расступились перед ними, и их глазам представилась большая изба, окруженная несколькими подсобными строениями – хлевом, амбаром и баней – с плетнем и разбитым вокруг огородом. Это-то и был Лочу Киемас или Медвежий Хутор, где им суждено было найти убежище.

* * *

Хозяин, угрюмый коренастый старик, живые глаза которого мрачно смотрели исподлобья, прикрытые густыми, щетинистыми бровями, с широкой, седой бородой и шапкой непоредевших, когда-то белокурых волос, принял их более любезно, чем обещал его вид.

Война лишила его двух сыновей; одного мобилизовали в советскую армию, другой ушел служить к немцам. Дома осталась только невестка, жена старшего сына, и ей вдвоем со стариком было не управиться с хозяйством. Двое даровых рабочих были в такой момент весьма выгодны, а опасность не очень велика, так как немцы на хутор никогда не заглядывали – и незачем им было лезть в лесную глубь, и небезопасно такое путешествие в глухо волнующейся стране, да и нелегко найти путь через болота.

Взвесив это, Ион Зубрис накормил валившихся с ног от усталости и голода странников, отвел им место для сна на сеновале и постепенно запряг их в работу.

Немеровский, который занимался чуть ли не всеми языками мира и довольно свободно владея литовским, скоро завоевал у старика некоторую симпатию, и они часто вели долгие беседы, бывшие интересными для молодого аспиранта, так как он выпытывал из своего нового хозяина целый клад сведений по литовскому фольклору, с увлечением расспрашивая его о всяких поверьях и приметах, только и сохранившихся в подобных заброшенных и забытых Богом и людьми уголках.

Что до Варнакова, тот больше интересовался невесткой старика, двадцатилетней желтоволосой Веруте, не слишком сурово встречавшей его авансы, хотя им и нелегко было объясняться при помощи небольшого запаса литовских и русских слов, бывших понятными для обоих. Зубрис довольно искоса посматривал на эту дружбу и пока не находил повода для вмешательства.

* * *

Молодые люди неторопливо шли по узкой лесной тропинке, раздвигая порой сходящиеся ветки кустарника и обмениваясь время от времени отрывочными фразами.

– Ну, как вам нравится эта чертова работа, за которую нас последнее время посадили? – бросил Варнаков, шедшему за ним следом Немеровскому. – Вот уж, подлинно, Сизифов труд, еще в темноте! Чего ради Зубрис запрещает нам зажигать свет?

– Ну, ведь это ясно; боится пожара, да и не зря. Впрочем, кто его знает, может быть, тут замешано и какое-нибудь суеверие. Меня больше удивляет другое: откуда у него столько зерна?

– Представьте, я и сам ломаю над этим голову. То, что юн мог собрать со своего поля, мы бы перемололи за один день. Купил он, что ли, – но у кого? И как мы не видели, чтобы он что-нибудь привозил?..

* * *

Работа, которую Зубрис в последнее время взвалил на своих новых батраков, и которая им так не нравилась, заключалась в размоле зерна при помощи примитивной ручной мельницы. Каким-то образом старику удалось составить огромный запас зерна, хотя, впрочем, точно учесть его количество было невозможно, ибо он впускал их в амбар только вечером и запрещал брать с собой свет.

Один раз Варнаков ухитрился заглянуть туда днем и с радостью сообщил Немеровскому, что зерна осталось всего небольшая кучка, но, видимо, запас откуда-то пополнялся: после этого друзья намололи уже много мешков. Понятно, что молодые люди были довольно сильно заинтригованы количеством и происхождением зерна, Варнаков решил выяснить загадку.

Он выпросил у Веруте несколько свечных огарков – свечи у Зубриса ценились на вес золота; их было мало и, чтобы достать их, надо было предпринимать долгое и хлопотливое путешествие – и захватил один из них с собою, идя вечером в амбар.

– Будьте, однако, осторожны, – сказал Немеровский, когда приятель посвятил его в свой план, – если Зубрис вас поймает на месте преступления, выйдет ужасный скандал.

– Что-же, черт ему что ли шепнет о моих намерениях, – усмехнулся геолог. – Хотя с чертом он, впрочем, довольно близко знаком! Вы знаете, Веруте божится, что старик большой знахарь и ведун: в мирное время из окрестных деревень к нему шли целые паломничества просить о приворотном зелье, о наговоре на врагов, о предсказании судьбы, о лекарствах для себя и скота, и он очень успешно выполнял все заказы своих клиентов. Но с нами, русскими, у него найдет коса на камень. Итак, начинаю представление.

Студент щелкнул огнивом и зажег огарок. Смутные тени заходили по просторному помещению; молодым людям показалось, что перед ними во мраке вырисовывались контуры какого-то громадного черного животного…, но в то же мгновение свечка была вырвана из рук геолога и потушена Зубрисом, незаметно вошедшим за их спиною в амбар.

– Что вы делаете, дармоеды? – загремел он грозно. – Вот наказал меня Бог работниками! Мало того, что проку с них, как с пятого колеса в телеге, что усердствуют только за обедом, еще хотят мне дом поджечь! Было вам сказано, не зажигать света!

Друзья молчали, чувствуя, что хозяин отчасти прав; он в самом деле многократно их предупреждал об этом. Немеровский попробовал оправдываться, но рассерженный старик ничего не хотел слушать и велел им кончать работу и идти пока спать.

Друзья ожидали, что гнев хозяина не утихнет и на следующий день, но вопреки их опасениям, всё прошло спокойно. Оказалось, что Зубрис был как раз именинником; по этому случаю, он отложил всё, кроме самой срочной работы, а вечером основательно хлебнул самогону. Невозможность пригласить гостей и вынужденное одиночество так его тяготили, что он позвал к себе Немеровского принять участие в угощении. Варнакова, которого он считал особенно виновным во вчерашнем происшествии, он оставил скучать, сидя на сеновале или бродя бесцельно по двору, и тот, любивший, кстати сказать, выпивку гораздо больше, чем его компаньон, проклинал свою судьбу и день своего рождения, и долго не мог заснуть, слушая песни и громкий разговор, доносившийся из хозяйской избы. Едва же он задремал, как его разбудил, вернувшийся Арсений Георгиевич. С завистью взглянув на его лицо, на котором, вопреки окружавшему их полумраку, геолог разобрал праздничное возбуждение, он промолвил:

– Ну что, видно, не плохо угостил патрон?

– Даже совсем хорошо, – присаживаясь подле товарища, отозвался Немеровский, – но ведь вы знаете, Дмитрий Павлович, что я просто органически не переношу никаких алкогольных напитков; а тут пришлось из вежливости дуть стакан за стаканом отвратительнейший и крепчайший самогон.

– Эх, нам бы обменяться ролями! – улыбнулся Варнаков.

– Нет, на это я, пожалуй, бы не согласился. Старик был сегодня очень интересен. Он мне такие истории рассказал, каких я прежде нигде не слыхивал; кабы не эта чертова тьма, тотчас бы я их записал, пока не забылись. Представьте, не только как фольклор, а просто интересны, как художественные произведения. Но это еще что… А вот напоследок вздумал он хвастаться богатством (развезло старину, хотя и крепок; а меня ведь спирт не берет, что вода) и, вообразите, вытаскивает откуда-то несколько золотых монет и бросает на стол. Меня, однако, не то удивило, что он скопил деньжат, а совсем другое. Смотрю на эти червонцы – один мне упал под самый нос – и что бы вы думали, какой они чеканки?

– Верно русской царского времени или, может быть, польской? – лениво бросил студент.

– Нет не то и не другое, и не прусский талер, как можно бы ждать, а ни больше ни меньше, как арабский дирхем.

Немеровский на минуту остановился для эффекта и с досадой продолжал.

– Я не успел установить дату; Зубрис заметил мое любопытство и, как-то сразу протрезвев, поспешно спрятал деньги. А когда я стал его расспрашивать, он совсем помрачнел, буркнул что-то непонятное и погнал меня спать: час положим, не ранний. Но я обязательно от него выпытаю, откуда у него такой клад? Вероятней всего он раскопал какой-нибудь курган, но в этих местах они редки; находка здесь арабской монеты могла бы быть интереснейшим свидетельством о проникновении сюда булгар, и кто знает, какие интересные выводы могла бы сделать наука, если бы эту могилу раскопать полностью… Что это такое? Видели, Дмитрий Павлович? – прервал он себя.

Яркий, желтый сноп света, напоминавший комету с ее характерным хвостом, прорезая воздух и исчез, словно упав на землю совсем близко от них.

– Метеор? – вопросительно произнес Немеровский, секунду спустя.

– Не знаю, но я уже несколько раз наблюдал здесь такое явление и обычно около этого часа; думаю, что для метеора это слишком часто, – возразил Варнаков.

– Дьявольски любопытно, – тоном глубокого раздумья проговорил филолог, растягиваясь на сене. – Что за край! Как много тут странного и загадочного!

– Да вот вам еще одна загадка, ближе нас касающаяся, – возобновил после краткого перерыва беседу Варнаков. – Знаете ли вы, что на хуторе, кроме нас, скрывается еще кто-то?

– Из чего вы это заключаете? – встрепенулся Арсений Георгиевич. – Это что-то вовсе мало вероятное!

– Невероятно, но факт. Я сегодня заметил, как Веруте после ужина забрала крынку молока, горшок с медом и специально приготовленную яичницу и всё потащила в ту старую баню, что стоит за избой, и которой никогда не пользуются. А я еще раньше примечая, что днем она всегда на запоре, и хозяин нас туда и близко не подпускает. Не иначе, как там кто-то прячется. Может один из сыновей Зубриса? Какой-нибудь партизан или разбойник?

– Кто бы это ни был, но дело надо выяснить, – вскочил Немеровский. Выпитый самогон, вопреки его похвальбе, подействовал на нервы молодого человека, еще обострил присущую ему, как ученому, пытливую любознательность. – Пойдемте, Дмитрий Павлович! Посмотрим, кто такой наш сосед! Если это друг, – надо завести с ним связь, а если враг, – принять против него меры. Наше положение и так слишком неопределенно; нельзя жить рядом с такой загадкой.

Геолог пожал плечами, но присущая ему склонность к авантюрам и нежелание показаться робким перед обычно таким осторожным и хладнокровным другом удержали его от возражений и оба вышли из своего сарая и, держась вдоль стены, направились к бане, о которой шла речь.

Маленькая, покосившаяся избенка с закоптелой дверью и почерневшими стеклами в. окнах выглядела как-то жутко и заманчиво, залитая лунным светом; она напоминала притаившееся живое существо.

Преодолевая овладевшее им беспокойство, шедший впереди Немеровский. положил руку на ручку двери. Дверь не была заперта и легко распахнулась. Перед ними была тьма и молчание. Щелкнув огнивом, Варнаков зажег припасенную свечку. В то же мгновение удивленное восклицание сорвалось с уст у обоих молодых людей В самом деле, они увидели довольно незаурядную картину.

Перед ними была маленькая клетушка предбанника безо всякой обстановки кроме одной лавки, протянутой вдоль боковой стены. На этой лавке стояли примитивный глиняный горшок, деревянная миска и большое металлическое блюдо. Первый был полон золотой монетой, втирая – серебряной, третье – медной. Но Немеровского поразила не картина богатства, лежавшего перед ними; его наметанный глаз сразу разобрался в архаичности, подчас уникальности монет, придававших им гораздо большую ценность, чем металл из какого они были вылиты. Не в силах удержаться, он бросился к горшкам и, погрузив руки в звенящие и блестящие кружки, с жадностью их рассматривая, стараясь определить время и место их чеканки. Здесь были древние русские рубли, арабские дирхемы и греческие драхмы, персидские туманы и венецианские цехины… и еще более редкие образчики, среди которых специалист мог забыть о течении времени.

Скорее пришедший в себя Варнаков шагнул вглубь комнаты и распахнул дверь, ведшую во второе, внутреннее помещение. В тот же миг он отскочил назад. Он сам бы не сумел рассказать, что он увидел. Ему показалось, что перед ним мелькнул громадный красный петух; он даже услышал хлопанье его крыльев. Из раскрытой двери в предбанник повалил густой дым; минутой позже из него вырвались языки пламени. В ужасе оба пришельца бросились на двор. Баня была уже вся охвачена огнем. От хозяйской избы прямо к ним бежал пьяный и неистовый Зубрис сжав в руках обрез.

– Поджигатели… Убийцы… Так вы мне заплатили за хлеб-соль! Пустили красного петуха! – кричал он, изрыгая потоки литовских и русских ругательств. (Русская форма брани вообще сохранилась в постоянном обиходе на всех территориях, входивших когда-либо в состав Российской Империи).

Над головами у молодых людей просвистела пуля; на их счастье рука у Зубриса дрогнула с похмелья и слепящий свет пламени ударил ему в глаза; не то бы старый солдат не промахнулся на таком близком расстоянии. Приятели бросились бежать в направлении к лесу, перескочив через плетень; на беду, их отделяло от леса широкое, неровное поле, на котором они спотыкались и увязали в земле. Обернувшись уже у самой опушки, Немеровский, бежавший впереди, увидел, что старик, припав на одно колено, целился по всем правилам старого военного артикула. В его голове невольно мелькнула мысль, что эта пуля не пропадет даром. И не пропала бы, если бы подбежавшая сзади Веруте не схватила за руки свекра, помешав ему целиться… Прыжок через последнюю канаву, и ветви деревьев прикрыли беглецов.

* * *

Снова голодные скитания по лесам… Как на зло полили дожди. Изнемогшие, про дрогнувшие они добрались до пояса болот, но не могли их перейти. Несколько неудачных попыток едва не стоили им жизни; с трудом удавалось выбраться обратно из трясины.

Выбившись из сил, они присели на каком-то пригорке, где было посуше; вся трава вокруг, казалось, была выжжена. Немеровский внимательно оглядел место и словно ушел в себя, не слушая жалоб отчаявшегося Варнакова. Тот, в конце концов, замолчал и с удивлением заметил, что молодой аспирант что-то монотонно бормотал по-литовски. – «Что он, с ума сошел?» – шевельнулась у Дмитрия Павловича страшная мысль и, чтобы проверить ее, он обратился к Немеровскому.

– Вы не вспомнили ли нашу дорогу сюда, Арсений Георгиевич?

Филолог не отозвался; его взгляд, направленный куда-то поверх головы Варнакова, заставил того обернуться.

Рядом с ними стоял высокий, смуглый человек, похожий на цыгана, в крестьянской, литовской одежде, производившей впечатление какой-то франтоватости на старый лад, и совершенно сухой, несмотря на едва прошедший дождь.

Его белые зубы блеснули под тонкими черными усами, когда Немеровский, степенно поднявшись с земли, обратился к нему по-литовски.

– Добрый день, добрый день! – отозвался он на привет.

– Что, видно, сбились с дороги? Ладно, я вас выведу, куда вам нужно. Идите за мной.

И легким уверенный шагом цыган пошел прямо в болото, туда, где, казалось, не было ни тропы ни броду. Ловко, четко перепрыгивая с кочки на кочку, он увлекал за собою обоих друзей, и через полчаса они были по ту сторону опасных мест и стояли на большой проселочной дороге, совершенно внезапно вынырнувшей из чащи лесной, куда завел их странный проводник.

– Теперь идите всё прямо! – указал он рукой направление. Ваше счастье, что вовремя сумели меня позвать.

– Но чем, добрый человек, можем мы с тобой расплатиться? – робко спросил Немеровский.

Снова блеснули под усами белые зубы и насмешка мелькнула в глазах у незнакомца.

– А ты, добрый человек, – ответил он в тон, – сперва посчитай у себя в кармане, не ветер ли там гуляет – и, скользнув напоследок взглядом по жалким, мокрым и оборванным путникам, он исчез среди придорожных кустов. Двое друзей остались одни. Дуновенье ветра пролетело над их головами, шелестя среди древесных вершин. Молча, задумчиво двинулись они дальше…

Лишь часа черед два, когда согретые проглянувшим солнцем странники присели отдохнуть у дороги на стволе столетнего лесного исполина, сваленного недавней бурей, Варнаков решился обратиться к Немеровскому.

– Скажите же, ради Бога, Арсений Георгиевич, как вы понимаете всё то, что с нами произошло? Я вижу, что вы знаете что-то, тогда как я – совершенно в потемках, и мне кажется, что я брежу или лишился рассудка.

Поколебавшись несколько минут, филолог ответил:

– Я могу дать вам некоторые объяснения, Дмитрий Павлович, но боюсь, что они покажутся вам еще более дикими и странными, чем факты, с которыми мы столкнулись. Но если вы обещаетесь не пенять на меня… – и на кивок студента, он продолжал; – Вы никогда не слышали слова «aitvaras»? Нет? В литовских говорах встречается также форма aitivaras и acivaras»? В древнейшей литовско-латино-польском словаре это слово переводится терминами: lataviec, incurus. Ну, а вам известно, что такое инкуб?

Варнаков задумчиво потер лоб.

– Слово будто и знакомое, Арсений Георгиевич, но, что оно значит, точно не скажу.

– Инкуб, согласно представлениям средневековья, есть бес, прилетающий совокупляться с женщиной, заслужившей его внимание. Впрочем, применение этого термина в словаре Ширвида[104] к «айтварасу» весьма произвольно. Профессор Креве[105], являющийся, пожалуй, наибольшим авторитетом в вопросах литовского фольклора, категорически против этого возражает. Пожалуй, вернее было бы сравнить айтвараса с русским лешим или домовым; а, может быть, еще ближе он стоит к западному эльфу или кобольду. Во всяком случае, согласно литовским старинным поверьям, живущим и посейчас в народе, айтварас есть лесной дух, бегающий в виде ветра по вершинам деревьев. Если бросить нож в крутящийся вихрь, можно поранить айтвараса. Устав от постоянного движения, он отдыхает в каком-нибудь укромном утолку леса или на берегу озера; такое место можно признать потому, что там, где лежал айтварас, трава выгорает. Чтобы вызвать айтвараса, надо произнести известные заклинания, или в полночь на перекрестке двух дорог, или – в любое время – на одном из мест, которые он посещает. Добиться его благосклонности для крестьянина большое счастье, ибо айтварас приносит своим друзьям зерно и деньги. Чтобы выказать ему благодарность и поддержать с ним добрые сношения, ставят на место, куда он приходит, молоко, мед и яичницу, до чего он очень падок. По ночам айтварас прилетает к своим любимцам в виде огненного змея, вроде кометы. Но беда, если непосвященный застанет его во время визита, или сам хозяин чем-нибудь рассердит. Айтварас тогда улетает навсегда и нередко на прощанье поджигает дом провинившегося; а принесенное им золото и серебро обращается в уголья или во всякий сор – траву, сухие ветви и т. п. Людям айтварас может показываться в форме зверя – волка, медведя, а чаще всего – красного петуха или черного козла; иной рад приходит он, как дряхлый старик или, как юноша; но настоящий его образ – высокого черного человека, похожего на цыгана.

– Так значит человек, которого мы встретили на болоте… – вскричал Варнаков, но Кемеровский не дал ему докончить:

– Я не пытаюсь разобраться в смысле и причинах загадочных явлений, свидетелями которых мы с вами были, Дмитрий Павлович. Мне ясно, что иное объяснение может показаться неправдоподобнее самого происшествия, взятого отдельно. Истина, вообще, нередко поражает профанов. Я только счел своим долгом рассказать вам всё то, что я вычитал когда-то в пыльных фолиантах университетской библиотеки в Ленинграде, и что связано с нашими недавними похождениями. Вы же можете сами сделать выводы и заключения. Впрочем, мы сейчас возвращаемся к реальному миру и, я полагаю, самое лучшее будет, никому не рассказывать этой странной истории, подлинность которой мы бы никогда не смогли доказать, если мы не хотим прослыть сумасшедшими или вралями. И, однако, – понижая тон, прибавил филолог после минутного молчания, – у меня осталось одно доказательство… – и на вопросительный взгляд собеседника, он пояснил: – Убегая из бани, несмотря на испуг, я набил себе карманы золотой и серебряной монетой; а эти старинные монеты, с их загадочностью происхождения, представляют для всякого специалиста немалый интерес.

С этими словами Арсений Георгиевич засунул руку в карман, и вдруг его лицо сразу изменилось и побледнело. С комическим удивлением он вытащил на свет Божий какие-то сухие стебли травы, мокрые грязные листья, колючки репейника. Тщетно продолжал он свои поиски несколько минут и с таким убитым видом, что Варнаков постарался его успокоить.

– Во время нашего скитанья по лесам и болотам вы легко могли потерять деньги, ничего не заметив, а эта труха набилась на их место; посмотрите, вся наша одежда полна колючек и всякой налипшей грязи.

Это было верно, но в умах обоих товарищей брезжило совсем иное объяснение, и ветер, шелестевший в вершинах деревьев, казался Немеровскому чьим-то отдаленным издевательским смехом.

Однако, надо было идти дальше, навстречу своей судьбе. Молодые люди поднялись на ноги и продолжали путь, с опаской, со страхом внезапно наткнуться на немцев. Но их ожидало другое. Под вечер того же дня их окликнули по-русски.

Беглецы наткнулись на красноармейский кордон одной из советских частей, уже несколько дней занимавшей этот район Литвы, но прошло бы еще много времени, пока весть о смене властей дошла бы до заброшенного лесного хутора.

«Россия» (Нью-Йорк), 6 марта 1947, № 3576, с. 2; 7 марта, № 3577, с. 3; 8 марта, № 3578, с. 4; 11 марта, № 3581, с. 4; также «Возрождение» (Париж), январь-февраль 1950, № 7, с. 49–58

Криминальная хроника

Мститель

Все те, кто знают роман Конан Дойла «Красное по белому», роман с которого начался цикл Шерлока Холмса, не могут не вспомнить о нем, читая о преступлении в Аннемасе, завершившемся только что одним из самих сенсационных процессов последнего времени во Франции. Труп, найденный на пустынной вилле… трагическая месть за погибшую страшной смертью молодую женщину, осуществленная в романе возлюбленным, а в жизни отцом…

Суд, начавшийся в городе Анмасе в Верхней Савойе, первым делом занялся событиями, разыгравшимися в ночь на 20 августа 1957 года. В этот вечер случайный свидетель мог слышать, как хорошенькая и еще совсем молоденькая женщина разговаривала на пороге своего дома с неожиданным посетителем, солидным на вид мужчиной средних лет, объясняя ему, что мужа нет дома, но что он, вероятно, скоро вернется, и стараясь узнать, по какому делу явился к ним этот господин, которого она видела в первый раз в жизни.

Незнакомец дал убедительные объяснения. Он хочет видеть мсье Жана Галлана по поручению кредиторов этого последнего. Они хотят предложить полюбовную сделку, связанную с банкротством недавно закрывшегося магазина мсье Галлана. «Это взаимный интерес, сговоримся по-хорошему, не так ли? Да, прекрасно, я подожду в соседнем кафе; если ваш супруг вернется, вы уж ему передайте».

Галлан встретился в кафе со своим незваным гостем, и согласился – на свою беду! – с его доводами. Оба сели в вагон трамвая, на котором, в этом идиллическом городке Анмас, можно поехать прямо в соседнюю Швейцарию… Жан Галлан, однако, уехал еще дальше: в иной мир. Никто не видал его больше живым. А труп его был позже найден закопанным в саду необитаемой виллы близ Женевы…

Чья рука выпустила пуля, изрешетившие тело этого молодого, недурного собой, жизнерадостного и самоуверенного француза, мясника по профессии и неудачливого хозяина бельевого магазина в недавнем прошлом?

Соперник в любовных делах? Враг, нажитый на почве коммерции? Некоторое время следствие топталось на месте.

Сдвинулось оно, когда удалось опознать и арестовать посетившего Жана Галлана в вечер его смерти мужчину, оказавшегося бывшим судебным приставом по фамилии Бужон. Этот последний вскоре умер в заключении, но успел назвать человека, пославшего его к Галлану с поручением, страшное значение которого Бужону было неизвестно: он знал лишь, что надо устроить встречу на вилле для важного разговора.

Организатор и фактический убийца был таким образом обнаружен в лице богатого коммерсанта Бориса Борицкого, оставившего свою торговлю и жившего на покое, человека, до того пользовавшегося всеобщим уважением и бывшего одним из столпов общества в городке Ойонна в той же Савойе, где он имел несколько магазинов. 25 лет назад Борицкий прибыл во Францию из Галиции как бедный и никому не известный еврей-эмигрант, но среди массы подобных ему он, человек без образования, но с выдающимися способностями, был предназначен сделать карьеру и состояние. Теперь, давно уже получивший французское гражданство, на склоне лет, – ему сейчас 68 лет, богатый, влиятельный человек – каким образом оказался он в центре кровавого происшествия в Анмасе?

В семье Борицкого было шестеро дочерей: трое из них от первого брака жены Борицкого, Рахили, и трое от нее и Бориса. Нельзя не признать, что Борицкий был добросовестным, заботливым отцом для всех них, равно падчериц и родных дочерей. Всем он дал хорошее воспитание и хорошее приданое, и даже оказывал в дальнейшем помощь и поддержку зятьям. Одна из его дочерей вышла замуж за христианина, католика; и к нему Борицкий относился, как к остальным зятьям, как к члену семьи.

Другая дочь, шестнадцатилетняя Фрида, бежала с Галланом, работавшим тогда подмастерьем у мясника. Это привело Борицкого в бешенство. Это был скандал, бунт против родительского авторитета, и притом характер любовника дочери не внушал Борицкому ни малейшего доверия. Однако сделанного не исправишь; Борицкий согласился на брак Фриды и подарил новому зятю магазин – тот самый который Галлан по лени и неумению довел до банкротства.

Еще скорее потерпел он банкротство в семейной жизни.

Галлан и до того имел репутацию игрока и волокиты. Фрида родила ему сына, Дидье, впоследствии взятого на воспитание к Борицким, но Галлан ей открыто изменял, их совместное существование превратилось в ад. Встретив понравившегося ей человека, Фрида собиралась уйти от мужа и уехать вместе с новым другом в Израиль, чтобы начать там жизнь заново.

Планам не суждено было осуществиться. Что произошло? Преступление или несчастный случай? Вряд ли тут есть загадка… Утро 2 ноября 1955 года. В руках у Фриды взрывается примус. Объятая пламенем, она бежит в соседнюю комнату, где спит ее муж. Тот ее хладнокровно отталкивает, поворачивается на другой бок и засыпает… или делает вид, что засыпает… Впоследствии он объяснил, что, мол, был пьян. Пожарные и отвозят Фриду в госпиталь, но ее уже нельзя спасти. Через несколько дней она умирает, сказав перед смертью отцу, что ее убийца Галлан.

Было начато предварительное следствие. Был даже суд. На суде даже выяснилось, что Галлан подкупил свидетелей, чтобы те дали благоприятные для него показания. Следователь и прокурор считают Галлана убийцей. Но за отсутствием улик его оправдали. Галлан немедленно женился второй раз.

Для Борицкого всё это жестокий удар. Он и жена не могут спать по ночам. Перед их глазами всё время кошмар: их дочь горит заживо… и мысль, что ее убийца спокойно наслаждается жизнью, им нестерпима. Но Борис Борицкий человек действия, делец, у которого, когда цель раз намечена, ее достижение – вопрос, времени и труда. Он решил ответить – и он это сделает. Галлан осужден на смерть.

– Какой отец не поступил был, как я? – воскликнул Борицкий на суде. И в его словах звучало такое убеждение, что никто не решился ему возразить.

К несчастью для Борицкого ряд обстоятельств основательно запутал его процесс. Одно из них – подозрительная смерть марсельского бандита Бенхаима. Всплыло обвинение, будто Борицкий пробовал его подкупить убить Галлана. Тот якобы взял деньги и отказался выполнить условия. После чего его труп с револьверной пулей в теле был обнаружен. Присяжные отбросили в конце концов это обвинение – но оно оказало на них влияние. Сам Борицкий его категорически отверг, целиком признавая убийство Галлана.

Не менее неудачным было то, что в числе свидетелей обвинения вынырнули все те, кого Борицкий когда-либо прижал или надул в торговых делах.

Его жена, в моральном отношении разделявшая с Борицким ответственность за смерть Галлана, не могла предстать перед человеческим судом: сразу после ареста мужа, она умерла от разрыва сердца. Зато вместе с Борицким сидел на скамье подсудимых другой из его зятьев, Марсель Гедж. Его вина, в сущности, – только в чрезмерном послушании тестю. Из послушания он сопровождал Борицкого в Женеву, был на вилле, где разыгралась драма, может быть даже присутствовал при убийстве. Это последнее отрицают и он, и Борицкий, берущий всю вину на себя. Однако, на платье у Геджа нашли следы крови. Эксперты утверждают, что это человеческая кровь.

Приговор суда мог многих удивить своей суровостью: пожизненное заключение для Борицкого и 5 лет тюрьмы для Геджа. На присяжных явно действовала присущая французам ксенофобия. Не антисемитизм, как таковой. Когда Гедж коснулся этого вопроса, председатель следствия, ответил ему, и вероятно вполне искренно: «Гедж, не говорите об этом. Вы ошибаетесь. Вы принадлежите к расе, которая так много страдала, что имеет право на всеобщее уважение. Вдобавок, глубина ваших религиозных и моральных чувств внушают полное уважение тем, которые сейчас вас судят». Но факт, что Борицкий приехал из Галиции и сделал во Франции состояние бесспорно не располагал к нему присяжных. Репортер «Фигаро» Жак де Кокэ пишет: «Если бы я поехал в Польшу, поселился в какой-нибудь деревне и стал в ней первым богатеем, потом попал за что-нибудь под суд – что бы обо мне сказали соседи? Мне страшно об этом и подумать!» Но, между прочим, в Польше, тем более, свяжем в России, никто бы не вздумал враждебно относиться к иностранцу только за то, что он иностранец, – а вот в Западной Европе вообще и во Франции в частности это – закономерное явление. Оно и лежит в основе осуждения. Ибо, каким бы человеком ни был в остальном Борицкий, как можно осудить человека, отомстившего за свою дочь, сожженную заживо, ее убийце, которого не смог по формальным соображениям наказать закон?

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 2 июля 1959, № 16905, с. 2.

Кошмарный «мсье Билль»

Кто была женщина, убитая в ночь с 29 на 30 мая, обугленный труп которой нашли в лесу Фонтенбло под Парижем? Медицинский осмотр показал, что она была молода и видимо хороша собой, хотя теперь и неузнаваема, что убийца (или убийцы), выпустил в нее несколько пуль из револьвера причинивших, однако, если и тяжелые, то во всяком случае не смертельные раны, затем живую облил бензином и поджег. Уже пылая, она еще пыталась спастись и проползла несколько шагов, прежде чем умереть в адских мучениях. В Фонтебло преступник и жертва видимо приехали вместе в автомобиле, но дальнейший след машины терялся. Надо было прежде всего направить усилии на установление личности погибшей.

Это оказалось нелегким делом, но в конце концов полицию выручили туфли жертвы, по которым удалось найти магазин на улице Дюперре, откуда они вышли, продавщицу, через руки которой они прошли, мадемуазель Рашель Миллер, и благодаря ей – имя покупательницы. Это была двадцатитрехлетняя танцовщица с Пигалли – а Пигалль это центр разврата и преступности Парижа – Доминика Тирель. (Собственно говоря, ее настоящее имя было иное и более поэтическое: Мюгетта, но для сцены она перекрестила себя в Доминику.) С этого момента ее убийца был уже обречен.

Доминика, как множество несчастных женщин, соскользнувших с правильного пути в жуткий мирок эстрад и стоек бесчисленных пигалльских кабаре, ночных кабаков и более чем сомнительных театров, занималась тайком проституцией и находилась поочередно в лапах различных сутенеров. Все эти последние, почти исключительно корсиканцы или арабы, известны полиции, к среди них то и шли теперь поиски. Однако, настоящий виновник оказался лишь случайным гостем этой замкнутой среды, и гостем, к которому даже те отбросы, какие ее составляют, относились с брезгливым отвращением. На подобного аутсайдера не распространялись ее законы, запрещающие доносить и выдавать, и вскоре, отброшенный преступным миром, убийца Доминики очутился в руках правосудия.

Гротескная фигура! Этот довольно жалкого вида молодой человек – ему тоже 23 года, как и его жертве – внешне немало напоминает недоброй памяти убийц из парка Сен-Клу, Жан-Клода Вивье и Жака Серме: такие же усики, такие же мутные глаза на лице цвета воска… Но если те вышли из сиротского приюта, этот провел детство в самом великолепном квартале Парижа, на бульваре Сен Жермэн, в квартире из 14 комнат, где до самого ареста продолжал жить как избалованный папенькин сынок.

Для отца, знаменитого инженера и богатейшего человека, подобный сын был довольно тяжелым крестом; впрочем, уйдя в свою работу, постоянно в разъездах, он им мало занимался. Зато мать его боготворит. Не кончив школу, не обнаруживая ни к чему интереса или способности, Жорж Рапэн получает от родителей баснословную сумму в 150 000 франков в месяц, и в качестве игрушки они покупают ему 2 бара, доходы с которых целиком идут ему в карман, и собираются купить вдобавок еще книжный магазин.

Полное умственное и моральное ничтожество, Жорж Рапэн питает только одну мечту: стать одним из вождей преступного мира, заслужить почтение в кругах апашей и сутенеров. Он придумал себе для этой среды имя «Билль», и каждую ночь отправляется в один из сомнительных пигалльских кабаков изображать там из себя настоящего бандита.

Став «покровителем» Доминики Тирель, он требует от нее выкуп в 500 000 франков. Деньги ему совершенно не нужны – но так уж полагается, что сутенер берет деньги с женщины, которая хочет оставить свое ремесло или переменить эксплуататора. Доминика заплатить не может, да может быть и не очень принимает всерьез этого «Билля», живущего на средства своей семьи. Для Рапэна необходимо поддержать свой авторитет (он очень близко к сердцу берет честь быть «котом» или «альфонсом», как определила бы его функции русская «блатная музыка»), а может быть и обида ударяет ему и голову – и вот он зверски расправляется с Доминикой.

Что, казалось бы, более отталкивающего, чем этот поддельный сутенер, чем эта жалкая пародия на гангстера? Это сочетание жестокости и слабости, порочности и глупости? Но, по странной игре судьбы, он сумел вызвать к себе любовь у женщины, стоящей в 10 раз больше его самого, любовь самоотверженную и преданную, идущую на все жертвы, такую, какой всякий мужчина может себе пожелать, и о которой большинство из нас может только мечтать.

Два года назад где-то на вечеринке «Билль» встретил Надину Левеск, восемнадцатилетнюю дочь консьержа с глухой и темной улички Жергови. Теперь ее фотографии – милое и скромное девичье лицо – неожиданным образом фигурируют во всех газетах рядом с жуткими подробностями убийства Доминики Тирель. Надо внимательно всмотреться в ее черты, чтобы различить в них скрытое где-то в глубине выражение твердой воли и некоторого фанатизма. Надина – или Надежь, как назвал ее Билль – принадлежит к числу тех женщин (они, конечно, встречаются не только в России), о которых Некрасов писал: «В беде не сробеет, спасет – коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

Только… человек, которому от отдала свою преданность, таков, что его и для нее оказалось невозможным спасти – и в моральном, и в физическом смысле слова. Жорж Рапэн лгал ей с самого начала. Он представился ей зачем-то как «преподаватель из лицея Бюффон», и затем рассказывал ей о себе всякие небылицы. Вроде того, что он корсиканец, что его семья живет в Монпелье, что он играет в кинематографе, и т. д. Но для рабочей девушки, маникюрши в парикмахерской в одном из парижских предместий Жорж был волшебным принцем, не столько из-за денег, которые он мог при случае швырнуть, как из-за того, что она, – и ее родители, которым Надина его представила, видели в нем человека из высшего социального круга, «образованного», «светского», «деликатного».

А раз отдав сердце, девушки как Надина его не берут обратно. Когда Жорж Рапэн внезапно ночью постучался в ее комнату – ее родители спали далеко и ничего не могли услышать – и явился перед ней бледный, окровавленный, бормоча, что только что совершил убийство, она ни минуты не поколебалась. Она отмывает от крови рубашку своего милого, она чистит его чемодан, на котором остались следы бензина, она прячет нож и револьвер. Никогда она его не выдаст! Она будет с ним до конца. Она готова даже дать ложную клятву, что в часы убийства он был с нею, у нее в комнате, – что ей ее репутация! Позже, желая ее оправдать, Билль – и в нем проснулись человеческие чувства! – попробовал сказать, что он ее заставил повиноваться угрозами. Робкая и сдержанная Надина встрепенулась как львица: «Это ложь! Ему незачем было мне угрожать – я и так сделала бы для него всё, что угодно. Я его люблю».

Билля видали его друзья из уголовного мира. Вместе с ним была арестована Надина. На нее пало даже подозрение в соучастии в убийстве, быстро, впрочем, рассеявшееся. Пало потому, что она запомнила наизусть, как в кошмаре рассказ Рапэна о совершенном им преступлении, и смогла повторить слово в слово, когда убедилась, что всё равно тот во всем сознался. Надина Левеск сидит теперь в тюрьме, в одной камере с тремя уголовными преступницами худшего пошиба; но она не замечает окружающего. Целые дни она пишет своему возлюбленному письма, полные страстного желания его ободрить и утешить, защитить его от всего мира и от последствий его собственных поступков. «Дорогой, любимый! Мы еще вернемся вместе в те места, которые были свидетелями нашей любви, где я была благодаря тебе счастлива как никогда в жизни».

Когда ей говорят о преступлении, она отвечает: «Он не понимает, что делает…» Единственное ее желание – такое упорное, что ее родители принуждены были дать согласие, – это немедленно повенчаться с Биллем, словно она боится, чтобы связь между ними не порвалась. Но вряд ли, вряд ли Жоржу Рапэну придется вновь посетить с Надиной те луга и рощи на берегу Луары, которые воображению бедной девушки рисуются теперь потерянным раем…

Даже если бы нашлось оправдание или извинение для зверского убийства Доминики – какое, однако?.. Следователя Мартэна, которому был поручен допрос Рапэна, ждал потрясающий сюрприз. В понедельник 15 июня, арестант попросил в неурочный час вызвать следователя к себе в камеру и добровольно признался ему во втором убийстве, о котором никто не подозревал! И убийстве еще превосходящей по глупости, если не по жестокости, то, за какое он находился в тюрьме. В ночь с 4 на 5 апреля 1958 года он застрелил служащего в гараже в предместье Парижа Вильжюиф, по имени Роже Адам, 35 лет, отца пятерых детей. Почему, зачем? По словам Рапэна, он заехал в гараж и потребовал 5 литров бензина. Наливая ему, рабочий разбрызгал часть жидкости. Рапэн сделал ему строгое замечание, а тот ответил грубостью. Рассерженный клиент подождал, пока Адам повернется к нему спиной, вытащил револьвер и всадил ему пулю в затылок.

Вдова и дети Роже Адама, двенадцатилетний сын которого свалился больной от горя, узнав о смерти отца, с изумлением слышат теперь только, кто и почему его убил. Надо же было ему столкнуться ночью один на один с вооруженным маньяком, способным застрелить человека за одно резкое слово! Да еще и было ли оно произнесено? Владелец гаража, где служил покойный, Жермэн Пердрио, отказывается в это верить: «Роже был всегда спокойный, всегда веселый, всем довольный. Никогда, никогда ему не случалось спорить с клиентами. Когда как-то раз при мне раздражительный автомобилист его несправедливо обругал, он улыбнулся и промолчал».

По крайней мере, на этом кончается список злодеяний джентльмена-убийцы из хорошего общества? Это еще вопрос. Следствие упорно старается сейчас выяснить еще одну темную историю. Убил ли Билль действительно цыгана, завсегдатая кабачков на Пигалли, занимавшегося там подпольной коммерцией, и тоже, по странному совпадению, отца пятерых детей? Билль отрицает это последнее убийство, но несколько свидетелей подтверждают, что он сам рассказывал, как заманил свою жертву в заднюю комнату одного кафе, застрелил, отвез труп к приятелю и там спрятал, а через несколько дней доставил на автомобиле в Булонский лес и там бросил в озеро.

Возможно, что это правда. Возможно и то, что Билль всё это, придумал из хвастовства, чтобы придать себе весу. Это было бы в его стиле. Психиатры признают его нормальным. Присяжные, надо думать, признают его виновным. Вряд ли стоит о нем жалеть. Но вот Надину Левеск жалеешь невольно, читая эту мрачную и кровавую историю, и хочется пожелать ей выйти из постигшего ее испытания с не слишком жестоко раненым сердцем и найти человека, более достойного ее любви…

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 8 июля 1959, № 16911, с. 2

Кто убийца?

Буржуазная и респектабельная протестантская Женева, дышащая комфортом и благополучием, искоса и свысока поглядывающая на соседнюю Францию, не имеющую ее чопорных добродетелей, что-то слишком часто становится за последнее время ареной кровавых и загадочных драм. Положим, когда Борис Борицкий убил в Женеве своего зятя Жана Галлана, что было иностранное преступление, ввезенное в мирную Швейцарию из Франции. Но дело знаменитого адвоката Жакку, находящегося сейчас под следствием за убийство старика Шарля Цумбаха, отца своего соперника в сомнительной любовной авантюре, было уже скандалом чисто женевским, и притом, – в самом привилегированном и почтенном классе местных граждан. Потом совсем недавно разыгралась история с Жозеттой Бауэр, принявшей участие в убийстве собственного отца, миллионера, крупного промышленника…

А теперь к тому прибавляется еще новая, жуткая и непонятная драма. Как зовут виновного, мы еще не знаем. Но жертву звали Николя д’Эспин, и было ей неполных два года отроду. Мальчик был убит у себя в постели, страшным ударом какого-то тяжелого орудия по затылку – причем орудие это было обернуто во что-то мягкое, чтобы не оставить наружных следов.

