Эсминцы против линкоров

Пролог

За пару месяцев, прошедших с того момента, как Александр Лебедев попал во времена собственной молодости, снова оказавшись на борту эсминца «Яков Свердлов», произошло многое. Благодаря тем ценнейшим сведениям, которые Александр принес из будущего, его дядя, возглавляющий разведку Балтфлота, сильно поднял собственный авторитет в глазах высшего руководства страны. Да и отец Александра, главный флотский комиссар, тоже преуспел, не только близко подружившись с самим Жуковым, но и став его главным неформальным советчиком по вопросам ведения боевых действий. Сами же боевые действия складывались по-другому на всех фронтах.

Благодаря точному знанию направлений ударов вермахта и задействованных на каждом направлении сил, противодействие Красной Армии оказалось слишком сильным. Немецкий блицкриг провалился, а обстановка на фронте перешла в позиционную фазу. К тому же, десантная операция против Финляндии принесла крупный стратегический успех Советскому Союзу. Северный фланг удалось обезопасить от вторжения противника, что сделало невозможной блокаду Ленинграда. Со стороны Норвегии к Мурманску немцы тоже продвинуться не смогли. Но, на Карельском Перешейке шли бои с той частью финских войск, которая присягнула маршалу Маннергейму, не желающему сдаваться русским и поднявшему вооруженный мятеж против капитулировавшего правительства Рюти на севере страны, сразу поддержанный немцами, направившими на помощь мятежникам свои войска из Норвегии.

В Белоруссии фронт стабилизировался по старой границе и держался по линиям укрепрайонов перед Минском. Украинское направление немцам тоже продавить пока не удалось. Их ударные танковые силы стараниями Рокоссовского оказались перемолоты во встречном сражении возле Луцка и Дубно. На юге румынские войска, вступившие в войну на стороне Германии, и вовсе не смогли никуда продвинуться. И противостояние происходило на линии государственной границы. Черноморский флот действовал на этот раз решительно, вместе с Дунайской военной флотилией поддерживая огнем и своей авиацией сухопутные войска.

В этих условиях военное руководство Германии вынужденно пересмотрело собственные планы войны. Ставка делалась, в первую очередь, на занятие всей Прибалтики, чему сильно мешал советский Краснознаменный Балтийский флот. Более того, с баз на островах Моонзунда советская дальняя авиация регулярно наносила удары в глубину Германии, уничтожая тяжелыми бомбами важные оборонные предприятия, а Балтийский флот СССР, доминируя на театре военных действий после капитуляции Финляндии, активно препятствовал продвижению немецких сухопутных сил в прибрежной полосе. К тому же, постоянно существовала опасность высадки советских десантов в тылу.

После того, как Советский Союз сумел успешно провести широкомасштабную десантную операцию против Хельсинки, немецкое командование очень опасалось за передовые базы флота, например, за Готенхафен. На всем немецком и польском побережье, а также на берегу в захваченной части Прибалтики лихорадочно принимались противодесантные меры. Устанавливались долговременные огневые точки, бетонировались капониры, выставлялись инженерные заграждения, проводилось минирование пляжей и прибрежных фарватеров. Все это, конечно, отвлекало на себя значительные силы, заставляя ослаблять наступательный потенциал.

Потому фюрер постоянно орал на совещаниях с пеной у рта, требуя от своих военачальников немедленной ликвидации флота противника на Балтике и советского присутствия на островах Моонзунда. Для решения этой задачи Гитлер назначил опытнейшего гросс-адмирала Редера, наделив его чрезвычайными полномочиями в надежде, что престарелый флотоводец сможет повторить успех, достигнутый немецким флотом в Первой Мировой, когда немцы, после ожесточенного сопротивления русских, все же сумели занять архипелаг Моонзунд. Для решения этой задачи Редер сформировал ударную эскадру, возглавляемую линкорами «Тирпиц» и «Шарнхорст».

Глава 1

Саша Лебедев и все те командиры, которые окружали его в новой должности инспектора от штаба флота, вечером третьего июля беспокоились напрасно. Ни в этот вечер, ни ночью, ни на следующий день немецкие корабли к островам Моонзунда не подходили, оставаясь в открытом море и чего-то выжидая. Зато усилилась вражеская воздушная разведка. Одну высотную «раму» даже удалось сбить в воздушном бою утром четвертого июля, когда новенькие истребители «МиГ» догнали ее над островом Даго.

Воспользовавшись тем, что боевые действия на архипелаге пока не начались, Лебедев получил возможность внимательно осмотреть фортификационные сооружения, выстроенные на островах. Все они были в той или иной степени приготовлены к отражению вражеских атак. Вот только степень готовности различалась. Если поначалу Александр опасался, что подчиненные генерал-майора Елисеева начнут чинить всяческие препятствия в осмотре фортификаций на предмет их готовности к боевым действиям, то ничего подобного не происходило. Наоборот, весь штаб генерала охотно старался помочь Лебедеву в его деятельности. Чуть позже выяснилось, что на архипелаге каким-то образом уже прознали о том, что именно он командовал теми торпедными катерами, которые сумели прорваться к Хельсинки. За это его и зауважали, а вовсе не из-за того, что он приходился родней флотскому начальству.

Александру удалось выспаться в комнате, отведенной ему прямо в штабном епископском замке. То была какая-то кладовка без окон, расположенная в дальнем коридоре первого этажа, но Саше сейчас было не до пейзажей. После напряжения последних суток организм просто требовал отдыха. И он обрадовался отдельному помещению. Едва повалившись на железную кровать с металлической сеткой, поверх которой лежал матрас, заботливо застеленный кем-то чистым бельем, Лебедев быстро начал засыпать. Ему снилось, как он снова командует ракетным крейсером на Балтике и отдает команды стрелять ракетами по «Тирпицу» и «Шарнхорсту», которые идут за пределами прямой видимости, но хорошо просматриваются на круглом зеленом экране радара. И ракетные залпы, вроде бы, накрывают цели.

Проснулся Саша в хорошем настроении, несмотря на то, что его внезапно разбудили. Пришел матрос, которого местное начальство выделило для него в качестве вестового. Должность инспектора от штаба флота подразумевала наличие личного помощника. Но, Александр об этом совсем забыл, даже не поинтересовавшись вопросом накануне. Не до того ему было в первый вечер на Моонзунде, чтобы думать о том, чтобы прислали кого-нибудь чай заваривать в неурочное время, обувь чистить, да форму гладить.

И потому Саша очень удивился, когда перед завтраком его разбудил молодой парень в белой летней морской робе с синим полосатым воротником и с бескозыркой на голове. Оказалось, что это именно он, едва получив вечером назначение от начальства, сразу же позаботился постелить командированному из штаба чистую постель. А еще он успел убрать из кладовки весь хлам, вымести помещение, затащить в него кровать получше и вымыть начисто пол. Обо всех своих трудовых подвигах парень сразу же доложил, пока Александр протирал глаза спросонья.

— А звать то как? — спросил Саша.

— Виноват, товарищ капитан-лейтенант. Не представился. Тарасом меня зовут, а фамилия моя Прокопенко, — пробормотал краснофлотец.

— Ладно, Тарас. Показывай, где тут у вас туалет и столовая, — сказал Александр, внимательно оглядев молодого светловолосого парня среднего роста и комплекции, первогодка, судя по виду, слегка лихому и немного придурковатому.

— Так точно. Но сначала вот, возьмите, я погладил ваш комплект формы, как велели, — сообщил вестовой.

— Кто велел? — удивился Саша.

— Инженер. Майор Широкин. Еще он просил передать, что сегодня весь день придется провести в разъездах, — сказал Прокопенко.

— Про разъезды я и без того осведомлен, а вот за глаженную форму спасибо, — проговорил Александр.

— Это не меня благодарите, а инженера. Он приказал мне позаботиться, и комнату эту приготовить для вас, хотя и не положено, наверное, жить в кладовке. Но, все жилые помещения при штабе уже заняты, а инженер нашел, все-таки, вам местечко, — краснофлотец оказался говорливым пареньком. А еще исполнительным и весьма наблюдательным.

Приказ о том, что Лебедеву присвоено внеочередное звание капитана-лейтенанта из штаба уже вчера вечером подтвердили. Но то, что майор Широкин позаботился прислать ему вестового и выделить помещение для проживания прямо при штабе, конечно, вызывало некоторое удивление. «Что это? Жест, призванный подчеркнуть расположение майора к нему? Или майору приказали сверху? Наверное, дядя Игорь ему позвонил», — решил Александр.

Приведя себя в порядок и позавтракав в столовой комсостава, Лебедев вышел во двор замка-штаба. В ожидании майора-инженера он прогуливался возле плаца, сверкая начищенными пуговицами на новеньком белом летнем кителе и рассматривая у себя на рукаве две толстенькие золотые полосочки и одну тоненькую над ними. Если лейтенант и даже старший лейтенант являлись командирами среднего звена, то звание капитан-лейтенант принадлежало уже к старшему комсоставу. Потому Александру было, чем гордиться. Отличную он сделал карьеру меньше чем за пару месяцев, продвигаясь наверх по служебной лестнице гораздо быстрее, по сравнению с прошлым разом. Можно сказать, даже стремительно продвинулся.

Но, в своей прошлой жизни он и не рисковал так никогда. И даже подумать о себе Александр не мог, что способен на настоящие подвиги. А то, что ему удалось провести торпедные катера к Хельсинки, обеспечив высадку боевых водолазов на вражеские укрепленные острова, несмотря на яростное противодействие неприятеля, разумеется, считалось по всем критериям самым настоящим подвигом. Но, истинный подвиг совершили те, кто не вернулся из боя. Он же смог преодолеть вражеский огонь только полностью лишившись страха смерти. После смерти в будущем и воскрешения в собственной молодости, страх смерти лично для него более не существовал. Он по-прежнему боялся боли, как и все обычные люди, но сама смерть потеряла для него свое страшное значение.

Этот важнейший психологический барьер страха смерти у Лебедева теперь отсутствовал, в отличие от тех сослуживцев, которые не хотели умирать, но пошли на смерть ради победы над врагами. Потому именно они и были настоящими героями, а не он. И, как умный и опытный человек, проживший уже целую жизнь и живущий теперь во второй раз, Александр Евгеньевич прекрасно осознавал этот факт. Но, молодость все же брала в нем верх, и потому ему так хотелось полюбоваться на новые знаки, нашитые на рукавах своего белого кителя, хотя это и было чистой воды мальчишество.

День четвертого июля выдался солнечным и почти безоблачным. Лето чувствовалось во всем, словно никакой войны и не было. Даже немецкая авиация ничего не бомбила. Лишь легкий ветерок иногда доносил с юго-запада к островам отдаленные звуки канонады. Там, на материке, продолжалась битва за Ригу. Немцы развивали успех на левом берегу Западной Двины-Даугавы, заставляя остатки морской пехоты и сухопутных частей РККА, отошедших для обороны подступов к Риге из-под Либавы, отступать в направлении мыса Колка, откуда действовала эвакуационная переправа на Моонзунд.

Долго ждать, любуясь башнями и стенами старинной епископской резиденции, Лебедеву не пришлось. Вскоре появился майор инженерных войск Тимофей Григорьевич Широкин вместе со своим водителем. Поздоровавшись, Широкин поинтересовался, как спалось инспектору, затем улыбнулся и отметил, что глаженная форма отлично сидит на капитане-лейтенанте. Александр, разумеется, поблагодарил за заботу. И они сразу направились к машине. Обычная черная «эмка» отвезла их на пирс, где уже ожидал быстроходный катер.

Весь этот день и весь следующий Саша разъезжал по островам на быстроходном катере по воде и на машине по суше в сопровождении майора-инженера. Из этой поездки Лебедев узнал об обороне островов много нового, потому что ветеран береговой службы рассказывал множество интересных подробностей о каждом объекте. А эрудиция военного инженера далеко превосходила знания любого экскурсовода, потому что Тимофей Григорьевич сам принимал непосредственное участие как в ремонте старых, так и в возведении новых оборонительных сооружений.

Задачами всей береговой обороны Моонзунда являлись не только защита самого архипелага и прилегающей акватории, но и недопущение неприятельских кораблей в проливы между островами и через них в Рижский залив. Для решения этой непростой задачи делалось за предвоенные годы много чего. Но, как говорится, лучше самому все увидеть, чем услышать десять докладов и отчетов. Руководствуясь этим принципом, Лебедев осматривал оборонительные сооружения архипелага. Для начала на катере направились к батареям, охраняющим Ирбенский пролив и поднялись на высокое здание маяка мыса Церель, высотой с десятиэтажный дом, сверху которого отлично просматривалось как побережье, так и пролив. Ветер в этот июльский день почти не чувствовался даже на высоте. И ничто не мешало любоваться морем, небом и берегами с маячной площадки.

— Необходимость защиты этого пролива от европейского неприятеля всегда существовала, но первые береговые батареи наши тут начали строить лишь в конце шестнадцатого года, — рассказывал Саше Тимофей Георгиевич. Он передал Лебедеву большой морской бинокль, заботливо поднесенный нагрянувшему начальству смотрителем маяка, и продолжал:

— Вот, смотри внимательно, капитан-лейтенант. Тут, на полуострове Сворбе, расположены три береговые батареи, а прикрывают их четыре зенитные. Оборону берега от десанта обеспечивают три роты морских пехотинцев, двенадцать пулеметных ДОТов и две линии инженерных заграждений с минными полями. Те батареи, которые устанавливались здесь во времена Империалистической, восстановлены в полном объеме. Вон там, слева от нас, где находится причал Мынту, на открытой стационарной позиции расположена батарея из четырех стотридцатимиллиметровых пушек Б-7 Обуховского завода, образца тринадцатого года. Они способны бить почти на девятнадцать километров и должны оборонять восточную сторону полуострова, включая якорные стоянки и фарватер. Для обслуживания каждого из этих орудий выделено по десять человек. В царское время одна такая батарея была, а сейчас их тут три. Вот эта, про которую говорю, под номером сорок один. А направо от нас у рыбацкой деревеньки Таммуна находится сороковая батарея. Она раньше оснащалась слабыми пушками, а сейчас там тоже четыре Б-7 установлены. Да и тут, возле маяка, где была царская сорок третья тяжелая батарея, теперь стоят точно такие же четыре орудия. Так что оконечность полуострова на береговой линии прикрывают двенадцать пушек Б-7.

— А где же те тяжелые орудия, которые вы вчера показывали мне на карте? Да и шестидюймовок, о которых вы говорили, тоже не вижу, где они? — спросил Александр.

— Так это же я пока только про первую линию береговой обороны говорил, а более тяжелые орудия установлены дальше от берега и хорошо замаскированы. Мы потом туда съездим и посмотрите вблизи. Они достаточно дальнобойные, поэтому расположение дальше от берега на их боевых возможностях не сказывается. Зато позволяет не находиться на виду у неприятеля. Во второй линии обороны выставлены три батареи шестидюймовок, а дальше, в третьей линии, расположены два тяжелых четырнадцатидюймовых орудия. Они находятся за нами, посередине полуострова, на железнодорожных транспортерах, имеющих возможность кругового движения по замаскированному маршруту. Между тяжелыми орудиями расположена бронебашенная ставосьмидесятимиллиметровая четырехорудийная батарея с пушками, идентичными тем, которые установлены на крейсерах типа «Киров», которые способны добивать почти до сорока километров. Расположение тяжелых орудий защищает отдельный укрепрайон с двадцатью ДОТами, с ходами сообщения, с заграждениями и минными полями. Кроме того, прямо перед нами, а также справа и слева установлены береговые торпедные аппараты. Так что опыт Первой Мировой мы учли. И если немцы сюда сунутся, то их ждут неприятные сюрпризы.

— Но, пока не сунулись, хотя и подходили вчера километров на пятьдесят, — проговорил Александр, рассматривая в тяжелый бинокль пушки, замаскированные камуфляжными сетями.

— Так они не дураки, чтобы сходу сунуться. Сначала доразведать наши позиции попытаются. Вон, их «рамы» с самого утра летают. Не просто так, конечно. А сама их эскадра вчера повернула мористее и обозначает, вроде бы, как я слышал утром, движение в сторону Аландских островов, — сказал майор.

— Нам любая заминка кригсмарине сейчас только на руку. Глядишь, и весь наш флот успеет подтянуться к архипелагу, чтобы дать им отпор, — сказал Лебедев, переводя бинокль на другую батарею.

— Думают на испуг нас взять. Вот свой новый линкор и прислали, чтобы на нас, значит, испытать. И думают, наверное, что получится у них взять Моонзунд, как в семнадцатом году получилось. Только не на тех напали. Не боимся мы немчуру. Они страшны только тогда, когда мы сами начинаем вести себя, словно дураки. А если все по-умному делать, по-умному готовиться и воевать, как положено, то обязательно немцев одолеем. Я знаю, что говорю. Я в прошлой войне воевал с ними прямо здесь, на Моонзунде. Так вот, мы крепки были до тех пор, пока все делали по Уставу. А как только про Устав забыли, да митинговать начали, так все и пошло у нас вкривь да вкось. И немцы тогда, в семнадцатом, нашей слабиной воспользовались. Но, сейчас мы этого не допустим. Товарищ Сталин дисциплину подтянул серьезно. Уставы-то кровью пишутся. Потому соблюдать их необходимо, — высказался пожилой инженер.

Внимательно рассмотрев все с высоты маяка, они спустились вниз и посетили другие позиции на полуострове, объехав их на машине. И это заняло почти половину дня. А затем отправились в ту самую бухту Тагалахт, где немцы в Первую Мировую успешно высадили свой десант. Потом, до конца дня, Александр Лебедев и инженер посетили все остальные оборонительные сооружения острова Эзель, а на следующий день рано утром отправились на Даго, к обеду высадились на острове Вормси, а последним побывали на Муху. Лебедев лично осмотрел все укрепления, находящиеся в ведении БОБР, Балтийского Особого Берегового Района, кроме аэродромов и хозяйства военно-воздушных сил, убедившись, что майор инженерной службы не соврал.

Береговая линия повсюду, кроме небольших охраняемых зон возле пирсов, оказалась закрыта заграждениями. А на пляжах повсеместно высились заборы из колючей проволоки, которые, к тому же, были заминированы. На некотором отдалении от берега, в песчаных дюнах и в скалах, прятались железобетонные долговременные огневые точки и ходы сообщения между ними. За первой линией прибрежных ДОТов, в подготовленных капонирах, сделанных, опять же, из прочнейшего железобетона, стояли орудия, охраняемые не только орудийной прислугой, но и пулеметчиками. Каждая артиллерийская батарея имела собственное подразделение ПВО. Помимо этого, имелись и отдельные батареи противовоздушной обороны. Все три линии обороны на островах неплохо подготовились к ведению боевых действий.

Расположение подземных складов боепитания тоже выглядело достаточно продуманным и рассредоточенным. А казармы при батареях построили таким образом, чтобы бойцы, в случае тревоги, могли быстро занять позиции, пользуясь заглубленными ходами сообщения. Повсюду была проложена телефонная связь, задублированная наличием радиостанций. Кроме того, на каждой батарее, на случай потери связи и централизованного управления огнем, имелись собственные наблюдательные пункты, оснащенные дальномерами. Настроение у личного состава было хорошим. Все краснофлотцы и красноармейцы, с кем Лебедеву довелось разговаривать за время поездки, выражали готовность биться с врагом и победить.

Глава 2

Гросс-адмирал Эрих Редер вовсе не был глупцом. А идти на пролом в Ирбенский пролив, начиненный минами, не разведав предварительно обстановку, явилось бы верхом глупости. И, конечно, едва напоровшись на боевое охранение из советских подводных лодок, адмирал приказал эскадре изменить курс, взяв мористее. Главнокомандующему кригсмарине пришла мысль, что неплохо бы обмануть противника. Пусть большевики подумают, что цель похода немецкой эскадры — это Аландские острова. Можно даже подойти туда демонстративно и их обстрелять. Это возымеет и кое-какой политический эффект. Там же ничего серьезного у большевиков пока нет. Потому и сопротивления почти не будет. Благодаря вполне безопасному походу на Аланды можно потянуть время, подождать результаты доразведки расположения вражеской артиллерии на Моонзунде и дислокации большевистского флота.

И, главное, — дождаться подхода «Шарнхорста» с эсминцами. Достаточное количество эсминцев сможет без труда распугать большевистские субмарины, а линейный крейсер позволит создать решающий перевес в артиллерии. За это время и тихоходные тральщики подтянутся к Ирбенскому проливу для разминирования. И вот тогда уже можно будет обрушиться на Моонзунд всей мощью. А если фюрер снова начнет вопить, что гросс-адмирал занимается ерундой, то он скажет вождю немецкой нации, что преследует большевистский флот по всей Балтике, да только вражеские корабли все пытаются удрать, избегая пока генерального сражения. Вот, мол, в попытках атаковать, эскадра главных сил кригсмарине и дошла до Аландских островов. А если на островах будет успех, то фюрер, может быть, и похвалит. В любом случае, сейчас лучше быстрый успех на Аландах, чем не менее быстрый крах при попытке штурмовать Моонзунд вслепую. Так рассуждал Редер, стоя на мостике «Тирпица» вечером третьего июля. Он был доволен тем, что придумал такой хитрый план.