Дело происходило вечером, на вилле Гран Саконнэ, принадлежащей дедушке бедного Николя, профессору Раймонду Саразену, который и обнаружил первым случившееся, поднявшись в полночь в комнату ребенка на втором этаже, чтобы поглядеть, как он спит. Это был час, когда ушли гости, которых до того хозяева занимали внизу на первом этаже. Но эти гости, торговец картинами Жеральд Краммер и его жена, не могли совершить преступление, ибо ни на минуту не оставляли салона.

Кто же? В первую очередь, отец малыша, Пьер д’Эспин. Он дважды выходил из салона, в половине десятого и в половине одиннадцатого. В первый раз он специально пошел посмотреть, всё ли в порядке с ребенком; во второй он сначала спустился в погреб и отыскал там картину, которую хотел показать Краммеру; затем после совета этого последнего не оставлять ее в погребе, он поднялся опять во второй этаж, поставил там картину в своей комнате, снова зашел бросить взгляд на Николя, который в это время, по его рассказу, спал безмятежным сном, и вернулся в салон.

Итак, у Пьера д’Эспина была полная возможность убить сына. Но во имя каких соображений? Этот молодой человек тридцати одного года, управляющий делами одной коммерческой компании, по всем отзывам искренне любил сына. На фотографиях у д’Эспина симпатичное, почти мальчишеское лицо, которому придают серьезность лишь большие роговые очки. Он – сын известного пастора, председателя Совета Протестантских Церквей Швейцарии, несколько лет провел в Америке, отбывая стаж в одном из больших банков.

Мотивы? Любители сплетен выдумали их много, и сам д’Эспин и следователь, в руках которого находится дело, Вильям Дюнан, получили десятки анонимных писем. Но все эти обвинения и объяснения при ближайшем рассмотрении оказываются вздором. Некоторые утверждают, будто Николя был идиотом или дефективным. Но семья и прислуга единодушны в том, что это был вполне нормальный, здоровый и веселый ребенок – и именно таким он выглядит на опубликованных в печати фотографиях, где у него очаровательное детское личико. Другие указывали, что жизнь младенца была застрахована. По справке оказалось, что это неправда. О какой-либо вражде между Пьером и его женой Катриной, дочерью профессора Саразена, выдающегося радиолога, тоже пока ничего не слышно.

Между тем, в этом трагический вечер 3-го октября, в доме, наружные двери которого были заперты, не было никого, кроме семьи, двух гостей, всё время остававшихся в салоне, – и слуг.

Естественно, что подозрение в первую очередь направилось на этих последних. Их трое: две женщины и мужчина – двадцатилетняя нянька Жознана, толстая пожилая кухарка Елена и лакей – итальянец Марио Брено. Все они спят на третьем этаже. Жознана легла очень рано, Елена поднялась к себе в 10 часов, Марио в 11. Никто из них затем не спускался: скрипучая деревянная лесенка, ведущая на их этаж, известила бы об этом остальных. Показания всех троих во всем совпадают.

Тем не менее, полиция предпочла арестовать и подвергнуть строгому допросу лакея. Даже слишком строгому: он теперь жалуется, что его жестоко били и показывает многочисленные синяки. Но он твердо отстаивал свою полную невиновность, и ничто не подтверждало обратного. Предшествующая его биография более или менее безупречна, мотивов для убийства у него не было никаких.

Через несколько дней пришлось его выпустить, тем более, что итальянская колония в Женеве приняла его дело очень близко к сердцу. Его отец, бедный крестьянин из окрестностей Бергамо, узнав о происшедшем бросил всё, приехал в Женеву и пригласил для сына итальянского адвоката.

Итак, следствие пока что в тупике. Если бы преступником оказался кто-либо из слуг, это было бы приятнее для всех. Но, по-видимому, это семейная драма, одна из тех, где мотивы – обиды, ревность, неразделенная страсть, застарелая ненависть, – глубоко скрыты от постороннего глаза.

Профессор Саразен когда-то развелся с женой, матерью Катрины, и женился во второй раз на молодой француженке. У них нет детей, но у Катрины и Пьера д’Эспина есть, кроме Николя, второй ребенок, младшая дочь, двухмесячная Эммануэла. Семья, таким образом, не вполне едина.

Каковы отношения внутри нее? Между второй женой Саразена и его дочерью? Между самим Саразеном и его зятем? Между этим последним женой его тестя? Все эти вопросы, может быть, вовсе не нужно выносить в публику и громогласно обсуждать в печати; но следователь вероятно ими занимается, и можно предположить, что именно в них он и найдет ключ к разрешению загадки преступления.

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 13 октября 1959, № 17039, с. 2

Процесс Жакку

Недавно закончившийся в Женеве процесс в течении нескольких недель приковывал к себе внимание всей европейской печати.

Приговор вынесен, но загадка осталась. То, что она осталась и в уме присяжных, видно из их половинчатого компромиссного решения: 7 лет заключения. За убийство это, конечно, слишком мало, тем боле для нераскаявшегося, не признавшегося в своей вине злодея. Для невиновного это непомерно жестоко и несправедливо, и еще тем более, что Жакку сейчас человек больной и совершенно сломленный всем перенесенным.

Убил ли он в самом деле Шарля Цумбаха?

Читатели «Нового Русского Слова» знают уже суть процесса. Вот она еще раз, в кратких словах. Из скромной буржуазной семьи, Жакку способностями и упорством поднялся на самые верхи женевского общества, стал одним из самых знаменитых адвокатов Швейцарии, видным политическим деятелем… Но к сорока годам его охватывает чувство одиночества и бессмысленности жизни, и он с тоской оглядывается вокруг себя.

Он женился молодым, по любви. Жена родила ему троих детей: теперь они уже взрослые. Но в своем честолюбии, в неуемной жажде успеха, работая по 18 часов в сутки, проводя ночи без сна над бумагами, он потерял всякую живую связь с семьей, стал ей чужим. Уже давно свое свободное время он проводит на собраниях разных комитетов, на заседаниях литературного общества, где он один из самых деятельных членов.

В таком настроении он появляется однажды на банкете женевского радио (и здесь Жакку член руководящего комитета), и оказывается случайным соседом 27-летней секретарши, работающей в этом радиоцентре, Линды Бо. Линда очарована новым знакомством: человек с таким положением, с таким умом, с таким воспитанием!

Быстро завязывается роман, и длится 8 лет. Но это не совсем банальная связь. Жакку одержим желанием поднять Линду до себя. Более 500 писем (часть была оглашена на суде), где он столько же говорит о литературе, об искусстве, сколько о любви. А о любви и он, и Линда говорят на десятках страниц сряду… даже слишком много говорят, можно подумать.

Почему любовь заводит их в тупик? Жакку мог разойтись с женой: та не возражала. Он мог бы жениться на Линде. Но похоже, что он не решался, и даже, что Линда не слишком к этому стремилась. Однако, после семи-восьми лет, когда ей уже исполнилось 35 лет, она не устала от двусмысленности своего положения, от гамлетовских колебаний своего возлюбленного, быть может и от его учительского тона, и связь между ними сошла на нет, хотя они продолжали видеться и говорить.

Похоже, что у Жакку не только ревность, а искреннее негодование вызвало появление у Линды новых любовников. В письмах он с подлинным отчаянием говорит о ее «падении», убеждает ее выйти замуж. Первым появляется некто Андрэ Цумбах, техник на женевском радио; лет на 10 моложе Линды Бо, и к тому же обрученный с другой девушкой, на которой он впоследствии и женился.

Жакку ведет себя нелепо и смешно. Он устраивает себе встречу с молодым человеком и начинает уговаривать того жениться на Линде. Тот цинично отвечает: «Вы же сами этого не сделали, что же вы мне советуете?» Тогда Жакку посылает Цумбаху фотографии раздетой Линды и анонимные письма о ней, рисующие ее в неприглядном виде…

Но после всего этого проходит еще больше года. У Линды новый роман, Жакку отказался от мысли о разводе и как будто помирился со своей, всегда его любившей женой. Цумбах перестал и вспоминать всю эту историю.

И вдруг… Около полуночи на виллу Цумбахов под Женевой (Андрэ Цумбах в это время был на работе, на радиостанции) врывается какое-то остервенелое, полубезумное чудовище. Этот одержимый и натыкается на старика Шарля Цумбаха, отца Андрэ, выпускает в него пять пуль из револьвера, затем наносит ему еще семь ран ножом… с такой силой, что лезвие проходит в тело насквозь и выходит через спину… На шум прибегает жена жертвы: убийца стреляет в нее и ранит, потом выскакивает на улицу, садится на велосипед и стремглав исчезает в ночи.

Был ли это Жакку? Присяжные считают, что это был он. Он не сознался. Косвенных улик против него много, но всё не без двусмысленности. Можно только с уверенностью сказать, что он никогда бы не был осужден, если бы не две вещи: одна – его болезненная ревность, анонимные письма, сцены с Линдой и с Андрэ Цумбахом; другая – его гордый, неуступчивый характер, которым он за свою карьеру нажил себе массу врагов среди влиятельных лиц Женевы. Если встать на ту точку зрения, что преступник был именно Жакку, мы упираемся в массу загадок и противоречий. Попробуем их перечислить, приводя и соответствующие возражения, и объяснения.

Зачем, собственно, и почему Жакку было убивать хот бы и Андрэ Цумбаха? Он знал – все знали, – что у Линды с тем всё покончено, что у нее есть новый флирт. И сам Жакку с ней уже разошелся, и во всяком случае Андрэ Цумбах ему поперек дороги не стоял. Но, конечно, у ненависти и ревности своя логика. Может быть, он видел в Цумбахе причину своего разрыва с Линдой, может быть, у него осталась обида именно из него.

Только с какой стати убивать отца Андрэ Цумбаха? Жакку было известно, что молодой человек возвращается домой ночью, в определенный час, по пустынной дороге. Легко подстеречь его и застрелить. Для чего же понадобилось входить в виллу, где в это время было неизбежно встретить его родителей? Было высказано предположение, что Жакку хотел завладеть анонимными письмами. Через год времени, когда никто ему не грозил, когда доказать что-либо против него было трудно, когда скандал был столь же невыгоден и Цумбаху, и Линде, как самому Жакку? Но допустим. Искать письма в большом, незнакомом доме не легче чем иголку в стоге сена. Или Жакку совсем потерял рассудок?

Но за час до убийства и через час после него Жаку с абсолютными хладнокровием и трезвостью занимался юридическими делами. Трудно поверить, что это – один и тот же человек.

Психологическая трудность налицо. Как насчет материальных? У Жакку, как свидетельствуют врачи, всегда, а особенно в последнее время, было хрупкое здоровье. Неужели он мог покрыть в почти рекордное время путь на велосипеде из своего бюро до виллы Цумбахов на План де Уат и обратно, а в промежутке с такой страшной силой осыпать несчастного старика Цумбаха ударами ножа? – Правда, научно доказано, что бывают минуты, когда человеком овладевает какая-то демоническая сила…

Мадам Цумбах, видевшая настоящего убийцу, сперва сказала, что тому на вид было лет 30 – а Жакку а это время было почти 50 – и что он высокого роста, а Жаку среднего, – и при очных ставках не сразу смогла его признать, и признала без большой уверенности.

Все достаточно зыбко; и мотивы, и фактическая возможность, и идентификация. Жена Жакку вообще поклялась, что почти в самое время убийства звонила к мужу в бюро, и он ей ответил; но ее показание не было принято, как достоверное.

На каких же основаниях осудили Жакку? Его погубили прежде всего показания швейцарских экспертов. Они нашли следы крови на его старом пальто и на марокканском кинжале, висевшем на стене у него в доме.

Но не следует слишком пристально приглядываться к экспертизе – не то она развалится как карточный домик.

У старого Цумбаха кровь была той же группы, что и у Жакку. На пальто ее было ничтожное количество, неизвестной даты; а такие следы, незаметные для глаза, от пореза, ушиба, кровотечения из носа и т. д. есть на одежде почти у каждого человека. Что до кинжала, то вызванные защитой французские эксперты, в их числе знаменитый специалист профессор Лебретон, вообще отказались признать достоверность на нем следов крови, высказали мнение, что сделанные испытания не представляют никакой гарантии правильности.

Швейцарская публика и печать и швейцарское жюри были кровно оскорблены вмешательством в дело французских ученых и участием в процессе французского адвоката, Флорио; и их уязвленный шовинизм сыграл для Жакку роковую роль… Между тем, после речи Флорио, объективно говоря, от обвинения мало что остается.

Иное дело, что Жакку написал анонимные письма, что после того как над ним сгустились подозрения, он имел неосторожность перекрасить себе волосы – но ведь кого он мог бы этим всерьез обмануть?..

Никак нельзя, во всяком случае, не согласиться с адвокатами Жакку в том, что дело требовало нового рассмотрения, и что материал для обвинения был недостаточен. Может быть Жакку и виновен. Но столь же вероятно, что его осудили невинно, и что настоящий преступник пока избег человеческого правосудия…

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 26 февраля 1960, № 17144, с. 3

Похищение Эрика Пежо

Вся эта история как нельзя лучше подошла бы для фильма: ее легко разбить на ряд эффектных сценических картин.

В четыре часа дня, в воскресенье 8 марта, на площадке гольф-клуба в Сен-Клу, предместье Парижа, играла на солнышке возле кучи песка группа детей: девочка и трое мальчиков. Двое из них, белокурый четырехлетний Эрих и его брат, семилетний Жан-Филипп, носят фамилию Пежо. Это – последние отпрыски знаменитой династии французских промышленников. Фирма Пежо первая во Франции стала выпускать сначала велосипеды, а затем автомобили.

Семья Пежо сейчас – одна из богатейших в стране. Ее нынешний глава, Жан-Пьер Пежо, дедушка двух названных выше мальчиков, 8 марта играл в гольф всего в пятистах метрах от них. Молодая нянька мальчиков сидела и болтала с шофером их отца в машине, стоящей неподалеку.

Все спокойно, и ни о какой опасности никому и в голову не приходит.

Между тем, в стене, огораживающей землю гольф-клуба, есть пролом, а за ним простирается запущенный сад. Через этот перелаз, совсем близехонько от детей, вдруг перемахнул некий молодой человек лет двадцати пяти, черноволосый, высокого роста, облаченный в спортивный костюм: зеленая фуфайка и серые фланелевые брюки.

С приветливой улыбкой он подходит к детям, протягивает Эрику конфету, потом берет его за руку.

– Пойдем, дедушка послал меня за тобой.

Нянька, Жаннина ди Джерманно, заметила исчезновение ребенка лишь через несколько минут.

– Очень милый, ласковый господин… – вот всё, что сумела ей рассказать видевшая похитителя девочка.

На груде песка лежал конверт с надписью: «Срочно». Внутри записка. Умышленно вульгарным тоном она обращается к отцу Эрика Роллану Пежо: «Вам придется отсчитать 50 миллионов, если вы хотите видеть снова вашего мальчишку живым. И первым делом – ни слова ни полиции, ни журналистам…»

Переполох: зовут дедушку Эрика, телефонируют отцу. Преступника, понятно, и след простыл. Его ждал сообщник в автомобиле, и они давно скрылись.

Следующей картиной фильма должно было бы быть мучительное ожидание отца и матери Эрика, Ролана Пежо и его жены Колет.

– Не предпринимайте ничего, прошу Вас! – сказал Ролан Пежо директору «Сюрте Насиональ», обещавшему сделать всё возможное для спасения ребенка. – Дайте мне заплатить им выкуп. Дело идет о жизни моего сына. Если только вы их испугаете… Не вмешивайтесь: пусть они предлагают свои условия.

Полиция не вмешивалась в переговоры.

Похититель вскоре позвонил Роллану Пежо. Молодой голос произнес на хорошем французском языке:

– Вы нашли письмо? Так, хорошо. Приготовили деньги?

– Где и как вам их передать? Когда и как вы вернете мне сына?

– Мы вам обо всем напишем. Если вы будете соблюдать условия, можете о нем не беспокоиться.

Письмо пришло в тот же день странным путем. Оно было послано «до востребования», но телефонный звонок предупредил почту сообщить о нем Пежо.

В нем стояло: «Ваш сын жив, здоров и невредим, но жизнь его зависит от вашего молчания. В четыре часа дня в подворотне дома № 55 на авеню де Тери вас будет ждать человек, который скажет вам пароль… Отдайте ему деньги в мешке старыми бумажками!»

Следующий кадр фильма. Ловким приемом отделавшись от журналистов и всяких непрошенных свидетелей, Ролан Пежо прибыл в условленное место. Здесь, у дома № 55, начинается темный и пустынный переулок Дуази. Согласно инструкции, миллионер стоит в нем, под сводами аркады, лицом к улице Тери и ждет…

Легкие шаги у него за спиной. «Не оборачивайтесь!» – произносит знакомый голос. – «Оставьте у себя ключ!» Последняя фраза является условным паролем, обозначенном в письме бандитов. В то же мгновение сзади протягивается рука и берет из рук Ролана Пежо сумку с деньгами. Еще минута, и шаги затихли в отдалении, в направлении улицы д’Армалье.

Теперь остается только ждать…

Около полуночи телефон в доме Пежо стал звонить снова. – «Вы поступили с нами добросовестно», – сказал на этот раз преступник. – «Мы с вами тоже поступим честно. Мы сейчас оставим ребенка…» – он назвал улицу, но, ввиду меры предосторожности, не ту, где они в действительности оставили Эрика.

Без четверти час ночи. Служащий налогового сбора Люсьен Боннэ возвращается с поздней работы. На углу улицы Лористон и улицы Раймонд Пуанкаре, около кафе «Ле Брацца» он видит перед собою одинокого плачущего мальчика, дрожащего от холода и страха.

– Ты потерялся? – спрашивает он у ребенка. – Куда ты идешь? Как тебя зовут?

– Эрик Пежо…

– Зайдем сюда, в кафе, – сказал пораженный чиновник. – Видишь, тут светло…

Мальчик упирался, но Боннэ взял его за руку и потащил за собой. У стойки он попросил номер газеты «Франс-Суаре», где была помещена фотография маленького Пежо, и убедился, что это действительно он.

Один из клиентов кафе – там сидела в это время компания приятелей и играла в белотт – позвонил в полицию. Полицейские прибыли почти моментально.

Мальчик успел согреться и держался очень спокойно.

– Но куда же мы едем? – спросил он у полицейского инспектора, когда автомобиль проезжал мимо дома Пежо. – «Ведь я живу тут!»

– Папа приедет за тобой в комиссариат, – ответил инспектор.

И действительно, через 10 минут Эрик был в объятиях у отца.

На расспросы домашних и полиции Эрик сумел только объяснить, что был с какими-то двумя незнакомыми мужчинами, что они жили где-то совсем близко от гольф-клуба, в первом этаже, и что в квартире был телевизор. Когда его спросили, было ли ему там плохо или хорошо, он твердо ответил: «Очень хорошо! Я никогда так чудно не развлекался…»

Однако, в той же компании видимо участвовала и женщина, так как владелец гаража напротив кафе «Ла Брацца» видел, как какая-то дама оставила внезапно мальчика на улице и убежала.

Единственный шанс поймать похитителей состоит в том, что Ролан Пежо записал номера отданных им кредитных билетов, и их трудно будет сбыть. В остальном, нельзя не признать, что работа похитителей была очень «чистая». Если их в крайнем случае и схватят, им грозит, самое худшее, тюрьма на несколько лет, и присяжные, вероятно, не будут к ним слишком строги, поскольку они вернули ребенка и ничем его не обидели.

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), рубрика «Письмо из Парижа», 25 апреля 1960, № 17203, с. 3

Арабские террористы в Париже

Вечером 30 мая в маленькое кафе на бульваре Мениль-монтан вошел молодой араб и попросил пачку папирос. Хозяин, Марсель Шабо, 47 лет, стоял, нагнувшись над прилавком. На звук голоса он поднял голову… и увидел направленный ему в лицо револьвер. Пять выстрелов раздались почти без остановки, и владелец кафе упал мертвый. Бывшие в кафе клиенты на миг оцепенели… а когда бросились за полицией, убийцы и след простыл.

На следующий день, в четыре часа утра, полицейский в штатском, Жорж Лемуан ждал автобуса на улице Фабур Сент Антуан, чтобы ехать на центральный парижский рынок, где ему был поручен надзор за торговцами. Внезапно двое арабов открыли по нему стрельбу, и он был тяжело ранен четырьмя пулями в грудь и в голову.

В тот же день, в 9 часов утра, инженер и глава большой фирмы, торгующей старым железом, Гастон Делессаль, садился в машину на углу авен. Ниель и улицы де Ренод. К автомобилю спокойно подошел поджидавший видимо его араб и в упор пристрелил Делегалля, всадив в него шесть пуль, две из которых попали в голову. Араб и его товарищ, наблюдавший за сценой, стоя в нескольких шагах, успели благополучно скрыться.

Около полудня, всё в тот же вторник 31 мая, полицейский инспектор Рене Бекар шел через мост, отделяющий маленький городок под Парижем, Шату, от другого такого же городка Рюэль-Мальмезона. Идя с работы, он только что купил в булочной хлеб, и направлялся к себе домой обедать. Вместе с ним был знакомый, которого он только что случайно встретил на улице. Вдруг они увидели идущего им навстречу по мосту молодого араба с револьвером в руке. Спутник Бекара бросился в сторону… Террорист начал стрелять. Из пяти пуль одна попала полицейскому в бедро, другая пробила ему пиджак, не коснувшись тела, остальные не попали в цель.

Преступник бросился бежать, к нему присоединились двое сообщников, потом они разделились и кинулись в разные стороны. Несмотря на то, что немедленно была организована облава, в которой приняли участие значительные полицейские силы, и что все окрестности были тщательно обысканы, виновным и на этот раз удалось спастись.

В среду 1 июня, утром, очередное убийство разыгралось опять в одном из предместий Парижа: на этот раз в Клиши. Жорж Ле Сканфф, работавший экспедитором в газетном агентстве «Транспорт-пресс», вышел, как всегда точно, в 11 часов 15 минут, из своего дома номер 68 на улице де Пари, отправляясь на работу. В нескольких шагах от дома ему пересек дорогу араб, который три раза выстрелил в него из револьвера. Пострадавший был в тяжелом состоянии отправлен в госпиталь, где на следующий день скончался: у него была прострелена печень.

К преступнику в данном случае судьба оказалась менее благосклонной, чем к его коллегам: спасаясь бегством – за ним гналась разъяренная толпа, так как он совершил свое злодеяние на людной улице, полной народу, – он наткнулся вскоре, на улице Гамбетта на полицейского, патрулировавшего на мотоциклете. Этот последний, бригадир Февр, уложил его на месте одним выстрелом.

Убитого араба, как выяснилось звали Салех, ему было 26 лет, он не имел определенной профессии и был связан с «Алжирским национальным фронтом».

Эта серия убийств сбивает своей совершенной необычностью с толку и полицию, и общественное мнение. Во Франции все уже привыкли к алжирскому терроризму: но до сих пор его акты направлялись или против видных политических персонажей (как Сустелль), или против своих же соотечественников, рассматриваемых как предатели, или, наконец, – реже – против полиции.

В описываемых же происшествиях нет на лицо ни одного из этих элементов и, что еще более странно, ни одна из жертв по всей видимости не была связана с алжирцами или алжирскими делами.

Трактирщик Шабо не имел с северо-африканцами никаких коммерческих дел, и в качестве клиентов они попадали в его кафе очень редко. Политикой он, по всем отзывам, вообще не занимался и не интересовался.

Жорж Лемуан, положим, служил в полиции, но опять-таки, ему совсем не приходилось по роду его работы сталкиваться с арабами. Еще менее понятно, чем навлек на себя ненависть алжирцев инженер Делессаль, никогда не бывавший в Алжире. Правда, у него на предприятии работают арабы, но у него с ними никогда не было недоразумений.

Что до Жоржа Ле Сканффа, то по рассказам жены и сослуживцев, этот пятидесятилетний бретонец отличался необычайно мирным и добродушным характером, был образцовым мужем и образцовым служащим. От политик он был вполне далек и даже находил все разговоры о ней скучными. Не удивительно, что перед смертью он несколько раз пробормотал: «Но за что же это? За что?»

Можно бы было подумать, что террористы просто убивали наудачу первого попавшегося. Но эта теория исключается в силу того, что убийства были тщательно подготовлены: преступники точно знали, в какие часы и какой дорогой проходят намеченные жертвы, их адрес, их привычки. Кроме того, в нескольких случаях установлено, что они предварительно вели за теми слежку…

Однако, какая же связь существует между убитыми, и что обусловило этот странный выбор совершенно во всем различных людей, из разных классов общества, разной профессии, разного состояния? На этот вопрос пока нет ответа.

Одновременно зарегистрированы в Париже ряд других примеров алжирского терроризма более обычного порядка – но они может быть ничем не связаны с описанными выше. Так, около метро Порт д’Иври террорист ударил кинжалом и тяжело ранил араба полицейского, пытавшегося его арестовать; около метро Монгалле террорист стал стрелять в полицейский автомобиль, и был арестован.

«Новое русское слово» (Париж), 17 июня 1960, № 17250, с. 2

Убийство в Сен-Реми-Ле-Шеврез

Следствие начинается в обстановке, словно взятой из детективного романа, в которой есть всё, что нужно писателю, чтобы заинтересовать и взволновать публику – есть и загадочные, и трагические, и сентиментальные, и жуткие…

Мадлен Бизи, работавшая секретаршей у адвоката Мишо, оставила 8 марта свой отель, и исчезла навсегда. Все ее вещи, однако, остались в комнате, за которую она уплатила за месяц вперед.

Когда Бизи несколько дней не являлась на работу, ее патрон позвонил к ней домой. Почти одновременно позвонил и доктор де Полиньи, у которого Мадлен лечилась в течение некоторого времени от нервного расстройства, и который удивился отсутствию пациентки в назначенный день. Хозяйка отеля, мадам Бланше, тщетно стучала в комнату жилицы, тщетно ждала ее возвращения, и в конце концов принуждена была убедиться, что она окончательно пропала.

Обратились в полицию, написали родным девушки – ее отец работает строительным подрядчиком в Ницце, куда вся семья перебралась несколько лет назад из Парижа. Но 6 недель прошли без всяких новостей. Что сталось с этой хорошенькой шатенкой, всегда серьезной и немного грустной, у которой никогда не бывало гостей, которую никто не видел никогда с кавалером, и все развлечения которой сводились к посещению музеев, и, изредка, театра?

В воскресенье, 16 апреля, на этот вопрос последовал ответ – страшный ответ. Некий Седильо, угольщик по профессии, пользуясь солнечной погодой, гулял в Шеврезском лесу под Парижем со своей маленькой дочкой, восьмилетней Шанталь. Девочка, убежавшая было в сторону от дороги, вернулась с плачем:

– Папа, иди скорее, там на земле лежит дама и не шевелиться…

Последовав за дочерью, Седильо наткнулся в кустах на полуразложившийся труп молодой женщины в сером платье. Он поспешил вызвать жандармов из ближайшего населенного пункта – пригородного местечка Сен-Рени-Ле-Шеврез.

Осмотр тела дал странные результаты. Полицейский врач, доктор Эннет, констатировал, что смерть последовала около трех недель назад, и что причиной было удушение. Несмотря на разложение, в этом нельзя было сомневаться; убийца сдавил горло жертвы с такой силой, что поломал хрящи у нее в гортани…

На трупе не оказалось никакого белья – оно, как обнаружилось, было раскидано по лесу на порядочном расстоянии; в числе других предметов нашли пальто девушки, флакон с одеколоном, тюбик из-под снотворных пилюль гарденала, и бумажник, в котором оставалось 15000 франков.

По заключению врача, примерная дата смерти Мадлен Бизи – 25 марта. Но где она провела почти три недели со времени своего ухода из отеля? Ушла она к какому-то неизвестному возлюбленному? Но почему тогда она оставила в отеле все свои вещи? И кто этот убийца, которого никто не видел?

В самое последнее время перед исчезновением Мадлен казалась более веселой, чем обычно, и намекала несколько раз знакомым, что собирается выйти замуж. Но кто был ее жених? Она даже упомянула имя своего доктора, но молодой врач, услышав теперь об этом, выразил искреннее удивление и заметил только, что пациентки часто влюбляются во врачей, но ему об этом ничего не было известно.

Полиция пока высказывает две гипотезы. Год назад Мадлен Бизи провела лето в Англии с целью усовершенствования в английском языке, которым она, вообще говоря, хорошо владела. Может быть, у нее там завязалось знакомство с мужчиной, который позже приехал в Париж, и с которым у нее здесь возник трагически завершившийся роман. Или другое. Несколько месяцев назад она провела два месяца в клинике на почве нервной депрессии. Может быть у нее создалась дружба с одним из пациентов, который кончив в дальнейшем курс лечения, встретился с нею, стал ее любовником и убил ее, возможно, в новом приступе безумия?

Или, наконец, речь идет о человеке, который всё время жил в Париже? Но тогда интрига между ними была очень тщательно скрыта; никто из соседей, сослуживцев, друзей и знакомых Мадлен даже мельком не видел ее таинственного кавалера.

Зато теперь нашлись люди, которые его видели. Владелец ресторана в Сен Реми Ле Шеврез, Марсель Сейиг, и его помощник, Андре Вожиро, утверждают, что Мадлен Бизи была в их заведении около 13 марта, в обществе элегантно одетого рыжеволосого мужчины лет 25–30. Около этого же времени ее встретил в окрестностях местечка другой житель Сен Реми Ле Шеврез, Ролан Берто, молодой человек, прогуливавшийся со своей невестой. Можно предполагать, что Мадлен и ее будущий убийца жили вместе где-то по соседству.

Причины убийства пока не известны, и обстановка его остается загадочной. Почему это раскиданное по лесу белье, вещи? Тюбик из-под гарденала не подбросил ли убийца с целью вызвать гипотезу о самоубийстве? Но в убийстве сомневаться не приходится. И сломанные хрящи в гортани у несчастной девушки дают полиции в руки дополнительную деталь: ее убийца не только элегантен и молод, но и наделен поистине геркулесовой силой.

Но кто бы он ни был, он имеет против себя не только полицию. Есть и другой мститель, опасный и неумолимый. Отец Мадлен, Валер Бизи, специально приехал из Ниццы в Париж. Этот энергичный и богатый человек категорически заявляет, что он не пожалеет ни денег, ни усилий, чтобы наказать преступника, и что он его разыщет во что бы то ни стало.

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 8 мая 1961, № 17591, с. 3

ОАС за работой

События французской политической жизни принимают характер бульварного романа, описывающего похождения чикагских бандитов. Алжирский террор, еще недавно весьма ощутимый в Париже, странным образом затих. Зато на смену пришел террор ОАС, партизан «Французского Алжира», быстро принявший еще более угрожающие формы и размеры.

23 января было отмечено двумя акциями ОАС: похищением доктора Мэнги и взрывом в министерстве иностранных дел на Ке д’Орсе.

В Бург-Ля-Рен под Парижем, доктор Поль Мэнги, радиолог по специальности, член деголлевской партии и депутат в парламенте, занимался в это утро, около 10 часов в своем кабинете, когда услышал шум в приемной. Он распахнул дверь, продолжая держать в руке снимок, который начал было рассматривать… и застыл от удивления. Трое мужчин держали его сиделку под угрозой автоматического ружья; увидев врача, они кинулись на него, скрутили ему руки и выволокли его из дома, не слушая его протестов.

Бедный доктор был одет только в белый халат, накинутый прямо на нижнее белье, и порядком продрог за время своих дальнейших злоключений. Похитители усадили его в автомобиль, завязали ему глаза и отвезли его, как потом выяснилось, через весь Париж в другое предместье, Мартиньи Ле Кормейль. Там ими была заранее заарендована «Вилла Роза», в погребе которой и был посажен захваченный в плен член парламента.

Заключение его, по счастью, продлилось недолго. Через пять часов в дом ворвались полицейские. «Вилла Роза» была уже ранее взята ими под подозрение, и когда один из ее обитателей позвонил в этот день в Париж, его слова были перехвачены: «Доктор у меня, но надо его спешно перевезти в другое место: тут опасно…»

Террористы не стали сопротивляться. Они отдали свое оружие доктору Мэнги и попросили его открыть полицейским дверь погреба. Через несколько минут, они сами были схвачены. Когда их личности были выяснены, оказалось, что одного зовут Жан-Клод Урдо, а второго Робер Брадель. Урдо приехал с заданием из Алжира, и в Париже установил связь с бывшим пужадистом Браделем.

Надо отметить, что доктор Мэнги, кроме преданности де Голлю, идущей еще с тех пор, когда он был участником Резистанса, ничем не заслужил особой вражды ОАС. Его выступления в палате обычно носили технический характер, относясь к вопросам народного здравоохранения; политических взглядов он умеренных, а личная жизнь безупречная.

Если это дело по крайней мере обошлось без пролития крови, хуже обстоит со вторым подвигом террористов, совершенным в тот же день. В большом здании министерства иностранных дел на набережной Орсэ есть так называемый отдел Дипломатической почты, «Вализ Дипломатик», где получаются и распределяются пакеты и письма, поступающие из французских посольств за границей, или адресованные членам этих посольств.

В 4 часа 30 минут мелкий чиновник министерства, Роже Буасье, погрузил часть этих пакетов в автомобиль, чтобы отвезти их по адресам. «Поторопимся! – сказал он помогавшему ему шоферу. – Мы уже запаздываем…» К счастью для того, шофер на несколько шагов отстал от своего товарища: в момент, когда Буасье укладывал посылки в машину, раздался оглушительный взрыв, и его изуродованное тело упало среди обломков железа и разлетевшихся во все стороны пакетов.

Двое рабочих, находившихся на строительных лесах во дворе, были силою взрыва сброшены вниз и тяжело пострадали. В первом и втором этаже министерства произошли серьезные разрушения и было ранено больше тридцати человек – в большинстве мелкие служащие: машинистки, секретарши, курьеры…

Все поиски полиции пока безуспешны. Неясно, подкинул ли виновный пакет с адской машиной в автомобиль, воспользовавшись удобной минутой, когда около никого не было, или же пакет был заранее сдан в министерство для отправки дипломатической почтой. Судя по размерам повреждений, вход была пущена бомба, заряженная тринитротолуолом.

24 января было произведено около десятка мелких покушений – небольших взрывов, при которых никто не был убит, а материально пострадали не только политические деятели и журналисты, против которых были направлены эти террористические акты, но также их соседи и их консьержи (один из этих последних довольно серьезно ранен). В числе пострадавших – Мишель Друа, редактор «Фигаро литеррэр» и Франсуаза Жирод, редактор прогрессивного и прокоммунистического журнала «Экспресс».

Однако, в эти же дни всплыло еще и другое дело, не менее скандальное, но скандальное, так сказать, с другой стороны. Выяснилось, что в воскресенье 22 января был похищен 19-летний молодой человек, ученик лицея Сен Луи, Бертран Сапэн-Линьер. Его отец принимал участие в заговоре в Алжире, был оправдан судом и предпочел после этого эмигрировать в Бразилию. Сын остался во Франции, готовился поступить в офицерскую школу в Сен Сир, и, по отзывам преподавателей и соучеников, никакой политикой не занимался. Воскресенье он провел в гостях у дяди, который вечером проводил его почти до самого лицея, где он жил. Но в лицее его больше не видели…

Единственное объяснение его исчезновения – разосланная в редакции различных газет листовка, подписанная САО: «Секция анти-ОАС». Авторы хвалятся, что они «арестовали» фашистского агитатора – хотя всё свидетельствует о том, что вся вина пострадавшего только в том, что он сын своего отца…

Таким образом, очевидно, что противники ОАС прибегают к методам, ничем не лучшим, чем сами члены ОАС, и всё это создает опасную анархию. Часть действий ОАС направлена против коммунистов, и это могло бы вызвать симпатию у русских эмигрантов, как могло бы и у многих французов. Но наряду с этим основная их борьба ведется против де Голля и его приверженцев, и в этом они действуют на руку коммунистам. С другой стороны, они толкают все умеренные и либеральные элементы на блок с коммунистами, что уже безусловно вредно. Жертвы себе они выбирают с очень широкой амплитудой – от кинозвезды Брижит Бардо до претендента на французский престол графа Парижского.

К этому надо еще прибавить, что именем ОАС, как многократно было уже установлено, часто пользуются просто бандиты для вымогательства денег, а иногда и просто хулиганы для украшения своих бесчинств.

В целом, общественное мнение с сочувствием встретило энергичные мероприятия правительства по борьбе с террором: призыв из резерва жандармов, сильно увеличивший полицейские кадры, учреждение ночных патрулей, чрезвычайные полномочия полицейским… Были, очевидно, приняты и другие меры, давшие уже блестящие результаты.

Среди арестованных за участие или по подозрению в терроре студентов и лицеистов, некоторые показали, что их завербовал в ОАС высокий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, имени которого они не знают, но который бывает по вечерам в одном баре около Оперы. Полиция признала по описанию одного из крупных членов ОАС, заслуженного террориста, уроженца Алжира, по имени Филипп Кастилль, арестованного и осужденного к 10 годам тюрьмы в 1958 году, но бежавшего в 1958 из тюрьмы.

31 января Кастилль был схвачен полицией в баре «ПамПам» на улице Обер. В отеле на рю Шевалье де ла Барр, где он остановился, были обнаружены запас взрывчатого вещества, документы, содержавшие планы террористов на ближайшие дни (в том числе, на следующий день, убийство полковника Дебросса, с успехом боровшегося когда-то в Алжире против ОАС, взрыв радиостанции на Эйфелевой башне). Кастилль жил в Париже под бретонским именем Кернандека, но имел запас фальшивых документов и на другие имена, в том числе на имя испанского подданного Пиньело.

Одна из заметок в его записной книжке позволила в тот же день задержать другого вожака ОАС, бывшего пужадиста Марселя Буйе. Буйе, находившийся под полицейским надзором в Испании в городе Асторга, бежал оттуда 10 декабря и тайком пробрался во Францию. Он был арестован в поезде из Парижа в Ниццу, в момент остановки в Лионе.

В какой мере полиции удалось обезглавить и обезвредить ОАС и положить предел его дальнейшей деятельности – это будет видно в ближайшем будущем.

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 13 февраля 1962, № 17872, с. 3–4

Преступление без наказания

Эм кошмарная история в маленьком бельгийской городке Куртре долго занимала первые страницы газет не только в Бельгии, но и во Франции. Воображение публики было заинтриговано ее загадочным характером.

Разгадка оказалась, однако, совершенно простой, хотя и страшной, – во многих отношениях.

22 декабря девятилетняя Магда Дебрюйне, дочь местного булочника, вышла поздним утром из дому с намерением пойти сначала в магазин, чтобы купить клубок шерсти, а потом в школу – рождественские каникулы уже начались, но в этот день учащимся раздавали награды за успехи в науках и за хорошее поведение.

В школу Магда не попала. Домой не вернулась. Когда ее стали искать, продавщица в магазине с трудом припомнила: да, какая-то девочка покупала шерсть… Девочка на вид лет двенадцати… Но Магда была высокого роста и продавщица могла ошибиться. Полиция решила, что в магазине девочка успела побывать. А потом?

До школы можно было из ее дома дойти тремя путями, с небольшой разницей во времени; в общем расстояние было километра полтора. Но все три дороги шли по людным улицам: что могло на них случиться с ребенком в середине дня? Потеряться Магда никак не могла – свой родной город она знала прекрасно.

Версия о побеге сразу же отпала. Более того, выяснилось, что девочка была по характеру очень аккуратная и пунктуальная, и без особой причины не отступила бы от раз намеченного плана… Робкая и недоверчивая, она вряд ли заговорила бы с незнакомым на улице – да и говорить она умела только по-фламандски, что несколько суживало круг подозрений.

Полиция почти сразу приняла гипотезу похищения на автомобиле, хотя такое похищение в центре городка и казалось невероятным. На основе гадательных фантазий, похитителя рисовали лысеющим мужчиной средних лет и среднего роста… Много ложных следов было перепробовано – но всё совершенно зря.

Начальник полиции довольно резонно заметил даже в одном интервью, что похититель не непременно мужчина: им могла быть и женщина. Детей обычно предупреждают, что надо опасаться незнакомых мужчин, но о незнакомых дамах часто забывают упомянуть. Наблюдение, интересное само по себе, не имело, к сожалению, отношения к данному случаю.

Месяц прошел и не принес ничего нового. Даже гадатели вмешались в дело: большинство сказали, что девочка убита; другие прибавили, что тело ее спрятано в окрестностях Куртре, иногда добавляя дезориентирующие подробности места, где ее надо искать. Ближе всего к делу оказался один, который сказал: ее найдут рядом с ее домом…

24-го январи, почти через месяц после исчезновения девочки, 16-летний мальчишка Рожер Пресс, сосед семьи Дебрюйне, сообщил сперва своим родителям, а потом и жандармам, что он нашел тело Магды. Рядом с булочной, не дальше чем в 150 метрах, на соседней улице, расположен большой дом, пустой и полуразрушенный со времен последней войны.

Молодой свидетель складно объяснил, что вообще иногда забирался во двор этого заброшенного дома: он собирал там камешки для своей коллекции, наблюдал за гнездящимися там птицами. И вот, в это утро он заметил, что из кучи хвороста и кирпичей торчит маленькая нога в черном башмачке…

Можно, между прочим, судить, как хорошо и умно искала – в течение месяца! – бельгийская полиция, если подобный пустырь рядом с домом жертвы не подвергся даже самому поверхностному осмотру!