Но, в ночь на 4-е июля пришли новые дурные вести по радио. «Шарнхорст» на переходе снова подвергся английской бомбардировке. И бомбы вывели из строя пару котельных отделений, отчего скорость хода линейного крейсера резко уменьшилась. Несмотря на повреждения, Редер не отменил своего приказа «Шарнхорсту» следовать к точке рандеву. У этого линейного крейсера, в последнее время, постоянно возникали проблемы, особенно с котельным оборудованием. Только что он выбрался из длительного ремонта. И тут же опять получил повреждения от вражеской авиации. Но, в конце концов, с артиллерией корабля, как и с его остойчивостью ничего не случилось. А значит, в бою этот мощный корабль, несмотря на потерю скорости хода, вполне сможет поддержать огнем немецкую эскадру против русских дредноутов и береговых батарей.

В то же время, можно подумать, что старые большевистские линкоры очень маневренные. Да эти древние плавучие утюги еле шевелятся! Конечно, для острастки Редер отругал по радиоканалу командира «Шарнхорста» за плохую подготовку команд противовоздушной обороны, позволяющую английской авиации постоянно наносить ущерб линейному крейсеру. Отругал и командира «Тирпица» за безынициативность. Выпустив пар на подчиненных и убедившись, что от русских подлодок удалось оторваться, адмирал снова спустился в свою уютную каюту, где почти сразу отправился в койку. Засыпая, он грезил о славе немецких адмиралов Первой Мировой, которым все-таки удалось покорить русский Моонзунд.

Эрих Редер все же надеялся, что Германия подготовилась к мировой войне лучше, чем русские. Все-таки Третий Рейх давно вел целенаправленную подготовку к реваншу, начав серьезную программу строительства флота еще в начале тридцатых годов. При этом гросс-адмирал считал, что руководство большевиков не уделяло должного внимания развитию флота, раз Советский Союз к войне так и не успел построить ни одного нового линкора. Да и с оборудованием баз русские до недавнего времени отставали. И только в последний год серьезно взялись за строительство сооружений береговой обороны в Прибалтике, да и на том же Моонзунде. И все равно они не успевали подготовиться к сражениям в полной мере. У Германии же с базами на Балтике никаких проблем не имелось. Кригсмарине пользовались отлично оборудованными пунктами базирования по всему побережью. В Готенхафене и в Пилау базы были значительно усилены. Кроме того, в распоряжении ВМС имелся удобный Кильский канал, который соединял Балтийское и Северное моря от бухты портового города Киля до устья Эльбы, возле города Брунсбюттель. Этот канал позволял быстро перебрасывать корабли, чем и пользовался Главнокомандующий кригсмарине. Большое значение для интересов Германии на Балтике имело и то, что немецким силам вовремя удалось оккупировать Норвегию. И, в конце концов, у немецкого флота имелись мощные современные корабли. Ничего подобного «Шарнхорсту» и «Тирпицу» большевикам к войне создать не удалось, что и внушало Редеру достаточный оптимизм.

* * *

Получив третьего июля из штаба флота приказ немедленно идти от Риги, где линкор «Марат» поддерживал огнем защитников города, к Моонзунду, командующий эскадрой главных сил Краснознаменного Балтийского флота Юрий Федорович Ралль, конечно, осознавал, что в предстоящем противостоянии с немецкими кораблями имеется большой риск. Ведь новейший немецкий линкор «Тирпиц», который, как сообщили контр-адмиралу, вышел из Готенхафена, направляясь во главе немецкой эскадры в сторону архипелага Моонзунд, сильно превосходил линкор «Марат» и по дальности стрельбы главного калибра, и по его калибру, и по бронированию, и по скорости хода. Но, тем не менее, все краснофлотцы на борту советского линкора настроены были решительно. Никто не выказывал ни тени страха. Все, даже первогодки, пересказывали друг другу и обсуждали между собой эпизоды героического противостояния русского флота и береговых батарей против немецкой эскадры в этих же местах в Империалистическую.

Еще вечером первого июля до всех командиров соединений довели новые боевые задачи. Эскадра главных сил тогда разделилась. Линкор «Октябрьская революция» и соединение эсминцев ПВО ушли в Таллин навстречу эскадре легких сил, возглавляемой крейсером «Максим Горький», для того, чтобы затем принять участие в десантной операции против столицы Финляндии. А линкор «Марат», вместе с крейсером «Киров» и с новыми эсминцами, остался для прикрытия Риги и Моонзунда.

Такое дробление сил Ралль, разумеется, не одобрял. Но, приказ выполнил, оставшись с ослабленным корабельным составом уполовиненной эскадры прикрывать Рижский залив. Тем не менее, линкор вместе с крейсером и новыми эсминцами вполне могли сопротивляться на минных позициях Моонзунда даже против сильной эскадры кригсмарине. Впрочем, последовавший полный успех десантной операции, в результате которой удалось взять Хельсинки, показал, что замысел начальства был вполне рационален. И Юрий Федорович надеялся, что корабли в его распоряжение в ближайшее время вернут для того, чтобы можно было дать настоящее генеральное сражение немецкому флоту.

Юрий Федорович чувствовал корабли, словно то были огромные живые существа, эдакие железные сказочные морские чудовища, которые рождались на стапелях верфей, кормились топливом, жили морскими походами, сражались, если приходилось, и умирали либо от ран, либо от старости. Люди же, служащие на больших кораблях, выполняли функцию клеток, обеспечивающих жизнедеятельность стального организма. В этом плане линкор «Марат» представлялся командующему эскадрой старым седым левиафаном, много повидавшим за свою жизнь и готовым продать ее дорого в бою с неприятелем. Возможности для этого имелись, если действовать грамотно, опираясь на минные позиции и на поддержку береговой артиллерии, и не лезть на рожон. Пусть корабль и устаревший, но двенадцать двенадцатидюймовок линкора представляли собой грозную силу.

В 1941-м году линкору исполнилось тридцать лет с момента спуска на воду и получения первого своего имени «Петропавловск». Окончательно достраивали его уже на воде с августа 1911-го по середину 1914-го года, когда он впервые вышел на ходовые испытания и поднял Андреевский флаг, войдя в состав императорского Балтийского флота. Первая Мировая к тому моменту уже началась. Вот только поучаствовать в ее сражениях линкору не пришлось. Командование так и не рискнуло выслать против немцев главные силы флота. А потом случилась Февральская революция, которую линкор встретил на рейде Гельсингфорса, финского Хельсинки, портового города, который тогда вместе со всей Финляндией входил в состав Российской Империи. На корабле новость встретили радостно, заявив всей командой о поддержке революции и избрав судовой комитет, на который возложили управление линкором.

Но, Временное правительство команде линкора не понравилось. И когда из Петрограда пришел приказ от Керенского заменить избранного голосованием моряков командующим вице-адмирала Максимова на контр-адмирала Вердеревского, линкор не подчинился, оказав противодействие посыльному судну «Кречет», на котором шел Вердеревский, чтобы принять командование. Под угрозой корабельных пушек ему пришлось ретироваться. А команда линкора все больше склонялась на сторону большевиков, выступая против продолжения войны и требуя скорейшего ареста контрреволюционных министров.

В июле 1917-го Керенский объявил моряков с линкора изменниками, на что на корабле сразу подняли лозунг «Вся власть Советам!» и решили не сдаваться Временному правительству. Центробалт, организованный большевиками, одобрил мятеж, постановив поднять на линкоре «Петропавловск» красные флаги, как и на других кораблях Балтийского флота. И Керенский уже ничего не мог сделать, потому что вскоре началось Октябрьское Восстание. И моряки с «Петропавловска» активно участвовали в нем, сформировав десантные отряды, отправившиеся в Петроград и принявшие непосредственное участие в революционных событиях и в начавшейся затем Гражданской войне.

Пока в стране шла смута, Германия воспользовалась ситуацией, оккупировав всю Прибалтику, а также половину Белоруссии и Украины. В результате чего с немцами потом большевики подписали сепаратный Брестский мир. Да и Финляндия получила от Ленина независимость. Что вынудило русские корабли, в том числе и «Петропавловск» покинуть Хельсинки в марте 1918-го и уйти в Кронштадт.

В 1919-м на Балтике появился флот Великобритании. В финском заливе было замечено до семидесяти английских кораблей. Эскадру интервентов составляли, в основном, некрупные корабли: тральщики, торпедные катера, сторожевики и миноносцы. Крейсера англичан не зашли в тот раз дальше берегов Прибалтики и Финляндии. Но попытка прорваться в Кронштадт все же имела место первого июня. В тот день линкор «Петропавловск», находящийся возле Шепелевского маяка, открыл огонь главным калибром по английским миноносцам, которые вынужденно отступили и больше не пытались атаковать. Но, англичане помогли белой армии Юденича 13 июня занять форт Красная Горка. И «Петропавловску» пришлось открывать огонь по этому береговому форту, выбив оттуда белогвардейцев и интервентов уже на третий день.

Во время мятежа в Кронштадте, в феврале и марте 1921-го, на «Петропавловске» находился штаб восставших, анархистский Временный ревком, который возглавлял старший писарь линкора Степан Петриченко. После подавления восстания, которое требовало от большевиков возвращения свобод и исполнения обещаний выдать фабрики рабочим, а землю передать в собственность крестьянам и происходило под лозунгом «Власть Советам, а не партиям!» и «Советы без коммунистов!», всю прежнюю команду линкора разогнали, расстреляв зачинщиков мятежа. Новый экипаж набрали из комсомольского призыва, а затем переименовали корабль в «Марат». К 1923-му году комсомольцы составляли пятую часть команды.

В 1928-м линкор поставили на модернизацию к стенке Балтийского завода. И только в мае 31-го года обновленный корабль снова ввели в эксплуатацию. С тех пор и до самой войны на корабле только и делали, что занимались боевой учебой. Команда неплохо освоила все механизмы, а артиллеристы научились поддерживать достаточно высокий темп стрельбы, но вот точность их все еще оставляла желать лучшего. Из-за чего линкор не приобрел репутации выдающегося бойца, не слишком хорошо проявив себя уже в «Зимней войне» с финнами, когда обстрелы береговых батарей противника не принесли желаемых результатов. Да и в начавшейся войне с Германией артиллерия линкора больше пока стреляла по площадям, чем по конкретным целям. Но, во всяком случае, про тех, кто служил на нем, нельзя было сказать, что парни не нюхали пороха, потому что линкор с самого начала боевых действий активно привлекался для проведения артиллерийских обстрелов берегов и подвергался атакам немецких самолетов. Видавший виды линкор с честью нес собственный флаг.

Служба ПВО, значительно усиленная с началом войны, на линкоре действовала «на отлично». Сколько уже корабль пережил налетов, которые происходили ежедневно, а иногда и не по одному разу, но, никаких серьезных повреждений немецкие пилоты причинить линкору так и не сумели. Наоборот, противовоздушные корабельные расчеты успешно сбивали вражеские самолеты. И это обстоятельство казалось адмиралу очень важным. Вот и еще один налет вечером третьего июля успешно отбили, правда, на этот раз сильно помогли краснозвездные самолеты, поднявшиеся с аэродромов Моонзунда. «Сталинские соколы» учились действовать довольно быстро и согласованно, а потому успешно разогнали немецких «железных птиц», сбив парочку «лаптежников» в вечернем небе.

В ночь с третьего на четвертое июля Юрий Федорович почти не спал, находясь на мостике и лично отслеживая оперативную обстановку. Лишь утром стало понятно, что вражеская эскадра на этот раз отвернула от Моонзунда к северу, двигаясь в направлении Аландских островов. Догонять вражеские корабли пока приказа не поступало. Да и не смог бы «Марат» догнать «Тирпиц», а потому адмирал позволил себе прилечь отдохнуть. Его никто не тревожил, потому что, в сущности, ничего нового и нештатного не происходило. Отчего контр-адмирал наконец-то выспался, проснувшись только к обеду.

В отличие от других адмиралов, Ралль никогда не сторонился экипажа, тем более, того корабля, на котором реял его брейд-вымпел командующего эскадрой. Обедал он ни в своем адмиральском салоне, а вместе с другими командирами в кают-компании. Сидя за общим столом, адмирал никогда не возражал против разговоров. Наоборот, всегда прислушивался к тем мнениям, которые высказывались в неформальной обстановке. Вот и на этот раз высказывания показались ему интересными.

— Товарищи, я думаю, когда мы встретимся с немцами в море лицом к лицу и примем бой, их авиация тоже от нас не отстанет. Да и подлодки шнырять вокруг будут. Потому надо бы позаботиться о такой камуфляжной раскраске, которая поможет сделать наш линкор менее заметным, как сбоку, так и сверху. У нас сейчас весь линкор шаровой краской покрашен, а хорошо бы еще какие-нибудь изломанные полосы нанести. Например, синие, чтобы визуально не так выделяться на фоне воды, — предложил один из командиров корабельного ПВО.

Все сразу заспорили. Кто-то говорил, что камуфляж почти бесполезен и помогает мало, а кто-то утверждал, что маскировочная расцветка вполне даже полезна. И, ради маскировки от вражеской авиации, вполне можно было бы попробовать выкрасить палубы в цвет воды с какими-нибудь разводами.

— Может быть, дело и полезное, вот только у нас и нужной краски на корабле нет! — поставил точку в споре старпом.

Но, адмирал неожиданно поддержал сторонников дополнительной камуфляжной покраски. Он прекрасно знал, к чему ведет пренебрежение маскировкой. Еще опыт сражения русского флота при Цусиме с флотом Японии послужил веским доказательством в пользу камуфляжа. Тогда японским морякам было гораздо проще обнаруживать и выцеливать русские броненосцы, отправленные на Дальний Восток окрашенными в парадном стиле с черными корпусами и желтыми трубами, в то время, как русские моряки с трудом замечали японские корабли, выкрашенные под цвет штормового моря. А уже во время Первой Мировой широко применялась «ослепляющая» схема окраски, визуально меняющая формы корабля изломанными линиями.

В зарубежных флотах даже использовали расцветку зебр и рисовали ложные форштевни и пенные буруны, чтобы затруднить опознание не только самого корабля, но и определение скорости его хода. Хотя, конечно, это не особенно спасало корабли той же Великобритании от потопления немцами. Но, Юрий Федорович понимал, что маскировочная окраска, несомненно, являлась мерой противодействия обнаружению корабля. При не слишком хорошей видимости, в сумерках или в непогоду, она вполне могла бы сработать, чтобы в решающий момент хоть немного обмануть неприятеля, затруднить прицеливание вражеских бомбардировщиков или подводных лодок.

Юрий Федорович, разумеется, понимал, что нужно было подумать об этом заранее. Вот только те флотские начальники, от которых это зависело, большого значения маскировке кораблей перед началом войны с Германией почему-то не придали. В предвоенные годы камуфляж применяли редко, да и то только на небольших кораблях, а все большие красили равномерно одинаковой шаровой краской. Нестандартная раскраска была исключением из правила. Даже те камуфляжные раскраски, которые оставались на флоте после Первой мировой войны, постепенно ликвидировались. Адмирал подумал, что и сам, почему-то, не вспоминал о дополнительной маскировке, пока не услышал за обедом в кают-компании дельное предложение артиллериста ПВО. Сразу же после обеда Ралль доложил о необходимости камуфляжной раскраски всех кораблей в штаб флота и, не дожидаясь ответа, начал принимать соответствующие меры на эскадре.

Глава 3

С большим интересом осматривал Александр Лебедев новые укрепрайоны Моонзунда. Огромные железобетонные сооружения впечатляли. Даже по меркам двадцать первого века они выглядели достаточно серьезными и продуманными. Казалось, что их стены, перекрытия и своды, толщиной достигающие нескольких метров, способны защитить не только от обстрела тяжелыми снарядами, но и при тактическом ядерном ударе устоять вполне смогут. «Добротные укрепления на перспективу», — такой вывод сделал для себя Александр. Жаль, конечно, что многое еще не было достроено. Но и без того Лебедеву было понятно, что в короткие сроки проделана грандиозная работа.

Александр радовался, что отец его старался не зря. Под руководством Евгения Лебедева береговые батареи Моонзунда не только вернули себе былую мощь, а стали даже гораздо более внушительными. По своим характеристикам береговые орудия больших калибров не отличались от артиллерии линкоров или крейсеров. Под каждой из башен находился целый лабиринт железобетонных переходов и казематов. И, если защита корабля ограничена массой, то на берегу вес толстого многослойного железобетона такого значения не имел, а потому защита береговых орудий, их механизмов, складов боепитания и личного состава от снарядов и авиабомб противника получалась значительно лучше, чем даже на боевых кораблях.

Путешествуя вместе с майором инженерной службы по островам архипелага ради проведения инспекции на местах, Лебедев убедился лично, что в землю уложено необходимое количество стали и железобетона, и что народные деньги потрачены не зря, а на по-настоящему мощную систему береговой обороны, которой на Моонзунде до этого никогда не имелось. По сравнению с временами Первой Мировой, оборонительный потенциал островов оказался не только возрожден в полной мере, но и значительно усилен.

Если раньше и имелись слабые места в обороне, то теперь все ошибки предыдущих сражений за острова учли. Оборону выстроили эшелонированной, отчего все подходы к архипелагу простреливались перекрестным огнем на нескольких оборонительных линиях не только с противодесантных пулеметных точек, но и с орудий. Причем, каждая батарея имела свой автономный запас снарядов и продовольствия, которых должно было хватить на несколько месяцев боев в полном окружении. И немцам, конечно, не поздоровится, если они решат снова высаживать десант на Моонзунд, который за это время сделался грозной морской крепостью.

* * *

Капитан цур-зее Карл Топп обожал свой корабль и очень гордился ответственным назначением на «Тирпиц». Как инженер, сделавший карьеру в техническом управлении флота, Топп мог объективно оценивать, как все плюсы новейшего линкора, так и его недостатки. После того, как «Бисмарк» отправился на дно, «Тирпиц» сделался бесспорным лидером кригсмарине. Равного ему корабля в немецком флоте не имелось. Да и во всем мире лишь немногие новейшие линкоры были способны бросить ему вызов на равных. В то же время, корабль не был лишен недостатков, что отчетливо доказало потопление однотипного «Бисмарка» англичанами.

Четыре башни главного калибра, каждая с двумя 380-мм орудиями, уже показали свою огневую мощь в морском сражении, когда «Бисмарк», почти идентичный «Тирпицу», потопил английский линейный крейсер «Худ». В ходе того противостояния немецкого линкора английскому флоту выяснилось, что, хотя мощные машины придавали стальному гиганту в нормальных условиях достаточную скорость хода и маневренность, рулевые механизмы, некоторые котельные и генераторные были весьма уязвимыми к боевому воздействию, а их защита не являлась достаточно надежной. Что привело, после попадания самолетных торпед, выпущенных с британских торпедоносцев, к фатальным повреждениям, в результате которых корабль вынужденно сбавил ход до семи узлов и оказался беспомощным перед неприятелем, лишившись возможности маневрировать и потеряв электропитание приводов башен главного калибра. Из-за чего британские линкоры «Король Георг V» и «Родни» без труда догнали и расстреляли его, как мишень, а потом крейсер «Дорсетшир» добил немецкий линкор торпедами.

Стоя на мостике, капитан «Тирпица» ощущал всю мощь корабля и, словно бы, сливался с ним, становясь в собственном воображении единым организмом со своим линкором. Карлу доставлял удовольствие сам процесс управления столь огромным кораблем. Инженер внимательно вслушивался в каждую корабельную вибрацию, безошибочно определяя на слух правильную или неверную работу механизмов. И он требовал таких же высоких профессиональных навыков от всех своих подчиненных.

Карл любил свое инженерное искусство, как любил и искусство кораблевождения. Но, по своему складу он не являлся ни военачальником, ни флотоводцем. Он всю жизнь занимался техникой, работая в конструкторских бюро и в технических комиссиях, и всегда предпочитал рассчитывать любые механизмы с большим запасом прочности. Он долго и тщательно прорабатывал любые новые технические решения, будучи обстоятельным, медлительным и консервативным по натуре. И потому действовать в быстро меняющейся боевой обстановке для него оказалось весьма трудным делом. По этой причине, зная свои собственные особенности, Карл безропотно выслушивал разносы от гросс-адмирала Редера, никогда не возражая ему.

Топп знал, что начальник, упрекающий его в нерешительности, в сущности, прав. И потому командование в бою лучше бы спихнуть на этого самого начальника. Редер опытный старик, решительный человек, вот пусть и покомандует немного. Все равно, заменить Карла на его месте некем. Ведь никто лучше него не знает все особенности нового линкора! Так рассуждал инженер сам про себя. И Карл Топп беззастенчиво пользовался собственной незаменимостью, готовый снять с себя ответственность, безропотно передавая управление линкором Эриху Редеру по первому требованию и довольствуясь в такие моменты лишь скромной ролью технического консультанта при гросс-адмирале.

Карл Топп не питал никаких иллюзий. Как человек грамотный, прагматичный и педантичный, привыкший считать прежде, чем что-то делать, он знал, что война активно поглощает сырье многими тысячами тонн. А в самой Германии мало сырьевых запасов. Потому пути подвоза ресурсов извне нужно защищать всеми силами, и морские транспортировки по Балтийскому морю для Германии представляют огромную ценность. Хотя бы потому, что из Швеции перевозится в Германию морем железная руда.

С падением Финляндии положение Третьего Рейха представлялось командиру «Тирпица» очень тяжелым. Морским путям на Балтике, как никогда прежде, реально угрожал большевистский флот. Лишись Третий Рейх руды, и сталелитейная промышленность встанет. А без стали никакие людские ресурсы не помогут выиграть мировую войну. Пусть даже на Германию работают теперь Австрия, Чехословакия, Польша, Норвегия, Бельгия, Голландия, Дания, Люксембург, Греция, Югославия и даже половина Франции. Карл считал, что само по себе господство над столь обширными территориями приведет со временем лишь к распылению сил немцев, но не к победе на фронтах.

Как опытный инженер, Топп отлично знал, что победа куется не столько на переднем крае, сколько в цехах заводов и фабрик. А танки, пушки, железные дороги, автомобили и корабли требуют огромного количества стали. И необходимого количества ресурсов для длительной войны у Германии просто нет. Гитлер и его генералы, конечно, тоже знали об этом. И потому они полагались на блицкриг против СССР, но он, судя по всему, забуксовал, отчего весь план войны на восточном фронте оказался под угрозой срыва. Это стало понятно уже после первой недели боевых действий.

Железная руда, добываемая в Швеции, являлась важнейшим фактором борьбы за господство немцев на Балтике, поскольку морской путь ее транспортировки представлял собой слабое звено. Из Шведского порта Лулео руду до недавнего времени везли вдоль берегов Финляндии по Ботническому заливу мимо Аландских островов и дальше мимо Готланда, Эланда и Бронхольма. Таков был долгий и опасный путь шведской руды в немецкие порты. Теперь же, после того, как СССР неожиданно победил Финляндию, проведя молниеносную десантную операцию, положение с морскими перевозками руды и вовсе усугубилось. А этим путем, к тому же, в Германию везли еще и древесину. Вырубки шведских и финских лесов были необходимы промышленности Третьего Рейха не менее, чем руда. Потому что свои леса к тому времени немцы почти полностью вырубили, точно также, как выбрали почти всю качественную руду из месторождений в Германии.

Транспортный маршрут, считавшийся еще совсем недавно вполне безопасным, расположенный вдали от зоны действия английского флота, вдруг сделался подвержен нападениям Балтийского военно-морского флота СССР. Чем и была вызвана необходимость присутствия «Тирпица» на этом театре военных действий. Так, во всяком случае, считал командир линкора. Потому его нисколько не удивил приказ гросс-адмирала поворачивать к северу и идти в сторону Аландского архипелага. Ведь эти острова располагались посередине Ботнического залива, как раз между Финляндией и Швецией. И если установить над архипелагом немецкий контроль, то это будет выгодно в стратегическом отношении, позволив обезопасить руду от действий флота большевиков.

* * *

С 1809 года Аланды принадлежали Российской Империи. Они были присоединены вместе с Финляндией по Фридрихсгамскому мирному договору со Швецией. Вскоре было принято решение разрабатывать планы обороны архипелага. Работы начались с 1811 года. Местом для крепости выбрали Бомарзундский пролив между островами Большой Аланд и Престо. В том же году русское правительство разместило рядом гарнизон в две тысячи штыков. Строить укрепления начали постепенно после 1816-го года. За четыре года возвели здания казарм, штаба и госпиталя, а также небольшой военный городок.

Окончательный проект крепости утвердили только в 1829-м году. Но, до начала Крымской войны полностью строительство укреплений завершить не успели. Крепость Бомарзунд построили лишь на две трети, а в августе 1854-го года защитники крепости уже храбро сражались в недостроенной крепости против флота из восьми линейных кораблей и многотысячного десанта французов и англичан. Однако, несмотря на героизм и стойкость, русские тогда проиграли, сдав крепость на архипелаге через пару недель сопротивления. Впрочем, вся Крымская война тоже вскоре была проиграна. После нее Аландские острова получили статус демилитаризованной зоны, а укрепления там пришлось разрушить.

Тем не менее, во время Первой Мировой острова снова использовались русским командованием в качестве укрепленной Або-Аландской позиции. В 1915-м на архипелаге построили капониры для четырех береговых батарей, а на важнейших фарватерах вблизи островов выставили минные заграждения. На следующий год построили еще несколько батарей, провели мероприятия по усилению обороны, усилив минирование водных путей в непосредственной близости к архипелагу. Также организовали службу наблюдения и связи, построив береговые наблюдательные посты, маяки, радиопеленгаторные станции, проложили даже кабели телефонной связи между островами.

В результате Або-Аландская позиция включилась в систему обороны морских подходов к Финскому заливу вместе с тем же Моонзундом. На архипелаге даже базировался отряд кораблей в состав которого входили канонерские лодки «Грозящий», «Храбрый», «Бобр» и «Хивинец», минная плавбаза «Финбю», миноносец с бортовым номером «129», посыльное судно «Спутник» и несколько транспортов. Многие моряки этих кораблей и береговых служб архипелага участвовали в боях и получили награды.

После революции в России, когда Финляндия обрела независимость, а русские с островов эвакуировались, жители Аландских островов, большинство из которых считали себя шведами, организовали движение за возвращение в состав Швеции. Они подняли собственный флаг, состоящий из трех горизонтальных полос: верхняя и нижняя были голубыми, а средняя — желтой, повторяя цвета шведского флага. Там даже провели референдум, и большинство местных жителей проголосовали за присоединение к Швеции, а на острова высадилась шведская армия, заняв казармы, построенные еще для русских гарнизонов, и брошенную русскими крепость Бомарзунд, расположенную на западе острова Главный Аланд.

Вот только Великобритания Швецию в тот раз не поддержала, выступив категорически против, после чего Лига Наций постановила оставить острова Финляндии, которая обязалась гарантировать обитателям архипелага широкую автономию. В 1920-м году Финляндия приняла соответствующий закон о самоуправлении на Аландах, который вызвал протест, как со стороны самих обитателей островов, так и со стороны Швеции. Между двумя странами чуть было не начались военные действия из-за принадлежности архипелага. Но, решение Лиги Наций подтвердило статус Аландов, как нейтральной и демилитаризованной территории в составе Финляндии. Хотя местные жители все равно продолжали протестовать, пренебрегая финской государственной символикой и стараясь разговаривать только на шведском языке.

Советское правительство, конечно, осознавало, что вместе с контролем России над Аландскими островами утрачена и ключевая позиция на Балтике. Из-за этого в конце 30-х годов архипелаг сделался одним из важных вопросов советско-финских отношений. Советский Союз выступал против милитаризации финнами этих островов, настаивая на их демилитаризованном статусе. В 1940-м году, после победы в Зимней войне, СССР открыл советское консульство в главном островном городе Мариехамне. Но, как только Германия напала на Советский Союз, консульство было тут же разгромлено.

Когда советская десантная операция против Хельсинки оказалась успешной, и Финляндия внезапно проиграла СССР войну, статус многих территорий на Балтике поменялся с принадлежащих Финляндии на оккупированные Советским Союзом, и сразу возник вопрос создания на Аландском архипелаге советской военно-морской базы, которая была бы очень удобна для контроля всего Ботнического залива и прерывания немецких морских перевозок с севера Швеции. Потому командование Краснознаменного Балтийского флота сразу послало специалистов для предварительной оценки строительства береговых укреплений и портовых сооружений.

* * *

После того, как линкор «Октябрьская революция», лишившийся трубы в перестрелке с финской береговой батареей на острове Куйвасаари, покинул район боевых действий, направившись в Кронштадт на ремонт, эсминец «Яков Свердлов» неожиданно прекратил сопровождение поврежденного линкора и взял курс на Таллин. Объяснялся этот внезапный маневр тем, что после похода на Хельсинки в эскорте линкора командир эсминца «Яков Свердлов» каперанг Малевский получил неожиданное боевое задание из штаба флота. Эсминцу надлежало зайти в порт Таллина, а потом идти на Аландские острова.

В результате успеха советского десанта, правительство в Хельсинки капитулировало. И нужно было срочно доставить на Аланды советских специалистов, потому что флотское руководство решило незамедлительно создавать там передовую базу. В Таллине эсминец быстро загрузился и вскоре вышел из столицы Эстонии в направлении Аландского архипелага. На борту корабля находилась группа военных инженеров, в задачи которой входил осмотр и инвентаризация всех сооружений Аландских островов, которые можно было бы использовать для базирования флота и обороны берега, а также предварительная разработка проекта новой военно-морской базы.

Сам же «Яков Свердлов» должен был выполнить разведку побережья архипелага. На рассвете 4-го июля в утреннем тумане эсминец резво разрезал небольшие волны, набирая ход. С мостика почти ничего разглядеть не удавалось. Даже носовая оконечность терялась в плотном туманном мареве. Но, Малевский уверенно вел свой корабль, и даже плотный туман не мешал ему чувствовать море и фарватер.

Глава 4

Когда остров Нарген, он же Найссаар, остался позади, утренний туман рассеялся. На пятницу четвертого июля прогноз погоды метеослужба флота выдала благоприятный. Сколько-нибудь серьезного волнения и ветра не ожидалось. Летний день в Финском заливе обещал пройти без осадков и подарить ясное солнечное небо. В обычной мирной жизни такой погоде можно было бы радоваться, но во время войны хорошая видимость, спокойная погода и безоблачное небо означали, что авиация противника в любой момент может атаковать эсминец.

Впрочем, после значительного усиления ПВО, дооснащения зенитными автоматами, пулеметами ДШК и универсальными орудиями, старенький «Новик», который давно уже звался «Яков Свердлов», вполне мог отбиться от нескольких немецких самолетов. Тем более, что в боевой обстановке с начала войны отбиваться уже приходилось неоднократно и пока успешно. К счастью, с потерей аэродромов в Финляндии, активность люфтваффе против советских кораблей на Балтике значительно снизилась, а вражеские самолеты, в основном, вели воздушные бои над передним краем, где в сражении за Ригу решалась в эти дни судьба всей Прибалтики. Потому Малевского в этом неожиданном походе больше беспокоили вражеские подлодки и торпедные катера. Но и они пока не встречались.

«Якову Свердлову» предстояло сначала зайти на базу в Ханко, чтобы соединиться там еще с двумя эсминцами ПВО. «Карл Маркс» и «Энгельс» должны были прибыть туда по распоряжению штаба флота. А «Артем» и «Калинин» одновременно направлялись на Моонзунд. Несмотря на героическую гибель «Володарского» и серьезные повреждения на «Ленине», в соединении под командованием Малевского оставалось вполне достаточно кораблей. И каперанг верил, что старые эсминцы еще способны на многое.

Вблизи первого пункта назначения их встретил лоцманский катер. Без лоцмана между минными заграждениями, прикрывающими фарватер на подходе к базе, пройти без риска подорваться было бы почти невозможно. Хорошая погода в этом деле, конечно, очень помогла. И к полудню «Яков Свердлов» благополучно ошвартовался в Ханко. У пирсов головной эсминец другие корабли соединения не встречали. «Карл Маркс» и «Энгельс» запаздывали.

Впрочем, Малевский знал, что оба эсминца должны были развернуться и взять курс на Ханко лишь тогда, когда линкор «Октябрьская революция» достигнет той безопасной зоны, в которой его надежно прикроют от возможных воздушных атак собственные самолеты флота. Потому Сергей Платонович и не удивлялся опозданию «Карла Маркса» и «Энгельса». Ждать, все же, пришлось не слишком долго. Вскоре оба корабля уже подходили к Ханко. На базу эсминцы зашли не просто по прихоти командования, а потому, что каждому из этих кораблей надлежало взять на борт по три десятка морских пехотинцев с вооружением. Из Ханко на Аланды спешно перебрасывалась рота, которая должна была составить там основу для будущего гарнизона. Пока эсминцы грузились и принимали с берега бойцов, Сергей Платонович Малевский позволил себе отдохнуть, вздремнув пару часов.

* * *

Три эсминца ПВО покинули базу на полуострове Ханко ближе к вечеру. Первым шел «Яков Свердлов», за ним следовал «Карл Маркс», а замыкал «Энгельс». Скорость хода поддерживалась достаточно приличная, в двадцать семь узлов. Сидя в радиорубке, радист Павел Березин внимательно слушал эфир. Немцы явно оживились, и радиообмен между ними усилился на всех частотах. По мере приближения к Аландскому архипелагу, этот радиообмен только нарастал.

Уже почти две недели шла война, но таких постоянных шифрованных радиообменов на немецких флотских частотах Березин еще никогда раньше не слышал. Он терялся в догадках, что бы это значило? И, на всякий случай, постоянно докладывал на мостик об активности противника в радиоэфире. Согласно информации, переданной с базы на Моонзунде, получалось, что в сторону Аландов с юга движутся вражеские корабли.

Вскоре и радиолокатор, во время недавней модернизации установленный наверху, высоко над мостиком, на специальной надстройке, пристроенной к фок-мачте эсминца, начал обнаруживать какие-то цели, вращая своей решетчатой антенной. И его оператор, молодой парень, гражданский специалист, назначенный во флот совсем недавно, сидя в аппаратной, уже чертил пеленги целей, выдавая их на мостик, хотя визуально, даже в самые сильные бинокли, пока ничего на горизонте и не просматривалось.

Как назло, ближе к Аландам погода неожиданно начала портиться. Небо затянуло облаками, а горизонт подернулся дымкой, отчего видимость сильно ухудшилась. К тому же, внезапно похолодало, а скоро начало и смеркаться. Вокруг трех эсминцев, идущих кильватерной колонной, сгущались сумерки, да еще и туман начал конденсироваться над водой.

* * *

Каперанг Малевский поднялся на мостик и вглядывался в окуляры бинокля. Туман распластался над водой клочьями. Он мешал обзору, но, к счастью, не превращался в сплошную пелену. Может быть, потому, что с неба начал накрапывать дождик. Эсминец мерно резал спокойную волну, за ним по-прежнему следовали еще два корабля соединения. Ничего пока не происходило, но напряжение висело в воздухе. Это чувствовали даже бойцы-пассажиры, которых перевозили на палубе. Еще совсем недавно они горланили песни и громко смеялись разным шуткам, а теперь почему-то притихли, вглядываясь в сумерки вечера. Вдруг, впередсмотрящий сигнальщик Федя Иванов заорал с марса фок-мачты:

— Вижу дым прямо по курсу!

И глазастый краснофлотец не ошибся, сумев рассмотреть сквозь пелену дождя и клочья тумана верный признак присутствия кораблей. Все тут же начали всматриваться в горизонт впереди. И, действительно, там показались дымы, а затем командир корабля и старпом в бинокли различили и силуэты. Сомнений не оставалось. К Аландам шла немецкая эскадра. И вел ее огромный корабль. То был линкор «Тирпиц». Его сопровождали крейсера. По силуэтам определили, что впереди них — «Нюрнберг». За ним в кильватер шли «Кельн» и «Эмден». А позади крейсеров на некотором удалении находились броненосцы «Шлезвиг-Гольштейн» и «Силезия».

— Надо бы нам быть поосторожнее. Против целой эскадры мы ничего сделать не сможем, — тихо проговорил старпом, стоящий рядом с командиром.

— Посмотрим, — сказал Малевский, но, все же, приказал сбавить ход, хотя курс и не поменял.

* * *

На переходе выяснилось, что изношенные машины старых броненосцев не выдавали больше шестнадцати узлов. И эти устаревшие бронированные лоханки заставляли всю эскадру двигаться крайне медленно, подвергаясь опасности со стороны русских подводных лодок. Эрих Редер уже пожалел, что приказал «Силезии» и «Шлезвиг-Гольштейну» идти вместе с остальными немецкими кораблями. Как выяснилось, после долгой службы оба броненосца годились лишь для учений, береговой обороны и стрельбы по берегу.

Впрочем, ожидая подхода «Шарнхорста», сопровождаемого еще несколькими эсминцами, Эрих Редер не торопился. Чтобы разведать водный район впереди по курсу, гросс-адмирал приказал отряду легких сил выдвинуться вперед и разгонять большевистские подлодки на пути следования. После чего все пять миноносцев и возглавляющий их соединение эсминец «Z-26», сопровождающие эскадру, набрали ход и, разогнавшись, скрылись за горизонтом на севере, оставив крупные боевые корабли без прикрытия.

* * *

Хоть противостояние с немецкой эскадрой в планы каперанга совсем не входило, но Малевский не выказывал ни малейших признаков страха. Его суровое лицо выглядело таким же уверенным, а взгляд оставался решительным, как и всегда. Старпом же нервно дергал руками и переступал с ноги на ногу, явно нервничая.

Как только противника удалось обнаружить, радисту тут же было приказано передать координаты выявленных немецких кораблей в штаб. Павел Березин незамедлительно выполнил приказ, отправив сообщение о количестве встреченных вражеских кораблей и их курсе, но подтверждение о получении поступить не успело, потому что внезапно начались жуткие помехи в эфире, которые ставили немцы, стараясь забить все частотные диапазоны.

А потом прилетел вражеский гидросамолет и начал облетать соединение эсминцев так нагло, словно бы то были не боевые корабли, а гражданские транспортные суда. Малевский приказал сбить наглеца. По гидросамолету начали остервенело лупить зенитки эсминцев. Вскоре он загорелся и рухнул в море. Зенитчики «Якова Свердлова», внезапно открыв огонь, не промахнулись даже в сумерках, записав на свой боевой счет еще одну сбитую воздушную цель.

* * *

На немецкой эскадре тоже заметили три цели в наступивших сумерках. Однако, по отметкам радаров немцы не смогли быстро определиться с типом кораблей противника. Лишь определили их скорость в двадцать семь узлов и расстояние в четырнадцать миль. Корабли шли с востока нагло перерезая курс эскадры. И гросс-адмирал Эрих Редер поначалу даже подумал, что имеет дело с новыми советскими эсминцами, безрассудно посланными в атаку большевиками.

Идентифицировать корабли противника помог гидросамолет, поднятый с катапульты линкора и совершивший полет по азимуту, указанному радиолокаторами. Летчик подтвердил обнаружение трех советских эсминцев. И все они оказались устаревшими ветеранами типа «Новик». К несчастью, пилот гидросамолета рискнул приблизиться к ним слишком близко. За что и поплатился.

Эрих Редер больше опасался не старых «Новиков», а того, что эти большевистские эсминцы наведут на немецкую эскадру самолеты или подводные лодки. Потому он сразу распорядился подавить все попытки вражеских радиопередач. Благодаря мощным радиостанциям кораблей немецкой эскадры, удалось поставить эффективные помехи и заглушить сигналы радиостанций всех трех эсминцев. Вот только уверенности в том, что они уже не передали информацию об обнаружении немецкой эскадры в свой штаб, у гросс-адмирала не имелось.

Отгонять советские корабли Редер послал все три крейсера. Получив приказ, крейсера выполнили поворот «Все вдруг» вправо и погнались в сумерках развернутым строем за эсминцами, которые вскоре разделились. «Тирпиц» же продолжал движение прежним курсом в сторону Аландского архипелага. Гросс-адмирал даже приказал увеличить ход. Он решил, что его крейсера без особого труда справятся с задачей преследования и ликвидации старых «Новиков». Потому и не собирался менять курс линкора, тем более, не хотел вступать в перестрелку со столь незначительным противником.

* * *

Немецкая эскадра растянулась на несколько километров. Быстроходные корабли, крейсера и линкор значительно опережали оба старых броненосца. И те все больше отставали, медленно ползли, прикрывая арьергард. Никаких эсминцев, составляющих эскорт при крупных немецких кораблях, нигде не замечалось. И это давало шансы прорваться. Малевский прикидывал, как бы начать атаку, но, заметив маневр вражеских крейсеров, он приказал поменять курс, поставить дымовую завесу и увеличить скорость хода до самого полного.

Старые эсминцы еще были способны выжать по тридцать два узла. Но и немецкие крейсера не отставали. «Нюрнберг» и «Кельн», оборудованные турбинами, давали возможности этим крейсерам развивать такую же скорость. Что, впрочем, не позволяло и догонять «Новики». «Эмден» же выдавал двадцать девять узлов, и потому сразу же начал отставать.

Орудия главного калибра крейсеров открыли огонь по трем советским эсминцам уже с самого начала преследования. Но, эсминцы постоянно маневрировали, и попаданий немцам сразу добиться не удавалось. А потом эсминцы выставили дымовую завесу, которая, вместе со сгущающимися сумерками туманного дождливого вечера, сыграла с немцами злую шутку.