Только теперь полиция обратила внимание, что пустырь огорожен забором, и проникнуть внутрь можно лишь через узкую лазейку. Мужчина не смог бы пробраться тут с трупом на руках; еще более невозможно было бы протащить здесь силой живого и сопротивляющеюся ребенка… Итак?

Вероятно, дело осталось бы навсегда тайной, если бы убийцу не выдала сама Магда. В застывших пальцах ее правой руки была зажата прядь волос… И анализ немедленно установил, что это волосы Рожера Пресса.

Садиста погубило его исключительное самолюбие. Он не мог сохранить своего преступления в секрете. Ему хотелось непременно сыграть эффектную роль свидетеля, открывшего тело, которое вся страна так долго и напрасно искала. Он чудно подготовятся к этой роли, но упустят из виду пустяк: прядь волос…

Теперь ему пришлось во всем сознаться. Перехватив на улице близ разрушенного дома Магду, он предложил показать ей дрозда, будто бы живущего на пустыре. Та не имела причины бояться соседнего мальчика из приличной семьи, и весело последовала за ним… На пустыре Просе оглушил девочку ударом кирпича, а потом задушил. Но жертва сопротивлялась. В борьбе он и потерял вырванный у него клок волос, послуживший против него уликой.

Любопытно, что, как не без изумления констатировала позже полиция, юный изверг, не проявляет ни малейшей тени раскаяния или хотя бы сожаления: он говорит – и говорит охотно и подробно – о своем чудовищном преступлении с исключительной гордостью.

Ни о суде, ни о наказании, конечно, не может быть и речи. Рожер Пресс будет помещен в специальную школу и окружен заботливым уходом; он там останется, в худшем случае, до совершеннолетия (т. е. 5 лет), а потом будет освобожден.

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 1 марта 1962, № 17888, с. 3

Статьи и очерки

Враги национальной России

Навряд ли нужно говорить в наше время о важности прессы и всех видов пропаганды вообще. В умелом пользовании этим оружием в значительной степени заключается секрет успехов большевизма. Поэтому крайне интересно проанализировать состояние печати на русском языке в Европе. Не приходится, конечно, говорить о странах, находящихся по ту сторону железного занавеса: там царит бесправное рабство – и все журналы и газеты поневоле восхваляют «отца народов» и «прелести советской свободы».

Но что читает русская публика в странах Европы еще не закабаленных большевизмом? Оставим пока в стороне Германию, где издается ряд газет и журналов, некоторые на литографе, многие из которых честно и решительно защищают интересы России, к сожалению, за пределы оккупированных зон, все эти журналы и газеты доходят редко и лишь случайным образом, и мало кому известны.

Такой центр эмигрантской жизни, каким по-прежнему остается Париж, читает из заграничных газет больше всего американские издания и бельгийский «Часовой», орган военных кругов. В самой же Франции мы имеем в качестве эмигрантской газеты только «Русскую мысль», выходящую раз в неделю, издающуюся Зеелером[106] и Лазаревским[107], ведущую твердую антибольшевистскую линию, но избегающую ясно выражать свое политическое настроение, колеблющееся в различных идеях – от монархизма до социализма. Кроме нее выходят время от времени сборники под редакцией С. П. Мельгунова[108] с меняющимися названиями – последний из них носил заголовок: «Россия и эмиграция». Их направление, к сожалению, становится всё более и более узкопартийным, приближаясь мало по мало к «Социалистическому вестнику». Говорят, что эти сборники сейчас превращаются в журнал, который будет регулярно выходить два раза в месяц.

Этими изданиями исчерпывается всё, что можно с грехом пополам назвать национально-русским. Но на книжном рынке, кроме того еще много печатных органов на русском языке. «Советский патриот», слава Богу, наконец закрыт; однако, продолжают издаваться «Русские новости», столь же, несомненно, поддерживаемые Советами и защищающие их интересы.

Иногда выплывает на свет Божий некий «Набат» – к счастью, в последнее время его не видно, и можно надеяться, что его звуки затихли навсегда. Это – орган всех течений самостийников, не имеющих между собою ничего общего, кроме ненависти к России, но вынужденных пользоваться русским языком, ибо их собственные наречия им друг другу не понятны. С поразительной легкостью в них заранее делят территорию России, охотно предоставляя полную независимость не только кавказским племенам, но даже татарам Поволжья, башкирам и т. п. По представлению издателей, утверждающих, что они составляют А.Б.Н. (Антибольшевистский блок народов), а на самом деле небольшой группы украинских сепаратистов и отдельных заблудившихся инородцев – собственно Россия должна свестись к нескольким губерниям вокруг Москвы. Эти господа считают без русского народа, забывая, что этот народ велик даже в порабощении и не будет иметь себе равного, когда ему развяжут руки.

Но еще более отвратительное впечатление оставляет после себя недостойный листок «Казачье единство», пока выпустивший свой второй номер. Если низко и бессмысленно разжигать вражду украинцев и русских, на основании лишь того, что произношение и грамматика в языках, которыми они говорят, несколько различны, то как назвать, если не гнусным преступлением, когда какие-то безответственные субъекты возбуждают казаков, наших единокровных, единоверных, говорящих нашим языком – братьев против русского народа, стараются вселить в них зоологическую ненависть к России?

Казаки были испокон веков частью русского государства; их сила и слава была в верности Российской Империи, авангардом которой они умели служить на Кавказе, в Сибири, повсюду, куда их бросали ее интересы; прекрасная боевая сила в борьбе с внешним и внутренним врагом, они являлись надежным оплотом царской власти. Как удивились бы и возмутились казаки, павшие в сражениях за Россию, если бы увидели своих потомков, занимающихся коварным оплевыванием общей родины!

Конечно, эта газетка смешна: ее художественный и политический уровень ниже всякой критики, и не стоило бы и говорить о ней всерьез, но невозможно сдержать негодование, когда читаешь в ней (в малограмотных стишках какого-то «поэта» Кондрюцкова), фразы вроде следующих:

«Не быть в Казакии “рассейцу” вечным панам. Не для Москвы был тихим Тихий Дон!» (так в подлиннике) или:

«Там царствуют Руси кровавые Сыны».

Рядом такие же неуклюжие статейки доказывают черным по белому, что русский народ должен забыть прошлое и «не считать казачью землю своей», восхваляют Разина, как казачьего национального героя, призывают казаков к союзу с Украиной против России…

Что это, бред или советская провокация? Кто может серьезно хотеть и считать возможным отделение казачьих областей от России? И где тогда гарантии, что завтра не пожелают отделиться от России какая-нибудь Курская или Архангельская губернии? Почему бы тогда, потом не поделить Украину на: Одесскую, Херсонскую, Черниговскую области, и не вести так дробление до бесконечности? Конечно, какая уж тогда борьба с большевизмом!

Мы надеемся, что казаки в Америке, Германии, и в той же Франции выступят с разоблачением тупых и преступных махинаций «казаков-комбатантов» из «Казачьего единства». Из этого же листка видно, что иногда происходят «интересные случаи», когда честные, национально настроенные казаки поднимают свой голос против самостийнической галиматьи. Так это было сделано на собрании казаков парижского района в Курбевуа, где один казак при поддержке значительной части присутствующих прочел воззвание, клеймящее тактику сепаратистов; и, если, как пишет газетка, его противники не дали ему говорить (любопытное понимание демократии!), всё это будет сказано в другой раз, и клеветникам России придется слушать до конца, и самим отвечать на вопросы.

«Россия» (Нью-Йорк), 17 марта 1948, № 3835, с. 2–3

Письмо из Парижа

Русские антибольшевики во Франции имеют сейчас удовольствие наблюдать агонию гнусного гада – «Организации советских патриотов». Чудовище уже наполовину мертво, но всё еще извивается в мучительных конвульсиях, пытаясь в последний раз ужалить своих врагов, еще бьет хвостом и старается поднять из пыли свою отвратительную голову…

«Союз советских патриотов» закрыт. В срок до 15-го февраля он должен передать французским властям свое имущество и прекратить всякую деятельность. Газета «Советский патриот» запрещена. Однако, ее редактор Одинец[109] заявил, что, поскольку ему не вручено официальное постановление о закрытии газеты, он выпускает очередной номер. Это он и сделал, несмотря на угрозу префектуры конфисковать газеты. Но, во всяком случае, следующего выпуска быть не может и «Советский патриот» надо считать прекратившим свое существование.

Новости о мерах против соответствующей части эмиграции распространились по Парижу. «Слава Богу!» – говорят друг другу «непримиримые», сообщая один другому радостные известия. Вот венок на гроб «Советского патриота»!..

Не приходится удивляться этой радости… У нас, новых эмигрантов, с «советскими патриотами» особенно тяжелые счеты: одной из своих основных задач эти новоявленные сталинцы ставили охоту на беглецов из Советского Союза и выдачу их большевикам. Так погибли: Лапчинский, Михайлюк, Волков, и много, много других… Имена же их «Ты, Господи, веси». Известны по именам и агенты специалисты из «патриотов», промышлявшие продажей человеческой крови; в их длинном списке особенно стыдно и противно читать имена некоторых священников: «отца» Константина Замбржицкого[110] (из Клиши), выдавшего тайну исповеди; «отца» Николая Малолетенкова[111] (из Гренобля), вызвавшего из консульства машины и чекистов для ареста новых эмигрантов в его приходе.

Но не менее серьезны счеты «советских патриотов» и со старыми эмигрантами, оставшимися на антибольшевицких позициях. Они с увлечением занимались доносами, обвиняя – по большей части безо всякого основания – своих противников в сотрудничестве с немцами; многим эти ложные поклепы стоили тяжелых страданий, а иным даже жизни; эта клевета нагло изливалась в советских газетенках против самых уважаемых писателей, политических деятелей, духовных лиц из правого лагеря – тогда, как среди «советских патриотов» свободно орудовали фигуры вроде митрополита Серафима[112], служившего молебны за Гитлера; или полковника Модраха[113], одного из столпов немецкой нацистской агентуры среди русских во время гитлеровской оккупации!

Тлетворная, разлагающая ложь лилась из уст и из-под перьев «советских патриотов», и печальна была участь тех, кто искренне поддавался их пропаганде.

С год назад в Париже много говорили о самоубийстве одного юноши, попавшего по ошибке в «Союз патриотов». Он покончил с собою выстрелом из револьвера в сердце, не оставив записки, но демонстративно разорвав перед смертью свой членский билет… Страшны пути врага человеческого!

Больше дух лет советские борзописцы, якобы от имени русской эмиграции составляли дифирамбы Сталину и читали акафисты большевизму… Это время прошло и не вернется; теперь остается лишь видеть, кто сумеет возглавить эмиграцию на новых путях, в деле продолжения борьбы за свободную национальную Россию?

«Россия» (Нью-Йорк), 14 февраля 1948, № 3814, с. 2–3

Продолжение Ваграма[114]

Первое политическое собрание антисоветской русской эмиграции в Париже после войны

25-го января в редакции газеты «Россия-СССР» состоялось первое организационное собрание русской секции Союза Защиты Угнетенных Народов. Председательствовал Никита Васильевич Майер. Несмотря на то, что секция едва начала свою работу, и на собрание были приглашены исключительно члены Союза и их близкие знакомые, присутствовало около сотни человек. Публика встретила горячим одобрением предложение председателя послать приветственное письмо газете «Россия», а также и нескольким другим антибольшевицким печатным органам («Часовому» из Бельгии, «Вестнику» в Аргентине). Затем были оглашены и подвергнуты обсуждению проекты резолюции. Бурные аплодисменты вызвало заключавшееся в них резкое осуждение «советских патриотов» и всех эмигрантов, сочувствующих большевизму.

Было указано, что старая эмиграция видит в них ренегатов, изменившим всем идеям и принципам Белого движения и позорящих русское имя перед иностранцами, а новая эмиграция – предателей и палачей, у которых руки покрыты кровью их несчастных соотечественников, выданных ими большевикам на смерть и муки. Принята была также резолюция, отмечающая солидарность старой и новой эмиграции в деле борьбы с большевизмом, поддержанная присутствовавшими в значительном количестве новыми эмигрантами. Было постановлено создать инициативную группу и ряд комиссий с целью расширения Союза путем привлечения в него русских эмигрантов во Франции и в других странах, и сближения со всеми группировками иностранных антибольшевиков. Принято констатировать присутствие на собрании наряду со старыми почтенными эмигрантскими деятелями большой группы молодежи, которая, хотя в большинстве и провела всю жизнь вдали от родины, с живым интересом думает об ее судьбе. Собрание прошло в атмосфере родного единодушия и взаимного понимания: любовь к России и ненависть к ее угнетателям и изменникам связывала воедино всех; те, кто до того еще не был членом Союза Защиты Угнетенных Народов, спешили записаться у секретаря и сделать свои взносы.

«Россия» (Нью-Йорк), 19 февраля 1948, № 3817, с. 3

Письмо из Парижа

К высылке «советских патриотов»

19-го марта из Парижа были высланы в Германию для передачи в руки советских властей 8 человек русских эмигрантов, взявших советские паспорта.

После роспуска Союза советских патриотов они пытались тайно продолжать его деятельность, и были задержаны во время одного из собраний. Как сообщают французские газеты, при аресте было обнаружено ряд документов, доказывающих, что виновные подготовляли план вмешательства во внутреннюю жизнь Франции, представлявшей серьезную опасность для общественного порядка.

Наиболее видная фигура среди высланных – профессор Одинец, бывший редактор газеты «Советский патриот». Одинец в прошлом принадлежал к числу левых общественных деятелей, как и его благополучно здравствующий коллега Ступницкий[115], редактор «Русских новостей», и его фигура служит живым опровержением теориям, что совпатриоты вербуются исключительно из бывших правых.

Одинец пытался добиться отсрочки в высылке – видимо, не особенно горя желанием скорее ступить на советскую землю – ссылаясь на состояние здоровья, но после медицинского осмотра, был признан вполне способным к путешествию. Передают, что патриоты были задержаны у него на квартире, куда собрались якобы навестить больного. Однако, вопреки этим невинным целям, полиция застала их за составлением письма к советскому генеральному консулу во Франции Абрамову.

Кроме Одинца высланы: София Долгова, жена высланного ранее вице-председателя Союза советских патриотов Покотилова[116]; Кирилл Александров, бывший курьер Союза советских патриотов; Шеметило с женою; Милков; госпожа Кочеткова; профессор Булацель[117] и его жена получили отсрочку, так как намерены увезти с собой двух детей.

Отсрочку получил также господин Кочетков; некий Мхитаров был освобожден, так как его сын участвовал в борьбе против немцев и погиб «за Францию», очевидно, на этом основании достойному папаше предоставлено право до конца дней подрывать устои той же Франции и работать на пользу иностранной державы и какой державы!

Еще более удивительно, что был также отпущен задержанный по тому же делу полковник Модрах, в прошлом один из главных германских агентов в среде русской эмиграции, а позднее энергичный член Союза советских патриотов.

Все же постепенно, хотя и слишком медленно, русская эмиграция очищается от изменников и провокаторов, от постыдного отсева людей, попавших в беженцы лишь по недоразумению. Будем надеяться, что в дальнейшем дело пойдет скорее!

«Россия» (Нью-Йорк), 31 марта 1948, № 3845, с. 3

Случай в ресторане

Одна из распространенных у старых эмигрантов привычек – и привычка мало-похвальная – это бранить молодежь. Стоит завести о ней речь в любом обществе, и непременно услышишь обвинения в том, что молодежь, родившаяся в изгнании или покинувшая Россию в раннем детстве, денационализована, аполитична, прониклась всеми отрицательными чертами западного мира – и многое другое в том же духе.

Тем более приятно нам, новым эмигрантам, при столкновении с этой молодежью убеждаться, что все подобные утверждения прямо противоположны истине, и что, наоборот, в своем подавляющем большинстве русская эмигрантская молодежь представляет собою удивительный и трогательный пример любви к потерянной родине и патриотизма, в его самом высоком и благородном смысле. Мы не можем смотреть на эту молодежь иначе, как на граждан будущей свободной России, которые вместе с ними будут в ней когда-нибудь восстанавливать нормальную жизнь – и она послужит тогда для нашей страны настоящим золотым фондом.

* * *

В одном из русских ресторанов сидели как-то ночью две отдельные компании. Одна состояла из молодых людей из старой эмиграции, пришедших главным образом потому, что в этом ресторане работал кельнером их товарищ. Другая, видимо, представляла собою несколько советских чиновников, проездом, Бог весть как оказавшихся в Париже и пожелавших посмотреть на эмигрантский ресторан. Можно понять их интерес: эмиграция была для них, наверное, миром чуждым и загадочным, на который интересно украдкой бросить взгляд.

Та и другая группа прилежно выпивали, и когда настроение советских гостей поднялось до известного градуса, они шумно затянули советскую песню. Слов ее мне, к сожалению, точно восстановить не удалось, но это было что-то вроде следующего:

…Наступали партизаны

Белой армии в обход.

О советских песнях когда-нибудь не мешало бы поговорить подробнее – вопрос этот довольно сложный. Мотив этой был скопирован с одной белогвардейской песни, как это вообще случается довольно часто. И не успели они допеть до конца, как из другого конца комнаты раздались на тот же мотив слова добровольческой песни. На этот раз могу привести точный текст ее начала:

Из Румынии походом

Шел Дроздовский славный полк[118].

Советские герои, увидев перед собой решительных противников, пытались продолжать. Однако, юноша, который, как мы уже упомянули, служит в ресторане, подавая им очередную бутылку, вполголоса сказал:

– Вы полегче… как бы чего не вышло… Мы ведь тут все монархисты…

Что, если для них это была единственная или одна из немногих встреч с эмиграцией? Мы знаем по опыту, как представляют себе в советской России белую эмиграцию: стойкими, твердыми бойцами против большевизма за восстановление монархии в России, ушедшими из родной страны под стягом двуглавого орла и под лозунгом «За Веру, Царя и Отечество», и сохранившими свои взгляды по сей день. И после описанной выше случайной встречи, ее советские участники смогут, слава Богу, лишь подтвердить, вернувшись домой, тот же взгляд. Думается притом, что в душе они будут думать о «белогвардейцах» не без уважения.

* * *

Так вот, эти скромные юноши, когда обстановка того потребовала, сумели поддержать честь эмиграции. Сумели в пустяке, но скажу по правде, убежден, что сумеют и в более важном. А сколько представителей старшего поколения эмиграции, ее элиты, культурной и чиновной, не смогли выдержать испытания! Сколько нашлось в эмиграции профессоров Бердяевых, совето-послушных митрополитов и генералов Постовских[119]! Сколько ходителей в Каноссу!

Нет, говоря откровенно, не молодежь недостойна эмиграция, а наоборот, старая эмиграция, пожалуй, не достойна иметь такую молодежь. Многим отцам очень бы не мешало взять пример с детей; а другие, которые всегда были верны долгу, могут смотреть на своих сыновей с удовлетворением, узнавая в них себя в молодые годы.

«Русский путь» (Париж), февраль 1948, № 11, с. 3

Интересный опыт

Нам представляется бесспорным, что точное выяснение преобладающих в русской эмиграции, в старой и новой, политических взглядов явилось бы крайне ценным и интересным, и потому мы не можем не приветствовать всякую делающуюся в этом направлении попытку, сколь бы несовершенной она ни была. Поэтому мы с интересом прочли в 43-м номере «Посева» (орган партии солидаристов) статистические данные, собранные на базе проведенной журналом анкеты среди читателей.

Несомненно, что читатели этого органа в массе являются членами партии солидаристов или сочувствующими ей. Прибавим еще, что статистика, собранная одной партией, не может иметь большого авторитета. Даже допуская, что она была проведена с безукоризненной объективностью, нет способа доказать это сомневающимся.

Такую статистику должна была бы собирать комиссия строго беспартийная, а еще лучше, состоящая из представителей различных партий, которые бы друг друга взаимно контролировали. Несомненно, ведь, что проводи ту же анкету монархический или социалистический орган – результаты были бы совсем иные, чем у «Посева».

В создавшемся положении полагаем, что материал, собранный «Посевом», может послужить лишь для сравнительной оценки настроений членов, так называемого Национально-Трудового союза (солидаристы), каковые вряд ли могут составлять больше 10 % эмиграции. Тем не менее, и эта статистика весьма любопытна.

Из общего числа читателей «Посева», ответивших на вопрос об их политических убеждениях, оказалось 7,8 % сторонников самодержавной монархии и 30,7 % сторонников монархии конституционной; 12,55 % – по характеристике журнала «непредрешенцы, которые не имеют ничего против монархии».

Согласно этой оценке, надо считать, что общее число монархистов разных оттенков среди солидаристов близко к 50 %. Нельзя этому не порадоваться, но тогда непонятно, почему и зачем все печатные органы НТС ведут резкую полемику с монархистами и борются против них с энергией, от коей без сомнения больше всего выигрывают большевики? Половина членов Национально-Трудового союза, могла бы и должна бы была добиться перемены подобного курса и сближения с монархическими группировками! Скажем от себя, что это был бы в то же время: наиболее нормальный путь: блок с социалистами для НТС явно невозможен, а монархисты представляют собою в русском зарубежье слишком серьезную ему, чтобы с ними можно было не считаться.

Пора бы массе солидаристов призвать к порядку небольшую кучку членов, которые – как мы ясно видим из приведенной статистики – от имени партии в целом, ведут политику несогласную с мнением ее широких слоев.

Весьма значительный интерес представляют и другие цифры, собранные «Посевом». Наибольший процент республиканцев падает, оказывается, на лиц в возрасте от 30 до 45 лет (57 %) и лиц, имеющих среднее образование (47,5 %). Пожилые люди из Советского Союза дают 38 % монархистов, среди молодежи оттуда; же – 32,4 %, среди молодежи, не жившей под советской властью, – 46,5 %. Лица с низшим образованием дают 42,7 % сторонников монархии, с высшим – 40 %.

Итак, если строить гипотезы по данной статистике, можно сказать следующее: за монархию среди русских стоят люди с низшим образованием (то есть подавляющее большинство русского народа, широкие массы крестьян и рабочих) и интеллигенция (мозг нации). За республику – люди, оторвавшиеся от народа и не поднявшиеся до интеллигенции, естественно, легче всего поддающиеся всякого рода пропаганде.

За монархию стоит большинство людей пожилого возраста, на опыте знающих, что такое монархия, и весьма высокий процент молодежи из старой и новой эмиграции – деятели завтрашнего, да уже и сегодняшнего дня. За республику – поколение, воспитание которого больше всего пострадало от революции, и которое не имеет опоры ни в отцах, ни в детях. Оно еще может действовать, но смены себе уже не найдет. Будущее и прошлое смыкаются на монархии: прошлое ей принадлежало и будущее за нею!

Если такова статистика среди читателей «Посева», то есть все основания думать, что по всей эмиграции она дала бы еще более отрадные для монархического движения результаты. Хорошо бы найти способ провести такого рода анкету действительно широко и действительно беспристрастно! Но и данные «Посева» нельзя расценивать иначе, как констатацию силы и мощи монархического движения, тем более ценную, что она исходит от его врагов и противников.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 27 ноября 1948 г, № 6, с. 7

Русская пресса во Франции

Нигде, пожалуй, русская эмиграция не находится в столь скверном моральном состоянии, как во Франции, где длительная и упорная работа темных сил по ее разложению привела, нельзя отрицать, к серьезным успехам. И если отделение от русской эмиграции советских патриотов и дало на краткий период известное оздоровление атмосферы, то те же самые закулисные силы с еще большей энергией вновь прилагают все усилия к деморализации и нейтрализации русских антибольшевистских кадров во Франции.

В дальнейшем мы осветим подробнее этот процесс, настоящую же статью посвятим специальному, немаловажному, вопросу о русской прессе во Франции.

Историю русской печати в послевоенное время можно разделить на три периода. В начале выходили только советские газеты «Русские новости» и «Советский патриот» (первая благополучно существует и поныне, вторая была закрыта по распоряжению французского правительства). Затем стал выходить «Свободный голос» С. П. Мельгунова. Это было большим событием в жизни русской эмиграции во Франции. Журнал с жадностью рвали из рук. С. П. Мельгунов, народный социалист по своим убеждениям, в тот момент занял умную и удачную позицию – широкого фронта против большевиков. И, несмотря на то, что журнал встречал массу препятствий на своем пути – от недостатка средств, до запрещений со стороны правительства и отказа типографий, под давлением большевиков, его печатать – он в течение нескольких месяцев достиг большой популярности. Однако, очень скоро журнал стал терять свое лицо и постепенно превратился в партийный орган даже не народных социалистов, а воинствующих меньшевиков. На страницах «Свободного голоса» запестрели статьи товарищей Далина[120] и Двинова[121], вызывавшие в широких массах эмиграции единодушное отвращение. Результаты сказались очень скоро – тираж упал, и Мельгунов, еще вчера казавшийся потенциальным возглавителем всей русской эмиграции во Франции, быстро превратился в вождя небольшой группы ультралевых интеллигентов. Мельгунов понял, видимо, свою ошибку и, порвав с Далиным и Двиновым, отступил направо вплоть до признания конституционной монархии и заговорил об объединении эмиграции в целом. Но момент был уже упущен. Посмотрим, как будет развиваться деятельность организуемых сейчас Мельгуновым «Союза борьбы за освобождение России» и журнала «Русский демократ». Не думаем, однако, чтобы они могли вернуть былую популярность «Свободного голоса», тем более, что за это время в жизни русской печати во Франции произошел ряд важных событий.

Первым из них явилось появление в свет газеты «Русская мысль», которую стал издавать В. А. Лазаревский, бывший сотрудник Мельгунова, воспользовавшийся его ошибками, лишившими «Свободный голос» завоеванного им положения. Создавшись в удобный момент при поддержке правой части эмиграции, «Русская мысль» теперь ведет на нее атаку, комбинированную с попыткой внутреннего ее разложения. Естественным ответом со стороны правых кругов эмиграции было бы создание сильной правой газеты, однако, до сих пор в этом направлении делались лишь разрозненные попытки, не увенчавшиеся-крупным успехом. Так, Национальной Русский центр, создавшийся в противовес организованному Лазаревским «Союзу Белого Креста», выпускает свою газету «Знамя», выходит и другая газета «Трибуна», под редакцией Н. В. Майера[122]. Но обе эти газеты не имеют четкой идеологии. Это обстоятельство, наряду с отсутствием средств, мешает им как следует развернуться.

Наибольшие надежды пробуждает начавшая недавно выходить под редакцией Е. А. Ефимовского[123] монархическая газета «Русский путь» под лозунгом «За Веру, Царя и Отечества». Однако, вышедшие до сих пор номера не во всем удовлетворяют читателей. Газета должна использовать следующие факторы: 1. Наличие сильного монархического движения среди русских в Германии; 2. Значительные группы монархически настроенных новых эмигрантов во Франции, голос которых давно уже хочется услышать; 3. Эмигрантская молодежь, состоящая главным образом из монархистов. Вместо этого, г. Ефимовский пытается опереться на старое поколение русской эмиграции во Франции, в большинстве своем во всем изверившееся и ни на что не способное. Будем надеяться, что редакция сумеет исправить свои ошибка и не допустит до срыва столь ценного начинания как издание во Франции, в центре Европы, русского монархического печатного органа.

«Наша страна», (Буэнос-Айрес), 25 декабря 1948 года, № 8, с. 8

Вечер новой эмиграции в Париже

По инициативе Объединения Новой эмиграции, 5-го февраля 1949 года в Париже, в зале Русского Музыкального Общества, состоялся первый во Франции вечер новых эмигрантов. Успех превзошел все ожидания. Зал, рассчитанный не более как на 200 человек, вмещал на этот раз около 500. Но всё шло согласно поговорке «В тесноте да не в обиде», и публика, состоявшая равно из старой и новой эмиграции, веселилась самым искренним и непринужденным образом.

Все выступления артистов – сплошь новых эмигрантов – были встречены бурными аплодисментами. Леонид Свиридов[124], блестяще выполнявший обязанности конферансье, прекрасно исполнил монолог «Скупого рыцаря», но особый эффект произвели на собравшихся прочитанные им два рассказа Зощенко, от которых весь зал буквально умирал от смеха. Хороши были и разнообразные танцы артистки балета Ирины Лебедевой – матросский, норвежский, казачок, – и пение Георгия Тамарина[125], особенно ария Сусанина из оперы «Жизнь за Царя», и декламация Ады Пальминой[126].

Но наиболее сильное впечатление на зал всё же произвела, несомненно, молодая певица Александра Елина, не только своим замечательным голосом – который по достоинству оценили присутствовавшие знатоки – но и неотразимым очарованием красоты и юности.

После окончания программы публика разбилась по разным залам, и в одном из них был хором исполнен ряд песен; можно было слышать, как песни старой России и белого движения, так и те, которые родились в России уже после революции – песни, впрочем, в большинстве по своему содержанию не имеющие ничего общего с большевизмом. Для каждого из нас песни вроде «Катюши» или «Сердца» дороги по связанным с ними воспоминаниям, и когда их звуки полились в воздухе, мы сердцем перенеслись снова в страну, где прошли наши лучшие годы. Как бы кошмарен ни был царящий в ней строй, мы в ней жили, работали, любили, оставили в ней друзей и родных, мы не можем без нежности думать о тех, кто когда-то делил наши страдания и кого теперь с нами нет, о русском народе, который эти песни создал и посейчас поет.

Надеемся, что наш вечер послужит для всех тех, кто этого еще не понимает, предметным уроком о том, что ненавидеть надо советский строй, a не людей, под ним родившихся, и поможет им понять, какой запас сил, талантов и энергии, какое желание служить русскому делу, хранятся в новой эмиграции, понять то, что бессмысленно и преступно пытаться преградить Новой эмиграции дорогу к участию в этом общем деле – деле спасения России.

«Часовой» (Брюссель), март 1949, № 283, с. 22

В Русском Париже

«Наша Страна» обмолвилась в одном из прошлых номеров, что расколы и раздоры, частые в среде наших правых группировок, не происходит среди левых. На этот раз жизнь спешит опровергнуть это мнение.

Русские солидаристы во Франции разделились на три враждебные группы. Одну из этих групп возглавляет бывший лидер русских солидаристов во Франции, А. П. Столыпин[127]. В другой главную роль играет некий Егулов, известный тем, что он с немалой ловкостью и успехом направлял всякого рода беспартийные благотворительные начинания на дело исключительной помощи членам своей партии. С точки зрения чисто партийной его деятельность, конечно, заслуживает похвал, и, наконец, в третью группу, возглавляемую Брантом, входят по преимуществу новые эмигранты. Передают, что в виде реакции на этот раскол, американский центр солидаристов объявил отдел своей партии во Франции распущенным.

* * *

Бывают неприятности и в среде социалистов. В последнем номере «Российского Демократа», под редакцией С. П. Мель гунова, мы находим любопытные сведения об общественной деятельности бывшего представителя в Париже социал-демократической партии и Лиги Керенского, ныне отбывшего в Нью-Йорк, писателя Р. Б. Гуля[128]. Оказывается, господин Гуль, выступив в журнале Мельгунова с обвинением некоего Гевлича в том, что он советский провокатор, в дальнейшем, когда возникло по этому поводу судебное дело, отказался от ответственности за свою статью и предоставил редактору расхлебывать кашу и платить штраф в 25.000 бельгийских франков. Не особенно красиво! Еще более странно, что в прошлом г. Гуль, как оказывается, был редактором сменовеховского органа в Берлине «Накануне»; издал в Москве, у большевиков, сам находясь уже в эмиграции, книгу «Белые по черному», с критикой белого движения; присвоил себе в своей книге «Тухачевский» несколько глав из воспоминаний писателя Н. А. Цурикова[129], т. е. совершил плагиат – литературное воровство. Кроме всего этого, г. Гуль оказывается, «задержал деньги редакции «Российского Демократа»». Так что, видимо, отступления г. Гуля от добрых нравов не ограничиваются сферой политики и литературы.

Весьма достойная личность представляла «Лигу Борьбы за Народную Свободу» в Европе! Оставляем ответственность за достоверность приведенных фактов на журнале «Российский Демократ», но скажем от себя, что С. П. Мельгунов – один из немногих социалистов, которые даже у их политических противников вызывают уважение своей личной честностью и благородством. Поэтому вряд ли есть основания сомневаться во всем том, что он пишет о своем же соратнике.

* * *

Прим. ред. Вл. Рудинский все-таки не очень прав. Наша политическая эмиграция не дробится, а консолидируется, – на что недавно указывала и парижская «Русская Мысль». В данный момент процесс этой консолидации привел к образованию четырех-пяти основных групп: социалистической, во главе с А. Керенским и Р. Абрамовичем[130]; буржуазно-демократической, во главе с С. Мельгуновым, и двух монархических группировок – Высшего Монархического Совета, стоящего на платформе народной монархии и «Монархического Объединения», которое о своей платформе молчит. Вне этих групп стоят солидаристы, которые не столько «раскалываются», сколько просто исчезают. Они полностью использовали «высокую конъюнктуру» зон Западной Германии и провалились. Из трех солидаристских изданий, два уже закрылись: «Эхо» в Германии и «Вехи» в Аргентине. Фонды солидаристов среди иностранцев упали приблизительно до нуля. Но очень вероятно создание аналогичной партии, которая соберет под знамена свои всё то, что просочилось в эмиграцию из кадров советского актива.

Остальные группировки, уже использовавшие все буквы русского алфавита – группировки чисто военные. Политического значения они не имеют и процесс их дробления будет идти всё дальше. Но к политическим партиям это, собственно, не имеет решительно никакого отношения.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 13 мая 1950 года, № 44, с. 5

К вопросу об объединении антибольшевистских организаций

Одной из наиболее очевидных, интересных и многообещающих задач, стоящих перед участниками антикоммунистического движения в момент, предшествующий началу новой мировой войны, является создание контакта и подготовка почвы для дружного сотрудничества между кругами, представляющими эмигрантские правительства различных стран, порабощенных большевизмом, равно как и между рядовыми беглецами из этих государств. Общность интересов всех народов, на родины которых опустился проклятый «железный занавес», бесспорна. И их дело явно много выиграло бы, если бы возглавители их сопротивления советскому игу, по понятным причинам находящиеся за рубежом, подали бы друг другу руки и начали бы действовать сообща.

Но в этом направлении русская эмиграция до сих пор не добилась почти никаких успехов. Кульминационный пункт был в данной области достигнут 28-го ноября 1947 года во время митинга в зале Ваграм в Париже, организованного французским сенатором Гюставом Готро[131] и русским общественным деятелем Никитой Васильевичем Майером, где совместно выступили представители русских, венгров, поляков, сербов, болгар и других народов. И то, какое значение подобному сотрудничеству наций в деле антибольшевизма придают коммунисты, какую опасность для себя они в нем видят, было тогда продемонстрировано с полной ясностью. Французская компартия подняла на ноги все свои силы, засыпала весь город листовками с протестами, бросила на площадь Этуаль и к залу Ваграм тысячи своих членов и сообщников. Правительство было вынуждено их разогнать (и это было поворотным пунктом, отметившим первый этап изменения отношения во Франции к коммунизму после вой ны); митинг, состоялся при полном зале, под охраной вооруженной полиции и воинских частей; связанные с ним события несколько дней заполняли французские газеты и были пространно освещены в иностранных.

К сожалению, затем это интересное начинание не было продолжено. Немалую роль здесь сыграла смерть сенатора Готро – одного из редких людей на Западе по своему пониманию русского вопроса – и ссора, возникшая среди различных русских группировок по вопросу о том, кто должен представлять Россию при переговорах с иностранцами.

Последний вопрос, конечно, имеет серьезное значение. Попробуем в нем по мере возможности разобраться. Отметим только сперва, что после упомянутого нами выступления мы редко слышим о какой-либо совместной акции различных антисоветских эмиграций, а когда слышим, это обычно оказывается какая-нибудь кампания, основанная на связях между русскими и иностранными соц. – демократами.

Во всех тех странах восточной Европы, которые явились теперь жертвой советской агрессии, существовали до вторжения большевиков законные правительства, в большинстве любимые народом и во всяком случае признаваемые всем миром. После захвата их стран, произведенного войсками СССР, эти правительства, или их преемники и связанные с ними круги, укрылись за границей, и здесь, естественно, являются центром, вокруг которого сосредотачиваются все национальные силы сопротивления, все лучшие элементы народа, каковым удалось спастись от большевистской тирании. К ним же, понятно, с надеждой обращены глаза внутренних антибольшевистских группировок в их странах, сейчас томящихся под властью всяких марионеточных правительств Паукер[132] или Энвер-Ходжей[133], представляющих собою лишь орудие в руках небезызвестного «отца народов».

Какого же рода были эти законные правительства, и кто является их наследником за рубежом. Логика неизбежно заставляет нас назвать короля Петра Второго Югославского, молодого царя Симеона Болгарского, короля Албании Ахмеда Зогу.

С этими коронованными вождями народов, покоренных силою, но не отказавшихся от своих законных прав на национальную суверенность и независимость, народов в большинстве отважных, гордых и упорных в борьбе, должны бы были говорить о наших общих задачах представители России. И, вероятно, их задача немало была бы облегчена теми чувствами любви и уважения к Российской Империи, великой защитнице интересов славянства и христианства на Балканах, которые издавна живут в сердцах наших южных братьев по крови и по вере. К царской России относятся чувства, о которых мы говорили выше, с ней имели всегда наиболее тесные отношения все перечисленные нами державы…

Те же сербские или болгарские социал-демократы, с которыми могут сноситься наши отечественные Абрамовичи, представляли собою у себя дома и продолжают представлять в теле своих национальных эмиграций – вредный и разрушительный элемент. Всё, что они обещают и подпишут, само собою, ни в какой мере не, сможет связывать ни короля Петра Югославского, ни того простого крестьянина, который сейчас поет в песнях о времени, «когда к нам вернется наш Пера», где-нибудь в горах или в лесу, где не слышит ухо титовских палачей. Жизненные элементы антибольшевистского движения юго-восточной Европы мы не можем подкупить левизной; она их только оттолкнет, в силу доводов разума и чувства.

Но может быть левые лозунги представляют большую доходчивость для иных стран, захваченных в лапы Сталина?

По поводу Венгрии адмирала Хорти[134] мы знаем, что она по ее конституции считалась монархией, хотя временно и не имела короля. Об ее будущей форме правления решать не наше дело – но трудно поверить, что после большевизма она будет очень лево настроена.

Польша была после Первой мировой войны формально республикой, а на деле большую и лучшую часть времени диктатурой. Мы могли бы, в силу ряда прискорбных исторических фактов, ждать от поляков вражды к России вообще и к царскому режиму в особенности. Для автора этой статьи было весьма приятной неожиданностью убедиться, что среди польских общественных деятелей есть люди с совершенно иным взглядом на вещи.

Из уст одного из таких людей, занимавшего в прошлом видный пост на службе своего государства, мне пришлось, когда, мы обсуждали будущее России и Польши, услышать слова: «Я хотел бы присутствовать в качестве представителя независимой Польши на коронации Великого Князя Владимира Кирилловича». Конечно, с творцами теории Междуморья и иже с ними нам не по пути – пусть с ними беседуют наши предатели России; но подобные течения, лишенные самого элементарного политического здравого смысла, если им дать волю, неизвестно как Россию, а Польшу во всяком случае до добра не доведут.

Ни сколько-нибудь значительной финской эмиграции, ни зарубежного финского правительства еще не существует. Республиканские правительства – далеко не левые – существовали в трех балтийских государствах, Эстонии, Латвии и Литве, и кроме того в Чехословакии. В Чехословакии правительство было обычно даже несколько левее здравого смысла… Но ее исторические интересы тесно связаны с существованием сильной России. Только такая Россия может защитить Чехословакию от угрозы захвата немцами, которая изуродовала историю ее маленького народа и висела над ним то как угроза, то как реальный гнет, в течение всего его существования. Можно поэтому ждать, что в чехословацких кругах рано или поздно появятся течения, которые будут желать видеть в России могучую империю, а не бессильную республику или membra disjecta[135] в виде десятка различных крохотных государств.

Что до трех балтийских республик, для них, вероятно, важен вопрос не столько о политической форме России, сколько об отношении России к их существованию. Монархия, которая бы им гарантировала независимость и поддержку против их западных соседей, их бы, вероятно, устроила лучше, чем республика, которая требовала бы их аннексии. А такие течения, как ни странно, среди наших русских республиканцев есть.

Русские монархисты с успехом могли бы вести работу по сближению русской эмиграции с эмиграциями других стран, захваченных большевиками. Их идеология для них была бы в этом деле не минусом, а плюсом.

И очень жаль, что до сих пор мы так часто оставляем это важное дело группе левых мошенников, которых не хотят слушать и которые бессильны в смысле какой-либо творческой деятельности. Сейчас было бы еще не поздно задуматься надо всем этим, но уже опасно терять время дальше.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 24 ноября 1951 года, № 97, с. 5

Настоящие люди

Я возвращался домой поздно вечером. На душе у меня было скверно. Вероятно, каждому, кому приходилось заниматься политической работой заграницей, знакомы подобные минуты. Ситуация, – часто довольно обычная, – кажется особенно трудной и безнадежной, в глаза кидаются одни неудачи, и испытываешь чувство, что все усилия бесполезны и напрасны. Прибавить к этому, мелкие неприятности эмигрантской жизни, которые почему-то всегда скапливаются все сразу и внезапно обрушиваются на плечи, словно многопудовый груз, – и вы будете иметь картину моего настроения в тот момент, когда я поворачивал ключ в замочной скважине своей комнаты.