Визуальный контакт с противником советским эсминцам удалось разорвать, прикрывшись дымами. И преследователи их на какое-то время потеряли. Но, вместо того, чтобы скорее удирать от крейсеров, Малевский неожиданно приказал «Карлу Марксу» и «Энгельсу» отвлекать вражеские корабли и дальше, следуя курсом на Моонзунд, а сам направил «Якова Свердлова» прямо на отставшую «Силезию». На старом броненосце не ожидали атаки, тем не менее, с этого немецкого корабля, как и с «Шлезвига-Гольштейна», по дерзкому русскому эсминцу начало стрелять все, что только могло стрелять, а лучи прожекторов рыскали по воде, как бешенные.

Вот только старый «Новик» все же сумел атаковать. Скорость поворота башен главного калибра броненосцев не позволяла наводить орудия на быстро движущиеся цели. Благодаря этому обстоятельству и удивительной удаче эсминец смог проскочить сквозь плотный огонь противоминного калибра, пересечь курс броненосцев и пройти между кормой первого броненосца и носом второго до получения серьезных повреждений, после чего, сблизившись до пяти кабельтовых с левым бортом «Силезии», выпустил из единственного оставшегося после модернизации торпедного аппарата все свои три торпеды броненосцу под ватерлинию. Причем, две из этих торпед удачно попали в район погреба кормовой башни главного калибра.

От мощного двойного взрыва торпед произошла детонация боекомплекта. Взрывом многотонную башенную махину вместе со стволами орудий в столбе ярко-оранжевого пламени подкинуло вверх выше мачт. И броненосец, вздрогнув в яркой вспышке и в оглушительном грохоте всем корпусом, лишился не только кормовой башни, но и большого куска кормы по левому борту. После чего корабль сразу начал тонуть, быстро заваливаясь на левый борт. Вода в пробоинах кипела, заливая огонь разгоравшихся пожаров и поднимая огромные клубы пара. Только команде «Силезии» от этого, похоже, было не легче. Взрывы и пожары уже привели к необратимым последствиям для броненосца.

Малевского ранило несколькими мелкими осколками разорвавшегося снаряда. Но, несмотря на это, каперанг все не уходил с мостика. Зажимая раны пальцами, весь в крови, он внимательно наблюдал, как большой вражеский корабль поглощает море. И во взгляде Сергея Платоновича явственно угадывались гордость, торжество и даже злорадство. А наступающая ночь давала шансы спастись от погони.

* * *

Все, кто находился внутри броненосца, погибали в страшных мучениях в переворачивающейся ловушке задраенных по-боевому стальных отсеков, где в полной темноте смешались потоки воды, струи раскаленного пара из рвущихся труб и крики моряков, безуспешно мечущихся в затапливаемых помещениях в поисках выхода. Положение тех, кто остался внутри броненосца усугубляли многочисленные тяжелые механизмы, срывающиеся с мест, по мере опрокидывания корабля, и раздавливающие людей своей многотонной массой.

Те, кто находился в момент торпедной атаки в надстройках и на верхней палубе, имели больше шансов на спасение, но и они бессильно падали на палубу, встающую дыбом, не имея возможности спускать шлюпки на переворачивающемся броненосце, крен которого на левый борт продолжал быстро увеличиваться, как и дифферент на корму, которая стремительно погружалась в воду, отчего нос корабля, наоборот, задирался все выше с каждой минутой.

Вскоре «Силезия» полностью легла на левый борт. Так броненосец провел несколько минут, после чего и вовсе перевернулся кверху килем. Оставшиеся члены экипажа пытались карабкаться на него. Но, больше повезло тем, кто отплыл подальше. Потому что вскоре перевернувшийся корабль окончательно пошел ко дну, затянув с собой всех, кто находился, как на нем, так и в воде рядом с ним, в мощный водоворот. Крейсер «Эмден», который по приказу Редера прекратил преследование советских эсминцев, подошел к месту гибели «Силезии» для проведения спасательной операции. Но, из воды смогли спасти лишь три десятка моряков кригсмарине из экипажа в семьсот пятьдесят человек. Остальные отправились на дно вместе со своим погибшим кораблем.

* * *

Глава 5

Стоя на мостике линкора, гросс-адмирал грустно смотрел в ночную даль. Он тяжело переживал потерю «Силезии». Ведь этот броненосец-ветеран казался Главнокомандующему кригсмарине символом всего флота Германии. Старый броненосец даже в чем-то напоминал Редеру самого себя. Будучи человеком неглупым, он объективно оценивал собственное состояние и способности. И прекрасно понимал, что, как и «Силезия», постарел уже безвозвратно и непоправимо. Он и без того не слишком верил в себя в последнее время, но теперь, с утратой важного символа, Эрих Редер потерял и веру в удачу. Во всяком случае, в первой морской стычке с советскими надводными кораблями, состоявшейся в походе главных сил, удача явно симпатизировала противнику, позволив русским не только потопить «Силезию», но и улизнуть без должного возмездия.

Броненосец «Шлезвиг-Гольштейн» ничем помочь своему собрату не смог, хотя и стрелял из всех противоминных и зенитных орудий по вражескому эсминцу. Но, дерзкий маневр советского командира, который не побоялся на своем старом эсминце не только сблизиться с двумя броненосцами, но и перерезать им курс, пройдя между ними, проскользнув за кормой переднего и перед самым носом замыкающего, оказался полной неожиданностью. И артиллеристы броненосцев не успевали точно нацеливать орудия, а попытки маневрирования тяжелых немецких кораблей на скорости в шестнадцать узлов оказались слишком запоздалыми. И если бы все три русских эсминца пошли в атаку, то вполне мог быть потоплен и «Шлезвиг-Гольштейн».

Все три немецких легких крейсера тоже проявили себя крайне неудачно. Злой рок преследовал их, начиная с того, что крейсер «Эмден» уже в начале погони безнадежно отстал. Позже выяснилось, что один из его котлов внезапно перестал выдавать требуемое давление пара, отчего скорость корабля и упала. Если поначалу крейсер сумел разогнаться до двадцати девяти узлов, то потом, с выходом котла из строя, скорость упала до двадцати семи и больше не росла, несмотря на все усилия машинной команды. И это без малейшего огневого воздействия противника. Просто в самое неподходящее время случилась досадная техническая неисправность.

Русские эсминцы провели немецкие легкие крейсера, подобно хитрым лисицам. Вражеские корабли демаскировали себя огнем лишь один раз. В тот момент, когда советские эсминцы открыли зенитный огонь по немецкому гидросамолету, артиллеристы немецких крейсеров смогли прицелиться по вспышкам выстрелов. И в тот момент несколько залпов легли близко к советским кораблям. Казалось, что еще немного, и они будут потоплены. Но, эсминцы больше не стреляли, а, поставив дымовую завесу, разбежались в разные стороны, не сделав больше в сторону немцев из своих пушек ни единого выстрела, они скрылись в ночи.

Радаров на «Кельне» и «Нюрнберге» еще не имелось. Хотя они у Германии уже были и даже стояли на всех самых крупных военных кораблях. Еще до войны, в начале 1938-го года, фирма «Гема» изготовила для ВМФ Германии электронные устройства дистанционного обнаружения целей на расстоянии до восьмидесяти километров, которые можно было использовать не только для обнаружения самолетов, но и для корректировки огня корабельной артиллерии. Первые подобные устройства оказались не слишком совершенными и во многом зависели от погодных условий. В пасмурные дни их эффективность резко снижалась. Тем не менее, броненосец «Адмирал Граф Шпее» уже в 1939-м году активно использовал радар во время атлантических рейдов.

А в следующем году радарами оснастили еще несколько немецких кораблей. Причем, инженеры «Гемы» увеличили к этому времени дальность обнаружения своих радаров до двух сотен километров. Хотя при пасмурной погоде их реальная эффективность все равно по-прежнему падала. По этой причине многие командиры кораблей все еще не слишком доверяли новым устройствам, больше полагаясь на обычные дальномеры и испытанную оптику от фирмы «Карл Цейс». Тем не менее, линкоры «Бисмарк» и «Тирпиц», а также линейные крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау» оснащались радарами в обязательном порядке. Из легких крейсеров был оснащен радаром «Кенигсберг», но его потопили в порту Бергена в 1940-м году английские самолеты. На «Нюрнберг» предполагалось установить радар во время плановой модернизации к концу лета. А потому крейсера продолжали преследование советских эсминцев почти вслепую.

Как на «Кельне», так и на «Нюрнберге» орудия главного калибра размещались с учетом тактики убегания от противника и заманивания неприятельских кораблей за собой, но не для преследования неприятеля. На носу обоих кораблей размещалась лишь одна башня, в то время, как корма вооружалась двумя. Обе кормовые башни конструкторы старались расположить таким образом, чтобы все же обеспечить максимально приемлемые углы обстрела в сторону носа. На «Кельне» обе кормовые башни сместили от оси симметрии корабля. Вторую — влево, третью — вправо. Но зону обстрела по носу удалось увеличить такими мерами лишь на несколько градусов. Да и смещенная вторая башня, находящаяся на возвышении, сокращала сектор стрельбы по левому борту для третьей башни. Потому при строительстве «Нюрнберга» от такой схемы расположения обеих кормовых башен отказались, разместив их строго по оси симметрии.

По причине компоновки, чтобы дать залп по преследуемым кораблям не из трех, а из всех девяти 150-мм орудий, каждый из двух крейсеров вынужденно отворачивал в сторону от своего курса и шел зигзагами, теряя, таким образом, скорость преследования. Видимо, по этой самой причине русским эсминцам и удалось оторваться от немецких быстроходных крейсеров, воспользовавшись дымовой завесой, темным временем суток и пасмурной погодой. Даже запуск гидросамолетов с катапульт обоих крейсеров не помог откорректировать огонь по неприятельским кораблям из-за низкой облачности и тумана. Именно туман явился причиной того, что третий эсминец, который без труда ушел от «Эмдена», неожиданно вынырнул в зону видимости слишком близко от броненосцев, что и позволило ему удачно атаковать «Силезию».

Обладая скоростью, сопоставимой с эсминцами, легкие крейсера «Нюрнберг» и «Кельн», все же, не слишком хорошо оказались приспособлены для погони. Да и большая часть их экипажей состояла к началу войны с Советским Союзом из курсантов-стажеров. Потому что после случайной гибели «Карлсруэ» от дружеского огня, от торпеды немецкого миноносца «Гриф», 9-го апреля 1940-го, и потопления англичанами «Кенигсберга» на следующий день, было принято решение использовать легкие крейсера преимущественно в учебных целях. С тех пор и до того момента, как гросс-адмирал решил включить легкие крейсера в состав эскадры главных сил, учебный процесс не прерывался. А курсанты, окончившие лишь первый курс военно-морского училища, стрелять пока еще толком не научились, потому ни один вражеский эсминец из трех потопить так и не смогли, сколько ни старались.

И теперь пожилой гросс-адмирал сильно жалел о двух вещах: о том, что включил старые медленные броненосцы в состав своей эскадры главных сил, и о том, что отослал миноносцы и единственный эсминец вперед, на поиски подводных лодок, вместо того, чтобы обеспечить надежное прикрытие от вражеских эсминцев. Досадно было Редеру и из-за того, что три его крейсера не смогли справиться с тремя вражескими эсминцами, да еще и старыми «Новиками». И враги смогли удрать с минимальным ущербом, нанеся эскадре настоящее поражение. Ведь бесславная гибель «Силезии» и ее экипажа являлась не только тяжелым тактическим поражением, но и позорным пятном на репутации самого гросс-адмирала. Конечно, он постарался свалить всю ответственность на командира соединения крейсеров, капитана цур-зее Эрнста фон Штуднитца. Редер кричал на подчиненного, вызванного для разноса на линкор, целых полчаса, но толку от этого было мало. Вернуть к жизни семь сотен погибших моряков «Силезии» никакие крики не могли.

* * *

Когда на эсминце «Яков Свердлов» вечером неожиданно прозвучала боевая тревога, краснофлотцы Ваня Егоров и Саша Денисов тут же заняли свои места по боевому расписанию возле первого носового орудия, 76-мм артиллерийской установки 34-К, установленной на эсминец во время модернизации вместо старой четырехдюймовой пушки. Новое орудие нравилось обоим парням значительно больше, хотя бы потому, что снаряды для него весили меньше, а для Егорова и Денисова это обстоятельство имело решающее значение, потому что они служили подносчиками этих самых снарядов.

Новая пушка считалась универсальной. Она могла стрелять и по самолетам, и по кораблям противника. Еще у новой пушки имелся броневой щит, который защищал с трех сторон от осколков и обычных пуль, что пару раз буквально спасло жизни расчету. Однажды, в бою с торпедными катерами, немецкая пулеметная очередь ударила по броне их первого орудия, а еще был случай, когда вражеский самолет стрелял по эсминцу и очередь хлестнула по щиту.

Прошло совсем немного времени с начала войны, а парни уже имели опыт боевых стрельб, успешно отстреливались от самолетов, прикрывали огнем высадку десанта и даже подстрелили немецкий торпедный катер. За что старпом объявил расчету благодарность от командования и обещал представить к наградам. Конопатый мичман Анатолий Белоногов, командир орудия, был занудой и придирой, постоянно требуя от подносчиков четкой и слаженной работы. Простую процедуру получения снаряда из элеватора, поднесения его к пушке и запихивания в казенник, мичман заставлял доводить до автоматизма. И ему постоянно вторил и поддакивал старшина второй статьи наводчик Степан Пархоменко.

Но, как показала боевая обстановка, старшие правильно делали, заставляя подносчиков постоянно тренироваться. Благодаря этим постоянным тренировкам, Денисов и Егоров довольно быстро приноровились подавать снаряды к новой пушке аккуратно по очереди, обеспечивая скорость стрельбы своего полуавтоматического орудия до двадцати выстрелов в минуту. И это предстояло делать в обстановке, когда эсминец летел по волнам на форсаже, вода вздыбливалась выше бортов, а палуба постоянно прыгала под ногами. Так что боевой танец подносчиков снарядов между элеватором и пушкой можно было смело назвать некой разновидностью искусства боевой хореографии.

Денисов и Егоров любили свой корабль. Им нравилось, что их эсминец, хоть он и не новый, все еще обладает хорошей скоростью. И в моменты, когда он летел по волнам, разрезая воду своим прямым форштевнем, навстречу несся весь необъятный морской простор. А с первого орудия открывался вид не хуже, чем с мостика. Морской болезни, к счастью, у обоих друзей не замечалось. И они с большим удовольствием наблюдали полный ход корабля, по-мальчишески смеясь, словно катаясь на какой-нибудь карусели, когда нос эсминца подбрасывало на разрезаемой волне особенно сильно.

Еще пару месяцев назад друзьям-сослуживцам и в голову не пришло бы, что их эсминцу скоро придется участвовать в настоящих морских сражениях. И только после того, как эсминец начали ускоренно перевооружать в корабль противовоздушной обороны, все в экипаже поняли, что войны уже не избежать. Но, несмотря на всю модернизацию, «Яков Свердлов» не стал крейсером ПВО. Для того, чтобы так называться, ему не хватало ни водоизмещения, ни боевой мощи. А вот отбиваться от самолетов он, конечно, мог теперь совсем неплохо. В сущности, для этого перевооружение «Новиков» перед самой войной и затевалось. И не было пока во всем Краснознаменном Балтийском флоте других подобных боевых единиц, способных так надежно прикрывать своей зенитной артиллерией соседние корабли.

Краснофлотцы гордились своим эсминцем. И каждый день, по указанию своего непосредственного начальства, а также боцмана или даже самого старпома, драили все медные части, отчищали ветошью потеки масла на пушке, подкрашивали броневой щит, короб элеватора, торчащий из палубы рядом с орудием, и железный снарядный ящик, намертво приделанный к палубе и предназначенный для хранения экстренного боезапаса для самых первых выстрелов после боевой тревоги, пока элеватор еще не начал подачу, или на тот случай, если подача снарядов из погреба почему-то прекращалась. А еще Денисов и Егоров занимались вместе со всеми остальными матросами и общими корабельными работами, отмывали переборки, драили палубу, участвовали в погрузочных и разгрузочных мероприятиях, даже подавали еду в кают-компании, в общем, помогали там, куда пошлет начальство в те дни, когда стрелять из орудия не приходилось.

Но, в этот день еще на Ханко все настроились на боевой лад. Ведь эсминец шел на какие-то неизведанные Аландские острова. И туда везли морских пехотинцев, суровых вооруженных парней в касках и с серьезными лицами. Они недавно принимали участие в обороне советской базы на финском полуострове от финнов и немцев. И теперь их перебрасывали на новое место с помощью эсминцев. Это все Денисову рассказали минометчики, которым Саша во время погрузки помогал заносить на борт ящики с минами.

Когда вечером объявили боевую тревогу, никто не удивился. Моряки, уже привыкшие к военному времени, быстро занимали места по боевому расписанию. Дело было вечером, после ужина. Потому поначалу и не особенно беспокоились. Комендоры расположились возле орудий, торпедисты готовили к бою свой единственный оставшийся на эсминце после модернизации торпедный аппарат, сигнальщики залезли на мачты, внимательно вглядываясь в горизонт сквозь наступающие сумерки. Боцманская команда встала по местам на палубе. Машинное отделение обеспечивало хороший ход, а дым из труб валил густой, стелясь за кормой длинным шлейфом, следом за которым море рассекали еще два эсминца: «Карл Маркс» и «Энгельс».

Командир корабля, старпом, рулевые и вестовые собрались на мостике. Над ними, наверху новой надстройки, привешенной к мачте над самым мостиком, крутилась антенная решетка новой радиолокационной станции, установленной во время модернизации. Наблюдательные посты лихорадочно осматривали море в бинокли по всем направлениям. Пассажиры-морпехи, сидящие со своим снаряжением и оружием на палубах шкафута и кормы притихли и застыли в напряженном ожидании.

Сначала ничего не происходило. Лишь погода начала портиться. Тучи закрыли вечернее небо, не давая любоваться морским закатом, а ветер сменился на северный, сделав воздух заметно прохладнее и погнав, через некоторое время, над водой клочья тумана. Вскоре матросы из палубной команды начали перешептываться, что радисты запеленговали немецкие корабли потому тревогу и объявили. Кто-то из них поделился этой новостью с Денисовым, а тот сразу поведал своему другу Егорову. А потом все, кто находился на палубах эсминца, услышали, как прокричал сигнальщик, что заметил дым на горизонте прямо по курсу. Туда и устремились все взгляды в надежде разглядеть вражеские корабли.

Эсминец сбавил ход, как бы таясь. Но, без бинокля в сумерках никто никаких кораблей толком рассмотреть не мог. Но, всматриваться продолжали упорно, когда внезапно сигнальщики заметили в небе вражеский гидросамолет. После чего корабль снова начал набирать скорость и последовал приказ начарта сбить воздушную цель. Тут-то для Денисова с Егоровым и начался бой. Орудие закрутилось, поднимая ствол, и наводясь. После чего выстрелы следовали один за другим, а подносчики снарядов действовали так быстро, как только могли.

Оба эсминца, следующие в кильватер за «Яковом Свердловым», тоже открыли огонь. Грохот пушек и зенитных пулеметов слился над водой в сплошной гул, когда на горизонте показались вспышки, и рядом с эсминцами неожиданно начали падать вражеские снаряды. Между тем, немецкий гидросамолет точными попаданиями буквально разметало в клочья, и его горящие обломки упали в воду, уже кипящую от разрывов снарядов, выпущенных преследователями. Попаданий в эсминцы пока не произошло, но фонтаны воды вместе с осколками летели «Якову Свердлову» прямо в нос, заставляя орудийный расчет первого орудия прятаться за броневым щитом, по которому барабанил настоящий стальной град.

Как только гидросамолет удалось сбить, последовала команда прекратить огонь. Когда артиллерия эсминцев замолчала, тут же стали слышны орудийные раскаты издалека. Наступающую темноту прорезали вспышки выстрелов от горизонта. И теперь все краснофлотцы понимали, что их преследуют несколько вражеских кораблей, оснащенных дальнобойными орудиями немаленького калибра. Судя по вспышкам, немецких кораблей шло в сторону советских эсминцев не меньше трех. И это, похоже, были крейсера. Головной эсминец увеличил ход еще больше, форсируя машины. Сзади него «Карл Маркс» и «Энгельс» начали ставить дымовую завесу. Поставив целую стену дыма, все три эсминца выполнили разворот «Все вдруг» влево и начали расходиться веером в разные стороны.

Выстрелы от горизонта продолжались, но близко снаряды пока больше не падали, хотя вспышки, вроде бы, даже приблизились. Вибрируя и подпрыгивая на волнах, эсминец летел куда-то сквозь вечернюю морось и клочья тумана. Вскоре он скрылся в тумане полностью и какое-то время шел в плотном мареве, где ничего вокруг не просматривалось. Куда-то делись и ведомые эсминцы. И даже вспышек от выстрелов вражеских кораблей не просматривалось, как Денисов и Егоров не старались смотреть, они ничего какое-то время не видели, кроме тумана. Как вдруг, туман неожиданно рассеялся, и оказалось, что они идут прямо в промежуток между двумя огромными немецкими кораблями. То были броненосцы, судя по очертаниям, которые четко различались в сумерках, потому что настоящая ночная темнота все еще не наступила.

Обе стальные громады, вынырнувшие из тумана, казались грозными по внешнему виду, и имели, как показалось Денисову и Егорову, множество пушек. В то же время, такие большие корабли являлись отличными мишенями. И расчет первого орудия сразу нацелил ствол, приготовившись к стрельбе по ближайшему броненосцу. Когда дали команду стрелять, они подошли уже совсем близко. Враги тоже не дремали, сразу открыв огонь.

Загрохотали орудия, но, эсминец, отстреливаясь, ловко проскочил зону поражения противоминной артиллерии броненосцев, расположенной по бортам. Перерезав курс немецких кораблей почти под прямым углом, «Яков Свердлов» проскочил в десятикабельтовом промежутке между кормой переднего корабля и носом заднего. Причем, ближе к заднему броненосцу и, обогнув его под вражеским огнем, поворачивая влево, эсминец прошел почти параллельно борту стальной махины в каких-нибудь пяти кабельтовых и пустил торпеды.

Враги все это время стреляли, и на эсминце произошли несколько взрывов от попаданий, отчего весь корпус сотрясался. Но, корабль сохранял скорость хода. А через какие-то секунды последовал взрыв столь мощный, что эсминец взрывной волной просто отбросило в сторону с курса, отчего все люди на нем попадали. Это позади взорвался немецкий броненосец. Огонь и белый пар окутали его огромный корпус, скрыв на какое-то время очертания корабля не хуже дымовой завесы. А эсминец продолжил движение дальше, прикрываясь стальной тушей горящего броненосца от выстрелов преследователей. Впрочем, вскоре вражеские корабли исчезли за кормой, растворившись в тумане. Все это произошло так быстро, что ни Денисов, ни Егоров сразу даже не заметили, что оба ранены осколками.

Глава 6

О том, что произошел морской бой советских эсминцев с немецкой эскадрой, Александр Лебедев узнал только утром пятого июля, ему сообщил об этом майор Широкин. Невероятным казалось в этой новости то, что старым «Новикам» удалось потопить немецкий броненосец. Более точной информации пока не имелось. Но и те факты, о которых рассказал майор инженерной службы, сами по себе уже вселяли оптимизм. Было понятно, что эсминцы действовали очень решительно.

Когда Лебедев осматривал позиции береговой обороны на острове Даго, пришли новости о том, что все три эсминца после вчерашнего боя успешно прорвались к Моонзунду и уже ошвартовались в Аренсбурге. Этим старым названием времен Российской Империи красноармейцы и краснофлотцы, служившие на Моонзундском архипелаге, называли между собой островную столицу, эстонский город Курессааре. Потому что выговаривать последнее наименование с двумя парами сдвоенных букв «с» и «а» им казалось затруднительным. Аналогично поступали служивые и с другими эстонскими названиями, предпочитая в разговорах использовать топонимику царских времен.

Вскоре «солдатский телеграф» разнес новость о морском бое по всему архипелагу. И когда они с майором прибыли на остров Вормси, все на батареях говорили только об этом событии. Тогда Александр впервые услышал некоторые подробности. Например, о том, что потопленный вражеский броненосец назывался «Силезия». Еще говорили, что эсминцы «Карл Маркс» и «Энгельс» в бою не пострадали, а «Яков Свердлов» прибыл в Аренсбург весь истерзанный. Ходили слухи, что на нем погибли многие из экипажа, а раненых оказалось еще больше, потому что именно этот эсминец сблизился с вражеским кораблем, потопив его торпедами.

Слушая все это, Лебедев не находил себе места, думая лишь о том, как бы скорее закончить свою инспекцию и вернуться в столицу Моонзунда, чтобы подробно разузнать все на месте, а лучше и самому посетить эсминец, если удастся. Тем более, что на «Якове Свердлове» служили его друзья, за которых Александр сильно волновался. Ведь с этим кораблем в судьбе Саши было связано очень многое. Не даром же судьба дала ему второй шанс снова оказаться именно на нем. Потому во время посещения острова Муху, куда катер отвез их после острова Вормси, Лебедев уже просто изнывал от нетерпения, не слишком внимательно слушая комментарии майора Широкина о позициях новых орудий и технических особенностях уже возведенных или еще строящихся сооружений береговой обороны. Мысли Александра все время возвращались к своему кораблю и к товарищам, которые пережили тяжелый бой. Потому он даже довольно небрежно делал необходимые записи о произведенной инспекции объектов.

Лишь совсем уже вечером, когда сумерки сгустились над акваторией, они с майором возвращались на разъездном катере в порт Аренсбурга. Лебедев попросил ошвартоваться рядом с эсминцем. На архипелаге соблюдали светомаскировку, и нигде не светилось ни единого огонька. Но, погода ко второй половине дня снова прояснилась, небо очистилось, и силуэты эсминцев в порту четко просматривались даже в вечерних сумерках. «Яков Свердлов» стоял отдельно у причальной стенки судоремонтного завода, усиленного оборудованием, вывезенным на Моонзунд из Либавы с Тосмарской судоверфи при отступлении.

Когда катер еще только подходил к пирсу, по силуэту родного корабля Саша сразу понял, насколько нелегко пришлось его товарищам в недавнем бою с вражеским броненосцем. Лебедев помнил родной эсминец чистеньким и ухоженным, опрятным и сверкающим свежей краской. Теперь же перед ним был разбитый корабль, вся верхняя часть которого оказалась сильно поврежденной и почернела от взрывов и возгораний.

* * *

После того, как эсминец и миноносцы, посланные гросс-адмиралом вперед, произвели разведку, успешно отогнав с пути следования две советских подводных лодки, главные силы германской эскадры подошли к Аландским островам. Линкор и два крейсера, «Нюрнберг» и «Кельн» которые догнали свой мателот, увеличивший скорость, ночью вошли на рейд Мариехамна. Небольшой финский портовый городок со шведским населением, выстроенный на длинном мысу между двумя заливами, достаточно мелководным Слеммерном с востока и глубоким Свибю с запада, и названный в честь русской императрицы Марии Александровны, супруги императора Александра II, мирно спал.

Но, на рассвете все жители Мариехамна вынужденно проснулись, когда из акватории Гавани Марии на городок неожиданно полетели немецкие снаряды крупных калибров. Моряки кригсмарине, злые и сильно уязвленные гибелью «Силезии», выпускали пар своей агрессивности, безжалостно расстреливая местное население из корабельных орудий. Ведь Мариехамн основали в 1861-м году русские, значит, пусть те их потомки, кто до сих пор живет там, немедленно ответят за гибель славного немецкого корабля!

Эрих Редер, конечно, понимал, что никакого практического смысла, кроме разрушения и устрашения местных, обстрел не нес. Но, имелся смысл политический. Сделав несколько залпов и добившись разрушения основных городских зданий, мэрии, церкви Святого Георгия и консульских домов, а также некоторых еще сохранившихся, но давно пустующих в этой демилитаризованной зоне береговых укреплений, немецкие корабли прекратили огонь. С крейсеров и с линкора спустили на воду катера и шлюпки. После чего десантные команды быстро достигли берега, заняв портовые сооружения и дымящиеся городские руины.

Никакого сопротивления жители не оказывали. Все они выглядели напуганными и деморализованными не только обстрелом, но и самим грозным видом кораблей немецкой эскадры, и особенно громадного линкора, возвышающегося могучей стальной громадой на рейде, на траверзе острова Гране, и развернувшего все четыре башни своего пятнадцатидюймового главного калибра в сторону города. К десяти часам утра весь главный остров Аландского архипелага вместе с его столицей перешел под полный контроль Германии. А над немногочисленными уцелевшими зданиями Мариехамна развевались флаги Третьего Рейха.

После этого Эрих Редер дал указание главному радисту линкора передать лично фюреру, что эскадра успешно отбила у большевиков Аландские острова, потеряв в бою за архипелаг всего лишь старый броненосец «Силезия», который героически сражался, но утонул, подвергнувшись дерзкой атаке советских эсминцев. Это, по сути, не было ложью, хотя всю правду в рапорте главному начальнику Рейха гросс-адмирал предпочел не раскрывать, представив дело, как свой успешный стратегический замысел, согласно которому, старые броненосцы специально отвлекали силы русских на себя, чтобы остальные немецкие корабли могли без помех подойти к архипелагу и взять под контроль Аланды. Гросс-адмирал совсем не собирался акцентировать внимание вождя немецкой нации на собственных оплошностях, резонно полагая, что громкая победа на Аландах отвлечет Гитлера от потери одного старого корабля и семисот моряков из его команды.

В сущности, так и получилось. Гросс-адмиралу удалось успешно обосновать свое решение перед фюрером. Захват Аландских островов Редер смог преподнести, как явную победу кригсмарине. Архипелаг, на самом деле, имел стратегическое значение. И Гитлер согласился с тем, что Редер, действительно, добился успеха. Поскольку, политические победы именно сейчас, когда Германия потеряла Финляндию и проваливала блицкриг против СССР, были для фюрера важны, как никогда раньше. У Редера отлегло от сердца, когда вождь немецкой нации одобрил молниеносную оккупацию Аландского архипелага и даже на этот раз простил потерю одного старого броненосца. Но, все это не отменяло задачу уничтожить главные силы советского флота на Балтике и занять Моонзунд, как можно скорее.

* * *

Попав под бортовой залп «Силезии», эсминец «Яков Свердлов» сильно пострадал. Он почти полностью лишился задней надстройки, грот-мачту покорежило и перекосило, а шкафут, корму и одну из труб просто разворотило попаданиями снарядов так сильно, что выгнутые взрывами металлические листы торчали во все стороны вокруг больших пробоин, напоминая края рваных ран. Но, к счастью для корабля, все эти разрушения и пробоины пришлись выше ватерлинии. Да и машины чудом избежали повреждений, благодаря чему эсминец успешно ушел от преследования и прибыл на Моонзунд. Меньше всего пострадала носовая часть, хотя и она пестрела дырами от попаданий немецких автоматических пушек.

На момент вступления в строй «Силезия», помимо главного калибра, имела и неплохую противоминную артиллерию, состоящую по каждому борту из семи 170-мм и одиннадцати 88-мм орудий. Изначально на броненосце имелись даже торпедные аппараты. Но, в ходе модернизаций их убрали, а противоминную артиллерию решили сократить. К началу войны более тяжелые орудия сняли, заменив их шестью 105-мм зенитками. Старые 88-мм пушки тоже демонтировали, заменив и их зенитной артиллерией: четырьмя 37-мм пушками и 20-мм зенитными автоматами, которых установили по одиннадцать штук с каждого борта. К тому же, второй немецкий броненосец тоже стрелял по эсминцу.

Так что, атакуя неприятеля, «Якову Свердлову» пришлось пройти сквозь плотный огонь. И конечно, многие краснофлотцы из экипажа, кто находился наверху, были убиты и ранены. Но, больше всего досталось пассажирам. Из тридцати морских пехотинцев, которых «Яков Свердлов» перевозил на Аландские острова на открытой палубе, под вражеским огнем выжили лишь несколько человек.

Александр Лебедев поблагодарил Широкина, что на своем разъездном катере подбросил до родного корабля. Прощаясь с майором, он предупредил, что останется ночевать на эсминце, потом поднялся на борт истерзанного корабля. Вот только «Яков Свердлов», поставленный на ремонт, оказался почти пустым. Лишь некоторые краснофлотцы из палубной команды оставались на нем для несения караульной службы. К счастью, их начальник боцман Игорь Мочилов тоже находился на борту корабля. Он быстро поднялся из глубин эсминца, когда матрос, вооруженный трехлинейкой, несущий вахту возле сходней, доложил, какой важный гость пожаловал на борт.

Боцман обрадовался, увидев Сашу. Это для палубной команды он был грозой морей, а с друзьями общался легко и непринужденно. Раньше, до войны, когда Лебедев только выпустился из училища и, получив назначение на эсминец, злоупотреблял спиртным, они с боцманом сдружились на почве общего интереса. Они выпивали вместе по-тихому, в тайне от всех остальных моряков, заранее добыв и припрятав что-нибудь из горячительного и угощая друг друга этой заначкой.

Помня об этом обстоятельстве, Мочилов до сих пор не воспринимал Александра, как командира, несмотря на то, что прекрасно знал, чей он сын и какую стремительную карьеру он сделал. И это полное отсутствие чинопочитания в неформальной обстановке всегда привлекало Сашу в общении с Игорем. Мочилов тоже уважал Александра. Но, опять же, не за командирские качества, и даже не за личную храбрость, а за то, что тот был по жизни надежным парнем, который никогда никому за все время не настучал о тайном пристрастии Мочалова к выпивке. Потому он сразу же провел гостя в носовой кубрик.

Нос корабля пострадал от обстрела не слишком сильно, если не считать отверстий в бортах, пробитых снарядами двадцатимиллиметровых автоматических пушек. В кубрике горела тусклая аварийная лампочка, и, кроме них вдвоем, никого внутри не было. Гамаки висели на балках, но Лебедев и Боцман расположились на рундуках возле переборки. И Мочилов откуда-то вытащил заначку.

— Вот, раздобыл спирт у связистов, чтобы протирать контакты изнутри. Помянуть ребят надо, сам понимаешь, — поведал он, выставляя литровую бутылку и, как бы, оправдываясь.

Начав жить во второй раз, Лебедев пить бросил. Но, не помянуть тех, кто погиб на эсминце, он тоже не мог. Потому лишь кивнул молча. Как рассказал боцман, экипаж сошел на берег и теперь квартировал в казармах рядом с портом. Но, двадцать три краснофлотца бой с броненосцами не пережили. Большую часть пассажиров-морпехов тоже убило. А еще тридцать шесть человек из команды получили ранения и теперь находились в госпитале, в том числе и командир корабля. Рассказывая, боцман извлек откуда-то две самодельные латунные стопки, которые кто-то из корабельных умельцев смастерил из гильз для малокалиберных снарядов, отпилив им верхушки и отшлифовав до блеска оставшееся.

— Давай, Саня, помянем наших, — предложил боцман, наливая по полной.

Они молча выпили, не закусывая. Спирт оказался неразведенным, забористым. Выдохнув, Саша спросил:

— А с командиром что?

— Сильно ранило его осколками, много крови потерял. В госпиталь забрали на носилках. А старпома тем попаданием и вовсе убило рядом с Малевским. Так что удача у командира есть. Это точно. Героический мужик оказался. Лихо атаку провел. Представляешь, мы перед самым носом этой «Силезии» проскочили, заставили немцев внимание с борта на борт переключать и огонь переносить. Вот они и задержались с прицеливанием. Оттого мы и не пошли на корм рыбам, а они пошли, — поведал боцман.

И они выпили за здоровье каперанга. После этого Мочилов достал из-за рундука банку с солеными огурцами, пару копченых рыбин, завернутых в газету, и большой кусок хлеба. Они поделили закуску поровну, разложили на газете рыбу и выпили еще по одной за победу, а потом еще по одной за товарища Сталина. Лебедев поинтересовался, как там Павел Березин? Узнав, что парень тоже ранен, они выпили еще и за Пашку. А потом выпили и за выздоровление остальных парней. После чего боцман немного окосел и сказал:

— Теперь за тебя выпьем. Обмоем твое повышение и награду твою. Слышал я, что ты теперь тоже героем считаешься. Расскажешь, как на Хельсинки ходил?

Они опрокинули еще по стопке спирта. И Лебедев, захмелев окончательно, откровенно рассказал боцману про свой поход на торпедном катере и даже про секретных боевых водолазов, которые вышли из-под воды и взорвали финскую батарею. А потом, уже явно перебрав, когда язык начал совсем плохо слушаться и окончательно развязался, Саша вдруг заявил боцману, что живет уже вторую жизнь и не боится смерти. Правда, Мочилов не обратил на это откровение должного внимания, поскольку тоже уже мало что воспринимал адекватно.

Там же, в кубрике, они оба и заснули на рундуках. А на рассвете пришлось просыпаться рано, потому что сирена воздушной тревоги ревела над портом. Преодолев тяжесть пьяного сна, Александр с трудом разлепил веки. Но, боцман был уже на ногах, хотя и стоял на них после вчерашней попойки не слишком уверенно. Здоровья ему было не занимать. Лебедев же чувствовал себя ужасно и сразу встать даже не пытался. Только полежав еще немного, он все-таки смог подняться и, придерживаясь за переборку, с большим трудом добрался до комингса. Там он почувствовал приток свежего воздуха, и ему сделалось дурно. Неимоверным усилием воли Саша заставил себя не упасть. Его конечности плохо слушались, руки немели, а ноги подгибались. Тошнота подкатывала к самому горлу. Тем не менее, сделав еще одно усилие, он сумел заставить себя дойти до борта, где, перегнувшись через уцелевший леер ограждения, опорожнил желудок в воду заводской гавани. После чего ему сразу сделалось немного полегче, а в голове слегка прояснилось.

Только тут он заметил, что над портом снуют немецкие самолеты, а с берега и с кораблей по ним бьют зенитки. До этого момента даже звуки боя с авиацией противника не доходили до его сознания. Заметив этот ужасный факт, Лебедев снова дал себе слово, что пить он больше не станет. Ну, нельзя ему пить! Даже не столько из-за вреда неумеренного потребления алкоголя для здоровья, а в первую очередь по причине того, что меры он не знает совсем и вовремя остановиться не может. К тому же, кто, как ни он, будет помогать родной стране выиграть эту войну? Ведь это именно он хранит в своей памяти многие секреты, принесенные из будущего. И пусть в этой реальности кое-какие важные обстоятельства уже поменялись, что с того? Есть же еще, например, атомный проект, космическая гонка, да и спасение СССР от развала необходимо организовать, в конце концов. С этими мыслями Александр добрался до гальюна, а потом сполоснул лицо холодной водой из умывальника и кое-как попытался привести себя в порядок.

Глава 7

* * *

Весть о том, что немцы захватили Аландские острова, довольно быстро распространилась по миру. Уже на следующий день газеты во всех главных мировых столицах преподносили эту новость под разными углами зрения. В Лондоне негодовали. Особенно возмущал англичан факт варварского обстрела немцами с моря островного города Мариехамна. В ответ на дерзкие действия немцев на Балтике англичане собирались усилить бомбардировки германских портов. В Вашингтоне реагировали более сдержанно. Американских политиков больше всего волновало насильственное нарушение немцами демилитаризованного статуса Аландов, потому что в этом просматривался не только явный вызов демократическому волеизъявлению жителей островов, но и очередной вызов со стороны Германии всей Лиге Наций.

Шведы тоже негодовали, ведь на островах жили, в сущности, их соотечественники, но открыто против Германии выступать не решались. Швеция хоть и декларировала нейтральный статус, но руду и другие материалы Третьему Рейху поставляла исправно, дорожа своей репутацией надежного торгового партнера, а потому разругаться с немцами из-за каких-то пары десятков тысяч островитян в планы правительства Швеции совсем не входило. Тем более, что немцы избавляли шведов от возможного скорого присутствия на этих островах военных баз Советского Союза.

В Москве же лаконично и без особых комментариев распространяли сообщение, что вечером четвертого июля советским эсминцам в ходе морского боя с превосходящими военно-морскими силами противника удалось потопить немецкий броненосец к югу от Аландских островов. Тот факт, что газета «Правда» больше ничего не писала по этому поводу, объяснялся просто. Советский Союз еще не успел ничего предпринять по отношению к архипелагу, имеющему статус демилитаризованной зоны. И потому СССР после оккупации немцами архипелага оставался, как бы, посторонним наблюдателем.

Хотя Финляндия капитулировала, но новый статус Аландов никто еще провозгласить так и не успел. Советское правительство никаких заявлений по поводу архипелага не делало. План советского командования спешно занять острова не был предан огласке. Он оставался совершенно секретным. И о том, что этот секретный план провалился еще в самом начале, что роту морских пехотинцев, которые должны были занять Мариехамн раньше немцев, довезти до архипелага так и не сумели, советской и мировой общественности знать не полагалось, будто бы ничего и не готовилось. И немцы, конечно, на этот раз всех опередили, подняв флаги Германии над Мариехамном.

Берлинские издания наперебой радовались победе моряков кригсмарине, несколько, конечно, омраченной потерей броненосца «Силезия». Но, немецкому общественному мнению это преподносилось под тем соусом, что войны без потерь, разумеется, не бывает. А цена за обладание стратегически важным архипелагом заплачена немцами все-таки небольшая. Доктор Геббельс по такому случаю даже очередной раз выступил по радио. Он разъяснил населению, что удалось малой кровью выхватить из-под носа у большевиков такой лакомый кусок, шесть с половиной тысяч островов, островков и островочков, расположенных в южной части Ботнического залива, и каждый бюргер должен понимать и приветствовать этот факт, как несомненную победу немецких военно-морских сил.