Войдя внутрь, я заметил, что на столе что-то белеет. Открыв свет, я увидел большой пакет, плотно заклеенный и снабженный несколькими печатями. Как он мог попасть сюда, при запертой двери и закрытом окне? Но, взглянув на печати, я перестал удивляться. Я знаю, что для людей, которые ставят эти печати, закрытых дверей не бывает. С радостно забившимся сердцем я разорвал несколько слоев толстой, с трудом поддающейся бумаги, и на стол передо мной высыпалась груда разноцветных листков разнообразного формата. Я взял несколько из них.

Это были антибольшевистские прокламации, часть на русском языке, часть – на добром десятке других европейских и азиатских языков.

«Крестьяне, рабочие и казаки! Трудовые интеллигенты!..»

«Patrioti Romani! Fiecare din dumneavoastra poate sa contribue la liberarea tari…[136]

«Non c’è tempo da perdere…»[137]

«Our frst task is to turn the bayonets and sweep the gang of the red criminals of Kremlin…»[138]

«Kowet el rus el thauerein…»

Авторы листовок, которые, впрочем, составлены очень просто и по-деловому, безо всяких литературных ухищрений, знают, к кому они обращаются и к чему они зовут:

«Офицеры и солдаты советской армии! Военморы и летчики! Помните, что момент столкновения СССР с Америкой – это первый сигнал для начала русской национальной революции…»

«Моряки – всегда за свободу! Моряки! С Русскими Революционными Силами против коммунистического рабства и иностранных захватчиков!»

«Лучше умереть в борьбе за свободу России, чем за мировую коммунистическую гегемонию! Лучше умереть с оружием в руках, чем в застенках НКВД и за проволокой концлагерей!»

«Крестьяне, рабочие и казаки! Слушайте нас на волне 32.02 метра 9.369 килоциклов, между 21.20 и 22 часами по зимнему московскому времени 1-го, 10-го и 20-го числа каждого месяца…»

Они знают, что сказать своей аудитории. Здесь нет бездарного сюсюканья и пустой непредрешенческой болтовни.

«Русские люди! Знайте, что заграницей, в вольной стране, живет законный наследник Российского Престола, молодой Великий Князь Владимир Кириллович, правнук Царя-Освободителя. Великий Князь вместе со своими сподвижниками, не покладая рук работает на освобождение Родины от коммунистического крепостного права».

«Наша первая задача: Уничтожить засевшую в Кремле красную гадину! Наша вторая задала: Мощным сокрушающим ударом ликвидировать все шайки политических авантюристов от марксистов-меньшевиков и от разных самостийников до социал-предателей всех мастей, готовящих нашему народу иностранное и новое партийное рабство. Наша третья задача: предупредить каждую попытку иностранных захватчиков нашим всенародным громовым раскатом: «Стой! Куда прешь? Русские земли не для продажи!» «За Россию, мать братской федерации ее народов, свободную от коммунистов, помещиков и иностранных захватчиков»… «За Веру, Царя и Отечество!»

Знают они и что надо сказать иностранцам:

«Il popolo russo deve essere convinto che questa guerra verra condotta contro i suoi oppressori e non contro la Russia!»[139]

И на каждой листовке, гордо раскинув крылья, подымает свои две головы русский орел, словно довольный, что на этот раз он нашел себе гнездо на достойном его поле… Под ним стоят слова, указывающие на составителей обращения: РРС… Русские Революционные Силы…

* * *

Как распространяются эти листовки? Я думаю, что я не выдам секретов организации, ценность которой одной превышает, может быть, значение всех остальных эмигрантских партий и объединений вместе взятых, если дам на этот счет некоторые простые объяснения. Балканы и Восточная Европа, занятые ныне большевиками, более двадцати лет после революции были свободными землями, где нашли себе приют тысячи русских эмигрантов. Те из них, которые и тогда уже занимались не пустой болтовней и взаимными склоками, а активной антисоветской борьбой, установили повсюду прочные связи с местными антибольшевиками. Захватив эти страны, Советы сами себе подарили троянского коня. Существующая здесь везде оппозиция против Кремля охотно сотрудничает с русскими антикоммунистами.

По хорошо налаженной тайной дороге тысячи прокламаций и прочего нужного материала непрерывно текут из своих первоисточников в Польшу, Венгрию, Болгарию и оттуда дальше к самому сердцу страны – в Москву, в Ленинград… Это лишь один из путей; есть другие, и даже, более быстрые, но о них было бы неосторожно говорить.

Что до листовок на чужих языках, их распространение вещь относительно легкая. Удивительно только то, что все мы понимаем, как важна пропаганда среди иностранцев, и тем не менее так мало в этом отношении делаем! У РРС, однако, приемы иные, чем у ряда других партий; у них путь от слова до дела идет по прямой – кратчайшим расстоянием между двумя точками. Задумываешься и над другим: в эмиграции всегда так много людей, особенно среди молодежи, которые кричат: «Мы хотим дела, действия! Дайте нам работы, борьбы с ее опасностями и волнениями! Мы не хотим учиться, читать, слушать лекции, полемизировать, выполнять повседневные будничные обязанности партийной дисциплины!» Между тем, вот одна из организаций (есть и другие), которая ведет активную работу, действительно опасную работу. Тем, кто страдает жаждой деятельности, можно бы постучаться в ее двери. Они, полагаем, откроются не для всякого: но для тех, кто вправду покажет себя подходящим занять место среди составляющих ее людей дела, настоящих людей, партия без труда найдет тяжелую и связанную с большим риском работу – столько, сколько ему под-силу вынести.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 4 октября 1952 года, № 142, с. 5

День национальной России в Париже

22-го марта с. г., в зале Ваграм – одном из самых больших и шикарных в Париже – состоялось собрание, посвященное Национальной России.

О нем уже давно публиковалось в газетах, и я был в курсе его подготовки, так как меня пригласили на нем выступать. Однако, во мне жило сильное опасение, что придется иметь дело опять с одной из тех эмигрантских попыток всех объединить вокруг расплывчатых и недоговоренных лозунгов, которые делаются так часто и так безуспешно.

На этот раз меня ждала приятная неожиданность. Ораторов было несколько десятков и подобраны они были совершенно «беспартийным образом» – по правде говоря, довольно случайно. Были и молодые, и старые, представители разных общественных и военных организаций, журналисты, люди широко известные и неизвестные вовсе… Но их речи стихийно приняли характер монархической манифестации. Быстро выяснилось, что для всех них «национальная Россия» означает «царская Россия». Слово «монархия», которого по плану не полагалось произносить и которое распорядители просили избегать, чтобы не разжигать страсти, то и дело срывалось с уст выступавших, и каждый раз зал, полный до отказа – я еще никогда не видел столь многолюдного русского собрания в Париже – взрывался бурными аплодисментами. Их сила явно выигрывала от того, что, тоже вопреки обычному, около половины присутствовавших составляла молодежь. Виднелись скауты; витязи и сокола в своих формах, учащиеся Кадетского Корпуса в Версале, которые торжественно вынесли русские знамена, и стояли на страже около трибуны, и много молодежи, не состоящей ни в каких организациях.

Наибольший успех выпал на долю нового эмигранта Покровского[140], радикальнее всех поставившего точки над «и», и сказавшего, что русский народ хочет Царя и никогда не согласится ни на что иное. Другой новый эмигрант, армянский журналист, твердо заявил, что и армянский и грузинский народы при свободном голосовании выскажутся за единство с Россией и за монархию. Выступление автора этих строк – в монархизме которого читатели «Нашей Страны» вряд ли могут сомневаться – показалось бледным и нерешительным среди высказываний этих и нескольких других новых эмигрантов.

Что до старой эмиграции, она на этот раз говорила, как ей должно, ничего не замазывала и не приглушала: архиепископ Иоанн, генерал Тихменев[141], генерал фон Лампе[142], В. К. Абданк-Коссовский[143], и другие мужественно выражали мнение, что крах Монархии был страшным ударом для России, и что лишь ее восстановление сможет принести нашему народу лучшее будущее.

Я унес с этого собрания две радостных мысли. Какой бы острый характер ни принимали расхождения между новой и старой эмиграцией, они могут забываться на время – может быть, могли бы забыться навсегда? – в те минуты, когда все русские души сливаются в чувстве патриотизма и верности Престолу. Но это и единственное, что может победить противоречия и конфликты и здесь и в будущем, в России… Другое: разрушительная работа левых, притупляющее влияние повседневной тяжелой жизни, всё же не очень глубоко повлияли на парижскую эмиграцию. Иначе такой великолепный и стихийный порыв монархических чувств, свидетелем какого мне пришлось быть, стал бы невозможным.

Он, однако, имел место и внес бодрящую струю свежего воздуха в мелкие политические дрязги и каждодневную суету. Будем надеяться, что, когда наступят для нашей Родины решающие переломные дни, каждый, эмигрант встряхнется и, забыв об ошибках и сомнениях, будет вести себя, как русский монархист – так, как вела себя парижская эмиграция, собравшаяся 22-го марта 1953 года в зале Ваграм.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 4 апреля 1953, № 168, с. 2

Два Парижа

Как это часто бывает с важными событиями, смерть Ивана Лукьяновича[144] разделила русский Париж на два лагеря. Большинство эмиграции, независимо от политических взглядов, оказалось способно понять насколько это серьезное несчастье для всех русских в целом. В воскресенье 3-го мая в церкви на Дарю была отслужена панихида при большом наплыве народа. Присутствовали сотрудники «Нашей Страны» и видные монархисты, но также и множество людей, которые только и знали Солоневича, как публициста. Многие из них, и старики, и молодежь, казались глубоко потрясенными, как бывает при потере близкого человека. После панихиды священник сказал краткое слово, главный смысл которого был таков: «Иван Лукьянович всю свою жизнь, а особенно последние годы отдавал силы борьбе за Россию; все мы должны теперь продолжать его дело».

Еще прежде панихиды скорбь о смерти Ивана Лукьяновича была выражена на ряде монархических собраний. Так это было на собрании Имперского Союза, где на долю автора этих строк выпала тягостная обязанность сообщить роковую новость, и на большом собрании Союза Народных Конституционных Монархистов под председательством Е. А. Ефимовского. Там и тут все присутствовавшие встав, в благоговейном молчании, помолились за душу усопшего и с энтузиазмом встретили предложение поддержать всеми силами «Нашу Страну», как наилучший способ почтить его память. Эти чувства не ограничились только русскими: на собрании Интернационального Монархического Кружка его председатель граф де Сессваль[145], выразил мне, как сотруднику Ивана Лукьяновича, соболезнование от лица французских монархистов. «Мы понимаем, – сказал он, – что потеря Солоневича для русского монархического движения столь же тяжела, как потеря Морраса[146] для французского».

На фоне этих чувств удивление публики вызвала заметка о смерти Ивана Лукьяновича, опубликованная в «Русской Мысли», которую даже и идейные его противники находят неприличной. Заметка помещена в отделе «На злобу дня» и подписана «Граф Нулин». Это несколько странно для некролога, как и то, что не указываются точно ни причина смерти, ни возраст покойного (которые узнать было чрезвычайно легко). Но что поражает, это общий ернический тон, которым она написана, особенно странно звучащий над открытой могилой.

Что сказать на замечания вроде таких: «Напористостью и хлесткостью он скрывал пробелы в своих знаниях»? Ведь не только тем, кто как я имел опыт долгого сотрудничества и переписки с Иваном Лукьяновичем, но всем, кто читал его статьи, не может не быть ясным, что Иван Лукьянович был русским интеллигентом в самом высоком значении, т. е. стоял на том уровне культуры, какого в мире достигают не многие. Его познания были огромны не только в таких областях, как русская и иностранная история и литература, но и во многих других, иногда самых неожиданных. Трудно представить себе, какое количество книг Иван Лукьянович должен был прочесть на тех четырех-пяти живых и мертвых языках, которыми он владел! Скрывать «пробелы» ему бы и в голову не пришло: и печатно и в письмах он, если речь заходила о незнакомом ему вопросе (всегда узкоспециальном – всё на свете никому знать невозможно) прямолинейно бросал: «Об этом я не имею представления». Сочетание глубокой эрудиции и большого таланта, которое было характерно для Ивана Лукьяновича, необычайно редко.

Но уж, вероятно, не только «Граф Нулин», но и все вместе взятые сотрудники газеты, которую Иван Лукьянович называл «телячьим» органом, не имеют представления и о четверти тех вещей, о каких Солоневич думал, говорил и писал. Не будем приводить других цитат из заметки, старающейся изобразить И. Л. Солоневича вульгарным скандалистом и шумливым хулиганом.

Мы сказали довольно, чтобы показать второй лик Парижа, хихикающий и злорадствующий по поводу кончины великого русского патриота и лучшего из русских журналистов, забывающий в своем торжестве даже об элементарных правилах приличия.

Мы бы не обратили, может быть, внимания на эту непристойную выходку, если бы не неожиданный факт, какому нельзя не порадоваться: один за другим знакомые и даже незнакомые люди обращаются к нам с просьбой передать Редакции «Нашей Страны» их возмущение при виде такого некролога. Считаем своим долгом выполнить их просьбу.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 6 июня 1953 года, № 177, с. 2

Политическая жизнь в Париже

Конец весны и начало лета прошли в Париже под знаком заметного оживления в русской эмиграции, в том числе и в рядах монархистов. Это началось с собрания 22-го марта, которое, вопреки всем намерениям устроителей, переросло во внушительную монархическую демонстрацию. Целый ряд закрытых, но иногда довольно многолюдных собраний, последовавших за ним (имеем ввиду собрания Имперского Союза и Союза Конституционных Монархистов) ясно показали, что эмигрантские массы определенно видят необходимость создания большой и сильной монархической организации. Жаль, что до сих пор никто не занялся всерьез осуществлением этого пожелания, идущего снизу, и что, в частности, наиболее способный к такой работе человек Е. А. Ефимовский, по неизвестным причинам несколько раз откладывал созыв организационного собрания для создания задуманного им «Союза Народных Монархистов».

К сожалению, не меньшую, – если не большую, – активность проявляют и враждебные русской монархической идее политические группировки. На первом месте среди них стоят солидаристы. Эти последние придумали довольно ловкий маневр для захвата в свои руки в первую очередь эмигрантской молодежи и взялись за его проведение в жизнь, с энергией поистине достойной лучшего применения. Для этой цели была устроена «Устная газета молодежи», то есть серия докладов на различные темы, проводимых приблизительно раз в месяц. Официально во главе был поставлен некто А. Д. Шмеман[147], не состоящий открыто в НТС и считаемый в Париже (весьма ошибочно) за человека правых взглядов. «Устная газета» рекламировалась повсюду при активной поддержке «Русской Мысли», как совершенно аполитичное и беспартийное начинание, с единственным устремлением к борьбе с большевизмом. На практике, однако, докладчиками выступали почти исключительно солидаристы (например, г. г. Сибиряков, Хотиев, Седов) и вели решительную пропаганду против монархии и за солидаризм, сопровождая ее раздачей солидаристских листовок. Можно с удовлетворением отметить, что призывы вступать в НТС не встретили сочувствия у молодежи. Если на первом собрании ее было довольно много, на втором из общего числа присутствовавших человек в пятьдесят, ее насчитывалось не более десяти. Третье же, последнее собрание носило ярко выраженный характер закрытого партийного совещания, хотя вход и был свободным и бесплатным: присутствовали в порядке партийной дисциплины члены НТС и несколько человек любопытных, по преимуществу монархистов. Эффект первых двух собраний был чрезвычайно ослаблен успешными выступлениями в прениях монархистов с опровержением клеветы солидарис тов на русскую монархию. Короткие выступления Станюковича[148], Меликьяна, Покровского и автора этих строк настолько заметно срывали вербовку солидаристских кадров, что НТС в дальнейшем перешел к новой тактике и перестал допускать на докладах какие бы то ни было прения.

Однако, наскок нацмальчиков на молодежь был полезен тем, что разбудил от спячки монархистов и ясно показал им необходимость отповеди этим достойным конкурентам фашистов и коммунистов. Результатом этого пробуждения явилось устройство 31-го мая собрания, имевшего целью разоблачить перед общественным мнением солидаризм, рассказать о работе монархистов и объяснить значение монархической идеи. Собрание было проведено совместно Имперским Союзом, Союзом Конституционных Монархистов и Русскими Революционными Силами, под председательством профессора А. К. Витта[149]. В докладах Рудинского и Покровского были обрисованы тактические приемы и действительные цели партии солидаристов, о которых она сама говорить избегала. Публике, целиком заполнившей зал, были розданы листовки Русских Революционных Сил и Союза Конституционных Монархистов, а также русские антикоммунистические газеты и журналы. Интересное сообщение было сделано в ходе прений М. Ф. Донской[150], рассказавшей о той системе насилия и террора, которую солидаристы проводили в течение долгого времени в лагерях для перемещенных лиц в Италии, где им удалось захватить власть. Невольно напрашивалась мысль о том, чего надо ждать в России, если НТС удастся когда-нибудь прийти к кормилу правления там! Профессор Витт, по просьбе монархических организаций обещал сделать ближайшей осенью доклад с подробным анализом философской системы солидаризма и всех заключенных в ней абсурдов и нелепостей.

Зал с большим интересом встретил информацию о работе РРС за железным занавесом, сопровождавшуюся демонстрацией документов и фотографий и оглашением некоторых внутренних бюллетеней организации. Особый энтузиазм вызвали выступления представителей французских и сербских монархистов с выражением их сочувствия и солидарности в отношении нашего дела, и речь армянского журналиста Меликьяна о единстве интересов русского и армянского народов, и о верности армян русскому царю. Зато солидаристы, выступившие с протестами и возражениями, потерпели полное фиаско. В отличие от практикуемых их собственной партией приемов, им дали полную возможность говорить, но их тон, личные нападки на ораторов и брань по адресу монархистов вообще вызвали такое возмущение публики, что председатель принужден был многократно призывать собравшихся к порядку.

Надо также отметить доклад, сделанный 15-го июня Н. Ф. Сигидой[151] о церковных вопросах. Докладчик подробно остановился на существовании в среде левой части русского духовенства в Париже тайного братства и эзотерического неправославного учения о четвертой Ипостаси. Следует сказать, что слух о существовании этой секты никогда не прекращался в Париже, но приведенный Н. Ф. Сигидой документальный и фактический материал, видимо, окончательно доказывает ее реальное существование. Укажем, что по этому поводу не было сделано никаких опровержений, хотя обвинения, брошенные докладчиком некоторым важным лицам церковного мира, поистине ужасны.

Обо всем том, что мы рассказываем сейчас, тщетно было бы искать сведений в «Русской Мысли». Она предпочитает молчать. А когда молчать нельзя, как это было после собрания 22-го марта, газета бросает яростные, но туманные угрозы по адресу «неизвестно откуда взявшихся демагогов» из «новой эмиграции» (почему-то в кавычках!). В газете не были названы имена, но мы не видим необходимости в подобной скромности. Демагоги, которых она имеет ввиду, называются Александр Покровский и Владимир Рудинский. Мы понимаем, что редакция «Русской Мысли» не любит речей о монархии, особенно, когда это не воспоминания о невозвратном прошлом, а призыв к восстановлению монархии в будущем, да еще исходящий от новых эмигрантов, родившихся после революции. Но обратим ее внимание на следующий факт: хорошо или плохо было то, что говорил в зале Ваграм Покровский, ему аплодировали полторы тысячи человек. Если он не прав, то, видимо, с ним заблуждается и большинство эмиграции. Это напоминает известный анекдот: вся рота шагала не в ногу, только господин поручик в ногу. Вдобавок, «Русская Мысль» принуждена сделать легкое отеческое внушение таким лицам, как архиепископ Иоанн, генерал Тихменев и генерал фон Лампе за то, что они не отмежевались, своевременно от монархических чувств, выражаемых новыми эмигрантами. Право, если мы и провинились, то в хорошем обществе. Но кто дал право «Русской Мысли» ставить в угол и распекать наиболее почтенных и заслуженных людей из старой эмиграции, которых все знают и уважают?

«Русская Мысль» утверждала по тому же поводу, что «пытаются использовать монархическую идею, как таран, чтобы разбить объединение эмиграции». Да, это таран страшной силы. Он в конце концов раздавит всех, кто имеет глупость против него идти. Но как монархическая идея может разбить единство эмиграции? Не ясно ли всем, кроме ослепленных фанатиков, что только вокруг этой идеи и возможно объединение эмиграции? Можно ли сейчас не видеть, не понимать, что все союзы и объединения, в основе которых не лежит монархизм, смешны и бесполезны.

Не довольно ли поглядеть на секцию Мельгунова, которой не могут помочь никакие доллары, ибо за ее левой фразеологией не хочет идти решительно никто? А между прочим, в России у господ социалистов дело пойдет еще хуже.

Всякие существуют в Париже организации. В том числе и совершенно нелепые. Знают ли читатели, что здесь издается газета «Казачье единство», ратующая за независимую Казакию и за истребление москалей или, как они их иногда для разнообразия именуют, русаков: «Враг у нас один ведь – русаки, Рассея»? Полно, так ли, господа хорошие? Не больше ли у вас врагов? Последний номер этой бредовой газетенки мне передал мой коллега, армянский журналист Меликьян, посетивший случайно их собрание. То, что он там услышал, произвело на него столь сильное впечатление, что он попросил и не без труда добился слова, после чего напомнил присутствовавшим, которых было человек двадцать, что казаки были в Царской России самыми вольными и свободными людьми, материально жили лучше, чем крестьяне коренной России и являлись опорой центральной власти против всех внешних и внутренних врагов, в том числе и против русских революционеров, будь они родом хотя бы из Москвы или Петербурга. Его речь против каких бы то ни было самостийных тенденций и его напоминание о том, что Российская Империя является собственностью не одних русских, а 120 народностей ее населяющих, собственностью, за сохранение которой они все вместе будут бороться, произвели такое сильное впечатление на немногочисленную аудиторию, что она была покрыта аплодисментами к полному конфузу президиума. Действительно, как-то неудобно было бы зачислить Вартана Яковлевича Меликьяна, сотрудника армянской газеты «Гайястан», который по-русски говорит хотя и очень ярко и убедительно, но с явным кавказским акцентом, в число «москалей». А знанию нынешней советской действительности и народных настроений учить его не приходится: он их изучал в концлагерях и тюрьмах, где сидел не за сепаратизм, а за русский монархизм. Он сам со смехом говорит о том, что должен казаков, не знающих иного языка, кроме русского, учить русской имперской идее. Впрочем, вожди казакийцев, видимо, пытаются создать особый «казачий» язык. Пока это не идет дальше, чем употребление в их газете (в стихах их горе-литератора Петра Крюкова[152]) таких выражений, как «не», вместо «нет», «хто», вместо «кто», или «што», вместо «что». Тот же Крюков доказывает в своих статьях, что обращение по имени и отчеству есть позорная, рабская, а главное, «рассейская» привычка и казаки должны ее оставить. Посмотрим, что они вместо этого придумают.

Впрочем, само собою ясно, что говорить о сторонниках «Казакии» всерьез было бы смешно. Лучшее доказательство тому – активное участие казаков во всех национальных русских организациях, в том числе и в монархических. Казаки играют видную роль в Русских Революционных Силах, в Имперском Союзе, в Союзе Конституционных Монархистов. Курьезным образом, на монархическом собрании 31-го мая из четырех основных докладчиков – трое были казаки (М. Е. Сменов[153], А. И. Тульцев[154], А. С. Покровский).

Одним из важнейших препятствий к развертыванию в Париже активной монархической работы является отсутствие здесь русской монархической газеты, но можно надеяться, что такая газета, в конце концов, здесь возникнет, ибо в ней есть крайняя нужда.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 19 сентября 1953 года, № 192, с. 6–7

Поворот

«Редакция журнала “Российский Демократ” просит Вас присутствовать на Собрании Координационного Центра Антикоммунистической Борьбы». Таков был текст пригласительных билетов. В газете же сообщалось, что первым из ораторов выступит Керенский.

В эмигрантской публике глухое брожение. Организованные монархисты приняли решение не устраивать никакого скандала, никакой обструкции. Но их меньшинство, а неорганизованные – и еще больше не монархисты, а то, что в широком смысле именуется «правые», готовят помидоры и яйца, чтобы забросать Керенского.

Наступает 7-е ноября. Зал полон – и большинство в нем либо те, кто пришел срывать собрание, либо просто любопытные. Но Керенского нет. Он не приехал – и тем оказал организаторам незаменимую услугу.

Враждебность публики могла бы теперь направиться против идеи. Но где она, левая идея? С эстрады несутся воспоминания о великой России и ее славных традициях (в речи А. Михайловского[155]) и горячие призывы сохранить единство нашей общей родины из уст представителей национальных меньшинств.

Особенно бурные аплодисменты вызвали представитель армян Сааруни, сказавший, что сейчас надо всем вместе бороться против большевизма, а после его уничтожения «представители всех народов России сядут за один стол и нормальными головами обсудят и решат все важные для них вопросы», и представитель калмыков Уланов[156], заявивший, что калмыкам Россия дала мир и высшую культуру и они никогда не стремились от нее отделяться.

Наименьшую симпатию зала встретил солидарист Поремский[157]. Когда он начал словами «я солидарист», кто-то из публики ему крикнул: «И не стыдно признаться?» Когда он стал говорить об «открывающихся ныне возможностях», ему со смехом подсказывали: «Получили доллары?» Он не нашел лучшего ответа, как сознаться: «Да, доллары тоже».

Успеху выступлений сильно содействовали проникшие на собрание украинские сепаратисты, от времени до времени пытавшиеся свистать и кричать с места. Именно они толкали национально и патриотически настроенный зал на аплодисменты ораторам.

Но эти аплодисменты относились не к личностям выступавших, а к выраженным ими мыслям. Призывы, к сохранению единства России всегда находят поддержку со стороны эмиграции, и монархистов – в первую очередь. Однако, попробуйте заговорить о республике, социализме, диктатуре партии солидаристов – и вы увидите совсем иную реакцию…

* * *

Это не голословно. 15 ноября в зале Иена состоялось собрание, посвященное дню непримиримости, еще более многолюдное, чем собрание КЦАБ-а.

Здесь эмиграция явно проявила еще более высокую сознательность. Тягучие непредрешенческие речи, еще недавно бывшие в моде, не вызывали у присутствовавших никакого энтузиазма. Когда же на трибуну поднялся представитель монархистов, маститый политический деятель Е. А. Ефимовский, его встретили аплодисментами, много раз возобновлявшимися пока он говорил, рисуя картину будущей России, которая ничем иным как монархией быть не может, и перешли в совершенную овацию, когда он закончил свою речь.

Второй взрыв не менее бурного восторга разразился, когда от имени эмигрантской молодежи ее представительница, Н. Д. Хвостова сказала, что идеал этой молодежи – «Российская Христианская Империя».

И тут, как и 7-го ноября, аплодировали не людям, а идеям.

Сейчас можно с уверенностью сказать: время непредрешенчества прошло. Наступает пора великой борьбы и, инстинктивно чувствуя это, эмиграция прочно схватывается за единственную идеологию, могущую быть противопоставленной большевизму – монархическую.

Еще шныряют, как охваченные горячим паром паразиты, везде, а особенно среди молодежи, юркие и ничтожные людишки, твердящие истомно и остервенело: «Только не монархия! Только не называйте имени Великого Князя Владимира Кирилловича! Это вредно, ненужно. Будем говорить о национальной России… ладно… но только не монархия!»

Не будем обращать на них внимания. Их игра проиграна.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 5 декабря 1953 года, № 203, с. 6

Письмо из Парижа

Мне хочется рассказать об одном событии не потому, чтобы оно представляло важность само по себе, но потому что оно, как мне кажется, может навести на некоторые любопытные мысли и выводы. Я говорю о собрании, устроенном солидаристами первого июля этого года в Париже, в заде Ласказ, на котором один из их ответственных работников, Р. Н. Редлих[158], должен был прочесть доклад «Об идейных основах солидаризма». Будучи противником этих самых солидаристических «основ», я пошел туда с намерением выслушать их изложение. С такою же целью, наверное, пришли и многие другие, и, хотя кроме того присутствовал в порядке партнагрузки весь солидаристический кадр Парижа, зал был наполовину пуст, т. е. было более пятидесяти человек.

Оратор говорил неплохо, но содержание его речи вызвало некоторое недоумение публики. Он начал с рассуждений о Христе и христианстве, причем осталось как-то неясно, то ли солидаристы являются единственными настоящими христианами, то ли вся идеология солидаристов построена на Евангелии; внезапным скачком перешел к Власовскому движению, будто бы целиком организованному солидаристами, а остаток доклада посвятил описанию героической работы солидаристов в СССР и инцидентам Трушнович[159] -Хохлов[160]. Всё это было до нельзя туманно и водянисто. Почему? Не в том, конечно, дело, чтобы докладчик не умел говорить ясно; он этого не хотел.

Но самое интересное началось после перерыва. Один за другим из публики выходили люди и подвергали солидаризм вообще и слова г. Редлиха, в частности, такой критике, от которой все построения НТС рассыпались как карточный домик. И это были – что весьма важно – люди ничего между собою не имеющие общего, с совсем разными взглядами и иногда не в ладах между собою. Если меня и некоторых других можно объединить названием «правые», то, например, нового эмигранта, художника М. С. Шабле этим словом нельзя назвать. И, однако, его выступление против эстетической концепции солидаристов было очень ценным. В самом деле, пора бы всерьез поговорить о возможности при их режиме свободного творчества и о том, что стало бы при их власти с художниками и писателями.

Главная особенность прений, какую нельзя было не заметить, было та, что солидаристам был задан ряд вопросов, на которые они даже не пытались отвечать. Их спрашивали: почему они уверены, что русский народ желает диктатуры и власти единой партии, а не царя и свободы партий? Что такое по пониманию солидаристов ведущий слой и приусадебные участки? Совместим ли их строй со свободой личности и возможен ли он без террора? И многое другое.

Почему господа из НТС ни на один из этих пунктов не ответили? Это просто. Дело в том, что их доктрина такова, что публике нельзя ее целиком показать. Она оттолкнула бы всех честных людей. Надо скрывать ее жестокий и циничный характер. И потому перед массами отделываются общими, двусмысленными словами. Однако, отделаться не всегда можно.

Насколько сильнее мы, монархисты! Нам нечего скрывать. Мы обо всем перед любой аудиторией можем говорить прямо. Даже наши споры, принципиальные и тактические, мы обсуждаем в печати и на трибуне, не боясь возражений. И я никогда не видел, чтобы монархическое собрание кончалось таким позорным фиаско, как это собрание солидаристов, бывшее одной из немногих их попыток открытого выступления в Париже. Аплодисменты, сперва редкие, потом всё растущие, и под конец бурные, какими встречены были выступления монархических ораторов должны были звучать в ушах партийцев от НТС похоронным звоном.

Дадим им хороший совет: не делайте открытых собраний, господа, ограничивайтесь закрытыми, для членов партии. Или, если уж хотите делать, не допускайте прений. Впрочем, мы то от души вас будем просить, наоборот, делать такие собрания почаще: от них нам столько же пользы, как вам – вреда.

Там, где нет свободы слова и свободы мысли, где партия обманывает массы, а партийная головка – рядовых партийцев, где много есть такого, что надо прятать от дневного света, – не может быть силы. Она могла бы быть лишь при условии захвата власти. Но мы еще живем в свободном мире. Господин Редлих в своем докладе едко критиковал буржуазную демократию; скажем, однако, прямо: она лучше, чем тоталитарная диктатура. При ней мы имеем в борьбе с солидаристами все преимущества.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 7 августа 1954 года, № 238, с. 3

Французский Азеф[161]

Когда смотришь на физиономию журналиста Баранэса, героя грандиозного скандала, взволновавшего всю Францию, прежде всего кидается в глаза безволие. Удивительно? Нет, это не вызывает удивления. Много показывает, что в последнее время в работе большевистских контрразведок главную роль играют не люди со стальными нервами и крепкими убеждениями, а именно слабые люди, трусы, запутавшиеся в сетях советского шпионажа, или шкурники, не устоявшие перед соблазном больших денег. Не только расплывчатые контуры преждевременно обрюзгшего лица, не только растерянность, ясно отражающаяся в них на снимках, сделанных после его ареста, говорят о характере этого сотрудника газеты «Либерасьон» и бывшего торговца коврами, оказавшегося двойным агентом, работавшим одновременно для СССР и для французской полиции. Еще красноречивее его поведение. Узнав, что его подозревают, он бежит ночью к депутату парламента Андрэ Гюгу, с просьбой его укрыть, обнаруженный жандармами, из имения Гюга, куда тот его увез, спасается ночью к его друзьям, потом пытается скрыться в одном монастыре и, при появлении там полиции, сам признается, кто он такой. Поведение человека, совершенно потерявшего голову от страха, не знающего, что делать, куда бежать…

Но если Андрэ Баранэс был шпионом, серьезность темной истории, разыгравшейся вокруг него, состоит в том, что в ней замешаны куда более крупные лица. На страницах французских газет и журналов мелькают то интеллигентные черты Роже Вибо[162], то напряженная улыбка Жана Монса[163], то ладная фигура комиссара Жана Дида[164], с которого всё началось, то довольно отталкивающие, если правду сказать, профили господ Тюрпэна и Лабрюса[165]. И на всё это падает тень двух зданий… Мне часто случалось проходить по широкому проспекту Латур-Мобур, где летом шумит листва окаймляющих его деревьев, и отдельные пешеходы теряются в длинной перспективе, замкнутой неуклюжими зданиями и длинными серыми стенами. За одной из этих стел, низкой и ветхой, скрывается целая гроздь военных учреждений, о них говорит надпись у входа. В их числе находится и «Постоянный Секретариат Национальной Обороны». Другой дом расположен на узкой и извилистом рю де Соссэ, как бы притаившейся возле шумного, всегда оживленного бульвара Фобур Сент-Онорэ. Множество этажей, длинные лестницы… десятки бюро окаймляют унылые однообразные коридоры. Чиновники, работающие здесь, старые и молодые, худощавые и плотные, как будто те же, что в любом французском учреждении: вежливые, одновременно деловитые и живые. Разве лишь по проницательному взгляду, общему им всем, вы отличите, что это – элита французской политической полиции. Если вы сюда вошли, по своей воле или по неволе, вы – в обиталище Сюртэ Женераль, которое ничем не уступит знаменитому во всем мире Интеллиженс Сервис. С момента, когда здесь, в отделе Территориальной Безопасности, его начальник, Вибо, склонился над пачкой бумаг, полученных через комиссара Дида, разоблачение советской провокации, угнездившейся где-то на самых верхах правительственных органов, стало неотвратимым. И оно развернулось с неумолимой быстротой…

Коммунистическая партия в течение многих месяцев получала сведения о самых секретных военных планах Франции. Сведения Генерального Штаба о положении в Индокитае, схема защиты в случае нападения с востока… События в Дьеп-Бьен-Фу, не могли ли они разыграться совершенно иначе? Сколько труда и денег потребует ликвидация возникающей из-за предательства опасности для страны?.. Откуда эти сведения шли? Анализ бумаг показал, что их могли давать только два человека: государственный секретарь Сегала или секретарь комитета национальной обороны Монс. Получив от них заметки по этим вопросам, служащие «Сюрте» методически, упорно, внимательно сравнивали их с данными бывшими в руках у коммунистов, пока не установили, что в основе лежат заметки Монса, а не Сегала. Допрос Монса заставляет искать виновных среди его помощников. Двое из них, Тюрпэп, и Лабрюс признаются, первый – после долгих часов допроса, второй – через четверть часа. Они передавали секретные материалы Баранэсу.

Монса, его небрежность приводит к отставке с перспективой суда. Тюрпэн и Лабрюс арестованы. Баранэс сбежал. Но он выиграл всего лишь несколько дней свободы, проведенных под страшным гнетом развертывающегося преследования, доводившим его до мысли о самоубийстве. Приведенный в кабинет Вибо, раздавленный, отчаявшийся, он говорит, что готов во всем признаться.

Но здесь загадка, вместо того, чтобы разрешиться, делается еще запутанней. Баранэс сообщил сведения компартии, и в то же время, через комиссара Дида, полиции. Зачем? Из-за денег только? Нет, – говорит он (и для чего ему, собственно врать?). Он их давал с целью спровоцировать полицию на какие-либо ложные шаги, вызвать недоверие в среде правительственных учреждений, обвинения в прессе, с целью подрыва престижа властей, словом, с теми разрушительными целями, какие коммунисты по всему миру ставят выше всего. Полиция оказалась слишком хитра для него, оказалась искуснее, чем, по расчетам большевиков, должна была быть.

Он перечисляет видных членов партии, которым передавал узнанные им секреты: Эрве, Жуэнвиль[166], Вальдек Роше[167], Жак Дюкло[168]… Но, пожалуй, самая красочная фигура среди них, это маркиз Эмманюэль д-Астье де ла Вижери[169], один из руководителей организации «Борьба за мир», редактор газеты «Либерасьон», «красный маркиз», свидетель против Кравченко во время процесса, женатый на Любови Красиной, дочери первого советского посла[170] в Париже, депутат парламента от департамента Иль-э-Вилэн. По странному снобизму, коммунисты явно гордятся иметь в своих рядах титулованного дворянина.

Что за жуть! – может сказать иной читатель, просмотрев эту заметку. После кампании МакКарти[171], после бегства Иона[172], после разоблачений Петрова[173], после провокации у солидаристов… какой же полиции, какому государству, какой организации можно еще верить? Но в отношении Франции дело «Комитета Национальной Обороны» отнюдь не вызывает у нас пессимизма. Наоборот. Из него ясно, что теперь правительство видит коммунистическую опасность и готово с ней бороться; видно и то, что французская полиция вполне компетентна для отпора компартии, при условии, чтобы ей было поручено сверху действовать решительно. Страшно было время, когда во Франции коммунисты мирным путем инфильтрировались на правительственные посты, в армию, в полицию, когда, говоря с чиновником или офицером, нельзя было знать, не является ли он открытым или тайным членом компартии. Но это время прошло!

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 28 октября 1954 года, № 250, с. 5

Легкость в мыслях

В Париже выходит монархический журнал «Русский Путь». Выходит он с 1945 года. В те дни, когда Евгений Амвросиевич Ефимовский его создал, это было дело нелегкое и опасное. Париж был переполнен советскими агентами, хватавшими на улицах новых эмигрантов. Похищение одного из них, Лапчинского, вызвало бурный скандал и… вдруг всякое упоминание об этом случае исчезло со страниц печати. «Союз советских патриотов» креп и рос, множество эмигрантов с сомнением прислушивались к призывам возвращаться на родину. Антисоветская часть эмиграции жила чуть не в подполье. Русская пресса была монополизирована большевиками: у них в руках были и «Советский патриот», и «Русские новости», и сатирическая газетка «Честный слон», не говоря уже об органе полпредства «Вести с родины» под редакцией Михаила Корякова.

Против них были непериодические с заторами выходившие сборники Мельгунова, не имевшего даже права выпускать их под одним постоянным названием, вокруг которых сплотились правые социалисты.

«Русский Путь» был первым после войны русским монархическим органом во Франции и, в тот момент, вряд ли не единственный в Европе. Он печатался сперва на пишущей машинке, потом на ротаторе, потом, гораздо позже, типографским способом в виде газеты, потом – снова на ротаторе… Много, много раз исчезал на долгие периоды, но всегда возрождался опять. Мужеству и настойчивости Ефимовского справедливо отдать должное. Выходит журнал и посейчас, и технически не плохо, типографским способом, в элегантной обложке.

Казалось бы, только порадоваться? Чем больше монархических органов прессы, тем лучше. Е. А. Ефимовский широко известен среди русских монархистов; он – человек с большим опытом, глубоко образованный, воспитанный. Правда, он – конституционный монархист. Я, автор этих строк, наоборот – решительный сторонник самодержавия… Ну, вот! – воскликнет иной читатель, – вечно эта грызня между монархистами! Вы хотите его критиковать за слишком левые взгляды? Неужели нельзя сговориться об общей борьбе за монархическую идею?

Да нет, дело не в этом. Для меня – нет греха стоять за конституцию.

И в «Русском Пути» я писал, начиная со второго номера. А сейчас, наверное, не мог бы. И уж вовсе не потому что он стал слишком левым или либеральным. К несчастью… наоборот. Не из-под пера самого Ефимовского, – это всё же мне представляется и сейчас абсолютно невозможным! – но из-под ретивых перьев его сотрудников, почему-то считающих в большинстве случаев за лучшее скрываться под загадочными инициалами вроде «П. В.», «Е. Л.», и другими подобными группами согласных и гласных, по страницам журнала течет мутный поток того, что я только и могу назвать густопсовым мракобесием.

Какой там либерализм! Боже мой, меня, которого республиканцы и непредрешенцы дружно называют реакционером, приводит в ужас добрая треть того, что пишется в «Русском Пути»; можно поверить, что в нем царствуют обскурантизм и тупость в размерах, далеко перешедших за пределы здравого смысла. Истинно тягостное чувство испытываешь, читая в наудачу взятом номере, исступленную апологию старой орфографии с обвинением всех применяющих новую – в безграмотности и в политической неблагонадежности, и с псевдонаучными доводами мягко сказать смехотворными по невежеству, о каком они свидетельствуют у автора (весь этот бред подписан «Е. Л.»). Или статью, брызжущую слюной и рассыпающуюся проклятиями по адресу всей – заметьте, без каких-либо оговорок и исключений – эмигрантской молодежи и рекомендующую поставить на ней крест; ибо онаде заражена «неошестидесятничеством»; напрашивается заключение, что автор, господин Искрицкий, и русских шестидесятников знает плохо, а в настроениях эмигрантской молодежи разбирается и того хуже.