* * *

Эрих Редер понимал, что пока что ему удалось ловко выкрутиться из весьма щекотливой ситуации, даже умудриться преподнести все случившееся, как собственную победу. И этот факт предавал ему некоторый заряд бодрости, даже несмотря на трагическую гибель «Силезии», которую остро переживали все моряки эскадры. Но, на войне, как на войне. Случается, что гибнут люди и корабли. Что же касается Аландских островов, то они, действительно, являлись весьма неплохим трофеем, с помощью которого даже удалось на какое-то время нейтрализовать гнев Гитлера по отношению к кригсмарине.

Но, надолго ли успокоился фюрер? Этого гросс-адмирал не знал, хотя и подозревал, что не более, чем на пару суток. Впрочем, Редера в тот момент более всего заботило военное обустройство ради удержания островов. Ведь просто захватить островную территорию недостаточно. Для обладания архипелагом надо на нем закрепиться надежно и прочно. А значит, следует разместить на Аландах достаточную военную силу и обеспечить коммуникации, необходимые для снабжения.

Аландский архипелаг имел хорошее военно-стратегическое расположение в центре южной части Ботнического залива, что позволяло не только перекрывать вход в него, в случае необходимости, но и угрожать входу в Финский залив с севера. К тому же, морские пути в Швецию по Балтике тоже оказывались под контролем Германии. А естественные бухты и фарватеры в шхерах создавали очень благоприятные условия для обустройства на островах сильной военно-морской базы. Вот только пока в распоряжении Редера никакой базы на Аландах не имелось. От фортификационных сооружений, когда-то выстроенных русскими, к моменту похода к островам немецкой эскадры, почти ничего не осталось, кроме развалин. И немцам предстояло все строить заново.

А для строительства в распоряжении гросс-адмирала пока не было почти никаких ресурсов, кроме, разве что, напуганного появлением немецкой эскадры и озлобленного обстрелом из корабельных пушек местного населения, к тому-же, говорящего по-шведски. Никакой опоры у Германии на этих островах не имелось. И это означало, что ради обороны захваченных островов, эскадру главных сил флота придется ослабить, а отдельной головной болью будут транспортные конвои, с помощью которых пойдет снабжение немецкой базы. Ведь большевистские подводные лодки сразу начнут охоту на дополнительные караваны судов.

Внимательно выслушав доклады подчиненных, оценив обстановку и поразмышляв, Главнокомандующий кригсмарине принял решение оставить для охраны архипелага небольшой отряд кораблей береговой обороны, который возглавит броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», а задачи несения сторожевой и противолодочной службы в акватории Аландского архипелага будут возложены на пять миноносцев. Пока это был весь резерв.

Единственный уцелевший броненосец теперь только для береговой обороны и годился. Заодно, имея достаточное количество зениток, он мог выполнять и функции противовоздушного прикрытия порта Мариехамна. А маневренным миноносцам с небольшой осадкой в островных шхерах было самое место. Но и такое решение гросс-адмирал смог принять лишь после того, как получил сообщение от командира «Шарнхорста», капитана цур-зее Курта Хоффмана, что линейный крейсер, недавно подраненный английскими бомбами, все же приближается к точке рандеву вместе с эсминцами.

* * *

К утру пятого июля война на суше продолжалась с прежним ожесточением. Немецкие дивизии по-прежнему напирали, а фронты Красной Армии едва сдерживали натиск. Над Ригой нависла серьезная угроза. Когда попытками штурмовых действий немцы добиться успехов сходу не смогли, они закрепились на западном берегу Даугавы и активизировали усилия на флангах.

На северном фланге, выдавливая остатки советских войск, оборонявших до этого Либаву, к мысу Колка, немцы окружили Вентспилс и довольно быстро захватили его. На южном фланге частям вермахта удалось взять городок Екабпилс и прорваться в этом месте на восточный берег реки, создав там плацдарм. И вскоре все пространство по левому берегу Западной Двины-Даугавы от Екабпилса на юге и почти до Колки на севере контролировали немцы. А над столицей советской Латвии нависла угроза окружения, хотя красноармейцы пока еще держали позиции по правому берегу.

В этих условиях линкор «Марат» и крейсер «Киров» снова получили приказ подойти для усиления к Риге и вести по неприятелю беспокоящий огонь. В штабе флота имелась достоверная информация о том, что немецкая эскадра ушла к Аландским островам. И потому в нахождении линкора и крейсера рядом с островами Моонзунда пока необходимости не ощущалось. Для наблюдения за немецкой эскадрой командование выслало разведывательные самолеты, подводные лодки и торпедные катера, которые получили категорический приказ не приближаться к вражеским кораблям, а лишь присматривать за ними издалека.

Усиление разведывательных мер быстро дало результаты. Удалось обнаружить линейный крейсер «Шарнхорст», который шел, сопровождаемый четырьмя эсминцами, в направлении Аландов, на соединение с другими немецкими кораблями. Само по себе обнаружение «Шарнхорста» на Балтике вызвало в штабе Краснознаменного Балтийского флота переполох. Получалось, что, фактически, немцы выставили на акваторию Балтийского моря свои самые сильные надводные корабли. И теперь командиры в штабе флота заволновались по-настоящему.

Даже одному новейшему «Тирпицу», в сущности, противопоставить на равных было нечего. Тем более — «Тирпицу» в компании «Шарнхорста», который снискал уже себе за время войны немцев с англичанами, ведущейся на море с 1939-го года, мрачную славу рейдера. И сам командующий Краснознаменным Балтийским флотом Трибуц, и его начальник штаба Пантелеев прекрасно знали о «подвигах» «Шарнхорста», который в прошлом году пиратствовал в Атлантике вместе с линейным крейсером «Гнейзенау», потопив и захватив в совместном походе больше двух десятков торговых судов.

* * *

Утро для Александра Лебедева началось тяжело. Налет немецкой авиации заставил его включаться в реальность, прилагая усилия, чтобы преодолеть похмелье. Вражеские самолеты улетели, не добившись успеха. Зенитчики даже сумели сбить один «лаптежник», который упал в воду на рейде. Но даже это не слишком обрадовало Александра, потому что его родной эсминец при солнечном свете выглядел еще хуже, чем в сумерках. И этот факт действовал удручающе. К тому же, голова у Лебедева болела нещадно и соображала с трудом после вчерашнего.

А ведь вскоре Александру надо было появиться на совещании комсостава, а потом еще написать отчет для штаба флота о результатах инспекции объектов береговой обороны на островах Моонзунда с указанием процентной готовности всех оборонительных сооружений, с выводами, замечаниями и предложениями по каждому из осмотренных объектов. И это требовало четкой мыслительной деятельности, которой поутру даже не предвиделось. Потому что с бодуна мысли у Саши сильно путались.

Но, одна из мыслей все-таки оставалась ясной и четкой. Ухватившись за нее, Александр с эсминца пошел нетвердой походкой не в сторону штаба базы, а по направлению к госпиталю. Он вспомнил, что имел предписание о том, что, как раненый, имеет право находиться на амбулаторном лечении. Вот он и двинулся к госпиталю, чтобы там его рану обработали и перевязали новой повязкой. А заодно, если получится, то он сумеет и повидаться с ребятами из экипажа «Якова Свердлова».

Все равно, в том состоянии, в котором Александр находился, на совещание командного состава базы он явиться не мог. Уж лучше его пропустить, сказавшись больным. Покидая эсминец, Александр попросил Игоря Мочалова доложить в штаб, что, мол, у Лебедева разболелась рана, отчего он и направился с эсминца в госпиталь. К удивлению Саши, боцман перенес попойку гораздо лучше. И казался с утра уже совсем трезвым, гоняя чаи. Он, конечно, угостил чаем и товарища, вот только Александру это помогло мало.

К счастью, госпиталь располагался недалеко от порта. Так что Саша доковылял туда нетвердой походкой минут за двадцать. К его удивлению этот госпиталь тоже выглядел переполненным, хотя никаких боевых действий на Моонзунде пока не велось. Тем не менее, раненые сидели и лежали повсюду: и во дворе перед фасадом здания, и в сквере вокруг него, и, конечно, внутри. Вскоре, поговорив с несколькими ранеными, он понял, что большинство здесь составляют эвакуированные красноармейцы и краснофлотцы, которых перевозили на Моонзунд с мыса Колка. Переправа пока исправно действовала, несмотря на вражеские обстрелы и бомбежки плавсредств. Осуществлялась перевозка людей, в основном, в ночное время целой флотилией мелких суденышек, спасшихся из Либавы и Вентспилса, которые теперь базировались на Моонзунде. А прикрывали эти перевозки пограничные катера.

Саша направился в приемный покой. Но и там уже кипела работа, и суетился медперсонал. Два немолодых доктора осматривали эвакуированных. Медсестры меняли повязки, лежачие раненые на носилках стонали, охали, ругались и бредили. Тяжелый удушливый воздух пропитался запахами мочи, лекарств и крови. Возле входа на длинной лавке сидели легко раненые, терпеливо дожидаясь своей очереди. В дальнем углу на табурете, откинувшись головой к притолоке, дремал ни то пожилой санитар, ни то медбрат в белом халате, которого почему-то никто не будил. Александр потормошил его за плечо.

— Что случилось? Вы кто? — вскинулся проснувшийся.

— Я капитан-лейтенант Александр Лебедев, прибыл на перевязку, — сообщил Саша заплетающимся языком.

Очнувшийся от сна медработник взглянул на него как-то странно, потом втянул воздух носом и вынес вердикт:

— Да вы, батенька, с бодуна, похоже. Вот и вся ваша болезнь. Идите-ка отсюда подобру-поздорову, а то начальству доложить придется.

— Так я же ранен. Вот, у меня и направление где-то было из Таллина. С печатью. Сейчас найду. Одну минутку, — сказал Лебедев, только тут поняв, что портфель со всеми своими документами, а также с секретными картами и техническими характеристиками оборонительных сооружений всего Моонзунда он где-то оставил.

И то была, конечно, непростительная оплошность. Все похолодело у него внутри, потому что за такое разгильдяйство положен трибунал. Но, тут же возникла успокоительная мысль, что оставил портфель на родном корабле у друга. Значит, ничего случиться не должно. Только из госпиталя придется снова заходить на судоремонтный завод. Беда лишь в том, что объект режимный. И просто так туда войти без пропуска не получится. Одно дело, когда тебя туда привозит катер заместителя командующего базой. И совсем другое — пытаться пройти самостоятельно, да еще в таком состоянии. Плохо. Очень плохо все это. Лебедев застыл в растерянности, которую прервал все тот же медработник:

— Ну, что? Потерял направление, что ли, каплей? В таком состоянии и неудивительно. Вон и форма у тебя вся мятая. Сейчас главврача позову, он разберется и отправит тебя куда надо.

Лебедев покраснел от стыда. Он не знал, что и делать. Неприятности наваливались на него огромным комом.

И тут внезапно откуда-то сбоку прозвучал знакомый женский голос:

— Михалыч, оставь моряка в покое! Это действительно Саша Лебедев. Я его знаю.

Александр обернулся и сразу узнал говорящую. Ею оказалась однокашница его Наташи по медицинскому училищу, которую, кажется, звали Аней. А ведь он совсем не ожидал найти здесь кого-нибудь из знакомых. Впрочем, эту девушку, худую брюнетку с серыми глазами, назвать хорошей знакомой он и не мог. Просто виделись пару раз еще в ту пору, когда он ухаживал за своей Наташей, встречая ее иногда возле медучилища. Но, девушка, как выяснилось, хорошо запомнила его. Он улыбнулся ей, стараясь произвести настолько хорошее впечатление, насколько это было возможно в его незавидном положении, и шагнул в ее сторону, попросив тихо:

— Здравствуй, Анечка, помоги, пожалуйста! Привет тебе от Наташи.

Аня окинула его взглядом еще раз. Покачала головой, учуяв вблизи «аромат», исходящий от него и перебивающий даже крепкие больничные запахи, и сказала довольно строго:

— Наташу, небось, давненько не видел? Знаю я вас, морячков. Для вас море всегда важнее близких. Так что про привет не поверю.

Потом, все же, сжалилась:

— Ладно, иди за мной, Лебедев.

Глава 8

Госпитальное здание Аренсбурга было еще старой постройки, тех времен, когда на Моонзунде господствовала Российская Империя. Оно выглядело солидно и имело толстые кирпичные стены. Но, даже в достаточно широких коридорах этого старого госпиталя повсюду ощущалась теснота, потому что везде в свободных проходах лежали раненые. Большинство тех, кого ранило во время отступления с приграничного побережья Прибалтики, после эвакуации через Ирбенский пролив, оказывались именно в этом месте. Многих, конечно, после первичного осмотра и необходимой медицинской обработки отправляли дальше на транспортных судах. И эти раненые потом пополняли тыловые госпитали, а самых тяжелых отправляли даже в Таллин, а то и в Ленинград.

Врачей и медсестер не хватало, тем не менее, необходимую помощь на месте оказывали всем. Перед медиками госпиталя командование ставило задачу стабилизировать состояние раненых, чтобы их можно было отвезти потом дальше вглубь страны для последующего лечения и выздоровления. Вот только вылечивали не всех. Кое-кого и хоронили. Для этого недалеко выделили земельный участок под собственное госпитальное кладбище, начинающееся в сотне метров за территорией. А в штате госпиталя имелся не только морг, но и похоронное отделение.

Лебедеву повезло, что знакомая медсестра Аня взялась сделать ему перевязку без всякого направления. Правда, она не слишком хорошо отзывалась о моряках. Но, как понял Лебедев из ее слов, виновата в этом была неудачная история отношений девушки с кем-то из краснофлотцев. Аню, как говориться, поматросили и бросили. Вот она и злилась. Тем не менее, она помогла Саше, отведя его в перевязочную и обработав его рану, которая, впрочем, уже неплохо затянулась.

Уже в помещении перевязочной Лебедев столкнулся нос к носу с подносчиками снарядов с «Якова Свердлова», с Егоровым и Денисовым. Оба парня получили ранениями мелкими осколками в верхнюю часть туловища и в руки. Но, как сказала Аня, ничего их жизни не угрожало. Александр поблагодарил девушку и, дождавшись Егорова с Денисовым, пошел с ними. Ведь в этом госпитале находились и все остальные, кто получил ранения в недавнем морском бою на эсминце.

Подносчики снарядов рассказали, что вместе с моряками в госпитале разместились и уцелевшие морские пехотинцы, которых вез эсминец с базы в Ханко. Из их начальства даже выжили трое. Лежал среди них в палате для комсостава на четверых и сам командир корабля Малевский, раненый осколками снаряда и потерявший много крови. Вот только его соседи по палате находились в еще более худшем состоянии и лежали без сознания. Каперанг же был еще слишком слаб, но уже все-таки мог разговаривать.

— Как вы, Сергей Платонович? — спросил Лебедев, не зная, с чего начать разговор после того, как Егоров и Денисов довели Сашу до нужной двери.

— Зацепило, сам видишь. Но, пока ко дну еще не иду. Выкарабкаюсь. А вот «Силезия» ко дну пошла, получив наши торпеды под ватерлинию. И это немного утешает меня, — хрипло проговорил Малевский. Он лежал, едва прикрытый простыней. Его грудь, левую руку и правую ногу перетягивали бинты. Лицо каперанга на фоне большой подушки с сероватой от постоянного кипячения больничной наволочкой выглядело бледным и утомленным, а под глазами залегли глубокие тени. Чувствовалось, что морской бой дался Малевскому весьма нелегко. Говорил он тоже с трудом. Но, все же, добавил:

— Наш «Яков Свердлов» сильно покалечило, и убило многих.

— Я знаю. Уже был на корабле и с боцманом Мочиловым разговаривал, — поведал Саша.

А каперанг продолжал, желая выговориться, словно бы и не слыша Лебедева:

— В бою люди от взрывов с эсминца за борт слетали. Я это видел, но дать приказ застопорить машины не мог. Понимаешь? Под плотным огнем мы маневрировали. Если бы я остановил корабль ради спасения тех, кто в тот момент упал за борт, то немцы расстреляли бы нас всех неминуемо. Потому ход я только увеличил до самого полного. Получается, что я бросил наших людей, вылетевших за борт. Человек пять, это точно, упали в воду. Так что теперь эта вина за наших погибших на мне. Немного утешает лишь то, что немцев вместе с их броненосцем гораздо больше в тот момент сгинуло.

— Тут, понятное дело. В бою не до сантиментов. Вы сделали все, что могли. И не ваша вина, Сергей Платонович, что противник обстреливал эсминец, отчего взрывами раскидывало людей, — проговорил Александр, пытаясь утешить каперанга.

— Ты это, Саша, моей Марине сообщи, что жив я, а то волнуется она, наверное, — попросил Малевский, немного приободрившись после слов Лебедева.

И эту просьбу Александр пообещал выполнить в самое ближайшее время. Посетив каперанга, Лебедев направился затем в общую палату, где находились остальные раненые из экипажа «Якова Свердлова». Кто-то из них обгорел в пламени при тушении пожара, начавшегося на эсминце после обстрела, но большинство стали жертвами снарядных разрывов, приняв на себя осколки. Кто-то отделался всего парой небольших рваных ран, как Егоров и Денисов, но кому-то повезло гораздо меньше, а некоторым даже оторвало конечности. Но, все же, они остались живы, и их уже лечили, в отличие от тех, кто ушел навсегда.

Павел Березин лежал на спине и был без сознания. Израненное лицо его закрывали бинты, из которых торчали лишь глаза, нос да посиневшие губы. Дышал комсомолец тяжело, потому что его правое легкое осколок прошил насквозь. И ему уже сделали операцию. Немного посидев у постели Пашки, Лебедев прошелся по всем проходам между койками, по очереди останавливаясь возле каждого из команды эсминца.

Глядя на своих раненых товарищей, Александр ловил себя на мысли, что ему неловко от того, что сам он в этом морском сражении участия не принимал. А те раненые, кому было полегче, рассказывали ему множество красочных подробностей, как об обстоятельствах боя, так и о собственных ранениях. Среди них, в основном, находились краснофлотцы из палубной команды, орудийная прислуга, сигнальщики, вестовые, дальномерщики, рулевой и даже два торпедиста. Все те, кто находились наверху корабля. Из машинного отделения и трюмных служб раненые, наоборот, отсутствовали. Объяснялось это обстоятельство тем, что немцы, к счастью, били лишь по верху эсминца, из-за чего корабль, даже получив множество попаданий, не потерял скорость и маневренность, благодаря чему смог благополучно выйти из боя и, прикрывшись дымовой завесой, оторваться от преследователей и добраться к своим.

Пройдясь по госпиталю и пообщавшись с товарищами, Александр протрезвел. Хотя его голова болела по-прежнему, но мыслительные процессы в ней возобновились. И теперь Лебедева сильно волновал вопрос с портфелем. Он никак не мог вспомнить, где же именно этот злосчастный портфель с документами оставил. Да и то, что он пропустил совещание комсостава базы, тоже волновало. Необходимо было срочно изыскать достаточно весомую отмазку в виде какой-нибудь бумаги с печатью из госпиталя. Если удастся получить справку, например, что ему, действительно, обрабатывали открывшуюся рану, то неприятностей можно избежать. Останется лишь найти портфель. Потому он вернулся в перевязочную и попросил Аню еще об одном одолжении:

— А не могла бы ты написать мне справку с печатью госпиталя, что я на перевязку ходил?

Но, молодая медсестра, которая уже меняла повязку кому-то другому, лишь возмутилась:

— Вот еще чего придумал, Лебедев! Я что тебе, канцелярия ходячая? И без того у меня полно работы, чтобы еще и бумажками заниматься. Да и права я не имею ничего выписывать. Да и вообще, у нас только врачи печать имеют право ставить. Так что скажи спасибо, что я тебя без направления перевязала, да и без очереди.

— Ну, спасибо, конечно. И до свидания, — пробормотал Саша и побрел по коридору.

Какое-то время он пребывал в недоумении, но все же придумал, как выкрутиться. Поднявшись на второй этаж, где, обычно, располагается начальство, он прислушался. А услышав стрекотание печатных машинок, решительно распахнул дверь в нужное помещение. Он нагло прошел в канцелярию госпиталя и, схватив трубку первого попавшегося телефона, набрал номер коммутатора, громко произнеся:

— Говорит капитан-лейтенант Лебедев. Соедините меня с начальником разведки флота Добрыниным.

Майор Широкин накануне как раз рассказывал Александру о новых телефонных линиях, проложенных на Моонзунде, что теперь позволяло без всяких проблем напрямую связываться с базой флота в Таллине. Этим обстоятельством Лебедев и хотел воспользоваться. Три упитанные тетки, сидевшие в канцелярии за печатными машинками, воззрились на него, вытаращив глаза, словно три больших зловредных жабы, намеревающихся прыгнуть с места и отогнать незваного посетителя от телефона. Но, при упоминании начальника разведки, они сразу обмякли и притихли, даже не сказав Саше ни слова, лишь ближайшая тетка нервно пробурчала что-то себе под нос. Сам же Лебедев в этот момент больше всего желал, чтобы его дядя Игорь оказался на месте.

Вот только Игоря Добрынина, как назло, на месте не оказалось. Значит, придется как-то выкручиваться из неприятной ситуации самому. Впрочем, совещание комсостава Саша уже пропустил, значит, поздно уже и переживать по этому поводу. А там видно будет. В конце концов, он, как инспектор от штаба флота, формально не подчинялся на островах никому. Так что посмотрят косо, конечно, местные командиры, но вряд ли этот маленький факт нарушения дисциплины может сильно навредить. А вот потеря портфеля с секретной документацией еще как может! Потому Лебедев решил немедленно разбираться с этой проблемой.

И первое, что он сделал — это вернулся на проходную судоремонтного завода. Саша рассчитывал, что охранник, который видел, как он выходил с завода, сопровождаемый Игорем Мочиловым до проходной, просто пустит его обратно на территорию. Но, не тут-то было. Караул за это время сменился. И первое, что у него потребовали там — это предъявить документы. А все они, как назло, и даже личное удостоверение, остались в злополучном портфеле.

* * *

В это же самое время начальник разведки флота Игорь Добрынин находился на совещании руководства в штабе Таллинской военно-морской базы. Несмотря на все принятые меры, оперативная обстановка в Прибалтике складывалась угрожающая. Немцы уже выбили части Красной Армии с западного берега Даугавы и пытались создать плацдарм на противоположном берегу, форсировав реку возле Екабпилса. К тому же, после отступления советских войск от Либавы, вермахту удалось быстро продвинуться по побережью Балтики и взять Вентспилс. Последний советский плацдарм на мысе Колка в Курляндии еще держался по линии между населенными пунктами Мазирбе — Видале — Мелнсилс. Но на него постоянно оказывалось серьезное давление, которое нарастало буквально с каждым часом. И если бы не береговая батарея на самом мысе, усиленная пушками, эвакуированными из Либавы, немцы уже могли прорвать оборону.

Ситуация быстро ухудшалась, и было непонятно, сколько еще укрепрайон в районе Колки продержится, оттягивая на себя силы неприятеля и не давая немцам высвободить войска для нового штурма Риги. Но, тенденция не радовала. Фронт в Курляндии развалился, советские войска отступили за Даугаву, и изменить это положение уже не представлялось возможным в ближайшее время. Несмотря на это, советское командование рассчитывало, что переправа от Колки на Моонзунд еще сможет функционировать хотя бы пару дней, потому что поток эвакуируемых оттуда пока не ослабевал.

Через Ирбенский пролив переправляли не только раненых, технику и боеприпасы, но и гражданских беженцев, а также архивы и оборудование предприятий. Части Красной Армии, удерживающие последний укрепрайон в Курляндии, тоже постепенно эвакуировали свои тылы. Но, защитники плацдарма на побережье у мыса Колка должны были эвакуироваться последними. И штаб спешно разрабатывал эвакуационную операцию. В связи с этим, на совещании обсуждался вопрос задействования крупнокалиберной артиллерии береговой обороны Моонзунда для прикрытия последнего этапа эвакуационных мероприятий. А для того, чтобы единовременно переправить через пролив под огнем противника большую массу войск последнего заслона, кроме маломерных плавсредств, предполагалось привлечь к эвакуации и военные корабли. Ведь одновременно предстояло вывезти с Курляндского полуострова несколько тысяч человек.

Краснознаменный Балтийский флот должен был помогать и с артиллерийской поддержкой сухопутных войск. После того, как германская эскадра ушла на Аландские острова, линкор «Марат», крейсер «Киров» и новые эсминцы снова курсировали в Рижском заливе вдоль берега, захваченного врагом. Корабли регулярно подавляли вражескую артиллерию, в том числе вели артиллерийские дуэли с дальнобойными немецкими орудиями, быстро установленными врагами на мысе Рагациемс. Кроме того, корабли обстреливали берег в районе Юрмалы и вели беспокоящий огонь, срывая накапливание сил вермахта в восточных предместьях Риги для нового штурма города.

* * *

На боевых кораблях лишних людей, обычно, не бывает. Каждый, кто служит на флоте, прикреплен к определенному боевому посту, будь то мостик корабля, орудие, машинное оборудование или какой-нибудь трюмный отсек. Потому для обустройства военной комендатуры в столице Аландского архипелага Эриху Редеру пришлось напрячь экипажи крейсеров, сняв с них часть моряков. Впрочем, гросс-адмирал и не скрывал, что рассматривал это действие, как своеобразное наказание для личного состава крейсерского отряда за то, что они не только не сумели в недавнем бою потопить ни одного большевистского эсминца, имея неоспоримое преимущество в артиллерии и тоннаже, но и не сумели предотвратить гибель «Силезии». И теперь сокращенные экипажи всех трех крейсеров были вынуждены нести службу более интенсивно. Недостаток людей сразу привел к удлинению времени вахт.

Но, в то же время, мера была не столько воспитательной, сколько вынужденной, потому что гросс-адмиралу срочно требовались людские ресурсы для организации комендатур и береговых служб. А людей Редеру взять было просто неоткуда, кроме как с кораблей эскадры. В то же время, гросс-адмирал опасался сокращать экипаж «Тирпица», понимая, что новейший корабль в техническом отношении весьма сложен. К тому же, в предстоящем столкновении с главными силами советского Балтийского флота именно на линкор возлагались основные надежды Главнокомандующего кригсмарине. И, если придется вести серьезное морское сражение, а, тем более, бороться за живучесть огромного корабля, на нем пригодится каждый моряк. Учитывая все эти обстоятельства, из экипажа флагмана никто на берег отправлен не был.

Наоборот, на легкие крейсера после состоявшегося морского боя, Редер больше особенно не надеялся. Он сделал из произошедшего собственные выводы. Выучка команд всех крейсеров, как и действия их командиров, оставляли желать лучшего. Это же просто позор, что три крейсера не смогли ничего сделать против трех советских эсминцев, да еще и старых «Новиков»! А что будет, если им в бою встретятся новые русские эсминцы? Или, не дай Бог, русские крейсера? Потому гросс-адмирал распорядился снять с каждого легкого крейсера по полсотни человек.

Еще полсотни пришлось отправить на берег и с броненосца «Шлезвиг-Гольштейн». Таким образом, вместе с теми, кого удалось наскрести на крейсерах, германский военный контингент, высаженный на Аланды, составил двести человек. Что, в сущности, было абсолютно недостаточно, чтобы контролировать все острова архипелага, но минимально достаточно для того, чтобы взять под контроль островную столицу. К тому же, в их распоряжении оставались броненосец и миноносцы, не считая торговых судов и разных мелких суденышек, а также катеров и яхт, реквизированных в порту Мариехамна.

Глава 9

Возле проходной, ведущей на судоремонтный завод, Александр Лебедев стоял в растерянности. Крепко сбитая седоватая тетка средних лет, охранница из ВОХРа, вооруженная «Наганом» не стала даже разговаривать с Сашей, услышав, что документов при нем не имеется. А все попытки объяснить ей, что он уже утром вышел из этой же самой проходной, сотрудница военизированной охраны проигнорировала. Позвать кого-нибудь с эсминца «Яков Свердлов» она тоже отказалась. Мол, не положено ей, видите ли, пост покидать да по территории бродить. А звонить по внутреннему телефону и беспокоить собственное начальство ради человека без документов, она не собиралась, указав Александру на дверь. Вреднющая попалась вахтерша. Настоящая мымра.

И теперь Саша стоял столбом возле каптерки, задумавшись и перебирая в уме варианты, что же следует предпринять. Забор вокруг завода был высоченным, построенным из бетонных блоков и с колючей проволокой, идущей по верху. Он уставился на ограду, прикидывая, как через нее перелезть. Но тут, как назло, со стороны ближайшей городской улицы показался патруль, состоящий из дюжих краснофлотцев с винтовками, заставляя Александра нервничать и лихорадочно соображать. Лебедев прекрасно понимал, что в случае, если патрульные попросят у него документы, а их нет, то обязательно отведут в комендатуру «до выяснения».

Может быть и того хуже, ведь командир патруля запросто может заподозрить, что он шпион немецкий, раз в форме, но без документов ошивается возле судоремонтного завода, на котором ремонтируются боевые корабли. Тогда и в местное отделение НКВД попасть недолго. А там доказывай потом, что никакой и не шпион, а самый обыкновенный разгильдяй. Время-то суровое, военное. Как минимум, измордуют не разобравшись. А если, к тому же, выяснится, что портфель с планами всех укреплений береговой обороны Лебедев потерял по пьяному делу, то и совсем плохо будет. Да и дяде с отцом он тогда очень серьезные неприятности подкинет. И это ему еще пока повезло, что, сходив в госпиталь и обратно, он не напоролся по дороге на патруль.

Накручивая себя, Саша начал пятиться к проходной завода, желая скрыться в ней от патруля. К тому же, внезапно ему в голову пришла мысль, что нужно все-таки настоять на своем, потребовать у вахтерши вызвать начальника караула, чтобы попытаться уговорить того позвать на проходную боцмана Мочилова. А Игорь уже подтвердит его личность. Да и портфель Мочилов вынесет, если даже самого Лебедева внутрь не пустят. Александр даже удивился, как такой простой план сразу не пришел ему в голову. Наверное, по той причине, что тетка на проходной показалась чересчур вредной. С такой особой общаться совсем не хотелось. Александр всегда терялся, общаясь с подобными хамоватыми женщинами. Вроде бы, с одной стороны и женщина, слабый пол, представительницу которого обижать не следует, а, наоборот, надо бы защищать. Но, с другой стороны, такая «слабая женщина» своей напористостью и коня завалит. И кто только таких хамок воспитывает? Хотя, делать нечего, придется пообщаться с мымрой еще раз.

Приняв решение, Лебедев уже взялся за ручку двери, ведущей в проходную, когда его внезапно окликнул звонкий голос:

— Подождите, товарищ капитан-лейтенант! Я за вами всю дорогу бегу от самого госпиталя! Меня майор Широкин послал вас искать.

Александр обернулся и увидел Тараса Прокопенко, своего нового вестового. Саша уже и позабыл про этого бойкого паренька. Теперь же его присутствие оказалось весьма кстати. Патруль, услышав упоминание про майора Широкина, помощника самого генерала Елисеева, прошел мимо. А командир патруля, старшина второй статьи, еще и отдал честь Лебедеву.

Тарас, действительно, выглядел запыхавшимся, его бескозырка съехала на затылок, а синий воротничок с белыми полосками подогнулся с одного края.

— Говоришь, что товарищ майор тебя послал? — переспросил Лебедев.

— Так точно! Он о вас беспокоился. Сказал, что доложили ему о том, что рана у вас открылась, отчего и на совещание вы не пришли. Вот и отправил меня в госпиталь, чтобы разузнать, не надо ли помочь чем-нибудь. Так я в госпитале вас не застал, стал там вас искать, но случайно увидел из окна со второго этажа, как вы за ограду уже выходите. Вот и побежал следом за вами.

— А чего не окликнул тогда? — поинтересовался Саша.

— Так это, не положено младшим по званию командирам кричать на всю улицу, — промямлил вестовой.

— Экий ты щепетильный. Кричал бы. Чего уж там. В следующий раз кричи в такой ситуации во все горло. Понятно?

— Так точно. А с вашей раной что?

— Да все в порядке уже. Перевязали в госпитале. Сейчас хочу на завод еще раз попасть, забыл там кое-что. Да только вахтерша меня обратно не пускает без пропуска, — рассказал Саша. И тут же поинтересовался у вестового:

— Ты можешь придумать, как мне попасть обратно на этот завод?

Тарас предложил:

— Так пойдемте на катер майора. На нем можно заходить в заводскую акваторию без всякого пропуска. Мне же велено оказывать вам всяческое содействие. Да и шкипера с мотористом я хорошо знаю. Служу здесь уже почти год. Не однажды с майором ходил на этом катере.

Лебедев кивнул, и они пошли в сторону городского причала для разъездных катеров. По дороге Тарас рассказывал:

— Я же, обычно, помогаю Тимофею Григорьевичу. В сущности, я у него вестовым служу. А тут он меня к вам прикомандировал, потому что у майора, кроме меня, есть еще другой вестовой, который готовит майору разные вкуснятины, как личный повар. А еще у Широкина имеется личный водитель. Я же больше помогаю в быту по мелочи. Но бывает, что и обязанности помощника геодезиста выполняю, когда Тимофей Григорьевич просит подсобить с разметкой местности. Он же сам всегда размечает объекты прежде, чем строительство начинается. Он не только инженер отличный, но и опытный землеустроитель. Много чего сам умеет. Ну, и меня учит уму-разуму понемногу, например, теодолитом пользоваться. Когда закончу службу, пойду на геодезиста учиться. Нравится мне карты составлять.

Слушая болтовню краснофлотца, Александр смотрел вперед, туда, где кончался длинный забор судоремонтного завода и начиналась береговая портовая территория. Оба эсминца, «Карл Маркс» и «Энгельс» за это время уже пополнили припасы и боезапас, отойдя на рейд. А место у пирсов занимали транспортные суда, сухогрузы, с которых сходили на берег эвакуируемые из Курляндии. С транспортов выносили раненых бойцов, а также выгружали кранами из трюмов военное имущество, снарядные ящики, полевые пушки, автомобили и даже танки.

Между судоремонтным заводом и портом располагалась маленькая уютная бухточка, где на воде покачивались несколько небольших суденышек, больше напоминающих обыкновенные моторные лодки. На их фоне четырнадцатиметровый начальственный катер выглядел настоящим красавцем. Впрочем, Лебедев уже накануне проделал на этой посудине довольно долгий путь между островами Моонзунда. Катер был немецкой постройки. Он достался Балтфлоту вместе с самим архипелагом, а до присоединения Латвии к Советскому Союзу принадлежал какому-то местному латышскому капиталисту.

Суденышко считалось относительно новым, 1935-го года постройки. Оно представляло собой довольно комфортабельный винтовой глиссирующий катер с деревянным корпусом водоизмещением в девять с половиной тонн, предназначенный для морских прогулок в ближней морской зоне. По сути это была небольшая моторная яхта, которую приспособили для перевозки специалистов в портовой акватории и между островами архипелага.

На катере имелись кают-компания с двумя диванами и столом, размещенная в носу, машинное отделение с двумя дизельными двигателями посередине корпуса, а также каюта экипажа с двумя койками-рундуками в корме. Штурвал помещался в полуоткрытой рубке, расположенной ближе к носу, над которой возвышалась небольшая мачта с флажком военно-морских сил Советского Союза. Назывался этот катер «Рига». О чем было написано по носу белыми буквами на синем фоне основной окраски.

Причал охранялся краснофлотцами с винтовками и даже зенитным постом, оснащенным счетверенным пулеметом «Максим». Но Тараса Прокопенко, действительно, на этом причале все знали и охотно здоровались с ним. А потому никаких препятствий никто не чинил. И они вдвоем легко прошли к катеру. Правда, шкипера по имени Янис на месте не оказалось, потому что он отпросился у начальства на берег. Мама у него в этот день приболела.

Как рассказал Тарас, шкипер был вольнонаемным местным латышом. Он жил в самом Аренсбурге и занимал свою должность еще при прежнем хозяине катера, до того, как этот катер реквизировали у капиталиста в пользу Балтфлота. Шкипера оставили на своем месте потому, что он состоял в латышской компартии и неплохо говорил по-русски. Его покойный отец был моряком царского флота, который погиб здесь же, на Моонзунде, во время нашествия немцев в 1917-м. Кроме того, сыграло роль и то обстоятельство, что Янис прекрасно знал местные фарватеры. Моторист же был молодым русским парнем по имени Василий, который просто служил на флоте третий год, получив уже звание старшего матроса. Им заменили прежнего моториста, который не прошел проверки НКВД.

Лебедев приказал запускать дизеля. Но, Василий поначалу не желал подчиняться пришлому командиру. Он отказывался отчаливать без шкипера, потому что не хотел брать на себя ответственность за проводку судна. Тогда Александру пришлось взять управление на себя. В сущности, после торпедного катера, управлять этим гражданским корытом Саше казалось проще простого. И он уверенно занял место за небольшим штурвалом. Василий, что-то пробурчав себе под нос, все же, завел оба дизеля, а Тарас отдал швартовы. И, урча моторами, катер начал потихоньку отходить от причала по спокойной воде.

* * *

Эрих Редер, разумеется, радовался встрече с «Шарнхорстом» и с эсминцами. И пусть их дошло до точки рандеву не так много, как он рассчитывал поначалу, но, все же, они представляли собой достаточно неплохие кораблики. И гросс-адмирал надеялся, что выучка команд на эсминцах гораздо лучше, нежели на легких крейсерах. Ведь эти эсминцы, в отличие от легких крейсеров, никогда не использовались в качестве учебных кораблей. И экипажи на них имели кое-какой боевой опыт.

Собираясь начинать войну против СССР, Гитлер убеждал Редера, что разворачивать крупные силы кригсмарине на Балтике не потребуется. Фюрер был твердо уверен, что война на суше будет молниеносной. И потому серьезные силы флота Германии даже не понадобятся. Большевистский флот предполагалось очень быстро запереть в Финском заливе, выставив минные заграждения небольшими отрядами немецких минных заградителей и с помощью финских союзников. А вот за северный фланг имелись определенные опасения. Потому 15 июня и было принято решение отправить шестую флотилию эсминцев на север, в Норвегию, для помощи генералу-адмиралу Бему.

Германским эсминцам ставились задачи нанести поражение Северному флоту СССР и не допустить морские перевозки в порт Мурманск. Но, в связи с провалом первоначального плана в первые же дни войны, шестая флотилия под командованием капитана цур-зее Альфреда Щульце-Хинрихса была отозвана с первоначального курса и направлена на Балтику в качестве эскорта для «Шарнхорста». И вскоре к линейному крейсеру, вышедшему из французского Бреста, присоединились пять эсминцев: «Рихард Байцен» с бортовым номером «Z-4»; «Герман Шеман» (Z-7); «Ганс Лоди» (Z-10); «Фридрих Экольд» (Z-16), и «Карл Гальстер» (Z-20).

Когда, отменив для себя ограничения Версальского договора, Германия пыталась создать военно-морской флот заново, разумеется, строились не только тяжелые корабли и подводные лодки, но и эскадренные миноносцы, которым отводилась роль кораблей для атаки. Немецкие конструкторы старались оснастить новые эсминцы достаточно мощными турбинами и современной артиллерией. Ставилась задача придать эсминцам приличную скорость и одновременно сделать их способными противостоять вражеским кораблям в современном морском бою. В итоге эсминцы типа 1934/1934А и типа 1936 получились, вроде бы, весьма неплохими. По своим техническим характеристикам они не уступали, а то и превосходили корабли аналогичного класса производства других ведущих мировых держав. Однако, в погоне за высокой скоростью хода, на них применялись не слишком надежные энергетические установки, что вызывало высокую аварийность и необходимость в частых ремонтах и обслуживании машин. И на этот раз «Карл Гальстер» отстал от остальных из-за необходимости срочного ремонта, хоть и был самым новым, относясь уже к типу 1936, в то время, как все четыре остальных эсминца шестой флотилии относились к предыдущему проекту.

Эсминцы типа 1934/1934А имели полное водоизмещение чуть больше трех тысяч тонн, длину в сто двадцать метров при ширине чуть более одиннадцати. При этом осадка составляла примерно четыре метра. На форсаже эти эсминцы могли выжимать 38 узлов, но экономичный их ход рассчитывался при средней скорости всего в 19. При такой скорости дальность плавания достигала две с половиной тысячи миль. Эсминцы вооружались пятью 127-мм орудиями главного калибра, двумя четырехтрубными 533-мм торпедными аппаратами, а в качестве зениток несли по шесть 20-мм автоматических пушек и по две сдвоенные 37-мм полуавтоматические универсальные установки. На каждом из них имелись и бомбометы с глубинными бомбами. Экипаж каждого эсминца состоял из трехсот двадцати пяти моряков, из которых десять были офицерами.

На этих эсминцах применялись котлы с очень высоким давлением и температурой пара. На каждом из эсминцев устанавливались шесть подобных котлов, расположенных побортно в трех котельных отделениях. Таким котлам были свойственны некоторые серьезные недостатки. Например, для них требовалась специально подготовленная вода с повышенными требованиями к качеству, что привело к необходимости установки дополнительных устройств. Вместо обыкновенных опреснителей инженерам пришлось разрабатывать специальные доаэраторы. Но и эти устройства не помогли до конца решить проблему образования накипи внутри нагревательных трубок. К тому же, специальные суперподогреватели котлов часто выходили из строя по причине интенсивной коррозии. По этим причинам эксплуатация эсминцев подобного типа являлась для технического отдела флота постоянной головной болью.