Но все рекорды побивает то, что недавно написал очередной «П. В.» о России и русском народе. Написать такое, это значит уже, действительно, дойти до ручки… И если бы под статьей стояло имя, оно было бы опозорено навсегда. Но не делает чести и редакции, что она могла подобные размышления пропустить.

Основные тезисы господина П. В. таковы, что из России давно бежали все те, кто был против большевизма, что всех оставшихся надо расценивать как большевиков и чекистских палачей и не давать им никакой пощады, из чего вытекает, что после большевизма в России будет пустое место, и единственное, о чем надо заботиться это о построении России за рубежом, ибо эмиграция в дальнейшем эти пустыни (образовавшиеся в результате водородных взрывов, что ли?) колонизует и оставшихся еще там унтерменшей подвергнет суровому перевоспитанию.

По возмутительности – нечто исключительное. Но любопытное также и по поразительному недомыслию и отсутствию логики. Все в России палачи… но над кем? Чекисты – русские… а их жертвы – кто? Все антибольшевики бежали… а 15–20 миллионов в концлагерях? Все могли бежать… как? Разве немцы доходили до Сибири, Туркестана, Урала, Северной России? И разве всякий, кто не захотел бросить дом и семью и бежать с родины – непременно большевик?

С господином П. В. не стоит и спорить. Но еще раз, где были глаза у Е. А. Ефимовского, когда он эту статью пропустил? Noblesse oblige![174]

Нельзя быть редактором журнала и видным политическим деятелем и в то же время позволять себе такие небрежности. У нас есть враги, и не надо играть им в руку.

Вот, результат налицо. В двух номерах «Русской Мысли» г. Водов[175] и покойный Зеелер пользуются, и довольно искусно, статьей господина П. В. для дискредитации всего монархического движения. Без сомнения, их аргументацию, снабженную массой цитат, увы, совершенно точных, из «Русского Пути», по всему миру подхватят солидаристы и даже большевики. И отвечать на это можно лишь одно: нисколько не все монархисты думают так как господин П. В.

Поспешим отмежеваться от субъектов, влюбленных в старую орфографию и презирающих всех, кто пишет по новой, т. е. и всю новую эмиграцию, и людей в СССР. Нам именно эти то силы и нужны, и мы от них не должны отказываться в угоду бесполезным писакам, утешающимся писанием злобных заметок. И от тех, кто ставит крест на зарубежную молодежь. Она – один из главных источников, откуда мы обязаны черпать свои кадры. А уж о тех, кто вообще позорит и предает анафеме свой народ и говорить бесполезно.

Их бы следовало раз навсегда изгнать со страниц русской печати заграницей, какого бы то ни было направления. Из монархической печати – прежде всего.

Е. А. Ефимовского надо настойчиво попросить внимательнее читать поступающий в редакцию его журнала материал. Так будет лучше и для него, и для нас всех, а, главное, для общего для нас всех монархического дела.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 27 января 1955 года, № 262, с. 2

Будущие союзники

Мы с большим удовлетворением прочли прекрасную статью Н. Потоцкого[176] о Франции и Германии, и нас порадовало, что в «Нашей Стране» были, наконец, высказаны мысли, которые уже не раз приходили в голову нам, а наверное и многим другим читателям также. В самом деле, в течение некоторого времени в газете с известной односторонностью слышались лишь голоса сторонников союза России с Германией, и их осуждения Франции принимали подчас характер слишком резкий.

Надо, между тем, различать две вещи. Одна – факт, что в одних странах положение русской эмиграции лучше, в других хуже; что в данный момент их отношение к СССР более или менее враждебно. Это, понятно, вопросы для нас всех, русских изгнанников, крайне важные и острые. Но ведь кроме этого есть и другое. Государства имеют тех или иных союзников в силу сложной цепи условий, куда входят географическое положение, экономика, исторические события, национальный характер. Можно допустить, что грядущая Россия, в частности монархическая, какой она имеет много шансов быть, примет в известной мере во внимание и отношение иностранных держав к русским антикоммунистам в советскую эру и, еще более, их поведение относительно большевиков. Но мы решительно не думаем, чтобы эти факторы смогли явиться определяющими. И, говоря о них, непременно надо учитывать, что в тот период и во Франции, и в Германии, и в других странах, будут у кормила правления новые люди и новые партии, и что не исключена даже возможность того, что послы императорской России будут иметь перед собою представителей Германской Империи или Французского Королевства.

Люди и политическая конъюнктура сменяются, и сменяются быстро. Что остается более постоянным, если и не вовсе незыблемым, это те факторы, какие мы перечислили выше. У нас нет решительно никакой антипатии к немецкому народу, обладающему массой хороших свойств. Но сколько уже веков всякая Германия, католическая и протестантская, феодальная и буржуазная, монархическая и республиканская упрямо стремится на восток? Карта Германии покажет внимательному взгляду исчезающие островки славянского племени вендов, былых владельцев большей части ее территории, покажет множество названий, где под тевтонской оболочкой уцелел славянский корень – Бранденбург вместо Бранибора, Померанию вместо Поморья. История расскажет, как немцы покорили чехов, как они подорвали мощь Польши. Расскажет и о том, как они находили не раз сокрушительный отпор – от одних русских на льду Чудского озера, от объединенных сил славянства под Грюнвальдом и Танненбергом. Есть ли основания думать, что политика новой Германий окажется совершенно иной?

Конечно, долгие промежутки Россия и Германия жили в дружбе. Но не трудно разобраться почему. Когда-то их объединяла общая вражда против Польши. Но Польша перестала быть и в ближайшее время наверное не станет вновь грозной и могучей державой. Германия и Россия, как два колосса, стоят одна перед другой, разделенные землями, где той и другой важно упрочить свое влияние. Можно верить в мир между ними и его желать, но не легко представить себе общность их интересов. Они были, положим, едины в моменты, когда Наполеон равно грозил обеим странам; но то было время вряд ли повторимое.

Чтобы обеспечить мирные отношения с Германией, России нужны друзья на Западе, такие, с которыми ей нечего делить. Союзником ее вряд ли может стать Англия, с давних пор нам враждебная из-за соперничества в Азии, или маленьких стран, как Бенилюкс. Вот откуда идет странный на первый взгляд – но лишь на первый взгляд! – альянс между самодержавной Россией и республиканской Францией, последовавший сразу после возникновения сильной объединенной Германии. И обратная сторона медали, необходимость для Франции иметь опору на Востоке, многое объясняет в ее безнадежных попытках сговориться дружески с большевиками. Мы уверены, что с возродившейся настоящей Россией она говорила бы куда охотнее – и несомненно с большим успехом.

Сторонники прогерманской схемы ссылаются на слабость нынешней Франции. Но эта слабость, не говоря уже об ее относительности, весьма вероятно, не является окончательной. Все великие государства переживают эпохи упадка, и оправляются от них часто быстрее, чем можно бы было ждать. Затруднения Франции в конце концов – плод неудачной структуры ее правительственного аппарата и различных вредных идеологий, чересчур в ней распространившихся. Но всё это может исчезнуть в мгновение ока, в результате нескольких смелых реформ, и она вновь станет сильна; за ней стоит действительно великое прошлое, и ставить крест на ее будущем легко может оказаться близорукостью.

Если бы уж Франция оказалась слаба или не расположена к сближению с Россией, нам пришлось бы, вероятно, перенести поиски соратников еще дальше на юг и обратить глаза к Испании. Впрочем, все романские страны – естественные потенциальные союзники России, почти настолько же, как и славянские, союз с которыми нам вовсе необходим.

Интересно сравнить разницу во влиянии на Россию Германии и Франции – без сомнения двух стран, сыгравших для нас самую важную роль. Из Германии шли муштра, шагистика, мундиры – всё то, что всегда претило русской натуре. Курьезно, что самые бесспорные достоинства немецкого образа жизни всегда русским представлялись отталкивающими или смешными, как, скажем, пресловутая немецкая аккуратность. И что и говорить о нашей нелюбви к устраивавшемуся у нас немецкому бюргеру.

Совершенное иное дело Франция. Отсюда всё шло не в порядке принуждения, а заимствовалось само собой, по почину не властей, а общества.

Внешний блеск и острота мысли одинаково берут здесь свое начало. Конечно, можно говорить, что мол оттуда мы взяли разрушительные идеи Вольтера и Руссо – правда, не их же одних; но ведь и Германия позже подарила нам своих Бюхнера и Молешотта, а еще позже Маркса и Энгельса, которые оказались куда поядовитее. Как это ни парадоксально, русский национальный характер гораздо ближе к французскому (вернее, вообще к романскому, как отмечал, между прочим, Леонтьев), чем к немецкому. Хотя судьба два раза сталкивала нас с Францией в жестокой и напрасной борьбе, у русских, ни у народа, ни у интеллигенции, не осталось об этом никакого враждебного воспоминания. Живое доказательство – культ Наполеона под пером наших лучших поэтов – Пушкина, Лермонтова. А насколько велико было действие французской литературы на всех наших главных писателей – на Толстого, Достоевского, Тургенева! О Пушкине и плеяде не будем уж и говорить. В признании этого влияния для России никак не может быть чего-либо унизительного. Все великие национальные культуры тесно связаны обменом идей, и горе тем, которые оказываются из этого круга исключенными. Оригинальность нашей культуры, слава Богу, бесспорна, и мы можем вспомнить, что она быстро сама стала влиять на Европу. Трагизм был в том, что мы не поняли произошедших перемен и продолжали заимствовать с запада, когда должны были бы его учить, притом такое, что уж нам вовсе было не нужно, и оказалось для нас гибельно – новейшие материалистические теории, в основном переводившиеся с немецкого.

Однако, мы отошли в сторону от основного вопроса. Не следует обманываться внешностью и придавать значение вежливым двусмысленностям политиков и глагольствованием прессы, стремящейся любой ценой угодить обывателю (а обыватель не хочет думать о предстоящих неприятностях, будь они хоть двадцать раз неотвратимы). Сейчас можно считать несомненным, что в будущей войне Франция окажется в составе западного, а не восточного блока, и что французскому солдату придется в ней драться в тех же рядах, что и русскому антибольшевику. Только, если у Америки и Германии могут пробудиться при этом захватнические планы, для Франции они были бы совершенно нереальны и бессмысленны. Не будем говорить о коммунистах; члены этой партии – профессиональные изменники своему отечеству, будь они немцы, американцы или японцы. Но с обыкновенным французом нам придется сражаться бок о бок, и с таким, который сознательно против советской системы, резко противоположной его идеям свободы личности, индивидуализма и частной собственности, так и с таким, который, не мудрствуя лукаво пойдет на войну потому, что велят власти. Кто знает, может быть, в общей борьбе мы с ними научимся лучше понимать друг друга? Между прочим, драться французы всё же умеют не хуже любого другого народа; им только, как и всем другим, надо ясно понимать, за что они дерутся, понимать, что война неизбежна и что речь идет о жизни и свободе их родины и каждого из них в отдельности. А это большинство из них понимает, или, по меньшей мере, поймет в ближайшее время.

Поэтому, главная наша мысль по поводу Франции такова: если мы можем ее критиковать, как всякую другую страну, нам всё же надо помнить, что нас с ней связывала дружба в недавнем прошлом и может снова связать в близком будущем. Вот почему слишком жестокие и тем более несправедливые нападки на нее идут вразрез с правильно и широко понятыми интересами России, не говоря уже об интересах русских монархистов за рубежом, и вот почему нам следовало бы от таких нападок воздерживаться.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 10 февраля 1955 года, № 264, с. 5–6

Халтура

За последнее время звезда партии солидаристов сильно померкла, и это результат того, что они забыли мудрую поговорку: «играй, да не отыгрывайся». После крайне для них неприятного дела Мюллера, руководители НТС, отбросив всякую осторожность, схватились за Хохлова, с целью восстановить свой престиж во что бы то ни стало. Но им изменило чувство меры. В отличие от некоторых из их прежних фальшивок, эта последняя оказалась уж столь груба, что эмиграция никак не смогла ее проглотить. Кажется, теперь уж и сам отец-восприемник Хохлова, Околович, готов от него отречься, а в широкой публике мы что-то вовсе не встречаем людей, которые бы серьезно верили в добродетели и искреннее покаяние этого заслуженного чекистских дел мастера.

Закат, или, если говорить очень осторожно, затмение солидаристов находит свое проявление во многих деталях. Одна из них та, что они стараются, где возможно, выступать не с открытым забралом, а под маской всяких фиктивных организаций. Но иногда это делается столь топорно, что нам трудно поверить в эффективность подобных приемов, подчас переходящих в фарс.

Образцом организации, существующей только как камуфляж для нацмальчиков, является «Молодая Россия» в Париже. Появившись на сцену весьма недавно, она успела себя скомпрометировать странным актом возложения цветов на стену кладбища Пер-Лашез, у которой были расстреляны коммунары, в каковое возложение была затянута группа эмигрантской молодежи, ставшей жертвой полного отсутствия политического воспитания. Об этом в свое время сообщал журнал «Политический Вестник». Чудовищная нелепость подобной демонстрации, и неприличие, явно кидаются в глаза; нам странно и даже грустно, что эмигрантская общественность на это происшествие никак не реагировала. Со стороны беглецов от большевизма культ парижских коммунаров по меньшей мере неожиданен, и даже не может быть объявлен, как дружеский жест в отношении Франции; ибо ведь это были как раз мятежники против законного правительства, казненные в качестве таковых и никакого официального признания никогда не получившие.

Дальнейшая деятельность «Молодой России» выражается в издании ею по-французски бюллетеня «Дела и убеждения» (Faits et convictions). Разберем наудачу один из номеров этого печатающегося на ротаторе бюллетеня – номер шестой, от января 1955-го года.

Передовица говорит о солидаристах в следующих трогательных выражениях:

«Мы думаем, в частности, о пресловутом НТС о котором в этом году столько говорилось. Не без причины конечно, советское правительство старалось, впрочем, безуспешно, его сломить. Многие советские мероприятия, направленные против движения солидаристов, свидетельствуют о растущем беспокойстве и даже о некоторой нервозности. Мало кто на Западе знает, что 18 миллионов листовок отправлены в 1953 году на воздушных шарах и достигли самого сердца СССР».

Каемся, и мы не знали. Так-таки до самого сердца, значит и доходят. Свежо предание, а верится с трудом.

«Мы не знаем, на каких признаках основывается НТС, предвидя близкие перемены в СССР. Но до сих пор большинство предсказаний, высказанных солидаристами, сбывалось. Мы не имеем никаких оснований сомневаться в их утверждениях, особенно после «особых знаков внимания», (похищение доктора Трушновича и многочисленные покушения, которые Кремль выказал Национально-Трудовому союзу».

Вот как творится легенда! Уже налицо «многочисленные покушения»; тогда как публика, пока только и знает о случае Хохлов-Околович, более чем сомнительном.

Самое же главное, не вызывает ли всё это отчетливого воспоминания о «гречневой каше, которая сама себя хвалит»? И какие скромные фигуры умолчания позволяет себе автор передовицы! Он, де, не знает, какие у НТС основания предсказывать «близкие перемены в СССР». А кому бы и знать! Кстати, как ни роемся в памяти, не можем сообразить, какие это предсказания НТС блестяще оправдались. Может быть, читатели нам помогут?

Но, пожалуй, вряд ли кто-нибудь усомнится, что «Молодая Россия» действительно не что иное, как солидаристская лавочка. Ему стоит проглядеть бюллетень, или хотя бы его оглавление. В этом же номере мы видим статью доктора Р. Н. Редлиха «Советский человек». Господин Редлих – доктор не знаем каких наук – известный и видный солидарист. Он старый эмигрант, и неизвестно, с каких пор он стал специалистом по психологии подсоветских людей.

Нам немножко стыдно за НТС, что он не поручил подобной темы кому-нибудь из новых эмигрантов, какие ведь в его составе имеются.

Хоть мы об НТС и невысокого мнения, но всё же дивимся, что оно берет на свою ответственность тошнотные благоглупости господина Редлиха, силящегося доказать, что у жителя СССР всё поведение определяется советскими лозунгами, и что он не способен мыслить иначе, как по большевистскому трафарету. Нам стоит вспомнить, что на самом деле народ в России, за редкими исключениями, думает о «родной советской власти», о «гениальных вождях» и о «диалектическом материализме», чтобы понять, что мы здесь имеем налицо совершенно безграмотный вздор.

Оставляя в стороне неподписанные статьи, отметим, что все новости, даваемые в бюллетене, подписаны агентством «РИА», всем известным, как солидаристское, и что большая статья о советской литературе подписана «Аркадий Столыпин» а другая рядом, о событиях в СССР прозрачными инициалами «А. С.» Напомним, что Аркадий Петрович Столыпин – один из старых и заслуженных «нацмальчиков», даже один из создателей НТС, и долгое время был его главой, каковой пост, неизвестно за какие промахи несколько лет тому назад он, впрочем, должен был оставить. Теперь, полагаем, и самому наивному читателю стало ясным кто же делает бюллетень, и чьим интересам он служит.

Поставим себе, однако, другой вопрос. А кого этот бюллетень должен обманывать? Если французов, и вообще иностранцев, интересующихся русским вопросом, то это в сущности «Артель Напрасный Труд». Такие иностранцы в большинстве хорошо знают, кто такие солидаристы, и что они делают. Отошлем сомневающихся к ряду статей в французской и бельгийской прессе, дружно дававших деятельности НТС столь же суровую оценку, как немецкий журнал «Дойтше Иллюстрирте», с которым солидаристы пытались даже судиться.

Если же ту часть русской молодежи, которая забыла русский язык, но сохранила интерес к русским делам (вряд ли всё же такой молодежи много? Мы почти не встречали подобных экземпляров, да, признаемся, и не очень сожалеем об этом), то ее они, может быть, и обманут. Да стоит ли игра свеч?

Хотим всё же в заключение с грустью отметить ошибочный круг идей, пустивших корни в русской эмиграции и очень вредно влияющих на воспитание молодежи. Боясь, чтобы молодежь не занималась политикой, папы и мамы детям о политике не говорят, никаких взглядов не прививают, кроме отвлеченного культа России. А в результате многие из этой молодежи, как раз самые активные и самоотверженные, встречаясь позже со всякими авантюристами и волками в овечьей шкуре, из них же первые – товарищи нацмальчики, оказываются для них легкой добычей во вред себе – иногда вплоть до гибели! и безо всякой пользы для России. Несколько толковых и правдивых объяснений, сделанных семьям вовремя могли бы их предохранить. Но мало кто из родителей об этом думает.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 10 марта 1955 года, № 268, с. 5–6

Страх

Не было бы ничего удивительного, если бы русские эмигранты боялись большевизма. Ибо за ним стоят мощный государственный аппарат, страшной силы армия, великолепно организованная полиция, широко раскинутая сеть тайных агентов, шпионов и провокаторов, наконец, поддержка иностранных коммунистов, часто играющих важную роль в жизни стран, где мы находимся, и у новых эмигрантов, иногда принужденных жить под ложными именами, никому не открывая свою подлинную историю, подобный страх был бы особенно понятен и, по сути дела, извинителен.

Но страх, который мы имеем в виду в названии этой статьи, это не наш страх перед большевизмом. Это его страх перед нами. Из всех вещей на свете, может быть, ничто не является, если вдуматься, столь лестным для гордости русской эмиграции, столь ясно доказывающим ее значение, как, испуг, который перед ней проявляет советское правительство. И, надо добавить, оно, правильно или ошибочно, особенно боится новых эмигрантов.

Перед нашими глазами лежит яркое проявление этого страха. Его история такова. За последнее время в Париже то один, то другой русский, – забавно, это еще чаще старые эмигранты, чем новые, – получает по почте в запечатанном конверте номер газеты «За возвращение на родину», издаваемый в Берлине якобы независимым и самостоятельным комитетом. Насчет независимости комитетов в советских условиях пусть порасскажут наивнякам из тех, что никогда под солнцем «страны победившего социализма» не жили. Мы, которые видели советский рай, в такие волшебные сказки не поверим.

Для кого и для чего издается газетка? Циркулирует она, конечно, не только во Франции – в Германии тоже и, может быть, уже и по всему миру. По содержанию она явно рассчитана на новых эмигрантов (мы, впрочем, не удостоились, чести ее получить, хотя не сомневаемся, что наш адрес в советском посольстве известен – должно быть там справедливо считают, что не стоит тратить труда на столь безнадежное предприятие). К новым эмигрантам относятся призывы вернуться на родину, обещания прощения, описания жалкого существования, какое они ведут на чужбине, пересыпанные подлинными именами, над сбором которых видно добросовестно поработала советская агентура.

Но что за топорная работа! От большевиков, известных как мастера пропаганды, право можно бы ждать гораздо лучшего. Впрочем, и то сказать, их борзописцы чувствуют, возможно, непосильность поставленной им задачи. Они нам обещают простить, что мы попали в плен к немцам! Во всех других странах бывший военнопленный – жертва долга, даже герой; какой заботой окружали французы своих солдат, вернувшихся домой из плена в Германии! А нам хотят «простить»… и это после того, как советская власть, не пожелав примкнуть к конвенции Красного Креста обрекла на гибель миллионы людей в немецких лагерях.

Однако, прощение, предлагаете нам, идет и дальше. Даны намеки, что оно может быть распространено на тех, кто «не выдержав голода и немецких палок» пошел в добровольцы «на службу врагу». А как быть с теми, которые подняли оружие против большевизма не с голоду, не из-за побоев, а потому, что их сердце жаждало правды и потому, что со строем террора, насилия и издевательства над человеком они не могли примириться никогда? Об их существовании газета молчит… им, впрочем, большевистское прощение никогда и не понадобится. А таких в новой эмиграции, пожалуй, куда больше чем шкурников, какими нас всех пробует изобразить. «За возвращение на родину». Оно нам в то же время ставит в пример какого-то генерала Михайлова, вождя новоизданного «комитета», который страдал в плену, но не соглашался ни на какие предложения немцев. Что собою представляет в моральном отношении этот Михайлов достаточно ясно из того, что он взялся за грязное дело заманивания людей в Советский Союз на муки и гибель, взялся за ремесло Иуды… Но мы от его предательских лобзаний сумеем уберечься.

В газете есть всё… правда, на очень непритязательный вкус. Чувствительные стишки про Антона Беду: поэма только в начале, но мы заранее видим ее задачу – показать, какими жалкими, трусливыми людьми были все те, кто не пожелал вернуться после войны в СССР. Это уж как-то глуповато: нас же хотят соблазнить, и нас же кроют столь нелестными эпитетами? Но мы и сами знаем себе пену! Не беспокойтесь, товарищи из комитета возвращенцев: достаточно многие из нас дали доказательства своего мужества в борьбе с большевизмом… и когда придет время, еще и другие сумеют дать.

Есть и рассказ свежего «возвращенца» из украинских сепаратистов, Василакия[177], как его покупали американцы. Может быть, с украинскими сепаратистами такие вещи и бывают, но что это может доказать? Русским патриотам-антибольшевикам никакие американцы, как всем известно, не помогают, а это не мешает тому факту, что именно среди них советская система угнетения и имеет самых непримиримых и самых опасных врагов.

Есть в газете и письма более старых уже возвращенцев, благополучно живущих ныне в родных местах, кто в Узбекистане, кто в Казани, кто еще где. От новых эмигрантов, которые бы вернулись на родину, мы пока писем не имели; от старых же, от «советских патриотов», отбывших в Советы в блаженном угаре от дарованной им амнистии, их парижские родные и знакомые получают письма по большей части полные завуалированных намеков на то, что семьи разлучены, что работают тяжело, что голодают, что раздеты… и помечены письма подозрительно часто городами Сибири, Северной России и Туркестана, то есть, тех районов, где расположены широко известные концлагеря.

И есть много, много слез о тяжелой доле новых эмигрантов заграницей. Кого всё это обманет? Значительная часть новых эмигрантов живет ни в чем не нуждаясь; но даже те, кто находится в самых худших условиях (редко бывающих хуже среднего стандарта жизни рабочего или интеллигента в СССР), по меньшей мере знает, что он свободный человек и не живет под постоянным страхом, что за ним приедет «черный ворон» и увезет его в места, по своему ужасу превосходящие все самые страшные создания людской фантазии.

И во всяком случае, каждый день приносит нам новые имена счастливых советских граждан, предпочитающих нашу тяжелую участь всем благам пребывания на родине.

Нет, право, как не пожать плечами! Сколько должно стоить издание газеты, – а ведь это уж самый максимум, если мы допустим, что на всем свете соберется десяток новых эмигрантов, которые согласятся ехать домой. Да и в эту цифру нам трудно поверить…

Вы нас очень боитесь, товарищи большевики, и вы бы очень хотели нас иметь в своих руках. Ну что-ж: придите и возьмите, а сами мы к вам в зубы не полезем. И если вы боитесь потому, что уже близится гроза новой войны, и вам страшно, что и мы в ней примем участие и можем вам быть вредны – то мы вам скажем словами вашего популярного поэта, Константина Симонова:

Успокаивать вас не буду…

Вы тревожьтесь! Это вы верно![178]

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 30 июня 1955 года, № 284, с. 4

Эмигрантская молодежь и денационализация

В России (в СССР) трудно было себе представить, что в Париже, например, можно жить долгие годы бывая только в русской среде, зная лишь несколько элементарных фраз по-французски, и почти не испытывая от того затруднений, что третье уже поколение заграницей, родители которого сами родились во Франции, продолжает говорить по-русски и сохраняет связь с русской культурой. Явление поистине поразительное. Недаром французские журналисты и статистики отмечали многократно, что русские изо всех иностранцев труднее всего поддаются ассимиляции.

Новые эмигранты, попадая в Париж, испытывают приятное удивление при виде многочисленной молодежи, наполняющей здесь русские церкви, появляющейся на русских спектаклях, концертах и балах. И может быть именно это чувство заставляет нас и посейчас смотреть на русскую эмигрантскую молодежь с другой точки зрения, чем ее отцы. Те видят, как она много забыла и потеряла; нам же кажется – как неожиданно много она всё же сохранила…

В самом деле, выслушав жалобы отцов и дедушек, начинает казаться, что в Париже вообще нет молодых людей или девушек способных изъясняться по-русски. На практике же убеждаешься в противном: за последние месяцы нам пришлось присутствовать на трех спектаклях, где артистами почти исключительно была молодежь, игравшая, между прочим, прекрасно.

Драматический кружок при Русской Консерватории; драматический кружок при Русском Христианском Студенческом Движении и драматический кружок Витязей (скауты что-то за последнее время не предпринимают таких больших постановок, и это очень жаль); когда, несколько лет назад, они поставили целиком «Горе от ума», они сумели это делать великолепно.

Это маленький пример активности молодежи, один из тех, которые яснее всего видны при поверхностном взгляде. На самом деле повседневная работа четырех юношеских организаций, соколов, витязей, скаутов и РСХД, которые отнюдь не «свертываются», а наоборот расширяются, – гораздо лучшее доказательство того, что никакой трагической денационализации, в конечном счете, не происходит.

Возглавитель РСХД, Иван Васильевич Морозов[179], отметил, что в эмиграции сейчас больше чем когда-либо русской молодежи, и национальным организациям нужно работать с «максимальным напряжением», чтобы охватить наиболее значительную ее часть.

Причем эта молодежь очень часто сама вносит коррективы и снизу влияет на организаторов, если только те сбиваются в ложный патриотизм, в политическое сектантство или чрезмерно сужают свои задачи.

То, что идет непосредственно от нее, обычно бывает самым ровным и верным. Как, скажем, формулированное в докладе одного из соколов самого младшего поколения пожелание, чтобы члены его организации везде, даже на улице и в метро, говорили между собою по-русски и приучались гордиться тем, что они русские. Или как непрестанное давление молодой массы на руководство в сторону дружной и совместной работы всех имеющихся организаций. Сколько мы можем судить, сейчас такое всеобщее сотрудничество уже намечается.

Есть, конечно, значительная разница между той частью молодежи, которая способна играть в русских пьесах, делать по-русски доклады, писать в журналах, которых для молодежи (обычно на ротаторе) издается в среднем в Париже не меньше пяти или шести, и тем, которые говорят по-русски с заметным трудом.

Однако, так ли много этих последних? Всё то множество, которое остается в орбите русской жизни, которое, как мы писали выше, можно видеть по всем православным церквам и на русских вечеринках, как правило, совершенно свободно может изъясняться по-русски на обиходные темы. Денационализация затрагивает их иными путями.

И это, должно быть, так не только в Париже, но и в провинции, по крайней мере в таких центрах, как Лион или Ницца, судя по встречавшемся нам ребятам, попадавшим оттуда в Париже.

Более или менее полное забвение русского языка возможно только у той части молодежи, которая целиком стоит вне всех русских организаций, и к тому же в семье, которая не умеет или не хочет давать детям воспитание в национальном духе. Понятно, что вина в этом случае полностью падает на родителей, и что такие родители и перед эмиграцией, и перед Россией виновны довольно серьезно.

Остальные, те – папы и мамы, которых не грешат ни антирусским снобизмом, ни крайней небрежностью, умеют предложить гостю чашку чая или спросить о здоровье. Но для очень значительной части из них русский язык стал каким-то комнатным и домашним языком, тогда как языком культуры является французский. В силу этого, как только разговор принимает более живой и интересный характер, или переходит на более сложную и абстрактную тему, они автоматически соскальзывают на французский. Попробуйте их всё же заставить продолжать его по-русски – и он для них сразу примет характер скучного упражнения, и всё воодушевление отлетит.

Корень этого лежит в чрезвычайно распространенном страхе перед русской книгой, почему-то кажущейся страшно трудной и совершенно непривлекательной. Даже русские писатели сплошь да рядом читаются по-французски. И отсюда крайняя бедность словаря, характерная для очень высокого процента эмигрантской молодежи.

В самом деле, речь всякого русского интеллигента слагается под сильнейшим воздействием чтения. Множество слов и выражений он знает в первую очередь по книге. В эмиграции же даже и не особенно молодые уже люди, получившие воспитание вне России, очень часто научную, техническую и любую специальную терминологию знают значительно лучше по-французски (или на каком-нибудь другом иностранном языке), чем по-русски.

И если в России крестьянин или рабочий, и его дети, могут превосходно владеть родным языком без помощи книг – хотя сейчас книга и газета на них всегда влияет, и очень существенно, – то жизнь за границей ставит совершенно иные требования. Огромная важность задачи прививать молодежи навык свободно читать по-русски, потребность в русской книге, вряд ли в достаточной мере учитывается в эмиграции. Без этого денационализация неизбежна, хотя она может и не доходить до крайности; главное же без нее связь с русской культурой всегда остается чрезвычайно шаткой и поверхностной.

С этой проблемой связан вопрос, о русской школе. Удивительно, как мало в конце концов ему уделяет внимания русская эмиграция, столь горячо волнующаяся постоянно по пустякам, так много труда, энергии и даже денег расточающая на безгранично менее важные предприятия!

В Париже, с известной точки зрения, дело обстоит не так уж и плохо. В нем и в его окрестностях три учебных заведения для русских детей: Русская Гимназия, Кадетский Корпус в Версале и Интернат Святого Георгия в Медоне.

Каждая из них имеет свои серьезные заслуги и свои преимущества. Интернат Святого Георгия стоит на бесспорно высоком культурном уровне и является в педагогическом отношении образцовым и первоклассным учреждением, с твердой, но отнюдь не жестокой дисциплиной, вырабатывающим у всех своих воспитанников умение систематически работать и дающим им запас основательных практических познаний.

Кадетский Корпус замечателен в первую очередь сохранением традиций старой России, во всей той мере, какая возможна в эмиграции. Много выпусков прошедшей через него молодежи вносили до последнего времени в русскую среду струю живого патриотизма и были самым ценным подкреплением в правом лагере русского зарубежья.

Русская Гимназия обладает, однако, некоторыми свойствами, которые заставляют нас считать ее еще важнее и ценнее, чем Интернат и Корпус.

Во-первых, в отличие от них обоих, она одинаково открывает свои двери и для мальчиков, и для девочек, что чрезвычайно важно для будущего, так как роль женщины в передаче каждому следующему поколению не только русского языка, но и русского национального чувства не меньше, а наоборот значительно больше, чем роль мужчины. На практике, правда, этот комплекс нередко сохраняется и вне русской школы. Но было бы, во всяком случае, полным безумием сознательно пренебрегать воспитанием женской половины русской молодежи. Фатальные результаты не замедлили бы сказаться.

Во-вторых, будучи школой открытого типа, она оставляет своих учеников в ежедневном контакте с семьей, благодаря чему влияние учителей и родителей как бы соединяется в смысле поддержания «русского духа».

То, что вся масса русской эмиграции не концентрирует своих усилий для поддержки Гимназии, то, что ее за все эти годы не сумели обеспечить более серьезными финансовыми возможностями, то, что она не охватывает гораздо большего процента русских детей, всегда вызывало у нас горькое удивление. Ведь вот, казалось бы, дело, на котором должны бы дружно объединиться все русские, правые и левые, все партии, все течения, дело, которому все мы обязаны были бы всячески помочь, и к которому следовало бы привлечь внимание всех сочувствующих нам иностранцев.

Вместо этого, к Гимназии только предъявляются требования – и невыполнимые, и противоречивые. К примеру: пока в ней все предметы, насколько было возможно, преподавались на русском языке, родители говорили, что, мол «это во Франции непрактично». Когда же она, объединившись с одной французской школой, скомбинировала уроки на французском и на русском языке, обеспечив за последним два часа ежедневно, – тогда стали говорить, что это мол, «непатриотично» и Гимназия перестала быть русским учреждением!..

В совершенное недоумение нас погрузило промелькнувшее недавно в русской газете предложение вообще закрыть гимназию, высказанное с поистине необыкновенной легкостью…

По счастью, естественная эволюция идет в совсем ином направлении. В настоящий момент максимум учеников Гимназии сосредоточен в самых младших классах. Если она будет благополучно работать дальше, ее ежегодные выпуски будут всё более и более многочисленными и, если сейчас в ней учится меньше ста человек, эта цифра в несколько лет должна удвоиться, если не утроиться.

С другой стороны, выпуски, которые будут преимущественно состоять из тех, которые начали свои занятия с приготовительных классов и прошли затем всё свое обучение в стенах Гимназии, окажутся, как можно предвидеть, наиболее полноценными. Одна из самых трудных проблем была всегда в Гимназии именно та, что в нее часто поступали уже в старшие классы ученики с недостаточной подготовкой по русскому языку. Некоторым минусом являлось нередко и то, что зачастую хорошие ученики переходили, не докончив ее, во французские школы, с целью получить ту или иную специальную подготовку.

Поистине, это большое здание на Бульваре Отей в Булони, в окна которого сейчас, весной, заглядывают цветущие ветви деревьев сада, вызывает в сердце большие надежды! Директор, стоя со мной у окна, с улыбкой смотрит на детвору, звонкие голоса которой заставляют дрожать стекла, когда она десятками высыпает в перерыв на площадку перед домом, и называет мне их прозвища, вспоминая различные проделки или заслуги каждого из них… Хочется от души пожелать здесь всем успеха, от самых младших питомцев детского сада до самых заслуженных из учителей, уже десятки лет посвятивших работе, более увлекательной, чем доходной, над сохранением русской культуры.

* * *

Если юношеские организации не могут вполне заменить русской школы, они являются тем не менее очень важным фактором жизни молодежи и многие входят в круг русских интересов как раз через них. Всякая из них имеет свою программу, но в очень многом они делают одно дело. Понятно, что, в силу современных условий их существования, оказывается невозможным ограничиться только спортом или только культурной работой, а оказывается необходимым идти навстречу интересам молодежи, создавая кружки в разных областях, устраивая и лекции, и спортивные состязания. К этому надо еще прибавить лагеря, которые устраивают все организации, и где они все сталкиваются со всем многообразием этих проблем.

В чисто интеллектуальном плане надо, однако, решительно отдать пальму первенства РСХД, где молодежь собирается в первую очередь не для спорта и не для игры, и даже не для воспоминаний о России, а для интенсивной умственной работы, для обсуждения вопросов богословия, морали и общественной жизни в обстановке широкой свободы, требующей от каждого много инициативы и самостоятельности мышления.

Иногда говорят, что название РСХД не слишком соответствует его деятельности, поскольку далеко не вся молодежь в нем участвующая действительно является студентами. Это название, тем не менее, вполне кстати: оно хорошо передает ту атмосферу умственных интересов и любви к дискуссиям на отвлеченные темы, которая для данной организации характерна. Та атмосфера, о которой один английский писатель когда-то сказал, что без нее немыслим ни один университет на свете.

Значение подобной активности могло бы быть огромно. И страх некоторых эмигрантских группировок перед тем, что будто бы свобода мысли неизбежно должна привести в религиозном плане к ереси, а в политическом к левым взглядам, основан в сущности на глубоком недоверии и непонимании подрастающего поколения, а также и к способностям и здравому смыслу русской молодежи.

Реальность показывает совершенно другое. Сама молодежь всегда относилась с сомнением и антипатией ко всем попыткам нововведений в области религии, и не проявляла сочувствия какому-либо крену налево. При наличии свободы, естественно, что тенденции как к тому, так и к другому иногда проявлялись. Но они умирали сами по себе, не найдя поддержки в массе молодежи…

Этим объясняется, что по сути дела сейчас РСХД стоит гораздо ближе к идеологии и чувствам среднего русского эмигранта, чем это было еще несколько лет назад. И поскольку носителем наиболее здоровых и правильных взглядов в нем является как раз самая юная его часть (что довольно отчетливо проявляется при любом обсуждении докладов на его собраниях и съездах), остается только этой эволюции, этому естественному движению вперед, не мешать.

Больше беспокойства может вызывать другой пункт. Ставя себе в первую очередь религиозные и просветительные цели, РСХД охотно прибегает к французскому языку во всех случаях, когда русский оказывается непонятным или хотя бы трудным. В этом есть серьезная опасность «пойти по линии наименьшего сопротивления», и есть, кроме того, мы полагаем, некоторая принципиальная, идеологическая ошибка.

Если французский язык необходим в разговоре с иностранцами, то насколько он допустим в среде русской молодежи, которая как раз находится в стадии «потери русского языка»? В какой мере можно делать уступку ее удобствам, а в какой нужно требовать от нее напряжения, могущего ей принести пользу? (Знание русского языка сейчас вещь явно полезная, даже для иностранцев, многие из которых прилагают упорные усилия, чтобы им овладеть). Бесспорно, надо опасаться и того, чтобы не оттолкнуть чрезмерной трудностью, слишком высокими требованиями, известную часть молодежи. Но не следует слишком далеко заходить на этом пути.

Трудно не испытывать известной досады, когда порой на съезде молодежи обсуждение доклада, даже сделанного по-русски, идет на французском языке, и когда те же самые молодые люди и девушки к кулуарах или за обеденным столом свободно разговаривают между собой по-русски, да еще самым красочным и идиоматическим стилем!

Что до принципиальной стороны, мы не думаем, чтобы были правы те участники Движения, которые считают, что всё дело в православии, a русский язык и культура – вещи второстепенные. Для русского отрыв от русского языка означает невозможность очень многое понять в православии, и христианские церкви, будучи всемирными, являются в то же время национальными. Другое дело в пропаганде православия среди иностранцев; но отрыв русских от своей исторической культуры никак не содействует сохранению ими веры отцов. Этому процессу нужно всячески мешать, и ни одна русская организация не должна ни на минуту забывать об этой задаче.

* * *

Когда окидываешь взором русскую эмигрантскую молодежь в целом, так сказать, «весь «ансамбль организаций» и учреждений, вокруг которых она собирается, вспоминаешь все встречи с нею, в душе поднимается невольное чувство радости и гордости. Как иного в ней способностей и сил, прорывающихся в самых разных областях! И как много ее еще осталось в прямой и прочной связи с Россией! Ведь могло бы быть гораздо хуже…

Могло бы быть и лучше, даже гораздо лучше. Если бы с самого начала в эмиграции старшие поколения привлекали бы молодежь ко всем задачам русской жизни, общественной, политической, литературной, вместо того, чтобы ставить тут и там на ее пути рогатки: вы еще молоды, это не ваше дело, учите себе свои уроки…

Все равно эта молодежь постепенно во всем сменяет старших – иначе ведь быть не может. Но вина за ее неудачи больше всего на тех, кто теперь сетуют на денационализацию, вздыхают о легкомыслии, о невежестве молодежи, но ничего не умели или не хотели сделать, чтобы ее своевременно привлечь к русскому делу, вдохнуть в нее иные интересы, повысить ее культурный уровень…

«Возрождение» (Париж), май 1957 года, № 65, с. 43–50

Мастера фехтования

Расположенный около площади Сен-Клу стадион Кубертен служил в течение двух недель, с 16 по 28 сентября, ареной борьбы за первенство мира лучших фехтовальщиков всех стран и народов. Забавно, что публика, ежедневно следящая, затаив дыхание, за сценами боя на шпагах или саблях в кинематографических фильмах, являющихся обычно лишь очень слабей копией настоящего фехтования, мало пользовалась возможностью поглядеть на редкую по красоте и интересу картину состязания между подлинными мастерами всех родов холодного оружия, подобную которой можно увидеть при удаче раз за 10 или 20 лет.

По утрам залы стадиона оставались почти пусты, хотя вход притом был для всех желающих бесплатный. Правда, вечером народ набивался, даже и за плату, а в дни наиболее решающих схваток в большом числе. Что до меня, я проводил там время с утра до вечера, иногда до поздней ночи, и никак об этом не жалею: впрочем, для меня фехтование всегда представлялось самым красивым и увлекательным видом спорта, и оно является, вдобавок, единственным, которым я всерьез занимался.

Однако, любой случайный посетитель стремительно подпадал под очарование развертывавшегося перед ним соревнования, как это ясно было видно по наступавшему вдруг молчанию, по бурным аплодисментам и крикам толпы присутствующих. Достоинство фехтования состоит помимо прочего в том, что оно представляет собою упорную борьбу между двумя людьми, но в то же время не связано с причинением друг другу боли или увечья, как бокс или кэтч, ни даже со взаимным выматыванием сил, ибо в обстановке матча участник фактически в любой момент может остановиться и отдохнуть. Поэтому оно никак не развивает зверских инстинктов у зрителей, и наоборот, является прекрасной школой рыцарских и в лучшем смысле слова спортивных чувств, и закрепившееся за ним название «благородного спорта» дано ему недаром.

Дополнительный интерес для русских представляло участие в чемпионате советских спортсменов, которых здесь было больше 20 человек, мужчин и женщин. На них даже любопытнее было во многих отношениях посмотреть, чем на советских туристов, ибо последних несомненно отбирают по принципу партийной принадлежности и политической благонадежности, тогда как фехтовальщиков СССР должен был прислать самых лучших, если хотел занять хорошее место, а в душу к ним, наверное, никто особенно не лазил.

Отмечу с удовлетворением, что все они, молодые люди и девушки, оставляли симпатичное впечатление, и том числе у судей и у их иностранных коллег по спорту, своей дисциплинированностью, выдержанностью корректностью. Слыша их переговоры между собою – я часто был отделен от них лишь несколькими шагами – я мог убедиться в их дружном и товарищеском отношении друг к другу.

Все это приятно, ибо ведь вес эти ребята представляют на деле не советский строй, – сейчас использующий их для рекламы – а русский народ, которому спорт, наравне с наукой и искусством, будет всегда нужен, каков бы ни был режим. Хорошо, что в этой области большевизм не мешает развитию и успехам, наравне, видимо, с музыкой, и в отличие, скажем, от литературы или живописи.

Чемпионат принес всем за ним следившим множество сюрпризов, во всех представленных на нем отраслях. Разыгрывались на нем, по командам и индивидуально, мировое первенство по рапире (при участии женщин), по шпаге и по эспадрону. Уточним, что и рапира (в техническом языке флерет) и фехтовальная шпага являются моделью боевой шпаги, т. е., колющего оружия; разница их в том, что рапира гораздо более условна: удары считаются лишь от плеча по пояс, а для шпаги – повсюду, включая маску и ноги. Эспадрон же служит символом сабли, им можно равно колоть и рубить, и удары действительны везде выше пояса.

По традиции, связанной с долгой и интересной историей фехтования, о которой у нас нет места поговорить подробнее, по рапире и шпаге первое место в мире обычно занимали Италия или Франция, а по эспадрону Венгрия. Но на этот раз шансы Франции были подкошены отказом ее лучшего бойца, каковым является молодой руссильонский дворянин Кристиан д’Ориола, победивший недавно в Мельбурне всех соперников, участвовать в борьбе за индивидуальное первенство мира. Другой знаменитый фехтовальщик, венгр Дьюрица, был, видимо, тоже не в форме, и в самом начале состязания потерпел поражения, отстранившие его от дальнейшего участия. В результате, из 8 бойцов, дошедших до финала, на первое место вышел 22-летний венгр Михаил Фюлоп, на 2-е русский Марк Мидлер, и на 3-е англичанин Аллан Джей.

Почему-то большинство фехтовальщиков – очень красивые собой ребята, с правильными чертами и привлекательными лицами, как высокий и стройный Фюлоп и его земляк, маленький Камути, один из лучших французских фехтовальщиков, кажущий совсем мальчиком Роже Классе и среднего роста темноволосый Мидлер. Джей, наоборот, плотный, мешковатый и на вид неуклюжий мужчина в пенсне с рыжими волосами и внешностью кабинетного ученого, и притом фехтует левой рукой, что, впрочем, отнюдь не редкость. Однако, в бою он почти непобедим, и есть все основания думать, что он еще будет чемпионом мира: хотя, как с неодобрением констатирует французская пресса, он и фехтует, не гоняясь ни за красотой, ни за грацией, а только за результатом. Самый тяжелый для него бой за всё состязание был с русским, Юрием Осиповым, который его побил после беспримерно долгой борьбы, но сам не вышел в финал, оттесненный французом Клоссе.

* * *

Мне удалось проследить весь путь русской женской команды, сразу показавшей высокое искусство. Ее явно несправедливо, в результате неудачной системы классификации, оценили, как 5-ю, после итальянской, германской, австрийской и румынской. Между тем, изо всех встреч, русские проиграли одним немкам – и после какой упрямой борьбы! – и без труда одолели всех остальных противниц, не только слабых ирландок и голландок, но и очень сильных англичанок. В состязании же их с немками, победа до последнего момента висела на волоске: маленькая шатенка Эмма Житинкова разбила даже белокурую и высокую как валькирия немку Гельми Геле с сенсационным счетом 5–0. Всё зависело от заключительного единоборства Валентины Киселевой – но моему мнению, лучшей из русских фехтовальщиц – с немкой Эльзой Оммерборн, которой удалось выиграть со счетом 4–3, свидетельствующим о том, что это ей далось нелегко.

Зато, когда дошло до индивидуального первенства, превосходство русских проявилось ясно. Хорошенькая двадцатилетняя студентка с темно-русыми волосами и тонкими нервными чертами лица, москвичка Шура Забелина, оказалась чемпионкой мира, перед молодой немкой Гейди Шмидт и итальянкой Иреной Камбер, которой все спортивные газеты прочили первенство, а на 4-е место снова попала русская Киселева, которой присудили вдобавок особый приз за красоту и правильность ее техники. Русские девушки, закаленные тяжелой советской жизнью, довольно закономерно одержали в данном случае верх над западными, которым не приходится ежедневно преодолевать столько трудностей и испытаний.

Радостным, тем более что никем не ожидавшимся, триумфом, явилась для французов победа и фехтовании на шпагах их земляка Армана Муйяля, внешность которого автоматически вызывает в памяти д’Артаньяна из «Трех мушкетеров». Против него сражались в финале 4 итальянца, один венгр, англичанин Джей, о котором мы уже говорили, и советский фехтовальщик, грузин Цирекидзе, плечистый и тяжеловесный мужчина с проседью в черных усах и волосах. Тонкий, смуглый, жгучий брюнет с тонкими стрелками усов на оливковом лице, Муйяль ухитрился выиграть подряд 6 встреч из 7, и проиграл лишь последнюю, с итальянцем Дельфино. Но в этот момент тридцатидвухлетний полицейский инспектор уже был чемпионом мира, и его поражение не могло ничего изменить. Из итальянцев же, взявших первенство по шпаге по командам, ни один не вышел даже на второе место, доставшееся венгру Бараню: лишь третье место занял один из их компании, Бертинетти.

* * *

В фехтовании на эспадронах советская команда поразила всех, выйдя на второе место, с необычайным упорством разбив во втором туре, после неудачного для них обоих случаях начала, сильные команды французов и поляков. Но перед венграми, непревзойденными специалистами боя на саблях, русские оказались беспомощны, как дети, и приняли от них поражение со счетом 9:1.

Однако, в индивидуальных соревнованиях никто из русских не дошел до финала, ни дюжий с топорными чертами Кузнецов, которого французские газеты прозвали «фехтовальщик с лицом боксера», ни высокий, интеллигентный на вид студент Тышлер, ни светловолосый длинный Череповский, ни брюнет в очках Лейтман. Любопытно, что советские спортсмены не были, может быть, единственными русскими на состязаниях: так, мы наблюдали там бой между британцем Олегом Поребским и югославом Александром Васиным, при советском спортсмене Сайчуке в роли арбитра.

Восемь человек участников финала состояли из четырех венгров, – Карпати, Ковач, Менделеньи и Хорват, – двух поляков, – Павловский и Пентковский, – одного француза, – Лефевр, – и одного апатрида – Микла. Этот последний, венгерский политический эмигрант, избравший свободу, казался весьма вероятным кандидатом на первенство мира, хотя он вероятно был одним из старших по возрасту участников состязаний. Маленький, лысый, довольно толстый, он в предшествовавших финалу боях бил одного за другим всех противников, включая непобедимых венгров.

Надо же быть несчастью! В первом же его выступлении в финале, против его соотечественника Ковача, и явно выигрывая, Микла сделал, уклоняясь от атаки противника, громадный скачок назад и свалился с помоста, на котором шел бой, так неудачно, что его пришлось вынести из зала на руках: у него были порваны сухожилия на ноге. Это внесло беспорядок в финал, где победы и поражения венгров между собой сложились так для них невыгодно, что первое место занял поляк Павловский, обогнав Карпати и Менделеньи.

Такого исхода настолько никто не ждал, что устроители даже не припасли пластинки с музыкой польского гимна – а по обычаю полагается после конца матча сыграть национальный гимн нового чемпиона мира: – земляки Павловского исполнили этот гимн устно, и их радость выразилась в том, что они принялись так качать нового чемпиона, что он взлетал под самый потолок.

Этот чемпионат будет, вероятно, в некотором отношении поворотной эпохой в истории фехтования. Советские спортсмены представили на нем изобретенную в СССР рапиру нового образца, позволяющую точно судить о месте укола, обрызгивая куртку противника жидкостью, бесследно испаряющейся затем в несколько секунд. Если такая рапира будет принята везде, это позволит избежать применяющийся теперь на состязаниях способ, при котором фехтовальщики таскают за собой провод, соединенный с электрическим аппаратом, благодаря чему при прикосновении конца рапиры к противнику автоматически зажигается одна из нескольких лампочек, за которыми следят судьи.

Все это, как единодушно соглашаются спортсмены и публика, до последней крайности неэстетично, неудобно, подает повод к массе недоразумений, и стоит весьма дорого. Вот почему, если новая рапира войдет в ход, от этого выиграют все любители фехтования.

«Русская мысль» (Париж), 15 октября 1957, № 1121, с. 7

Русские школы в Париже

H. Нароков[180] пишет в «Новом Русском Слове», что заграницей существует только суррогат русского образования, «нет ни настоящих учащих, ни постоянных учащихся». Мы не можем судить, и какой мере это применимо к Америке, но в отношении Франции это было бы преувеличением.

Другой журналист из новой эмиграции, Б. Ширяев[181], в запале, критикуя русских эмигрантов во Франции, заявил даже, что «Париж – центр русской денационализации», что уж вовсе не соответствует истине.

На деле, у родителей, которые хотели бы отдать детей в русскую шкалу, в наших местах есть вполне приличный выбор.

В Отей, на окраине Парижа, среди красивых тенистых аллей и парков, расположена Русская гимназия, где учатся вместе и мальчики, и девочки, начиная с детских ясель до аттестата зрелости. Работа в ней сейчас организована так, что проходится вся обязательная программа французских школ, под руководством французских и русских учителей, а, кроме того, каждый день несколько часов посвящено изучению русского языка и литературы, истории и географии России, даже русских архитектуры и искусства.

Если речь идет о мальчиках, у них есть еще возможность поступить в Кадетский корпус в Версале, под Парижем, где они живут всю неделю, возвращаясь домой в субботу и воскресенье. Это вариант, который скорее всего выберут семьи, ценящие традиционное воспитание в стиле старой России.

Другой пансион близ Парижа – организованный орденом иезуитов Интернат Святого Георгия в Медоне, на полпути из Парижа в Версаль, – образцовое учебное заведение с педагогической точки зрении и в смысле культурного уровня, открывающее своим питомцам пути к хорошей карьере в будущем. Злопыхательство о совращении в католичество известных кругов, в данном случае вполне необоснованные: никакого давления в направлении перемены веры на учеников не оказывается. Русский язык здесь проходится в обязательном порядке, и основательно. Для девочек существует параллельный католический Институт Святой Ольги в самом Париже, в районе Пасси.

Таким образом, к услугам русских детей в Париже с его окрестностями – 4 учебных заведения, не говоря о сети четверговых школ, числа которых мы не можем даже подсчитать.

Есть одно русское учреждение типа высшего учебного заведения – православный Богословский Институт, или Духовная Академия, в Париже, на улице Кримэ. К этому следует еще прибавить для полноты картины Русскую консерваторию.

Кроме того, те русские, которые хотели бы специализироваться на преподавании русского языка или на научном его изучении, имеют возможность поступить в парижскую Школу Восточных языков, где русским языком занимается множество иностранцев, или в Сорбонну, где тоже есть соответствующее отделение. Для французов и вообще иностранцев есть еще ряд различных курсов русского языка, который также преподается во многих школах.

Оставляя в стороне учебные заведения, в среде русской молодежи во Франции работают 4 больших организации: Русское Студенческое Движение, скауты, сокола и витязи.

Число русских церквей поистине удивительно; в некоторых районах их столько, сколько вряд ли было бы в чисто русском городе: и каждая из них является центром общественной жизни. При них часто есть библиотеки. Что до таких русских учреждений, как столовые, рестораны, магазины, их было бы уж вовсе немыслимо подсчитать.

Во время зимы и весны, в субботу и воскресенье более или менее всегда, а в другие дни тоже нередко, в городе бывает русский бал или вечеринка, часто несколько сразу; летом функционирует около десятка русских лагерей, на берегу Атлантического океана, в Савойе, на Лазурном побережье.

Лекции, доклады, политические собрания в течение всего года заполняют в газетах столбцы хроники. Даже по одним таким сообщениям можно убедиться, как много во Франции русских политических организаций.

Что до печати, выходит ежемесячный журнал «Возрождение», три раза в неделю газета «Русская Мысль», раз в неделю просоветская газета «Русские Новости»; выходила более года и, кажется, скоро возобновится еженедельная газета «Русское Воскресение». Это далеко не всё, так как есть множество журналов, выходящих печатным способом и на ротаторе, более или менее регулярных, специальных или определенной политической группы. Так, типографским способом издается «Русский Путь» и «Военная Быль».

Хорош «центр денационализации»!

В чем мы должны согласиться с Нароковым, это в том, что русская эмиграция относится с каким-то странным и предосудительным равнодушием как раз к таким учреждениям, которые мы были бы склонны считать за самые важные.

Тогда как огромные деньги растрачиваются более или менее зря, Русская гимназия не получает от эмигрантской общественности никакой поддержки. Приходится удивляться тому, что она работает так успешно скоро уже 30 лет, и успела столько дать русскому обществу за границей. Все недостатки ее работы легко объясняются отсутствием средств; было бы неудивительно, если бы они были куда серьезнее, чем это на деле есть.

Среди учеников гимназии, которых сейчас около ста человек, можно насчитать около десятка французов, ничем не связанных с Россией, которые поступили сюда по собственному желанию или по воле родителей, специально с целью ознакомиться с русским языком и культурой. И в то же время подавляющее большинство русских эмигрантов отправляет своих детей во французские школы! Просто потому, что те, как правило, расположены ближе к дому, а еще больше потому, что гимназия принуждена взимать плату, хотя бы и небольшую, а французские школы бесплатны. Но вот тут-то бы русским организациям и общественности и прийти на помощь, организовав стипендии, пансион для учеников из провинции или из-за границы, помощь нуждающимся семьям! Однако, никто про это и не думает.

Кадетский корпус находится еще в худшем материальном положении, чем гимназия, и его работа от того еще больше страдает. Всё это особенно нелепо, если подумать, что при рациональной организации, в силу наличия в эмиграции крупных культурных сил и непрестанно растущего интереса иностранцев к русскому языку, оба эти заведения можно было бы легко превратить в образцовые, вполне рентабельные и полезные и для русских, и для иностранцев.

Интернат Святого Георгия и Институт Святой Ольги в материальной поддержке особенно не нуждаются, и со своей работой справляются собственными силами. Но и здесь находятся элементы, создающие вздорные мифы о католической пропаганде, и считающие, что лучше оставлять молодежь без всякого обучения русскому языку, чем отправлять туда.

Тот же комплекс равнодушия и подчас, предубеждения испытывают на себе все русские газеты, которым не помогают, и которые стараются покупать как можно реже, довольствуясь прочтением номера у знакомых или как-нибудь иначе на даровщинку, или вообще удовлетворяясь французскими газетами.

Старшее поколение русской эмиграции во Франции трудно понять. Оно непрестанно плачется, с одной стороны, на денационализацию русской молодежи, страшно ее притом преувеличивая. На самом деле можно скорее удивляться тому, насколько хорошо большинство молодежи владеет русским языком, по крайней мере разговорным, если подумаешь, что многие из них никогда не посещали никакой русской школы. С другой же стороны, как мы указали выше, те же самые люди ничего не делали и не делают для поддержания, укрепления и развития русского образования за границей, словно бы не понимая, насколько этот вопрос важен с политической и культурной точки зрения уже сейчас, а особенно насколько он станет важен в ближайшем будущем – ибо ведь речь идет о самом существовании или исчезновении русской антисоветской эмиграции!

«Новое русское слово» (Нью-Йорк), 22 ноября 1957 года, № 16218, с. 3

Тот, который не боялся

Мы все непрестанно говорим о борьбе с большевизмом. Но изредка находятся и люди, которые действуют. Что происходит тогда?

15 апреля в Париже был взорван книжный магазин «Глоб» на улице Бюси, центр торговли советскими книгами и пропагандной коммунистической литературой на французском и на иных языках. От здания остался лишь обугленный каркас, не восстановленный и посейчас.

В ту же ночь была сделана попытка взорвать и другое малопочтенное учреждение: бюро общества франко-советской дружбы на улице Ла Вриньер. Говорят, были предприняты и террористические акты против советских посольства и торгпредства по инициативе загадочного «Фронта Освобождения Прибалтики».

Прямым последствием явилось убийство 23 апреля в городе Мо под Парижем молодого русского эмигранта Петра Кострицкого; его тело с двумя пулевыми ранами было обнаружено на площади около памятника писателю Шарлю Пеги[182]. «Русская Мысль» посвятила происшествию миниатюрную заметку в номере от 26 мая под курьезным заглавием: «Кто убил Пьера Кострицкого?» («Русская Мысль», как известно, думает по-французски).

Ну, кто убил, оно, положим, ясно. Убили большевики. Через кого было совершено гнусное преступление, – через засланного из СССР агента, французского коммуниста, эмигрантского провокатора, – иной вопрос. Найти фактического исполнителя – дело полиции. Очень ли она будет искать – зависит от соображений политической конъюнктуры: поимка виновного может превратиться в неприятный международный скандал.

Тягостна атмосфера липкого страха, обволакивающего злодеяние, положившее конец короткой жизни идеалиста, принимавшего прямолинейно и всерьез наш общий долг антикоммунистической активности.

– Не расспрашивайте про это, а, главное, – не пишите… Опасно… Как бы чего не вышло… – вот что я слышу отовсюду.

31 мая состоялась в церкви Русского Христианского Студенческого Движения на Оливье де Серр панихида по покойному, – «в 40-й день трагической смерти». К моему удивлению на ней собралось меньше 20 человек. 5–6 девушек, 3–4 молодых человека, несколько дам и мужчин постарше… при полном отсутствии сколько-либо известных представителей парижской русской колонии!

Еще более трогательно и раздирающе звучали в интимной, полусемейной обстановке слова молитвы, к которой я присоединился всем сердцем: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего…»

Увы, – и здесь! – царили те же если не страх, то чрезмерная осторожность!

– Лучше не говорите ничего в печати…

Лучше для кого?! Лучше для наших врагов… Это они боятся правды и света, это им нужны молчание и тьма… Наш испуг есть их сила!

Но они сами себя разоблачили: они боятся не слов (хотя честную информацию они очень не любят тоже…). Они боятся, для себя, физического насилия, которое так любят применять к другим!

Даже маленькая горсточка мужественных людей вызвала у них такой ужас, что они не остановились перед нарушением законов иностранной державы и вновь ухватились за старые, испытанные методы, столь хорошо сработавшие когда-то в отношении генералов Миллера[183] и Кутепова[184].

Даже священник не сумел назвать мне отчества покойного, а молодежь и тем более:

– Для нас он всегда был просто Петя, – ответила мне одна из девушек, Кострицкий, погибший в возрасте 28 лет, воспитывался в детском доме в Монжероне. Его отец, русский эмигрант, был родом из Одессы. Почему же Фронт Освобождения Прибалтики? Выясняется: его мать, умершая при рождении ребенка, была латышка. Напрашивается предположение, что он просто искал людей дела, готовых на активные, опасные шаги, – и пошел за теми, которых встретил.

Уклоняясь от разговоров один из присутствовавших друзей жертвы посоветовал мне молчать и, уж если я хочу что-то сделать, молиться. Но пусть, по меньшей мере, имя героя, павшего за свои убеждения, будет известно (в неизуродованной форме!) русскому рассеянию, – дабы могли помолиться и другие.

Конечно, – обойдется он и без наших молитв… Дай Бог каждому из нас такую смерть, – мученическую смерть за идею от рук врагов рода человеческого, – во искупление наших вольных и невольных грехов!

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 21 июня 1977 года, № 1425, с. 1

Клюква о Бретани

Нам известно, из «Иванова Павла»[185], что:

Вся история мидян

Есть один сплошной туман.

У бретонцев дело обстоит лучше. Сошлемся на 4 книги под одинаковым заглавием «История Бретани», изданные по-французски за недавние годы: Алэна дю Клезиу и Шарля де Колана[186] (Сен-Бриё, 1941), Анри Ваке (Париж, 1964), Жозефа Шардронне (Париж, 1965) и аббата Пуассона (Ренн, 1966). Жаль, что редактор «Нового Русского Слова» А. Седых[187] явно не заглянул ни в одну из них при составлении статьи «Террор автономистов в Бретани и на Корсике», помещенной в номере от 1 августа с. г.

Иначе он избежал бы ляпсусов, какие и в «Русской Мысли» попадаются не часто. Например: «Бретонцы – англосаксонского происхождения, имеют свой язык, схожий с кельтским, и свою литературу». Тут всё неверно. Бретонцы ничуть не англосаксы, а потомки коренного кельтского населения Британии, бежавшие в VI веке за море после упорной борьбы со вторгшимися в их страну с материка тевтонскими язычниками.

Вот почему и их новая родина получила латинское название Britannia Minor, переделанное в дальнейшем в Бретань. Тогда как название области Корнуаль (вокруг города Кемпера) сохраняет память о Корнуэльсе, откуда главным образом шло переселение. Отчего, естественно, и язык их не «схож» с кельтским, а представляет собою один из живых кельтских языков. Он очень близок к валлийскому языку обитателей Уэльса; в более далеком родстве он состоит с гаэльским языком Ирландии и горной Шотландии.

Странно выглядит фраза: «Было здесь в девятом веке Бретонское герцогство». В IX веке было как раз не герцогство, а королевство (основанное доблестным Номеноэ[188]); герцогство же началось с 937 года, при Алэне Кривобородом, и закончилось в 1491 году, ввиду вынужденного силою оружия брака Анны Бретонской с французским королем Карлом VIII.

В целом, прошлое Бретани рассказано автором кратко, сбивчиво и нечетко. Ошибочно и его представление, – впрочем, широко распространенное, – будто бретонцы чуть не сплошь рыбаки и моряки. На деле, это относится лишь к жителям побережья, а внутренняя часть провинции заселена крестьянами, которые нередко за всю жизнь не видят моря.

В скверной транскрипции даны названия двух бретонских политических организаций: Гвенн Ха Ду вместо Гвенн а Дю (т. е. «Белое и черное») и Брейц атау вместо Брейз Атао (т. е. «Бретань навсегда»). Удивляешься невольно почему А. Седых говорит о старых организациях, а не упоминает теперешних боевых и активных бретонских группировок, как Строллад ар Вро и Эмсао?

Фальшиво звучит и следующий пассаж: «В школах детям не преподают местный диалект, на котором говорят дома». Бретонский язык никак не диалект; он в такой же мере отличается от французского, как немецкий или греческий. В нем самом есть 4 больших наречия и ряд мелких говоров; но имеется и литературная общая форма.

Переходя к содержанию статьи, она весьма враждебна бретонским патриотам. Сие типично для русской эмигрантской прессы, подсознательно отождествляющей все местные национальные движения за границей с украинским самостийничеством у нас. Хочется отметить, что западные державы, наоборот, никаких рыцарства и солидарности по этим вопросам в отношении нас не проявляют и настойчиво поддерживают сепаратистов всех мастей в их работе по разрушению России.

Главное же, подобное сопоставление само по себе несправедливо и нерезонно. Слава Богу, мы никогда не вели столь жестокой политики как Англия в Ирландии, где коренное население было веками лишено всех прав за то, что исповедовало католическую веру, где земля была в руках иноязычных и иноверных помещиков, а национальные речь и обычаи под запретом. И даже в пору самых кровавых повстаний в Польше, мы там не творили зверств, какими запятнали себя англичане в Шотландии, после разгрома якобитов в трагической битве при Куллодене, когда оказались навсегда разрушены быт, благосостояние и устои горных кланов.

Что до бретонцев, не надо забывать, что они вместе с их соседями на юге, вандейцами, героически отстаивали королевскую власть, а потом десятки лет сопротивлялись антирелигиозному и материалистическому духу республиканского центрального правительства. Не заслуживало ли бы это некоторого сочувствия с нашей стороны?

Насмешливая сентенция: «Твердоголовые бретонцы, потомки рыцарей короля Артура и шуанов французской революции» отражает кусочек правды. Если не все, то многие бретонцы несомненно восходят родом к сподвижникам полулегендарного Артура через соратников вполне достоверного бестрепетного монархиста Жоржа Кадудаля; и что же? – такими предками они вправе гордиться!

До недавней поры бретонское национальное движение являлось определенно правым, и даже проникнутым клерикальным духом. К числу популярных в нем лозунгов принадлежало двустишие:

Ar brezoneg hagar feiz

A zo breur ha c’hoar en breiz

т. e. «Бретонский язык и вера – брат и сестра в Бретани».

Если теперь в нем стали играть роль левые и социалистические элементы, это – дань времени. «Прогрессисты» лезут теперь везде, компрометируя своим присутствием даже начинания им, собственно, вполне чуждые.

Можно скептически относиться к идее о воссоздании независимой Бретани; однако, ведь автономисты (о чем свидетельствует их имя) желают в принципе только культурной и экономической автономии своего края; в чем им, безусловно, весьма значительная часть населения Бретани сочувствует.

А. Седых едко иронизирует над фактом, что арестованные французами бретонские активисты «не Бог весть какие птицы»: рыбак, инженер, шофер, служащие и т. п. Оно – как сказать: ведь это именно доказывает, что движение захватило народные массы. А что в нем участвует и высшая интеллигенция, – легко бы привести примеры (десятки имен) даже на базе французских газет.

Неточно изложены редактором «Нового Русского Слова» и события эпохи Второй мировой войны. Множество бретонцев стойко сражались за Францию (во всех родах войск, а не в одном флоте, как он думает). Но одновременно бретонские националисты старались вырвать – и вырвали – у немцев льготы для бретонского языка и местной культуры; льготы и преимущества, каковые потом и французская администрация не смогла полностью отменить. В результате, после конца войны, некоторые бретонские деятели попали в тюрьму, иные и под расстрел; а другие еще очутились в изгнании, преимущественно в Ирландии, сочувствующей бретонцам из принципа кельтской солидарности.

Остается пожалеть, что опытный и квалифицированный журналист как А. Седых позволил себе легкомысленно высказаться о мало знакомом ему предмете, не справившись с источниками (обильными и общедоступными!). Как говорится: «Не посмотрел в святцы, да и бух в колокола»!

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 8 декабря 1978 года, № 1501, с. 3

Русская Общественная Библиотека имени И. С. Тургенева

Habent sua fata libelli! Bibliothecae autem…[189] Русская библиотека в Париже была основана И. С. Тургеневым. Мы знаем, как он хорошо раскусил нигилистов своего времени, заклеймив их навеки во образе Базарова; знаем и то, что он порвал с журналом «Современник», не желая сотрудничать с людьми как Добролюбов и Чернышевский.

Если великий русский писатель захотел создать учреждение, предназначенное в тот момент обслуживать отчасти русскую учащуюся молодежь за границей, но в первую-то очередь, неизбежно, политических эмигрантов во Франции, то нет сомнения, что он действовал в порыве гуманности, – его житейскую доброту и щедрость никогда даже его враги не отрицали, – и, может быть, в какой-то степени из не чуждого ему стремления к популярности (грех простительный, но порою завлекавший его в ложные положения, а то и неприятности).

Немудрено, что позже, когда основателя библиотеки уже не было на свете, левые группы эмиграции не раз предпринимали попытки захватить его детище в свои руки. Особенно остро разгорелась борьба за библиотеку в конце 80-х годов прошлого века. По счастью, восторжествовало в конце концов более умеренное крыло, которое и утвердило устав, согласно коему зарубежное книгохранилище имело целью «поддержание духовного общения с родиной». Эмигрантский и политический характер учреждения не подчеркивался и как бы выносился за скобки.

Как нельзя более курьезен факт, что в годы Первой мировой войны и революции в России библиотека, казалось, переставала быть нужной, и шли серьезные разговоры об ее самоликвидации! А получилось, что она стояла на пороге небывалого расцвета.

Подлинно судьба! Ей, созданной для левых, предстояло стать на службу белой русской эмиграции, бесконечно более многочисленной, чем прежняя, дореволюционная и, натурально, предъявлявшей совсем иные духовные запросы. Из орудия революции, библиотека стала очагом контрреволюции.

Выполнение долга перед новыми, белыми беженцами явилось, бесспорно, самой светлой и почетной страницей в ее деятельности; страницей, которая оставалась открытой в течение всего периода между двумя войнами и трагически перевернулась только в 1940 году, когда немцы упразднили библиотеку и вывезли весь книжный фонд в Германию, где он бесследно исчез.

Во всех событиях, относящихся к данному эпизоду, немало остается загадочного. Не без удивления узнаем, что в числе членов правления библиотеки играли в тот момент ведущую роль лица как Д. Одинец и Н. Кнорринг[190], ставшие впоследствии советскими патриотами и высланные французами в СССР! Трудно не задать себе вопрос, не навлекли ли уж они беду на голову русского учреждения, каковому надлежало, однако, в соответствии с его статутом, быть строго аполитичным? Ибо навряд ли их личные взгляды пребывали никому неизвестны…

Затем непонятно, что не удалось никогда точно выяснить, почему именно, и по чьему именно распоряжению, и как мотивированному, книги подверглись конфискации, и для какой цели они предназначались (а если бы всё это установить, то и искать их или хотя бы определить обстоятельства их гибели сделалось бы легче).

При немецкой любви к аккуратности и отчетности, нельзя себе и представить, чтобы после войны не обнаружилась бы документация, касающаяся произошедшего, ни даже ее фрагменты; и что не осталось в живых вовсе людей, участвовавших в принятии решений о вывозе русского книжного запаса в Германию, или осуществлявших данный вывоз технически.

К тому надо еще прибавить странный факт, что некоторые книги со штампом Тургеневской Библиотеки вынырнули в позднейшие годы… в Советском Союзе. А, как известно, в момент уничтожения библиотеки Германия с СССР не воевала и оба государства состояли в наилучших отношениях.

Восстановить библиотеку удалось только в 1952 году, и с тех пор она работает снова. Причем читатели ее теперь принадлежат ко всем трем призывам послереволюционной и следовательно, в принципе, антисоветской эмиграции (вряд ли кто еще уцелел из эмиграции дореволюционной!).

Выпущенная сейчас правлением библиотеки брошюра в 160 страниц сообщает основные данные из ее истории, перечисляет имена библиотекарей за разные годы, адреса помещений, последовательно ею занимавшихся, описывает проводившиеся ею культурные мероприятия и т. п.

Еще интереснее сведения о числе и характере имевшихся прежде и имеющихся теперь книг. Весьма любопытны и попытки выявить наиболее читаемых авторов и литературные предпочтения клиентов. К сожалению, они сделаны сколько-либо всерьез только для 30-х годов. А с той поры, – так много воды утекло! Тогда, помимо прочего, еще не существовало второй волны, не говоря уж о третьей; а ведь их вкусы тоже ценно бы было определить.

Надо еще сказать, что значительная часть как раз тех книг, которые пользовались в 30-е годы особым успехом, теперь, после катастрофы 1940-го года, вовсе отсутствуют. Например, нет в библиотеке, почти совершенно, русских журналов дореволюционной эпохи (а из них особо активный спрос царил на «Ниву»).

Можно полагать, что ряд авторов, популярных у публики в 30-е годы, в наши дни если не целиком забыты, то прочно вышли из моды. Допустим, такие из иностранных, как Голсуорси[191], Уоллес[192], Локк[193], Дрейзер[194]; а также и О. Уэдсли[195] (насчет нее, отметим заодно досадную ошибку: ее имя, несколько раз упомянутое, дано как Уэцдсли!).

Более осторожно следует судить о судьбе русских писателей. Но и из них, навряд ли остаются по-прежнему бестселлерами сочинения Краснова[196], Минцлова[197], Амфитеатрова или даже Мережковского. Хотя они-то все вполне заслуживают внимания. Тем более уж мало, наверное, сохранилось поклонников у Е. Чирикова[198] и М. Осоргина[199].

Другое дело авторы как Джэк Лондон, А. Дюма, Сенкевич, Киплинг, О. Генри, Конрад или Стивенсон: они останутся классиками при любой погоде.

Читательный зал при библиотеке хорошо снабжен современными журналами и газетами. В том числе фигурирует и «Наша Страна». И мне нередко приходится видеть людей разного типа, включая молодежь, внимательно ее изучающих. С какими чувствами, я спрашивать не рисковал; но с явным интересом, по крайней мере.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), рубрика «Библиография», 13 июля 1987 года, № 1924, с. 2

Парижские скандалы

Меня удивило и огорчило известие об участи И. Одоевцевой[200]. Проездом во Франции, я не раз навещал Ирину Владимировну в старческом доме в Ганьи под Парижем, где она прежде жила; и, хотя мы больше разговаривали о поэзии, чем о политике, она, разумеется, никакого советофильства не проявляла. В своих стихах, она мечтала за гробом встретиться с Гумилевым; грустная выйдет встреча, если состоится!

Покойный ее муж, Г. Иванов, тоже был человек крайне правых взглядов, писавший:

Я за войну, за интервенцию,

Я за царя, хоть мертвеца!

Пламенным антикоммунистом был и второй, тоже покойный теперь супруг Одоевцевой, Яков Николаевич Горбов, с которым я был хорошо знаком, написавший по-французски талантливые и имевшие большой успех романы «Le second avenement», «Les condamnés» и «Madame Sophie»[201].

Трагическую судьбу выдающейся женщины, последнего обломка нашего блестящего Серебряного Века, я только и могу объяснить себе изоляцией, в которой она оказалась в нынешнем измельчавшем, опошлившемся и морально падшем русском Париже. Недаром в нем на самое ее имя наложено табу!

Очевидно, большевики сумели оценить и использовать создавшуюся ситуацию. Они сконцентрировали на Одоевцевой свои усилия; и вот, как говорится, помнится, в «Дневнике Кости Рябцева»: «Недолго барахталась старушка в злодейских опытных руках!»

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), рубрика «Трибуна читателя», 4 июля 1987 года, № 1927, с. 3

Роковые выборы

Капризы французской психики и гримасы демократии! Переизбрали Миттерана… Пару месяцев тому назад это казалось невозможным: настолько сильно было всеобщее против него недовольство.

Правда, правые сделали, словно нарочно, все мыслимые ошибки. Вместо того, чтобы выставить одного кандидата, они выдвинули двух: Ж. Ширака и Р. Барра[202]. В результате, сторонники как того, так и другого больше боролись между собой, чем против социалистов.

Выборы во Франции производятся в два приема; во втором туре остаются только два противника. Барр, получив гораздо меньше голосов, чем Ширак, уступил тому место. Они публично обнялись и обменялись рукопожатиями.

Очень мило! Но низовые работники их партий, которые друг с другом ругались, – всегда ли им легко оказалось не просто переменить позицию, но и повести за собою массу избирателей? Вчера такой партизан Барра утверждал, что Ширак никуда не годится, и подчеркивал его недостатки, – а сегодня он должен уверять, что именно в Шираке заключается спасение и лучшее будущее всей страны!

Немудрено, если многие предпочли воздержаться. А это шло на руку Миттерану.

Однако, самое худшее состояло не в этом.

Первый тур принес неожиданность, в виде бурного успеха Жана-Мари Ле Пена, лидера крайне правой партии «Национальный Фронт». Он получил примерно четыре с половиною миллиона голосов, иначе говоря около 15 процентов всего числа голосов.

Ясно стало, что от него зависит теперь решение вопроса о победителе на выборах. С его голосами, Шираку был бы обеспечен выигрыш. Сам по себе Ширак имел около 20 процентов голосов, а Барр – несколько больше 16 процентов. Остальное принадлежало Миттерану, включая 5 процентов голосов коммунистов и незначительное количество целого ряда мелких левацких группировок.

И вот, вместо того, чтобы сговориться с Ле Пеном (как того требовал элементарный здравый смысл!), Ширак, в страхе потерять голоса слева, особенно среди барристов (они же централисты), категорически запретил своим сторонникам какие бы то ни было контакты с «Национальным Фронтом», и сделал строгий выговор тем, которые под свою ответственность попытались подобные контакты установить.

Ле Пен тогда дал своим приверженцам инструкции ни в коем случае не голосовать за Миттерана, а в остальном действовать по усмотрению, как им рассудок и совесть подскажут; то есть, либо голосовать за Ширака, либо воздержаться. Как он справедливо указывает, он не мог, без потери собственного достоинства, сделать больше и пойти дальше навстречу людям, подчеркнуто от него отмежевавшимся и оскорбительно его отталкивающим.

Надо еще отметить, что возглавитель «Национального Фронта» еще задолго до президентских выборов предлагал партизанам Ширака и Барра составить с ним вместе антисоциалистический блок и взаимно один другого поддерживать; но встретил с их стороны надменный отказ.

Теперь же, очевидно, большинство лепенистов предпочло выйти из игры, уязвленное вызывающим поведением Ширака (на которого, в свою очередь, давили центристы).

Плохая арифметика умеренно правых группировок окончилась печально: Миттеран восторжествовал, получив 54 процента голосов. Опять-таки, Ле Пен вернее других оценил происшедшее, сказав: «Правые сами организовали свое самоубийство!»

Вопрос, однако, как будет Миттеран управлять, когда половина Франции решительно против него (а считая воздержавшихся, еще и много больше).

Наоборот, партии Ле Пена, можно предсказать, ветер дует в паруса. Разочарование, которое охватит круги, поддерживающие Ширака (а отчасти даже и Барра) многих заставит примкнуть теперь к «Национальному Фронту», явно представляющему собою единственную твердую оппозицию социалистам.

Надо сказать, что обвинение в антисемитизме и в ксенофобии, бросаемые врагами против Ле Пена, лишены всякого основания; он сам их многократно и категорически опровергал. Для него дело сводится к патриотизму и к защите подлинных интересов Франции.

Что, похоже, особенно злит его противников, это непреклонное отрицание коммунизма, которое не стесняется выражать упрямый бретонец; как и его откровенно неприязненное отношение к СССР. Конечно, такие взгляды плохо согласуются со стандартными позициями левой французской интеллигенции. Но мы-то, русские антикоммунисты, можем им только сочувствовать.

Так или иначе, «Le Front National», за несколько последних лет удвоил число своих сторонников. Он уже превратился в политическую силу, с которою нельзя не считаться. А если так пойдет и дальше…

Со своей стороны, – пожелаем ему успеха!

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 28 мая 1988 года, № 1974, с. 1

Забытый эпизод (из истории парижской эмиграции)

Случилось, еще в самые мои первые годы в Париже, что меня привлекли ко сбору пожертвований в пользу Богословского Института. Что же, дело вроде бы было хорошее; хотя насчет юрисдикции, к которой Академия имени святого Сергия принадлежала, у меня и тогда копошились в голове кое-какие сомнения.

Отвели нам, сборщикам, каждому определенный участок (мой, помнится, был в 7-м округе города, в районе станции метро Эколь Милитер, Латур Мобург и Шам де Марс) и вручили список лиц, каковые были известны, как сочувствующие и способные откликнуться. Действительно, почти никто не отказывался, хотя размер взноса зависел от возможностей.

У меня в бумажке значился, в числе прочих, некто полковник М. Войдя в богатую квартиру, встретил я молодящуюся женщину лет за 40, и с ней у меня произошел такой диалог:

– Да, конечно… Но только, вы знаете, у вас там, в Институте, все очень правые, а я – советская дама.

– Мы пожертвования принимаем ото всех, вне зависимости от политических взглядов. Но всё же вы меня несколько удивляете. Ведь там, в СССР, происходят, похоже, довольно страшные вещи.

– Ах, это вы совсем ошибаетесь! Это потому, что вы, наверное, уже и родились-то за границей, воспитаны в эмиграции, и вот совсем оторвались от родины.

– Я-то, – думаю, – вчерашний выпускник Ленинградского университета! В эмиграции можно сказать, без году неделя…

– Да, да, вы оторвались от родины и не знаете, что там происходит! Были когда-то эксцессы, но теперь, уже давно, идет мирная, счастливая жизнь и совершается великое строительство.

Тут наш разговор прервался. Вернулся откуда-то хозяин, муж моей собеседницы, стройный, очень моложавый, элегантно одетый и гладко выбритый мужчина с выправкой военного и манерами светского человека.

Сразу поняв ситуацию, он стремительно подписал мне чек на крупную сумму, с любезной улыбкой проводил до выхода и закрыл за мною дверь. На этом всё могло бы и кончится.

Но нет. Было продолжение. Вскоре после того французское правительство решилось, наконец, на давно назревшую энергичную меру: расправиться с эмигрантскими совпатриотами. Те было уж совсем обнаглели: сформировали Союз советских граждан, стали издавать свою газету «Советский Гражданин» (помимо двух уже до того выходивших просоветских печатных органов, «Русские Новости» и «Честный Слон») с огромными портретами Сталина и Ленина, и принялись в ней вовсю громить прогнивший капиталистический строй Запада и пропагандировать коммунизм.

Теперь вот мы узнали из французской прессы, что Союз этот отныне запрещен, а его головка высылается в СССР. В перечне подлежавших отправке туда фигурировали, припоминаю, Булацель, Одинец, Любимов, прославившийся позже Кривошеин, и, среди прочих, полковник М.

Я особенно не удивился.

Удивиться пришлось потом.

Последовало сообщение, что по ходатайству парижской префектуры, из числа подлежавших высылке исключаются 2-3 человека. В частности, и полковник М.

Официально не разъяснялось, но всем стало известно, что эти лица исполняли роль осведомителей французской разведки; проникнув внутрь организации советских патриотов, они информировали полицию об их секретах.

Так что мой полковник М., – какие-бы причины его ни побудили к подобной работе, стоял, всё же, выходит, на стороне Добра, а не Зла, в той борьбе, которая шла (да она и по сейчас идет) между силами Тьмы и силами Света.

Поэтому не называю здесь его полного имени, хотя вряд ли он еще жив, чтобы как-нибудь не повредить ему или его потомкам, если таковые имеются.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 6 марта 1993 года, № 2222, с. 2

Жив курилка! Письмо из Парижа

Всюду теперь говорят и пишут, что мол русская эмиграция вымирает, – уже вымерла, – исчезает, от нее ничего не осталось.

Слушаешь и веришь. И то сказать, ведь уж сколько лет она существует! И считать не хочется…

Только вот бывают случаи, что теория приходит в коллизию с практикой. Житейские наблюдения порою оказываются в противоречии с утверждениями прессы и литературы.

Пошел я на Пасху в Александро-Невский собор на улице Дарю в Париже.

Церковь большая, но вместить всех не может. Народ стоит на дворе, густой толпой; так тесно, что протолкаться вперед или назад почти невозможно. Мало того: вся прилегающая улица запружена публикой, – до самого русского ресторана напротив и книжного магазина Сияльского[203] чуть поодаль.

А возрастной состав собравшихся – самый разный. Старики и старухи, люди средних лет, много молодежи, есть и дети. Рядом со мною стояли две женщины с грудными младенцами…

Похоже, что сохранение русского Зарубежья запрограммировано еще на много лет вперед!

И надо отметить, что храм на Дарю, положим, самый значительный по размерам; но он есть лишь один из десяти или больше в городе.

Есть церкви юрисдикции Зарубежного Синода, Московской Патриархии, и другие Константинопольского Экзархата, как и собор на Дарю.

И все они, как правило, в этот вечер полны.

А у православных других национальностей, – румын, сербов, греков, – есть свои церкви, где они и собираются.

Так что это бесчисленное скопление, в каком я очутился, – это всё русская эмиграция разных призывов и ее потомство.

Конечно, эмиграция могла бы растаять или превратиться в нечто иное, в случае благоприятной эволюции событий в России. Часть бы вернулась на родину, другие стали бы российскими гражданами, живущими за границей.

Но увы! Вести, поступающие из нашего многострадального отечества, на данном этапе никак не навевают оптимизма…

Не имеем в виду материальных трудностей: они преходящи и второстепенны. Но вот усиление национал-большевизма наводит на самые худшие опасения.

Остается молиться: Да минует Россию чаша сия!

Возврат к коммунизму был бы самой страшной бедой и для нашей родины – и для всего мира…

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 20 мая 1995 года, № 2336, с. 2

Новое хождение в Каноссу

Когда, сразу после Второй мировой войны группа русских эмигрантов отправилась на поклон в советское посольство в Париже, их противники назвали сей акт хождением из Голгофы в Каноссу.

Большого отклика в Российском Зарубежье данная демонстрация не нашла. Многие из участников о своем поступке позже вспоминали не без стыда и предпочли бы забыть вообще. Ну, некоторые из них приняли дело всерьез, и отправились на счастливую родину; где им, в большинстве, не понравилось.

Сейчас мы наблюдаем своего рода повторение пройденного. По случаю прибытия постсоветского президента в Париж, нашлись среди русских беженцев охотники ему представиться. Коих он принял в отдельной комнате и уделил каждому не больше минуты.

Он даже им что-то сказал. Но, странная вещь, «Русская Мысль» оставила там, где должно бы быть напечатано его высказывание, белое место.

Так что не знаем, чем он побаловал своих свежей выпечки поклонников.

Они же щедро призывали на его имя благословение Господне. По счастью, представителей Церкви на сей раз между ними не было (ну, в «бывшем СССР» у него достаточно холуев в рясе, в славословиях не стесняющихся).

Думаем, что он в душе отнесся к почитателям – из Союза Дворян! Национальной Организации Витязей! Кадетского Объединения! – с презрением; каковое испытываем к ним и мы.

«Русскую Мысль» на торжество не пригласили, и знатный гость Парижа ее не посетил.

Что, впрочем, вполне и понятно, ввиду ее прочеченских беснований, становящихся тем более неприличными, что официальная линия французского правительства принимает видимо характер альянса с Эрефией.

Полагаем, что люди, пресмыкавшиеся перед продолжателем советского режима, никак не отражают чувств большинства российской эмиграции. Как не отражает их и антирусский парижский еженедельник, восхваляющий кавказских абреков.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), рубрика «Миражи современности», 22 марта 2003 года, № 2732, с. 1

Воспоминание безмолвно предо мной…

С большой досадой прочел, доставленные мне моим другом Е. З. Кармазиным, несколько листиков из странной, до того мне не известной «Хроники научной, культурной и общественной жизни» русского Зарубежья во Франции, издательства ИМКА Пресс.

Из оной вижу, что в русской эмиграции в годы с 1940 по 1953 действовали два персонажа: В. Рудинский (о котором очень мало) и Д. Ф. Рудинский, о котором пространно.

Сей последний якобы был представителем Высшего Монархического Совета на Францию и многократно выступал в Париже с докладами по вопросам монархизма.

Беда в том, что никакого Д. Ф. Рудинского никогда не существовало! Он есть новый поручик Киже.

Ему «Хроника» сочла уместным передать мою тогдашнюю деятельность: пост представителя ВМС и монархическую работу, часто в сотрудничестве с выдающимся монархическим деятелем Е. А. Ефимовским.

Об этих вещах не только хорошо помню, но даже рассказал о них в своем романе «Страшный Париж». Есть там упоминания и о моих докладах, появляется на сцену и фигура Ефимовского (под вымышленным именем Скавронского).

Увы! Отныне мне надлежит обо всем этом забыть. Если вспомню – мне скажут: «Не лгите! Это делали не вы, а Д. Ф. Рудинский!» Который, судя по инициалам, не мог даже быть ни моим отцом, ни моим братом (взрослого сына я навряд ли мог тогда иметь: мне было в тот период 25–26 лет).

Представителем Высшего Монархического Совета я, действительно, являлся.

Как факт, 2 раза: при П. В. Скаржинском[204] как председателе. И мне пришлось с поста уйти из-за интриг Ю. К. Мейера, вызвавших раскол. Я ушел вместе с Н. Н. Чухновым и генералом Свищевым.

Много лет позже, после смутной поры в ВМС, его возглавил протоиерей Василий Салтовец, который вновь доверил мне прежнюю должность. Тогда к сотрудничеству с ВМС вернулись и многие другие, ушедшие или изгнанные в пору неурядиц.

Воспользуюсь случаем констатировать: отец Василий был последним председателем ВМС, распавшегося с его смертью. Я, видимо, остаюсь последним участником работы ВМС. Возникавшие позже организации, – в Зарубежье и в России, – присваивавшие себе название «Высший Монархический Совет», представляли собою фальшивку: ни одна из них не имела и не имеет преемственной связи с Рейхенгалльским Съездом, положившим начало деятельности ВМС.

К сожалению, не могу приложить документов, удостоверяющих мою работу в ВМС. Я их передал господину Закатову, который заверял меня, что в случае нужды представит мне копии. А он, в дальнейшем, прекратил со мною связь, на письма не отвечает и ото встречи уклоняется.

Конечно, большой роли в жизни монархического движения в целом я не играл. Но жаль всё же, если у меня отнимают те скромные заслуги, какие я имел!

Позволю себе напомнить, что годы после Второй Мировой войны для русских антикоммунистов вообще, а для тех, кто как я принадлежал к новой тогда (по обычному счету, второй) эмиграции представляли серьезные опасности. Чего, между прочим, сегодня не понимают, и во что не хотят верить люди свеже приезжающие из постсоветской России или живущие там.

Мое имя желающие могут найти во старых номерах журналов «Свободный Голос» под редакцией С. П. Мельгунова и «Русский Путь» под редакцией Е. А. Ефимовского. А в те дни нас, подсоветских, агенты большевиков хватали на улице при содействии совпатриотов из старой эмиграции и при попустительстве французских властей. И имя это всегда имело форму Владимир Рудинский.

Грустно, что для будущих историков политической жизни русской эмиграции создается фиктивная история ее быта, неся вольную или невольную (но крайне вредную!) дезинформацию.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 22 марта 2003, № 2732, с. 5

Красные кадеты

Упоминания об этой свеже народившейся в Зарубежье формации мелькает теперь по страницам правой эмигрантской прессы. Как о людях, отождествляющих свои интересы и убеждения с таковыми правящей клики в постсоветской России, хотя и пребывающих за границей.

У меня возникают в этой связи некоторые воспоминания.

В годы после Второй мировой войны, в Париже, моим лучшим другом был Игорь Дулгов, впоследствии архиепископ Серафим. Через него я познакомился тогда со многими его бывшими однокашниками по Версальскому Императора Николая Второго кадетскому корпусу.

Это были в основном очень симпатичные ребята, воспитанные в патриотическом и монархическом духе. И от них я часто слышал жалобы на непорядки в кадетском объединении, где главную роль всяческими интригами захватил некий персонаж, которому они давали кличку Шимпанзе.

Который проводил во многом линию, каковую они решительно не разделяли, но действовал как бы от их имени.

Например, добивался закрытия корпуса. Аргументируя тем, что он де не соответствует уровню дореволюционных кадетских корпусов в России.

(Как будто в эмиграции возможно было полностью соблюдать нормы, выдерживаемые в Российской Империи!).

Иначе складывались мои отношения с другой группой молодежи, объединявшейся в Русском Студенческом Христианском Движении.

Там собиралась самая интеллигентная часть эмигрантской молодежи с духовными и интеллектуальными запросами, но более левого направления, чем в других эмигрантских организациях. Главное же, что меня от них отделяло, было их тесная принадлежность к Константинопольскому Экзархату, тогда как я больше сочувствовал Зарубежному Синоду.

Это не мешало мне посещать их собрания и устраиваемые ими лекции или ездить на их съезды, обычно протекавшие где-либо за городом.

Их возглавитель в то время, Иван Васильевич Морозов, всегда относился ко мне очень любезно и приветливо. Независимо от его политических взглядов, о которых я с ним никогда не говорил, он был, во всяком случае, человеком целиком русским и глубоко православным.

Его ужасная смерть, – самоубийство через повешение, – меня поразила своею неожиданностью, как идущая вразрез с его религиозными убеждениями. Был человек среди членов Русского Студенческого Христианского Движения, которого другие считали, – справедливо или нет, судить не мне, – виновником его гибели.

Настолько, что отказывались пожимать его руку… Когда он имел бестактность прийти на похороны, от него все так шарахнулись, что ему пришлось немедленно удалиться.

Все описанное выше припомнилось мне, когда стало известным, что оба персонажа, про которых я тут рассказываю, больше всего лебезили перед Путиным при посещении им Парижа.

Их роль состояла в том, чтобы создать картину, – совершенно ложную! – будто российская эмиграция чуть ли не in corpore[205] приветствует президента Эрефии и выражает свою ему преданность.

Тогда как на деле, конечно, ничего подобного нет. В своей массе представители и первой и второй волны, во всяком случае в Париже, относятся к нему, как к выразителю большевицкого наследия и бывшему чекисту, резко отрицательно…

Как, между прочим, и все те из третьей волны, с кем мне случалось встречаться.

Энтузиазм, принимающий формы отталкивающего низкопоклонства в стиле «культа личности», является уделом именно таких вот лиц, отрицательного элемента русской диаспоры, пены, всплывающей на ее поверхность.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 12 ноября 2005, № 2783, с. 5

Архиепископ, восставший против унии с МП

С Игорем Александровичем Дулговым[206] я познакомился, когда мы оба после Второй Мировой войны поступали в Православный Богословский Институт на улице Криме, в Париже.

Нам устроили не экзамен, а нечто вроде коллоквиума, с целью выяснить наш культурный уровень. Проводил это собеседование С. Верховский[207].

Он спросил меня, как католическая Церковь относится к догмату о предопределении. Отвечая, я упомянул, что в некоторых пьесах Кальдерона идея предопределения вроде бы допускается.

Как позже мне рассказывал Игорь, на него это произвело большое впечатление: вот мол какая ученость!

На меня же он произвел впечатление молодого человека совершенно comme il faut[208]: благовоспитанного, тактичного, умеющего держать себя как надо в любой обстановке.

Позже между нами установилась крепкая дружба на почве общих у нас монархических убеждений.

Он окончил кадетский корпус в Версале. Как я мог убедиться впоследствии, – через него уже познакомившись со многими выпускниками того же учреждения, – монархическую закваску там получили всё, или почти всё.

На первом курсе института нас оказалось трое: кроме нас двоих был еще некто Шумилов; но он меньше чем через год уехал в Венесуэлу (он и поступил-то в институт, чтобы провести время, пока проходил формальности и дожидался срока).

В большом дортуаре нас сперва и было трое, но вскоре прибавилась группа сербов, приехавших из английских лагерей в Италии; а потом еще и двое сирийских арабов: Ходр (впоследствии ставший епископом) и диакон, которого имя не помню (он в дальнейшем снял сан и ушел в мир, оставив институт).

С Ходром связано такое воспоминание: прибыв, он выразил пожелание принять душ, и чтобы потом его провели в его комнату. Ему объяснили, что душа нет, а комната – вот общий для всех дортуар. У студентов старших курсов, кто жил при институте, дортуар был отдельный. Но с ними всеми занятия велись отдельно от нашего первого курса из трех, а потом из двух человек.

Преподавание, надо сказать, велось на самом высоком уровне. Историю Церкви читал отец Александр Шмеман (он тогда как раз сделался священником и сменил светский костюм на рясу).

Историю русской Церкви преподавал Антон Владимирович Карташев[209] (в прошлом министр Временного Правительства); философию – отец Василий Зеньковский[210], библейскую историю – отец Алексей Князев[211].

Один из первых эпизодов оставшийся у меня в памяти, был такой. Осматриваясь на новом месте, мы с Игорем нашли в библиотеке большой рулон с портретами в красках Царя Николая Второго.

И водрузили его на стене у себя в дортуаре.

Это, – открытый монархизм, – было весьма не по нраву администрации института. Но ведь и запрещать-то было неудобно… Вот и поручили студенческому старосте, графу Хвостову[212], нас разубедить.

Он как главный аргумент привел, что вот сербам может не нравиться такое проявление русского национализма.

На что мы ответили:

– Так давайте у них спросим!

И спросили.

А те неожиданно ответили:

– А можно мы повесим портрет своего короля?

– Ну, конечно, можно!

Портрет у них был, и Игорь сам его прикрепил, – уж не помню, пришпилил или прибил гвоздями.

Король у них был молодой и красивый. Взглянув на портрет, у меня невольно сорвалось:

– Прямо-таки сказочный царевич.

Что сербам очень понравилось. Всё это были очень славные молодые ребята и по настроениям, как видно из описанного выше, близкие к нам. Отношения с ними у нас установились самые лучшие.

С ними вместе приехал и одно время жил в институте сербский профессор по фамилии Деверия.

Он был поклонником Бердяева, и его поразило, что тот сделался советским патриотом. Он его посетил и рассказал ему о творящемся в Сербии. Тот, по его рассказу, ничего не смог ответить; только далеко высунул язык (у него был такой тик, особенно при волнении). А вел себя Бердяев тогда архи-позорно: даже вывесил над своим домом советский флаг…

Мы все следили в то время не без волнения за поведением митрополита Евлогия, взявшего советский паспорт и попытавшегося перевести принадлежавшую Константинопольскому Экзархату Церковь в юрисдикцию Москвы.

Смерть Евлогия и решение его преемника митрополита Владимира положило беспорядку конец.

На каком-то собрании протоиерей Василий Зеньковский говорил даже о том, что Евлогий собирался перевести Парижский Богословский Институт в Москву, добавив от себя:

– Это, конечно, можно объяснить только болезненным в то время состоянием Владыки!

У коего, сиречь, выражаясь языком гоголевских парубков, «в голове расселись клепки».

Я тогда был поглощен поиском единомышленников, в первую очередь из своей новой эмиграции по всему миру, в чем Игорь мне деятельно помогал.

Помню, как мы ходили вместе на почту; а деньги на марки набрать бывало порою трудно; шарили по карманам, наскребая мелочь.

Путь на почту вел мимо кинематографа, но на билеты туда у нас денег уж решительно не было. Смотрели только афиши с картинками. Но вернувшись в институт, Игорь вдохновенно рассказывал студентам, сербам и русским, содержание фильма, который мы будто бы смотрели.

Еще помню такое. Отправив одно письмо в Австрию, я потом с сомнением ему сказал:

– Кажется я, по рассеянности, на конверте написал вместо Autriche (Австрия), autruche (то есть «страус»). Дойдет ли?

А Игорь мне ответил:

– Не дойдет. Отнесут в зоологический сад и бросят в клетку к страусу!

Сильно нас увлек начавшийся в 1949 г. процесс Кравченко. С утра мы оба бежали покупать газеты разных направлений и с жадностью следили за заседаниями суда, клонившимися к посрамлению компартии и исподличавшейся насквозь французской левой интеллигенции.

Хороша на процессе была француженка-учительница, жившая долгие годы, включая и при советском строе в России. В ходе дебатов ей случилось сказать, обращаясь к судье:

– При раскулачивании, – да вот Вы не знаете, что это было такое; позвольте, я Вам объясню…

На что судья ей ответил:

– Мы начинаем понимать, мадам!

Занятия для меня труда не представляли. Тут я выработал такой метод. Хотя в Институте было много комнат, но всё же стоял шум, разговоры, приходилось отвлекаться…

Так вот я брал перед экзаменом тетрадку с записью лекций или учебник, садился в метро, в часы, когда публики бывало мало, и ехал до конца линии, а потом обратно, читая что нужно. Этого и хватало.

Не без гордости могу упомянуть, что отец Алексей Князев, которому я сдавал первый экзамен, по библейской истории, сказал, что так хорошо ему еще никто не отвечал.

Обедать студенты ходили в социальный ресторан, где для бедных и учащихся цена была дешевая. Кормили нас там почему-то преимущественно китовым мясом! Ну и что же: оно было довольно вкусное.

Да и в те годы молодости аппетита хватало…

Пользуясь свободным временем, я активно сотрудничал с антикоммунистическими журналами, возникавшими тогда в Германии и Италии, установил связь с Высшим Монархическим Советом в Мюнхене, получил назначение его представителем на Францию, установил связь и с монархической организацией «Русские Революционные Силы», имевшей базу в Греции. Да об этом, уж если бы писать, то надо бы отдельно…

А вот стоит упомянуть, что, когда в Париж приехал член Высшего Монархического Совета Юрий Мейер[213], я разослал повестки знакомым мне монархистам, снял помещение и устроил собрание.

Вышло так, что я был председателем, а Игорь секретарем. Сошлось несколько десятков человек, – и с этого началось оживление монархического движения, которое до того было определенно в застое после войны. Хотя, положим, Евгений Амвросиевич Ефимовский героически издавал уже, – на пишущей машинке! – журнал «Русский Путь», в котором я состоял деятельным сотрудником.

Возвращаюсь к быту. Через некоторое время устроили в институте столовую для студентов. Что вышло для нас всех крайне неудачно… Право на социальный ресторан мы потеряли, а кормить стали из рук вон плохо, – главное мало!

Студенты стали роптать.

Ректор Института, епископ Кассиан Безобразов[214] собрал нас всех для вразумления и наставительно заявил:

– Если вы думаете, что вам в пост станут давать скоромное, то на это не надейтесь.

На что я, не выдержав, ему сказал:

– Тут, владыко, имеет место недоразумение. Речь не о скоромном, а о количестве. Одной картофелинки, например, это недостаточно. Вот сербы – молодые, еще рост не окончился, а за войну голода натерпелись. Что хорошего, если наживут туберкулез…

Рассказывали, будто заведующий столовой, которому епископ Кассиан доверял, копил деньги на отъезд в Америку и пользовался капиталом, предназначавшимся на питание, чтобы отложить в запас на расходы.

Кассиан вразумительного ответа не дал, но с тех пор меня прочно невзлюбил. Впрочем, были и другие причины. Про него говорили, что он масон. В частности, так считали сербы. Я то это слышал, но не говорил. Но Кассиан и другие почему-то такие подозрения приписывали именно мне.

Правда, я некоторое время был в переписке с Житковым, крупным антимасонским деятелем, жившим в Бельгии: но это я разумеется, хранил в тайне.

Да и сочувствовал я гораздо больше Синодальной Церкви, чем экзархату. Игорь тоже; однако, он это не только не афишировал, но никак вообще не упоминал, не подавая повода к придирке.

Главным же, почему мне пришлось уйти из института после второго курса, который закончил (и с неплохими отметками!), оказалось другое.

Меня пригласили на съезд Имперского Союза в Брюссель. Дело было летом, во время каникул, так что, казалось бы, препятствий и не было. Но я знал, что, если спрошу разрешения, мне решительно не дадут. Поэтому уехал так, предупредив студентов, чтобы сообщили.

Администрация раздула скандал, и мне пришлось уйти.

Напоследок, помню, разговор с Карташевым. А Карташев был близким другом Мельгунова, который меня рекомендовал, когда я поступал в институт.

Он мне сказал, что, мол, дело не столько в поездке, но мол вообще…

– У нас бывали крайне левые, вот, например, профессор Федотов. Но крайне правых… нет, крайне правых у нас никогда еще не было!

Поэтому я Игоря стал видеть редко. Иногда он меня посещал в отеле на улице де Ла Грот, где я поселился. Иногда я ездил к нему в гости в Версальский Корпус (где его мать заведовала медицинским пунктом). После же того как он стал священником и уехал в Лион, отношения надолго прервались.

Возобновились в форме переписки, когда он поселился в Леснинском монастыре, но видеться нам так больше и не удалось.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 5 мая 2007, № 2819, с. 5

На Острове Красоты

В брошюре «Парижские зарисовки» (Франкфурт-на-Майне, 2006) видный солидарист М. Славинский посвящает главу «Изгнанию на Корсику», куда были высланы иностранные антикоммунисты при приезде Хрущева во Францию в 1960 году.

Сам он туда не попал, но головка НТС действительно была отправлена, как он и пишет: «Среди них числились Л. О. Бек, А. П. Столыпин, В. И. Жестков[215], Г. А. Севостьянов, С. Г. Сибиряков и другие».

Не только нацмальчики оказались жертвами этих мер (как и вообще отнюдь не только русские, которых по его подсчету насчитывалось около 30). Могу удостоверить, что имелись и монархисты; в том числе я сам.

«Ранние, почти ночные аресты на частных квартирах осуществлялись двумя-тремя агентами полиции», – рассказывает Славинский.

Да, так оно и происходило. Я, помню, вернулся с работы (ночным сторожем) на рассвете, и едва успел войти, как в дверь постучали, и пара полицейских в штатском вежливо предложили мне собрать вещи недели на две и последовать за ними; сперва как оказалось в мэрию 15-го участка, а позже в госпиталь Божон, откуда нас на следующее утро отправили самолетом в различные места на большом средиземноморском острове; меня-то в городок Иль Русс близ Кальви, где оказались и перечисленные выше солидаристы. А кроме нас, там очутились довольно много венгерцев (участников недавней будапештской революции), ряд хорватов, три китайца, два албанца и, между прочим (всех-то не назовешь!) красный испанский генерал Валентин Гонсалес, по прозвищу Эль Кампесино[216]).

Это я упоминаю тех, с кем ближе сошелся; а с солидаристами я в разговоры не вступал (кроме, впрочем, Бека, нового, как я, эмигранта, тот бежал из СССР, а его брат, старый эмигрант, в это же время репатриировался на родину!).

Но вот дальше, – очевидно, с чужих слов, – Славинский плетет чушь.

«Вынужденное пребывание в сырых и холодных комнатах гостиниц в зимний период удручающе действовало на настроение ссыльных».

Какое там! Это в Париже в марте царила еще зима, а на Корсике было не то что тепло, а жарко. Я захватил с собою пальто, и потом жалел; оно являлось мертвым грузом. А гостиницы были первоклассные, где нас поместили, со всем комфортом.

Вопреки жалобам Славинского, я что-то не помню среди товарищей по несчастью дряхлых стариков. Возможно и были: общее-то число сосланных (как их окрестила французская пресса «туристов по неволе») было примерно 800; не всех мне случилось видеть.

И, во всяком случае, приставленные к нам полицейские всё время любезно справлялись о нашем здоровье, о том, не нужны ли кому лекарства и т. п. Так же и о том, довольны ли мы столом; а кормили превосходно.

Ну да это последнее Славинский признаёт (в несколько заниженной формуле), «еда была на Корсике приличная».

В остальном, нашу свободу там никто не стеснял, и нам выдавались небольшие карманные деньги; а по возвращении в Париж каждому было выплачено его месячное жалованье.

В общем, оставляя в стороне самый факт задержания, пожаловаться было нельзя: мы провели приятные каникулы, – и в приятном обществе!

В многонациональной антибольшевицкой среде, в атмосфере взаимного понимания.

Замечу еще, что местное население тоже к нам прекрасно относилось.

Так что правительство де Голля вело себя по отношению к нам в этом деле вполне корректно.

Нужно сказать отдельно несколько слов по поводу H. Н. Рутченко[217], одного из вождей Народно-Трудового союза, деятельность которого г-н Славинский настойчиво восхваляет и возвеличивает на протяжение всей своей брошюры.

Его французские власти первоначально выслали не на Корсику, а на остров Ре (а не на Бель Иль, как утверждает Славинский).

И только после шумных протестов со стороны солидаристов прислали-таки в Иль Рус.

Это особое его выделение объясняется, скорее всего, тем, что его политическая репутация являлась несколько подмоченной, и французы могли предполагать в нем советского провокатора, которого не хотели помещать в среду проверенных антикоммунистов.

Позднейшие разоблачения (в частности, Кудакаева в РФ) кое-что добавляют к его биографии, но здесь было бы не место входить в подробности.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 29 августа 2009, № 2874, с. 5

Сноски

1

«Княжна Тереза тоже обладает этой таинственной силой: ее душа меня посетила». Юлиус Зейер, «Тереза Манфреди» (чешск.).

Юлиус Зейер (Julius Zeyer; 1841–1901) – чешский поэт, писатель. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Вымышленный персонаж, придуманный Г. Лавкрафтом, автором «Некромикона».

3

«Несказуемые культы» (нем.).

4

Вымышленный персонаж мифологии Ктулху, созданный Р. Говардом.

5

Александр Валентинович Амфитеатров (1862–1938) – писатель, публицист, журналист, драматург и театральный критик. С 1922 в эмиграции, в Праге, затем в Италии. Сотрудничал во многих периодических изданиях русского зарубежья.

6

Владимир Германович (рожд. Натан Менделевич) Богораз (псевд. Тан, Тан-Богораз) (1865–1936) – писатель, этнограф. Участник многочисленных этнографических экспедиций. Один из основателей Института народов Севера и Музея истории религии.

7

Фердинанд Антоний Оссендовский (1878–1945) – журналист, литератор, общественный деятель. Автор исторических и фантастических романов. Участник Гражданской войны, служил в правительстве адмирала А. В. Колчака. В 1922 уехал в Польшу. Написал ряд исторических произведений, включая книги о гражданской войне в Сибири и Монголии и о Ленине («Ленин – бог безбожных»).

8

Всеволод Сергеевич Соловьев (1849–1903) – писатель, поэт, журналист. Старший сын историка С. М. Соловьева. Наибольшую известность получили исторические романы и повести, а также «Хроника четырех поколений», семейная эпопея из пяти романов о судьбах дворян Горбатовых.

9

Вера Ивановна Крыжановская (в замужестве Семенова, псевдоним Рочестер; 1857–1924) – писательница. Интересовалась спиритизмом и оккультизмом. Утверждала, что ее романы были продиктованы ей духом английского поэта Джона Уилмота, графа Рочестера. Писала на франц. яз., затем написанное переводилось на русский и редактировалось автором. Помимо исторических и спиритических произведений писала сочинения на современные темы. За точное описание быта Древнего Египта в книге «Железный канцлер древнего Египта» Французская Академия наук присвоила ей почетное звание «Офицер Французской Академии». Роман «Светочи Чехии» за передачу с исторической правдивостью и точностью уклада жизни и нравов чехов времени Яна Гуса был удостоен почетного отзыва Российской Императорской академии наук. После революции эмигрировала в Эстонию. Более двух лет работала на лесопильном заводе, что отрицательно сказалось на ее здоровье, заболела и умерла в полной нищете.

10

Говард Филлипс Лавкрафт, «Рассказы о сверхъестественном».

11

Абрахам «Брэм» Стокер (Abraham “Bram” Stoker; 1847–1912) – ирландский писатель, театральный менеджер. Директор-распорядитель лондонского театра «Лицеум». Наиболее известен его роман «Дракула».

12

Джозеф Шеридан Ле Фаню (Joseph Sheridan Le Fanu; 1814–1873) – ирландский писатель. Писал готические романы и повести, рассказы о привидениях.

13

Артур Мэкен (Arthur Machen; наст. имя Артур Ливелин Джонс; 1863–1947) – английский (валлийский) писатель, журналист.

14

Клод Фаррер (Claude Farrère; наст. имя Фредерик Шарль Эдуар Баргон; 1876–1957) – французский писатель. Автор популярных приключенческих, фантастических и детективных произведений. Член Французского комитета защиты преследуемой еврейской интеллигенции и Ассоциации защиты памяти маршала Ф. Петена. Председатель Союза писателей-комбатантов.

15

Жан-Луи Буке (Jean-Louis Bouquet; 1900–1978) – французский сценарист.

16

Рамон Мария дель Валье-Инклан (Ramon Maria del Valle-Inclan; 1866–1936) – испанский писатель. Представитель «Поколения 98 года».

17

Густаво Адольфо Беккер (Gustavo Adolfo Becquer; наст. имя Густаво Адольфо Домингес Бастида; 1836–1870) – испанский писатель, поэт, драматург, журналист.

18

Вентура Гарсия Кальдерон (Ventura Garcia Calderon; 1886–1959) – перуанский писатель, критик, дипломат.

19

Висенте Бласко Ибаньес (Vicente Blasco Ibanez; 1867–1928) – испанский писатель-реалист. Представитель «Поколения 98 года».

20

Хосе де Эспронседа (Jose de Espronceda; 1808–1842) – испанский поэт. Крупнейший представитель испанского романтизма.

21

Было позже полуночи, / Гласит старинное предание, / Когда земля окутана Зловещим сном и молчанием, / Живые кажутся мертвыми, / Мертвые покидают могилы… (исп.).

22

«Любовь после смерти» (исп.) – название одной из популярных драм испанского драматурга и поэта Педро Кальдерона де ля Барка (Pedro Calderon de la Barca; 1600–1681).

23

Отрывок из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Любовь мертвеца».

24

Отрывок из стихотворения А. И. Полежаева «Живой мертвец». Александр Иванович Полежаев (1804–1838) – поэт и переводчик.

25

Отрывок из стихотворения А. С. Пушкина «Заклинание».

26

Отрывок из стихотворения А. С. Пушкина «К Чаадаеву».

27

Альфред Виктор де Виньи, граф (Alfred Victor de Vigny; 1797–1863) – французский писатель, военный и общественный деятель. Один из наиболее значительных представителей французского романтизма.

28

Волк бросает загрызенного им пса и поворачивается к нам. / Ножи, всаженные по рукоять ему в бок, / Пригвождают его к окровавленной земле; / Наши ружья окружают его зловещим кольцом. / Посмотрев на нас, он ложится, облизывая кровь, / Покрывающую его морду, / И, не стараясь разобрать причину своей гибели, Умирает, не издав ни звука. – Перевод автора.

29

Берегись; не ходи! (лат.)

30

Sûreté National – французская служба национальной безопасности.

31

«И его я высосала кровь». И.-В. фон Гёте, «Коринфская невеста» (нем.).

32

Тогда миндальных! (фр.)

33

– Садитесь, мсье Рудинский. Хотите папиросу? – Спасибо, сударь (фр.).

34

«Они это устраивают при помощи зеркал». Джон Кольер (англ.).

Джон Кольер (John Collier; 1901–1980) – британский писатель, поэт, сценарист.

35

Густав Эмар (Gustave Aimard; наст. имя Оливье Глу; 1818–1883) – французский писатель. Автор приключенческих романов, один из классиков жанра вестерн.

36

Старая змея… черная коза… мать тысячи козлят… призываю тебя кровью голубки, призываю тебя душой невинной девушки… (порт.).

37

«Его пасть раскрыта и полна крови, / А шерсть побелела от старости». Бретонские песни.

38

«От вещи, во тьме приходящия» (лат.). Слова из 90-го псалма, «Живый в помощи», который часто читается как молитва в опасной ситуации.

39

«Да воскреснет Бог, и да расточатся врази Его» (лат.) – начало «молитвы Честному Кресту».

40

«Свою любовь все убивают / Пусть знают все о том». Оскар Уайльд, «Баллада Редингской тюрьмы» (англ.).

41

– Простите, сударь, ближайшая станция, это будет Валле-Сент-Мари? – Да, и мы как раз подъезжаем (фр.).

42

Александр Федорович Керенский (1881–1970) – политический и государственный деятель, министр, затем министр-председатель Временного правительства России (в 1917 г.), масон. После октябрьского переворота эмигрировал во Францию, затем в США.

43

Марк, идемте смотреть лес! (фр.)

44

Вот в чем вопрос… (англ.) (знаменитая фраза шекспировского Гамлета).

45

«Там был этюд под названием “Несчастный случай в метро”, в котором стая неких жутких существ выползала из неведомых катакомб через образовавшуюся в почве трещину и, вскарабкавшись на площадку подземной железной дороги на станции Бойльстон, накидывалась на ожидавшую поезд публику». Г. Ф. Лавкрафт, «Модель Пикмана» (англ.).

46

«Их грозные стаи бродят в бурные ночи, когда выглядывающая из-за туч луна помогает им хватать свои жертвы, а земля дрожит под ударами грома». Артур О’Шонесси, «Бисклаверет» (англ.).

Артур Уильям Эдгар О’Шонесси (Arthur William Edgar O’Shaughnessy; 1844-1881) – британский поэт ирландского происхождения.

47

Анри дю Вержье, граф де Ла Рошжаклен (Henri du Vergier, compte de La Rochejaquelein; 1772–1794) – французский военачальник. Один из лидеров роялистов Вандеи в период Французской революции.

48

Жорж Кадудаль (Georges Cadoudal; 1771–1804) – один из лидеров шуанов (крестьян-роялистов, восставших против Первой республики) во время Французской революции.

49

Астольф-Луи-Леонор де Кюстин, маркиз (Astolphe-Louis-Leonor, marquis de Custine) (1790–1857) – французский писатель, путешественник. Известен своими записками «Россия в 1839 году», где страна изображена в крайне негативных тонах.

50

Жерар де Нерваль (Gerard de Nerval; наст. имя Жерар Лабрюни; 1808–1855) – французский поэт, писатель, переводчик. (Покончил с собой, повесивших на фонаре в одной из парижских улочек.)

51

Жюль Амеде Барбе д’Оревильи (Jules Amédée Barbey d’Aurevilly; 1808–1889) – французский писатель, публицист.

52

Шарль Пьер Бодлер (Charles Pierre Baudelaire; 1821–1867) – французский поэт, критик, переводчик. Основоположник декаданса и символизма. (Умер от последствий сифилиса.)

53

Жорис-Карл Гюисманс (Joris-Karl Huysmans; 1848–1907) – французский писатель. Первый президент Гонкуровской академии; чиновник Министерства внутренних дел Франции.

54

Жан Мари Матье Филипп Огюст Вилье де Лиль-Адам, граф (Jean Marie Matthieu Phillippe Auguste Villiers de l’Isle Adam; 1838–1889) – французский писатель, драматург.

55

Ги де Мопассан (Guy de Maupassant; 1850–1893) – французский писатель, поэт. (Умер от прогрессивного паралича мозга сифилитического происхождения.)

56

«Цветы зла» (Ш. Бодлер), «Жестокие рассказы» (О. Вилье де Лиль-Адам), «Лики диавола» (Ж. Барбе д’Оревильи), «Наоборот» (Ж. Гюисманс), «Орля» (Г. де Мопассан).

57

«Оригинал страдает от всего, что причиняют копии, и плоть погибает от ран, нанесенных воску». Морис Ренар, «Слава Комаккио» (фр.)

Морис Ренар (Maurice Renard; 1875–1939) – французский писатель. Мастер фантастики, приключенческого и криминального романа, оккультных и неоготических произведений.

58

Беда не приходит одна (фр.). Клеман Маро (Clement Marot; 1496-1544) – французский поэт, гуманист. Представитель эпохи Возрождения.

59

Ученые общества (фр.).

60

«Ребенок с ясным челом / И глазами полными мечты! / Хотя стремительное время / Нас разлучило сроком длиною в пол-жизни, / Я надеюсь, что ты примешь с радостною улыбкой / Подносимую тебе с любовью в подарок / Волшебную сказку». Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье» (англ.).

61

Молочный шоколад с фундуком (фр.).

62

«В извилистых улицах старой столицы, / Где все, даже ужасное, имеет свое очарование». Шарль Бодлер. «Парижские картинки» (фр.).

63

Отрывок из перевода А. С. Пушкина поэмы Л. Ариосто «Неистовый Роланд».

64

Два кофе с молоком, пожалуйста (фр.).

65

Осторожность не помешает (нем.).

66

«Долгое пребывание в некоторых иных странах действует по-другому. В тропической Африке, видимо, утрачивается моральное равновесие. Совесть притупляется, если не атрофируется; налет цивилизации стирается; белый человек превращается в дикаря. Бессмысленная жестокость известной части чиновников в Свободном Государстве Конго, отнюдь не представляет собою случайное явление». Фредерик Х. Сойер, «Жители Филиппин» (англ.).

67

Отрывок из стихотворения «Шаги». Владимир Ананьевич Злобин (1894–1967) – поэт, критик. С 1919 в эмиграции. Секретарь и хранитель архива Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус.

68

Сторицею воздастся вам (лат.).

69

И избави нас от лукавого (бретонск.).

70

Борис Юлианович Поплавский (1903–1935) – поэт, писатель. С 1920 с семьей в эмиграции. Жил в Париже. Опубликовал несколько сборников стихов и прозы.

71

Сын блудницы… проклятый (бретонск.)

72

Порядок есть порядок (фр.).

73

Доктор Эсганислао Сандоваль. 13, Бульвар де Л’Опиталь. Париж, 13-й округ (фр.).

74

Там, в одиночестве, среди цветов, / Мы предаемся без меры любви под открытым небом. / И наша пламенная любовь подобна / Гордой безграничности пустыни. // Лес полон отрадными тенями, / Глубокими и густыми лабиринтами, / Насыщенными ароматом гротами / С ковром из камышей и гиацинтов, // Пальмами с роскошными веерами, / Движимыми шумящим ветром, / Дикими птицами, с долгими клювами / И, в отдалении, бурно текущими потоками… (исп.).

75

«Кто открыл дверь пирамиды и внутрь вошел?» Михай Эминеску, «Египет» (румын.).

Михай Эминеску (Mihai Eminescu; 1850–1889) – румынский поэт, классик румынской литературы.

76

«Вы, мистер Мерчент, вы, который проник в такие изумительные таинства запретного…» Д. К. Бростер, «Лежащее у двери» (англ.).

Дороти Кетлин Бростер (Dorothy Kathleen Broster; 1877–1950) – английская писательница, поэт, публицист.

77

Таинственные силы, загадки (англ.).

78

Народность, происходящая от древних племен берберов в современных государствах Мали, Нигере, Буркина-Фасо, Алжире и Ливии.

79

Из его бумаг видно, что пострадавшего звали Жорж Любомирский. – Князь Юрий Любомирский (фр.).

80

Исчадье адово! (бретонск.)

81

Боже мой, Боже мой… (бретонск.)

82

Удалось, Мишель? (фр.)

83

Жорж Лизеран, «Дело о тамплиерах» (Париж, 1923) (фр.).

84

«У остановки автобуса» (фр.).

85

«Ночью, перед рассветом, бывает час, когда те, кто не спит, чувствуют прикосновение руки, протянутой из какой-то области, которая служит, быть может, приютом ангелов или демонов». Яков Горбов, «Мадам Софи».

Яков Николаевич Горбов (1896–1981) – писатель, поэт, литературный критик. Выпускник Николаевского кавалерийского училища. Участник первой мировой войны и гражданской войны в составе Добровольческой армии. С 1920 в эмиграции. Жил в Германии, затем во Франции. Автор нескольких романов, преимущественно на французском языке, которые высоко ценились публикой и критикой. Один из редакторов журнала «Возрождение» (Париж).

86

Это очень нехорошо, быть ревнивым! (фр.)

87

Женолюб (фр.).

88

«Русская девушка падает с балкона 6-го этажа на глазах выдающегося русского поэта. Господин А. Лад рассказывает нам о своих впечатлениях…» (фр.)

89

На помощь! (фр.)

90

Нижний этаж (фр.).

91

– Господин… – Чего ты хочешь, детка?.. – Не знаю… (фр.)

92

«Бог из машины» (лат.) – неожиданная развязка ситуации, с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора.

93

Отрывок из стихотворения «Дина». Валерий Яковлевич Брюсов (1873–1924) – поэт, писатель, драматург, переводчик, литературный критик. Теоретик и один из основоположников русского символизма.

94

Валентин Луи Жорж Эжен Марсель Пруст (Valentin Louis Georges Eugene Marcel Proust; 1871–1922) – французский писатель, поэт. Представитель модернизма в литературе. Наиболее известна семитомная эпопея «В поисках утраченного времени».

95

Выйти! (фр.)

96

Войдите! (фр.)

97

«Дух влечет меня воспевать тела, принявшие новые формы». Овидий, «Метаморфозы», I, 1 (лат.). Публий Овидий Назон (ок. 43 до н. э. – 17/18 н. э.) – древнеримский поэт. Автор элегий, поэм «Метаморфозы», «Наука любви» и др.

98

«Тигр, тигр, жгучий страх, / Ты горишь в ночных лесах». У. Блейк. «Тигр». Пер. с англ. К. Бальмонта.

Уильям Блейк (William Blake; 1757–1827) – английский поэт, художник, гравер. Представитель эпохи романтизма.

99

Улица Лилль (фр.).

100

Имеющий уши да слышит! (фр.)

101

Разрешение на снос (фр.).

102

В главном дворе колодец, полный костей, / И куча становится ВСЁ выше и выше с каждой ночью. / На перекладину колодца вороны налетают, и спускаются / На дно, искать там пищу, радостно каркая (бретонск.). («Бретонские песни», «Баллада о вассале Дю Геклена»).

103

Бертран дю Геклен (Bertrand du Guesclin; 1320–1380) – французский военачальник, коннетабль Франции.

104

Константин Игнатьевич Ширвид (Константинас Сирвидас; 1578/1581–1631) – литовский лексикограф. Один из основоположников литовской письменности. Автор польско-латинско-литовского словаря «Словарь трех языков», который до середины XIX в. оставался единственным отпечатанным в Литве словарем литовского языка (другие литовские словари издавались в Пруссии).

105

Винцас Креве (Мицкявичус; 1882–1954) – литовский писатель, поэт, драматург, критик, переводчик. Родоначальник фольклоризма в литовской литературе.

106

Владимир Феофилович Зеелер (1874–1954) – журналист, общественный деятель. Член кадетской партии. Организовал сбор пожертвований для формирования частей Белой армии. В 1919–1920 министр внутренних дел Южнорусского правительства при Главнокомандующем вооруженных сил Юга России А. И. Деникине. Эмигрировал во Францию, в течение 30 лет был генеральным секретарем союза русских писателей и журналистов в Париже, входил в редакционную коллегию газеты «Русская мысль» (Париж).

107

Владимир Александрович Лазаревский (1891–1953) – журналист, переводчик. Монархист. Участник Белого движения. С 1920 в эмиграции. Жил в Чехословакии. Окончил Русский юридический факультет в Праге. Заведующий отделом в журнале «Студенческие годы» (Прага). С 1926 во Франции. Выпускающий редактор газеты «Возрождение», один из редакторов сборника «Свободный голос» (Париж), основатель и первый главный редактор газеты «Русская мысль» (Париж).

108

Сергей Петрович Мельгунов (1880–1956) – историк, журналист, издатель, политический деятель. Один из создателей партии народных социалистов, руководитель «Союза возрождения России». В эмиграции с 1922, жил в Париже. Издавал журналы «На чужой стороне», «Голос Минувшего на чужой стороне», «Борьба за Россию». Автор публикаций по истории русской революции, Гражданской войны. После Второй мировой войны издавал журналы «Свободный голос», «Российский демократ». В 1950–1954 редактор журнала «Возрождение». Председатель «Союза борьбы за свободу России», а также координационного центра антибольшевистской борьбы.

109

Дмитрий Михайлович Одинец (1883–1950) – общественный и политический деятель. Член центрального комитета «Трудовой группы» (1906–1917). Министр великорусских дел в правительстве Украинской народной республики (1917–1918). Профессор русской истории и истории русского права в Сорбонне (1922–1948). Председатель Союза советских граждан во Франции (1947–1948). В марте 1948 члены правления Союза были арестованы и высланы из Франции в советскую зону в Германии. После репатриации преподавал на историческом факультете Казанского университета (1948–1950).

110

Константин Альфонсович Замбржицкий (1884–1950) – священник. Окончил Николаевское военное училище. Участник Первой мировой войны, Белого движения. С 1920 в эмиграции. Жил в Болгарии, затем во Франции. С 1933 священник, настоятель Свято-Троицкой церкви в Клиши. После войны перешел в юрисдикцию Московской патриархии. Активный член Союза советских патриотов. С 1948 жил в СССР. Настоятель одной из церквей в Костроме.

111

Николай Васильевич Малолетенков (1874–1953) – священник. Окончил высшую агрономическую школу в Берлине и Москве. В 1922 с группой ученых был выслан из России. Жил в Германии, работал бухгалтером и заведующим торфяным заводом. С 1927 жил во Франции. Окончил Свято-Сергиевский православный богословский институт в Париже. Настоятель храма Воскресения Христова в Гренобле в юрисдикции Московской Патриархии.

112

Серафим (Лядэ; 1883–1950) – епископ Русской православной церкви заграницей. Митрополит Берлинский и Германский.

113

Владимир Карлович Модрах (1887–?) – военачальник, политический деятель. Полковник. Участник Первой мировой войны, Белого движения. С 1920 в эмиграции. Жил в Константинополе, с 1926 во Франции. Во время Второй мировой войны – председатель Комитета взаимопомощи русских эмигрантов во Франции.

114

28-го ноября 1947 г. в зале Ваграм в Париже французским сенатором Гюставом Готро и русским общественным деятелем Никитой Васильевичем Майером был организован антибольшевистский митинг.

115

Арсений Федорович Ступницкий (1893–1951) – журналист, юрист. Участник Белого движения. С 1920 в эмиграции. Жил в Париже. Сотрудник газеты «Последние новости» (Париж), редактор газеты «Русские новости» (Париж).

116

Александр Павлович Покотилов (?–?) – журналист. С 1920 в эмиграции. Жил в Париже. Редактор журнала «Сигнал». Участник французского Сопротивления во время Второй мировой войны. Вице-президент Союза советских патриотов.

117

Сергей Александрович Булацель (1905–1970) – журналист. Участник движения младороссов. Участник французского Сопротивления. Редактор «Информационного бюллетеня» и «Вестника Содружества русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления» (Париж). Член Союза советских патриотов. Выслан из Франции в феврале 1948 г. В СССР был определен с семьей на жительство в Кемерово, затем жил в Казани, где преподавал франц. яз. в Суворовском училище.

118

В начале Первой мировой войны В. А. Гиляровский написал текст «Марш Сибирского полка». Автор музыки неизвестен. На этот мотив в 1918 полковником П. Баториным был создан текст «Марш Дроздовского полка», автором музыки стал Д. Я. Покрасс. В 1922 был написан «Марш дальневосточных партизан» (авторы текста П. С. Парфенов и С. Я. Алымов), известный по начальной строке – «По долинам и по взгорьям».

119

Владимир Иванович Постовский (1866–1957) – военачальник. Генерал-майор. Участник Белого движения. С 1920 в эмиграции, жил во Франции. Председатель Общества офицеров Генерального штаба. В 1947 вернулся в СССР. Жил в Ульяновске. Работал учетчиком в артели «Красный партизан».

120

Давид Юльевич Далин (1889–1962) – политический деятель, политолог. Меньшевик. С 1921 в эмиграции. Член заграничной делегации РСДРП. Редактор газеты «Социалистический вестник». Историк меньшевизма.

121

Борис Львович Двинов (наст. фамилия Гуревич; 1886–1968) – политический деятель. Социал-демократ. Меньшевик. С 1921 в эмиграции. Сотрудник «Социалистического вестника».

122

Никита Васильевич Майер (1879–1965) – журналист, адвокат. Редактор журнала «Санкт-Петербургский экономист». Член радикально-демократической партии. Участник Гражданской войны. С 1920 в эмиграции. Жил в Константинополе, Берлине, затем в Париже. Издатель-редактор журнала «Ницца», издатель газеты «Россия-СССР». Сотрудник журнала «Возрождение» (Париж).

123

Евгений Амвросиевич Ефимовский (1885–1964) – публицист, издатель, адвокат, общественно-политический деятель. Окончил юридический и исторический факультеты Московского университета, Александровское военное училище. Участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1919 в эмиграции, жил в Праге, Берлине и Париже. Активно участвовал в деятельности монархических организаций. Редактировал парижские газеты «Русская газета», «Родина», «Грядущая Россия», журналы «Театр и жизнь» и «Русский путь»; сотрудничал в газете «Русское воскресение» и журнале «Возрождение».

124

Леонид Свиридов (?–?) – артист. Жил в Париже. Играл в спектаклях Русского театра миниатюр (1948), Русского драматического театра дирекции Н. А. Корганова, Русской оперетты (1949–1950), Общества друзей русского театра (1950). Организатор и руководитель концертов и вечеров Комитета взаимопомощи новой эмиграции (конец 1940-х).

125

Георгий Георгиевич Леман-Тамарин (1906–1963) – пианист, певец (бас-баритон), педагог. Окончил Харьковскую консерваторию по классу рояля. Во время Второй мировой войны эмигрировал. Жил в Париже. Выступал на концертах как певец (1948–1949), на спектаклях, балах, вечерах и представлениях Украинского артистического ансамбля как аккомпаниатор. В 1950-е участвовал в концертах, организованных Народно-монархическим движением. В 1961 переехал в США. Преподавал русский язык и пение в Индианском университете.

126

Ада Пальмина (?–?) – певица, чтец. Участвовала в первом концерте артистов Ди-Пи в Объединении новой эмиграции во Франции (1949), концерте-бале Объединения по случаю основания Комитета взаимопомощи новой эмиграции во Франции (1949), вечерах и концертах русской эмиграции. Выступила с сольной программой (1950).

127

Аркадий Петрович Столыпин (1903–1990) – писатель, публицист. Сын премьер-министра Российской Империи П. А. Столыпина. С 1920 в эмиграции. Жил во Франции, с 1952 в Германии. Председатель отдела Народно-трудового союза (НТС) во Франции. Член редакционной коллегии журнала «Посев» (Франкфурт-на-Майне).

128

Роман Борисович Гуль (1896–1986) – писатель, журналист. Окончил Московскую 3-ю школу прапорщиков, служил в действующей армии. Участвовал в Ледяном походе генерала Корнилова. С 1920 жил в Берлине, работал секретарем журнала «Новая русская книга». Был участником сменовеховского движения. В 1973 уехал в Париж, сотрудничал в газете «Последние новости», журнале «Иллюстрированная Россия». С 1950 жил в Нью-Йорке, сотрудничал в «Новом журнале», с 1966 был его главным редактором. Автор нескольких книг и трилогии «Я унес Россию».

129

Николай Александрович Цуриков (1886–1957) – общественный и политический деятель, журналист, литературовед. Участник Первой мировой войны. Воевал в Вооруженных силах Юга России и Русской армии генерала П. Н. Врангеля. С 1920 в эмиграции. Жил в Праге. Печатался в периодических изданиях русского зарубежья «Студенческие годы» (Прага), «Руль» (Берлин), «Возрождение» (Париж), «За свободу» (Варшава), «Часовой» (Брюссель) и др. Член Русского Обще-Воинского союза (РОВС).

130

Рафаил Абрамович Абрамович (наст. фамилия Рейн; 1880-1963) – общественный и политический деятель, публицист. Член Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России). Меньшевик. В эмиграции с 1920, жил в Германии, во Франции, с 1940 в США. Один из основателей и член редакции журнала «Социалистический вестник». Участник американского межуниверситетского проекта по истории меньшевистского движения.

131

Густав Готро (Gustave Gautherot; 1880–1948) – французский журналист, политический деятель. Доктор литературы, профессор истории в Католическом институте. Сенатор французского парламента.

132

Анна Паукер (Ana Pauker; 1893–1960) – румынский политический деятель. Министр иностранных дел Румынии и фактический лидер Румынской коммунистической партии в конце 1940-х – начале 1950-х.

133

Энвер Халиль Ходжа (Enver Halil Hoxha; 1908–1985) – албанский политический деятель. Первый секретарь ЦК Албанской партии труда.

134

Миклош Хорти, витязь Надьбаньяи (Miklos Horthy; 1868–1957) – военачальник, политический деятель. Вице-адмирал. Регент Венгерского королевства.

135

Раздробленные члены (лат.).

136

Румынские патриоты! Каждый из вас может внести свой вклад в освобождение страны… (рум.)

137

Нельзя терять времени (ит.).

138

Наша первая задача – повернуть штыки и замести банду красных преступников Кремля (англ.).

139

Надо убедить русский народ, что эта война будет вестись против его угнетателей, а не против России! (ит.)

140

Александр С. Покровский (?–?) – общественный деятель. В эмиграции жил в Париже. Член правления Кубанского объединения во Франции. Сотрудник Общемонархического объединения.

141

Николай Михайлович Тихменев (1872-1954) – военачальник. Генерал-лейтенант. Участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Участник Белого движения. С 1920 в эмиграции. Жил в Париже. Председатель Союза ревнителей памяти императора Николая II.

142

Алексей Александрович фон Лампе (1885-1967) – военачальник. Генерал-майор. С 1920 в эмиграции. Жил в Германии. Представитель барона Врангеля, затем организатор Русского общевоинского союза (РОВС), занимался издательской и общественной деятельностью, во время Второй мировой войны активист Красного Креста.

143

Владимир Конкордович Абданк-Коссовский (1885-1962) – полковник инженерных войск, военный писатель, журналист, коллекционер. Во время Первой мировой войны служил инженером в чине полковника, имел награды. Участник Гражданской войны. Эвакуировался в Тунис, в 1924 г. перебрался в Париж. Работал конторским служащим, а также водителем такси. Собирал материалы по истории русской эмиграции, которые представлял на выставках в Париже. Член Русского монархического движения (1948), член Союза русских дворян. До 1917 г. сотрудничал в газете «Новое время» (Петербург), в эмиграции – в парижских журналах «Возрождение», «Станица» и «Союз дворян», журнале «Знамя России» (Нью-Йорк), а также в газетах «Новое слово» (Берлин), «Парижский вестник», «Русское воскресенье» (Париж), «Россия» (Нью-Йорк).

144

Иван Лукьянович Солоневич (1891–1953) – публицист, мыслитель, исторический писатель, общественный деятель. Создатель теории народной монархии. Участвовал в Белом движении, работал в киевской газете «Вечерние огни» (1919. В 1932 предпринял попытку побега из СССР через Карелию вместе с братом Борисом и сыном Юрием, но из-за болезни пришлось вернуться. Вторая попытка также не состоялась по болезни сына, а во время третьей попытки всех участников побега задержали и осудили. Отбывали срок в лагере «Беломоро-Балтийский комбинат», из которого в 1934 совершили побег с сыном в Финляндию. Работал грузчиком в порту и писал книгу «Россия в концлагере», которую по частям печатал в газете «Последние новости». Печатал очерки и статьи в журналах «Журнал содружества», «Иллюстрированная Россия», «Современные записки». В 1936 переехал в Болгарию. Стал выпускать газету «Голос России», затем газету «Наша газета» и журнал «Родина», издал книгу «Россия в концлагере». С 1938 жил в Германии, разочаровался в эмигрантских организациях и резко критиковал их. Также критиковал политику гитлеровского правительства, предрекая, что война закончится разгромом и гибелью Германии. В результате был выслан из Берлина, и ему было запрещено заниматься политической и журналистской деятельностью. После окончания войны жил в английской оккупационной зоне, а в 1948 переехал в Аргентину, где начал выпускать газету «Наша страна». В 1950 по ложным доносам был выслан аргентинским правительством в Уругвай, сначала жил в Монтевидео, затем на ферме в провинции, и потом в местечке Лас-Тоскас. Закончил фундаментальный труд «Народная монархия». Работал над романом «Две силы», главы из которого печатал в газете «Наша страна» под псевдонимом Глеб Томилин, но роман остался незавершенным.

145

Ги Кутан де Сессваль (Guy Coutant de Saisseval; 1913–2002) – французский юрист, историк, активист-монархист. Кавалер и Великий канцлер Ордена Святого Лазаря Иерусалимского. Один из основателей Национального движения за освобождение, сменившего движение «Action Française» («Французское действие»). Возглавлял также монархическую организацию «Cercle de l’Œillet blanc». Сотрудник монархического журнала «Courrier francais».

146

Шарль Моррас (Charles-Marie-Photius Maurras; 1868–1952) – французский журналист, критик, поэт. Идеолог национального ренессанса во Франции. В 1899 организовал монархическую политическую организацию «Action Française», а в 1908 газету под тем же названием.

147

Александр Дмитриевич Шмеман (1921–1983) – священник, богослов. Протопресвитер Православной Церкви в Америке. Доктор богословия. Жил во Франции. Окончил Свято-Сергиевский православный богословский институт в Париже. В 1951 переехал в США. Перешел в юрисдикцию Северо-Американской метрополии. Декан Свято-Владимирской духовной семинарии. Председатель Русского студенческого христианского движения в Америке. Вел религиозную программу на радио «Свобода». Член православно-англиканского Содружества свв. Албания и Сергия.

148

Николай Владимирович Станюкович (1898–1977) – писатель, поэт, переводчик, литературный критик. Участник Гражданской войны в рядах Добровольческой армии. С 1920 в эмиграции. Жил в Белграде, Берлине, Париже. Печатался в журналах «Часовой» (Брюссель), «Русское возрождение» (Париж).

149

Александр Константинович Витт (1885–1961) – экономист, педагог, общественный деятель. В Гражданскую войну член Совета торговли и промышленности при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. С 1920 в эмиграции. В 1921–1923 директор Балтийского текстильного общества в Берлине, затем переехал во Францию. Один из основателей прихода Воскресения Христова в Медоне (под Парижем). В 1927–1931 жил в Китае. Профессор кафедры политической экономии Юридического факультета в Харбине и приват-доцент русских курсов в Шанхае. В 1932 вернулся во Францию. Член Русской академической группы. Преподаватель экономики парижского Института по изучению русской культуры XIX столетия (с 1950).

150

Мария Федоровна Донская (1892–1965) – педагог. В эмиграции во Франции с 1951, куда прибыла из СССР через Румынию и Италию. Жила в пригороде Парижа.

151

Н. Ф. Сигида (?–?) – офицер, общественный и церковный деятель. Подпоручик лейб-гвардии. Участник Первой мировой и гражданской войн. Участник Белого подполья в Таганроге и Ростове-на-Дону. Служил в разведке и контрразведке в Дроздовских частях Добровольческой армии. С 1920 в эмиграции. Жил во Франции. Член правления Объединения Императорских армии и флота.

152

Петр Федорович Крюков (1904–1963) – поэт, журналист, издатель, общественный деятель. Участник Гражданской войны. С 1920 в эмиграции. Жил в Египте, затем в Болгарии. Редактор альманаха «Казаки на чужбине» (1923–1925). С 1925 жил в Чехословакии, затем переехал во Францию. Соредактор первого номера журнала «Вольный Дон» (София). Редактор первых номеров и автор статей журнала «Казачье единство» (Париж). Редактор «Казачьего литературного сборника». Атаман Пятого большого казачьего круга (Мюнхен).

153

Михаил Евдокимович Сменов (?–1976) – военачальник, общественный деятель. Казак станицы Ладожской Кубанского казачьего войска. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Участник 1-го Кубанского похода. В эмиграции жил в Югославии, с 1922 во Франции. Деятель Казачьего союза, Лионской общеказачьей станицы, Донского войскового объединения. Сотрудничал в «Общеказачьем журнале» (США).

154

Алексей И. Тульцев (?–?) – общественный деятель, артист. В эмиграции жил в Париже. Член парижского отдела Народно-монархического движения, Союза ревнителей памяти императора Николая II. Играл в театральной труппе Объединения молодежи витязей под руководством В. М. Греч, Русском театре дирекции Л. И. Лопато, Объединении певцов и музыкантов «Сущее искусство» («Ars essetialis»).

155

Анатолий Иванович Михайловский (1900-1982) – журналист, общественный деятель. В эмиграции жил в Австрии. Учился на филологическом факультете Венского университета. Затем переехал в Германию. Работал на радио в Кельне. Выступал с докладами на заседаниях Общества охранения русских культурных ценностей, Союза ревнителей памяти императора Николая II и др.

156

Бадьма Наранович Уланов (1880-1969) – калмыцкий общественный деятель, юрист. Юрисконсульт калмыцких станиц области войска Донского. Во время гражданской войны член Донского правительства. С 1920 в эмиграции. Жил в Константинополе, затем Праге. Председатель Калмыцкой комиссии культурных работников в Праге. Редактор калмыцкого журнала «Улан Залат». Публиковался в казачьих изданиях «Казачья лава» (Прага), «Казачий путь» (Германия), «Тихий Дон», «Казачья мысль», «Вестник казачьего союза» и «Родимый край» (Париж). С 1956 жил в США. Секретарь Союза борьбы за свободу России.

157

Владимир Дмитриевич Поремский (1909–1997) – один из основателей и председатель Народно-Трудового Союза русских солидаристов (НТС).

158

Роман Николаевич Редлих (1911–2005) – общественный деятель. Член совета НТС. Сотрудничал с радиостанцией «Свободная Россия», журналами «Посев», «Грани», «Наши дни», «Мыслители». В 1991 вернулся в Россию, вел активную деятельность по становлению и развитию организации НТС в России.

159

Александр Рудольфович Трушнович (1893–1954) – общественный деятель. Один из руководителей НТС. Председатель Комитета помощи русским беженцам. Был похищен советскими спецслужбами и убит во время доставки в СССР.

160

Николай Евгеньевич Хохлов (1922–2007) – капитан советской разведки, оставшийся на Западе. Профессор Дьюкского университета (США).

161

Евно Фишелевич Азеф (1869–1918) – революционер и провокатор. Один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Организовал и провел ряд терактов, в том числе убийство Великого князя Сергея Александровича, и в то же время выдал полиции множество революционеров.

162

Роже Вибо (Roger Wybot; 1912–1997) – французский государственный деятель. Директор Управления территориальной безопасности, генеральный инспектор служб национальной безопасности. Директор Службы общей инспекции и контроля французской полиции.

163

Жан Монс (Jean Mons; 1906–1989) – французский государственный деятель. Участник движения Сопротивления во время Второй мировой войны. Генерал-резидент Франции в Тунисе, директор Генерального секретариата обороны и государственной безопасности Франции.

164

Жан Дид (Jean Dides; 1915–2004) – французский комиссар полиции. Руководитель V отдела генерального разведывательного управления Франции.

165

Роже Лабрус (Roger Labrusse; 1914–2001) – общественный деятель. Участник движения Сопротивления в годы Второй мировой войны. В 1956 приговорен к 6 годам лишения свободы за государственную измену. Впоследствии вице-президент Всемирного союза свободной мысли и директор-издатель его журнала «La Raison» («Причина»).

166

Альфред Жуэнвиль (наст. имя Маллере; Alfred Malleret-Joinville; 1911-1960) – французский политический деятель. Участник Освободительного движения во время Второй мировой войны. Бригадный генерал французских внутренних войск. Член ЦК компартии Франции.

167

Вальдек Роше (Waldeck Rochet; 1905-1983) – французский политический деятель. Генеральный секретарь Французской коммунистической партии (1964-1972).

168

Жак Дюкло (Jacques Duclos; 1896-1975) – французский политический деятель. Руководитель Французской компартии.

169

Эммануэль д’Астье де ла Вижери (Emmanuel d’Astier de La Vigerie; 1900-1969) – французский журналист, политический деятель. Участник Освободительного движения во время Второй мировой войны. Основатель газеты «Liberation» («Освобождение»); издавалась с 1941 по 1964, затем была закрыта в связи с прекращением финансирования коммунистической партией. Один из председателей Движения за мир; лауреат Ленинской премии мира (1958).

170

Леонид Борисович Красин (1870–1926) – революционер, советский государственный и партийный деятель. Участник социал-демократического движения. Член Боевой группы при ЦК РСДРП. Член Центрального комитета СССР 1-3 созывов. 1-й Народный комиссар внешней торговли.

171

Джозеф Рэймонд Маккарти (Joseph Raymond McCarthy; 1908-1957) – американский политический деятель. Сенатор от республиканской партии. Руководитель подкомитета по расследования Сената США.

172

Ион Михай Пачепа (Ion Mihai Pacepa; 1928–2021) – румынский разведчик. Заместитель начальника внешней разведки Румынии. В 1978 бежал в США, где получил политическое убежище. Занимался журналистской деятельностью.

173

Владимир Михайлович Петров (наст. имя Афанасий Михайлович Шорохов; 1907–1991) – дипломат, разведчик. Третий секретарь посольства СССР в Австралии. В 1954, получив политическое убежище в Австралии, передал документы, раскрывающие деятельность советской разведки в Австралии и других странах.

174

Положение обязывает! (фр.)

175

Сергей Акимович Водов (1898–1968) – журналист, редактор, юрист. Во время Гражданской войны служил в Отделе пропаганды при правительстве Вооруженных сил Юга России (также называемом Осведомительным агентством, ОСВАГ). В 1920 эвакуировался в Константинополь, затем жил в Праге, учился в юридическом университете, был членом редколлегии журнала «Студенческие годы». С 1925 жил в Париже, сотрудничал в газете «Последние новости». Генеральный секретарь Русского национального комитета в Париже, член правления Союза русских писателей и журналистов. Один из основателей, а затем и редактор газеты «Русская мысль».

176

Николай Потоцкий (наст. имя Николай Георгиевич Шаповаленко; 1894–1976) – офицер, журналист. Участник Гражданской войны. В эмиграции жил во Франции, в Ницце. В 1930 г. организовал в Ницце Общество изучения России, входившее в Российское народно-имперское («штабс-капитанское») движение. После Второй мировой войны продолжил свою деятельность в Российском народно-монархическом движении И. Л. Солоневича, редактировал «Бюллетень Российского Народно-монархического Движения», руководил Литературным Фондом Народной Монархии. Сотрудничал с газетой «Наша страна» (Буэнос-Айрес). Автор книг и брошюр, изданных «Нашей страной»: «Беседы о народной монархии. Народно-монархическое движение» (совместно с И. Н. Владимировым; 1953), «Спутник пропагандиста народной монархии» (1954), «Император Павел Первый» (1957), «Курс национального воспитания русской молодежи» (1958), «Народная монархия» (1959), «Правда о царской России» (1959) и «Земля – трудящимся!» (1960), а также книги «К русской молодежи» (Ницца, 1962).

177

Владимир Петрович Василакий (1904–?). В конце Второй мировой войны в эмиграции, один из организаторов Украинского Освободительного движения; в 1955 г. добровольно вернулся в СССР.

178

Отрывок из стихотворения К. М. Симонова «Военно-морская база в Майдзуре».

179

Иван Васильевич Морозов (1919–1978) – церковный и общественный деятель. Секретарь Русского студенческого христианского движения. Преподаватель Свято-Сергиевского православного богословского института. Редактор журнала «Вестник РСХД», директор издательства «ИМКА-Пресс».

180

Николай Нароков (наст. имя Николай Владимирович Марченко; 1887–1969) – писатель. Окончил Киевский политехнический институт, затем работал в Казани. Принимал участие в деникинском движении, попал в плен, но сумел оттуда сбежать. До 1932 преподавал в школе математику, затем как бывший участник Белого движения был арестован и осужден на несколько лет. С 1935 жил в Киеве, откуда в 1944 эмигрировал в Германию. В 1950 переехал в США, где жил в Монтере (Калифорния) вместе с сыном, поэтом Николаем Моршеном, преподавал русский язык. Сотрудничал в «Новом журнале» (Нью-Йорк), газетах «Русская мысль» (Париж) и «Новое русское слово» (Нью-Йорк). Опубликовал книги «Мнимые величины» (1952), «Могу» (1965).

181

Борис Николаевич Ширяев (1889–1959) – писатель, журналист. Участник первой мировой войны, штабс-капитан. В 1922 был арестован, приговорен к смертной казни, которая была заменена заключением в Соловецкий лагерь особого назначения, затем ссылкой в Среднюю Азию. В 1932, был сослан в ссылку в Воронежскую область. Писать начал в лагерях и ссылках. Во время второй мировой войны жил в Ставрополе и на Северном Кавказе. Редактировал газеты «Ставропольское слово» и «Утро Кавказа». В 1944 работал в Казачьем стане. После окончания войны находился в Италии, в лагере для Ди-Пи (перемещенных лиц). Написал несколько книг, включая получившие широкую известность воспоминания о Соловецком лагере «Неугасимая лампада». Сотрудничал в газетах «Наша страна» (Буэнос-Айрес), «Знамя России» (Нью-Йорк), журналах «Возрождение» (Париж), «Грани» (Франкфурт-на-Майне) и др.

182

Шарль Пеги (Charles Peguy; 1873–1914) – французский поэт, драматург, публицист. Погиб в битве на Марне в Первой мировой войне.

183

Евгений-Людвиг Карлович Миллер (1867–1939) – военачальник. Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой и Гражданской войны. С 1920 в эмиграции. Жил в Париже. Старший помощник председателя Русского Обще-Воинского союза (РОВС), а после похищения советской разведкой генерала А. П. Кутепова стал председателем РОВС. В 1937 был похищен агентами НКВД, вывезен в Москву и казнен.

184

Александр Павлович Кутепов (1882–1930) – военачальник. Генерал от инфантерии… Участник Белого движения. Председатель Русского Обще-Воинского Союза (РОВС). Был похищен в Париже агентами иностранного отдела ОГПУ.

185

Пьеса С. М. Надеждина и В. М. Раппапорта.

186

Alain du Cleuziou et Charles de Calan, «Histoire de Bretagne» (1941).

187

Яков Моисеевич Цвибах (псевдоним Андрей Седых) (1902-1994) – литератор, журналист, масон. Эмигрировал в Париж, сотрудничал в газетах «Последние новости» (Париж), «Сегодня» (Рига). В 1941 переехал в США, писал книги, сотрудничал в эмигрантской прессе, с 1973 был главным редактором газеты «Новое русское слово».

188

Номеноэ (?–851) – герцог Бретани.

189

Книги имеют свою судьбу! Библиотека сейчас… (лат.)

190

Николай Николаевич Кнорринг (1880–1967) – историк. С 1920 в эмиграции. Преподавал историю в Морском корпусе в Тунисе. Затем жил в Париже. Был членом правления Тургеневской библиотеки. Публиковался журналах русского зарубежья. После Второй мировой войны вернулся в СССР, жил в Алма-Ате.

191

Джон Синджон Голсуорси (John Sinjohn Galsworthy; 1867–1933) – английский писатель, драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе. Автор трилогии «Сага о Форсайтах».

192

Ричард Горацио Эдгар Уоллес (Richard Horatio Edgar Wallace; 1875-1932) – английский писатель, киносценарист, драматург, журналист. Основоположник жанра «триллер».

193

Уильям Джон Локк (William John Locke; 1863–1930) – английский писатель, драматург.

194

Теодор Герман Альберт Драйзер (Theodore Herman Albert Dreiser; 1871–1945) – американский писатель, публицист, общественный деятель. Член коммунистической партии США.

195

Оливия Уэдсли (Olive Wadsley; 1885–1959) – английская писательница.

196

Петр Николаевич Краснов (1869–1947) – военачальник, писатель, публицист, общественный и политический деятель. Генерал-майор Русской императорской армии. Атаман Всевеликого Войска Донского. Видный деятель Белого движения. Автор романа-эпопеи «От двуглавого орла к красному знамени» и других популярных произведений, переводившихся на многие языки. С 1920 в эмиграции. Сотрудничал с Русским общевоинским союзом, «Братством Русской Правды». Участвовал в создании «Казачьего стана». В 1945 был выдан британским командованием в г. Лиенце (Австрия) и казнен в Москве.

197

Сергей Рудольфович Минцлов (1870–1933) – писатель, библиограф. Участник фольклорных и археологических экспедиций. С 1918 в эмиграции. Жил в Сербии, затем в Риге. Автор ряда популярных исторических романов. Его книги занимали первое место по спросу в Тургеневской библиотеке в Париже в 1933.

198

Евгений Николаевич Чириков (1864–1932) – писатель, драматург, публицист. Народник, затем социал-демократ. В эмиграции с 1918, жил в Константинополе, Софии, а затем в Праге.

199

Михаил Андреевич Осоргин (наст. фамилия Ильин; 1878-1942) – писатель, журналист. Член партии социалистов-революционеров. В 1914 стал масоном. После февральской революции входил в комиссию по разработке архивов и политических дел, работавшую с архивом московского охранного отделения, опубликовал брошюру «Охранное отделение и его секреты». Печатался в журнале «Голос минувшего», газете «Народный социалист» и др. В 1922 покинул Россию на так называемом философском пароходе. Жил в Берлине, затем поселился в Париже, где написал и издал наиболее известные свои произведения, такие как «Сивцев Вражек» (1928), «Свидетель истории» (1932), «Вольный каменщик» (1937), «В тихом местечке Франции» (1940) и др. Сохранил советское гражданство до 1937, после чего жил без паспорта. Активно участвовал в деятельности нескольких русских эмигрантских лож под эгидой Великого Востока Франции.

200

Ирина Владимировна Одоевцева (1895–1990) – поэт, писатель. В 1922 эмигрировала, жила преимущественно в Париже. Автор известных мемуаров «На берегах Невы» и «На берегах Сены». В 1987 вернулась в СССР.

201

«Второе пришествие», «Приговоренные», «Мадам Софи» (фр.).

202

Раймон Октав Жозеф Барр (Raymond Octave Joseph Barre; 1924–2007) – французский государственный деятель. Премьер-министр Франции.

203

Владимир Павлович Сияльский (1886–1946) – военачальник, издатель. Окончил Нижегородский кадетский корпус и Николаевскую военную школу. Участник Первой мировой войны. Участник гражданской войны в составе Вооруженных сил Юга России. Начальник канцелярии русской миссии в Берлине. Владелец книжного магазина и издательства.

204

Петр Васильевич Скаржинский (1881–1956) – общественный и политический деятель. Последний волынский губернатор. Директор канцелярии Министерств внутренних дел Российской империи. Председатель окружного совета объединенных монархических организаций в Югославии. Председатель Высшего монархического совета.

205

В полном составе (лат.).

206

Архиепископ Серафим (в миру Игорь Александрович Дулгов; 1923-2003) – епископ Русской православной церкви заграницей. Настоятель церкви Архангела Михаила в Каннах. Настоятель Свято-Николаевского храма в Лионе. Викарий Западно-Европейской епархии. Епископ Леснинский и Западно-Европейский. Архиепископ Брюссельский и Западно-Европейский.

207

Сергей Сергеевич Верховский (1907–1986) – богослов «парижской школы». Участник экуменического движения. Учился в Братиславском университете, Сорбонне, Парижском богословском институте. Секретарь Русского студенческого христианского движения. Председатель Братства Христа Спасителя в Париже. С 1952 профессор и ректор Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке. Состоял в юрисдикции Православной Церкви в Америке.

208

Приличный (фр.).

209

Антон Владимирович Карташев (1875–1960) – государственный деятель, историк Русской Церкви. Последний обер-прокурор Святейшего правительствующего синода. Министр исповеданий Временного правительства. С 1919 в эмиграции. Жил в Париже. Один из организаторов Русского студенческого христианского движения и издательства «ИМКА-Пресс». Член епархиального совета временного Русского экзархата в юрисдикции Константинопольского патриархата. Один из основателей и профессор Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже.

210

Василий Васильевич Зеньковский (1881–1962) – священник, богослов, педагог. Протопресвитер в юрисдикции Западноевропейского экзархата Константинопольского патриархата.

211

Алексей Петрович Князев (1913–1991) – священнослужитель, богослов. Протопресвитер Западноевропейского экзархата в составе Константинопольской Церкви. Вице-президент РСХД во Франции.

212

Протоиерей Димитрий Хвостов (Дмитрий Сергеевич Хвостов; 1905–1987) – священнослужитель Русской Православной Церкви заграницей. С 1921 в эмиграции. Жил в Берлине, затем в Париже. Окончил Свято-Сергиевский богословский институт в Париже и был рукоположен в священники. Окормлял православных солдат Иностранного легиона. С 1964 жил в Брюсселе. Настоятель Храма-памятника в Брюсселе.

213

Юрий Константинович Мейер (1896–1993) – общественный деятель, журналист. Член Высшего Монархического Совета. Участник Белого движения в составе Вооруженных сил Юга России. С 1920 в эмиграции. Жил в Югославии, затем в Германии. Руководитель секретариата Главного гражданского управления Комитета освобождения народов России. С 1953 жил в США. Преподавал в военно-морском училище. Член инициативной группы создания Конгресса Русских Американцев. Публиковался в газетах «Наша страна» (Буэнос-Айрес), «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «Русская жизнь (Сан-Франциско). Возглавлял Национальный совет русских республиканцев.

214

Епископ Кассиан (в миру Сергей Сергеевич Безобразов; 1892-1965) – епископ Константинопольской Церкви. Викарий Западноевропейского экзархата. Ректор Свято-Сергиевского богословского института. Председатель комиссии Библейского общества по пересмотру русского перевода Нового Завета. Участник экуменического движения.

215

Владимир Иванович Жестков (1902–2000) – инженер. В эмиграции жил во Франции. Член НТС.

216

Валентин Гонсалес Гонсалес (Valentin Gonzalez Gonzalez; 1904-1983) – испанский военный, политический деятель. Один из республиканских командиров в гражданской войне в Испании.

217

Николай Николаевич Рутченко (наст. фамилия Рутыч; 1916–2013) – общественный деятель. Активный деятель НТС. В 1941 проходил службу в войсках НКВД. Попал в плен. Работал переводчиком в Службе безопасности CC. В 1942 был сотрудником особой команды «Цепеллин». В 1944 был арестован гестапо, находился в различных тюрьмах и лагерях, где содержался в особо комфортных условиях. После войны жил в Германии и Франции. Член Совета НТС. Работал обозревателем на радио «Свобода». Редактор журнала «Грани».

Content

Владимир Рудинский
Два Парижа

Писатель, этнограф, монархист и русский парижанин

Страшный Париж

Колдунья

Руки из пустоты

Любовь мертвеца

Хранитель

Вампир

Дача в лесу

Мелкая нечисть

При исполнении обязанностей

За городом

Дьявол в метро

В борьбе с трупом

Допрос

Лихо одноглазое

Волшебный абажур Сказка

Кабачок на углу

Лицо кошмара

Шаги на лестнице

Бретонское благословление

Казак Пугачева

В белесом тумане

Лицо на стене

Наваждение

Египетские чары

Тамплиеры

Во мраке ночи

Одержимый

Новеллы и рассказы

Ночь на Монмартре

Старик со сквера

Нелюдь

Коса на камень

Заместитель

Улыбка судьбы

Приключение на Корсике

Нырок во тьму времени

Почитатели черной богини

Неразъясненное происшествие

Аэроплан смерти

Айтварас (Из литовского фольклора)

Криминальная хроника

Мститель

Кошмарный «мсье Билль»

Кто убийца?

Процесс Жакку

Похищение Эрика Пежо

Арабские террористы в Париже

Убийство в Сен-Реми-Ле-Шеврез

ОАС за работой

Преступление без наказания

Статьи и очерки

Враги национальной России

Письмо из Парижа

Продолжение Ваграма

Письмо из Парижа

Случай в ресторане

Интересный опыт

Русская пресса во Франции

Вечер новой эмиграции в Париже

В Русском Париже

К вопросу об объединении антибольшевистских организаций

Настоящие люди

День национальной России в Париже

Два Парижа

Политическая жизнь в Париже

Поворот

Письмо из Парижа

Французский Азеф

Легкость в мыслях

Будущие союзники

Халтура

Страх

Эмигрантская молодежь и денационализация

Мастера фехтования

Русские школы в Париже

Тот, который не боялся

Клюква о Бретани

Русская Общественная Библиотека имени И. С. Тургенева

Парижские скандалы

Роковые выборы

Забытый эпизод (из истории парижской эмиграции)

Жив курилка! Письмо из Парижа

Новое хождение в Каноссу

Воспоминание безмолвно предо мной…

Красные кадеты

Архиепископ, восставший против унии с МП

На Острове Красоты

Сноски