Но, несмотря ни на что, исправные эсминцы шестой флотилии вполне могли обеспечить охранение и защиту более крупных кораблей эскадры, как от вражеских подводных лодок, так и от эсминцев противника. Во всяком случае, прибытие эсминцев однозначно расширяло возможности гросс-адмирала на Балтике. А уж «Шарнхорст», разумеется, значительно увеличивал мощь немецкой эскадры своим присутствием. Как надеялся Редер, все эти обстоятельства должны очень помочь в предстоящей битве двух флотов.

Ведь линейный крейсер поддержит огнем флагманский «Тирпиц». И пусть даже «Шарнхорст», поврежденный английскими бомбами, не столь мореходен и не может так быстро маневрировать, как раньше, но он все еще обладает отличной броней и дальнобойным артиллерийским вооружением. Его девять одиннадцатидюймовок бьют гораздо дальше и точнее, чем двенадцатидюймовки старых русских линкоров. И, конечно, эсминцы тоже сыграют свою роль, как в атаке, так и в обороне. Эрих Редер верил в это. Он надеялся, что с приходом этих кораблей на Балтику операция «Ход ферзем» наконец-то приближается к своей высшей точке, к победе кригсмарине в генеральном сражении.

Глава 10

Командирский катер управлялся легко. Дизеля весело постукивали. День выдался хорошим, солнечным и безоблачным. Немецкие самолеты, отогнанные утром зенитчиками, пока больше не возвращались. Над заливом и портом летали чайки, а на спокойной воде играли солнечные блики. Без всякого труда Лебедев обогнул на катере длинный волнолом и оказался в охраняемой акватории судоремонтного завода. На небольших башенках створовых маяков расположились зенитчики, вооруженные спаренными пулеметами «Максим». А на воде поперек фарватера покачивались красные буи боновых заграждений, к которым была прикреплена противолодочная сеть. Но, на катере с небольшой осадкой можно было обойти препятствие справа, у самого волнолома, правда, под прицелом пулеметчиков.

Впрочем, начальственный катер здесь ни у кого не вызывал вопросов. И это казалось Александру неправильным. Он подумал, а что если диверсанты этот катер захватят? И тогда им тоже никто не помешает проникнуть в гавань судоремонтного завода для того, чтобы устроить диверсию? Он решил потом обязательно напомнить о таком упущении местному начальству, да хоть майору Широкину.

С воды сразу бросился в глаза эсминец «Ленин», вытащенный из воды, уже поставленный в заводской док прямо напротив входа в бухту. Выглядел этот эсминец весьма странно. Еще в Либаве ему приварили кусок носа зеленого цвета. Оторванную взрывом немецкой авиационной торпеды переднюю оконечность корабля попытались быстро заменить куском передней части вместе с форштевнем, срезанной с какого-то старого списанного транспорта. Действовали аврально, потому даже перекрасить ничего не успели. Хотя и выглядело такое техническое решение, конечно, несуразно, но, благодаря смекалке судоремонтников, эсминец смог вовремя эвакуироваться из Либавы, дойдя до Моонзунда своим ходом. Вот только сварные швы, сделанные наспех, кое-где разошлись на переходе из-за чего корабль принял внутрь немало воды. Потому на заводе в Аренсбурге его сразу поставили в док для дальнейшего ремонта. Да и с повреждениями, полученными после попадания вражеской бомбы, рабочим завода тоже предстояло справляться в самое ближайшее время.

Судоремонтники работали в три смены. Но, даже опытные рабочие, эвакуированные с завода «Тосмаре» вместе с оборудованием, не успевали справляться с огромным объемом работ. Ведь заводское оборудование предстояло монтировать заново на новом месте, а, кроме «Ленина», на небольшом предприятии ремонтировались три подводные лодки, а еще прибавился и эсминец «Яков Свердлов», работы на котором уже начались этим утром.

Приближаясь на катере, окончательно протрезвевший Лебедев внимательно рассматривал с воды повреждения родного эсминца. Днем масштабы повреждений ничего не скрывало. Маскировочные сетки над кораблем установлены до сих пор не были. Небольших пробоин в бортах виднелись сотни, в основном, от попадания 20-мм снарядов и от разлета осколков при разрывах. Но и более серьезные повреждения от попаданий снарядов большего калибра тоже имели место. Значительный ущерб нанес и огонь, отчего искореженные металлические конструкции лишились краски и выглядели рыжими железными развалинами с черными разводами.

Передняя труба завалилась на правый борт, а в других трубах зияли дыры. Левое крыло мостика покорежило взрывом. Антенну радиолокатора, установленную перед самой войной, взрывной волной снесло за борт, а будка аппаратной выглядела полностью выгоревшей. Фок-мачта вся почернела. С нее свисали лопнувшие фалы и антенные тросики. Грот-мачту и вовсе покорежило и перекосило. Задняя надстройка, в которую попал снаряд достаточно крупного калибра, выглядела наполовину уничтоженной. А на шкафуте попадания и взрывы просто разворотили всю верхнюю часть корпуса. Спасательные шлюпки разбило в щепки. Лишь от одной из них остались какие-то фрагменты обгорелого остова. Оба кормовых универсальных орудия сильно повредило, а одно и вовсе полностью уничтожило прямыми попаданиями крупного снаряда.

Повреждения казались ужасными, а ремонт кораблю предстоял долгий. Но, каким-то чудом нижняя часть корпуса эсминца осталась неповрежденной. Полностью уцелело машинное отделение, турбины с котлами и всеми остальными механизмами, расположенными внизу. Да и течей нигде ниже ватерлинии не обнаружилось. А это означало, что корабль непременно отремонтируют. Впрочем, рабочие уже сновали по «Якову Свердлову» с инструментами, повсюду гулко разносился стук молотков, летели искры из-под резаков, а кое-где металл ослепительно вспыхивал под воздействием сварочных аппаратов.

Лебедев бережно подвел бывшую миллионерскую яхту к пирсу и осторожно причалил за кормой эсминца. В нужный момент, когда катер коснулся стенки, Прокопенко легко перепрыгнул с носа катера на сушу, прямо к парной металлической тумбе, ловко закрепив конец каната на кнехте. Александр заметил, что его вестовой, кроме всего прочего, имеет и весьма неплохие навыки матроса. И все же, он не хотел, чтобы этот краснофлотец поднимался на эсминец вместе с ним, приказав парню оставаться рядом с катером. Он не слишком доверял Тарасу.

Лебедев был уверен, что майор Широкин не так прост, каким желает казаться. Почти наверняка, он не только из любезности выделил собственного вестового в распоряжение штабного инспектора, но и дал Тарасу Прокопенко задание докладывать обо всем, то есть шпионить за Александром на всякий случай, тем более, зная, чей он сын. А факт ночной попойки в компании боцмана придавать огласке Саше совсем не хотелось. И, в первую очередь, чтобы не подставлять Игоря Мочилова. Сам-то он выкрутится, а вот у боцмана, конечно, могут быть из-за него неприятности. Проверками Игоря замучают, если заподозрят, что втихаря напивается. Конечно, Тарас парень неглупый. По запаху и виду своего приезжего командира он уже наверняка догадался о многом. Да и запах, исходящий до сих пор от Александра, красноречиво говорил о попойке накануне. Но, вот с кем именно он пил, пусть лучше вестовой не узнает.

С этими мыслями Лебедев поднялся на эсминец. Он сразу прошел к тому месту, где они сидели с Мочиловым на рундуках, а потом там же и заснули. Вот только Мочилова застать на прежнем месте не удалось. Да и портфель отсутствовал. Александр пошарил за каждым рундуком, но никаких следов портфеля видно не было. Потому он подумал, что забыл, наверное, портфель в гальюне. Он решил обследовать этот путь снова и побрел в сторону гальюна, внимательно осматриваясь и про себя удивляясь, как же ему удалось пройти здесь ранним утром спросонья и спьяну, не зацепившись, не поранившись и даже не порвав форменную одежду о вывернутые разрывами куски металла с острыми краями.

Когда он, обшарив каждый уголок по пути к гальюну и внутри него, и пошел обратно к носовому кубрику, чтобы осмотреться там еще раз, его внимание сразу привлекли громкие разговоры, доносящиеся со стороны юта. И оттуда явственно доносился голос боцмана. Оказалось, что возле развалин кормовой надстройки Мочилов ругался с рабочими, которые никак не хотели срезать кусок переборки, вывороченный взрывом вовнутрь и придавивший буфет в адмиральском салоне. Но боцману этот буфет был очень важен. Александр знал, что там внутри хранились корабельные реликвии: адмиральский фарфоровый сервиз, хрустальные бокалы, столовое серебро и, возможно, еще что-то, оставшееся на корабле со времени его спуска на воду в царское время.

Несмотря на пожар, бушевавший вокруг какое-то время после немецких попаданий, пока команда героическими усилиями не потушила огонь, не дав ему распространиться внутрь корабля, буфет, вроде бы, уцелел. Он только упал, придавленный рухнувшей переборкой. Добротно выделанная лакированная древесина выглядела лишь слегка тронутой пламенем с одного края. И боцман настаивал, чтобы буфет подняли немедленно. На что рабочие резонно замечали, что ремонт надстроек, согласно плану ремонтных работ, начнется лишь после того, как будут устранены пробоины в корпусе.

Сами рабочие, трое нерусских парней прибалтийского происхождения из Либавы, может и согласились бы, но их начальник, лысоватый толстенький инженер с чертежом в руках, наотрез отказывался терять время на столь незначительную ерунду. И Лебедев попытался вмешаться, используя служебное положение. Когда он представился инспектором от штаба флота, инженер несколько смягчился, а когда объяснил, что в буфете содержится секретная документация, которую необходимо немедленно извлечь, толстячку деваться стало некуда, и он все-таки отдал работягам соответствующие распоряжения.

Вскоре металл, мешающий поднять буфет, рабочие срезали газовым резаком. И Мочилов вместе с Лебедевым привели освобожденный предмет мебели в вертикальное положение. Хотя огонь и пощадил дерево, внутри все побилось. Роскошный адмиральский сервиз, который берегли столько лет, превратился в груду фарфоровых черепков. Хрустальные бокалы тоже разбились. Стряхнув черепки, Мочилов жадно выхватил из-под них большую деревянную коробку и, поблагодарив работяг, решительно направился в сторону носового кубрика. А Лебедев потопал за ним, стараясь не зацепиться за острые края вздыбленного взрывами металла, торчащие повсюду.

— Не понимаю, что тебе там так срочно понадобилось, ведь было ясно, что побилось все, что находилось в шкафу? — спросил Александр, когда они достигли того самого носового кубрика, в котором накануне поминали погибших друзей.

— Так нужно же было спасти наши корабельные реликвии. В этом ящичке лежит адмиральское столовое серебро. И мне совсем не хотелось, чтобы работяги рассовали его к себе по карманам. Это, во-первых. А, во-вторых, ящичек не простой. И в нем еще содержится наша главная корабельная реликвия, — поведал Игорь.

— Это какая же? — не понял Лебедев.

— Сейчас покажу, — сказал Мочилов, поставив ящик на ближайший рундук.

Боцман открыл плотную крышку и выложил начищенные серебряные вилки, ложки и ножи с царскими гербами. После чего извлек из-под них деревянное дно, оклеенное зеленым бархатом, вытащив наружу нечто матерчатое, сложенное в несколько раз.

— Вот наша главная реликвия! Это тот самый Андреевский флаг, который подняли над нашим эсминцем самым первым, когда он еще назывался «Новик»! И этот флаг приносит удачу нашему кораблю! Как видишь, он уцелел! — восторженно провозгласил боцман, растянув между разведенными руками большой флаг белого цвета с косым синим крестом.

Александр удивленно рассматривал реликвию, о существовании которой даже не знал. Ведь Малевский рассказывал ему, что главная реликвия на корабле, которую надлежит беречь — это адмиральский сервиз. А про Андреевский флаг Сергей Платонович не упоминал. Но, понятное дело, каперанг опасался говорить про флаг царских времен из идеологических соображений. Ну, не принято у краснофлотцев считать реликвией символ царского флота. Хотя самый первый флаг корабля флотская традиция обязывает беречь. И в этом, разумеется, есть противоречие политического свойства. Потому о старом флаге эсминца все молчали. Но, в то же время, берегли его. И даже сам Трибуц, когда был командиром этого же эсминца, тоже берег старый флаг.

— А ты знаешь, что этот флаг изображает? — спросил Лебедев.

Боцман кивнул:

— Знаю. Это же наш православный святой символ. Бабка моя верующая рассказывала про Андрея Первозванного, что он сначала был простым рыбаком. А потом стал апостолом, первым учеником Иисуса Спасителя. Андрей тот путешествовал много. Он и по нашей земле из Крыма в Рим через Ладогу проезжал и воздвиг каменные кресты возле Волхова и на Валааме, принеся в наши края христианскую веру. И так ему наши просторы и добрые русские люди понравилась, что влюбился Андрей в наши края и собрался поселиться у нас до конца жизни, но надо было ему сначала завершить все свои дела на юге, где он родился и жил до этого. Вот и поехал Андрей обратно на юг, в Святую Землю, оказавшись по пути в Греции. Но, так он в Россию и не вернулся, потому что в Греции его поймали нечестивцы и распяли на косом кресте. Потому в память об Андрее Первозванном, как о святом покровителе России, и сделали для нашего флота в царские времена такой флаг.

Лебедев тоже высказался о флаге:

— Есть другая история про его обретение. Когда царь Петр Первый еще не знал, какой флаг для военно-морского флота нарисовать, он разложил на столе перед собой лист бумаги и задумался. И вдруг оконное стекло преломило свет таким странным образом, что на бумагу лег блик по форме косого креста. Увидев это, Петр сразу вспомнил про апостола Андрея. И потому утвердил именно такой флаг для боевых кораблей.

Мочилов выслушал байку молча, больше прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь. Он начал складывать флаг обратно.

— Может, и так было. Никто уже не узнает, как именно этот флаг утвердили. Но точно знаю, что он удачу приносит. Ты лучше помоги его сложить, Саня. Надо спрятать флаг обратно в коробку, а то еще обвинят в сочувствии царизму, если войдет кто-нибудь и настучит на нас. Это же тайная реликвия, сам понимаешь, и мало кто про нее знает.

Вдвоем они аккуратно сложили флаг обратно и, убрав его, снова сложили сверху столовые приборы, плотно надвинув крышку на ящичек.

— Положу, пожалуй, пока в свой рундук. Так надежнее. Он у меня запирается, — сказал боцман, отперев навесной замок маленьким ключиком и открыв собственный объемный вещевой ящик. Внезапно там внутри обнаружился и портфель Лебедева.

Мочилов объяснил, что сразу же припрятал его, как только обнаружил, что Саша забыл документы на эсминце. Потому и не удивился, когда Лебедев вернулся на корабль. А Саша по этой причине не смог самостоятельно найти свой забытый портфель. Наконец-то возвратив его себе со всеми бумагами, Лебедев сразу воспрял духом и, попрощавшись с Мочиловым, поспешил в штаб базы, где уже давно должен был находиться.

* * *

В это же самое время в Ленинграде, на берегу Невы, в старинном здании адмиралтейства с высоким позолоченным шпилем над крышей, в одном из больших кабинетов происходило совещание высшего руководства Краснознаменного Балтийского флота, возглавлял которое корпусный комиссар Евгений Лебедев. Теперь, когда информация, переданная ему сыном, полностью подтвердилась, а расположение высшего руководства страны было завоевано не только правдивостью этой самой информации, но и проведением успешной десантной операции против Хельсинки, главный комиссар флота Евгений Лебедев чувствовал собственную значимость. Поощряемый самим Жуковым на негласное управление действиями флота и одобряемый даже Верховным, он в последнее время ощущал себя непререкаемым авторитетом в Главном штабе КБФ. Оба самых высокопоставленных флотских адмирала, Трибуц с Пантелеевым, трепетали перед ним и почти со всеми его предложениями соглашались без пререканий.

Впрочем, Лебедев-старший и раньше чувствовал себя с адмиралами на равных. Его немаленькое звание, соответствующее армейскому генерал-лейтенанту или флотскому вице-адмиралу, вполне позволяло даже иногда покрикивать на не слишком решительных флотоводцев. Впрочем, они друг с другом уживались довольно мирно. Главным образом потому, что ни комфлота Трибуц, ни начштаба Пантелеев не имели ни малейшего желания ссориться с политическим руководством страны, которое в штабе флота и представлял суровый комиссар. Прямо сейчас перед ними стояла очень серьезная задача. Наличие главных военно-морских сил Германии на Балтике и захват немцами Аландских островов ставил перед руководством Краснознаменного Балтийского флота целый комплекс проблем и угроз. Идущая война бросала советским флотоводцам новый вызов, на который следовало отвечать быстро и эффективно.

Глава 11

Отведя катер обратно на стоянку, Лебедев, сжимая в руке свой ценный портфель, поспешил к штабу. С документами его, конечно, везде пропустили. Вот только на всех пропускных пунктах красноармейцы и краснофлотцы косились на его мятую форму, да принюхивались к характерному запаху, все еще исходящему от капитана-лейтенанта. Впрочем, никто никакого замечания ему не сделал. И до штаба Саша добрался благополучно. Уже внутри большого здания штаба, прежде, чем идти здороваться с майором, Александр завернул в столовую комсостава. Он с утра лишь выпил стакан крепкого чая, которым его угостил на эсминце Мочилов. И Саше ужасно хотелось есть.

В зале столовки никого не было. И толстая буфетчица в замызганном фартуке попеняла ему, что время завтрака давно прошло, а обед еще нескоро. Но, он не стал пререкаться с упитанной теткой, а просто вежливо попросил у нее что-нибудь съестное. Буфетчица сжалилась и выдала ему то, что осталось от завтрака: холодные оладьи на небольшой тарелочке и граненный стакан с компотом из сухофруктов. Негусто, конечно, но Александр обрадовался и этому кушанью. Он очень надеялся, что еда немного уменьшит похмельный запах.

Как верный оруженосец, Тарас Прокопенко увязался вместе с Лебедевым и пришел с ним даже в командирскую столовую. Получив еду и усевшись за столик, Лебедев тут же решил использовать праздношатающегося парня для полезного дела. Саша дал задание вестовому привести в порядок свой измятый китель, быстренько почистить его и погладить. После чего краснофлотец побежал исполнять приказ командира с его кителем в руках. А Саша, оставшись в тельняшке, с аппетитом наворачивал оладьи, запивая их компотом. Заодно он доставал из портфеля и просматривал схемы оборонительных сооружений Моонзунда, освежая в памяти все те нюансы, которые собирался указать в отчете для штаба в качестве замечаний и предложений.

* * *

Когда высшие чины флота собрались в штабном кабинете адмиралтейства, совещание флотского руководства открыл начальник штаба Юрий Александрович Пантелеев. Будучи человеком неглупым и усидчивым, он неплохо владел оперативной обстановкой. Начальник разведывательного отдела флота Игорь Добрынин регулярно докладывал ему об изменениях ситуации на Балтийском театре военных действий. Получал Пантелеев регулярные доклады и от всех других флотских отделов и служб. Информация стекалась в штаб флота отовсюду, с береговых постов и наблюдательных пунктов, со всех кораблей и с флотских самолетов. И нужно было постоянно трудиться умственно, чтобы не только анализировать обширную поступающую информацию, но и предлагать необходимые меры противодействия вражеским замыслам. Чем начштаба и пытался заниматься. Юрий Александрович поднялся со своего места за длинным совещательным старинным столом, откашлялся, раскрыл свою толстую папку с приготовленными материалами и начал доклад:

— Товарищи, я должен вас огорчить. Немцы обосновались на Аландском архипелаге всерьез и надолго. Они уже создали свои комендатуры на островах, как и пункты базирования военного флота. А Швеция, вопреки ожиданиям, не возмутилась. Наоборот, увидев силу военно-морского флота Германии, продемонстрированную при захвате Аландских островов, шведское правительство предоставило для передвижения немецкого флота территориальные воды вдоль всего собственного побережья, где немецкие корабли будут находиться под защитой пограничных кораблей под нейтральным флагом Швеции. И, таким образом, немцы получили еще больше возможностей для перевозок шведской руды, леса и продуктов. Мы же, со своей стороны, мало что можем предпринять для разрыва этой морской коммуникации.

— Это еще почему не можем? — перебил докладчика корпусный комиссар Евгений Андреевич Лебедев.

— А потому не можем, что Швеция, несмотря на действия, враждебные СССР, все еще остается нейтральным государством. И, если мы не собираемся нарушать нейтралитет Швеции, объявив ей войну, то и никаких действий против кораблей, находящихся в ее водах, а тем более против шведских кораблей, предпринимать не имеем права, — разъяснил Пантелеев.

— Значит, мы должны спокойно смотреть, как немецкие транспорты возят все, что необходимо нашим врагам в Германии? Вы что же предлагаете исключить возможность наших атак против их конвоев? Вы вообще в своем уме? — жестко высказался комиссар.

— Я-то в своем уме. Правительство Советского Союза Швеции войну не объявляло. И вам это так же хорошо известно, как и мне, Евгений Андреевич, — произнес докладчик.

Вот только комиссар не унимался:

— Но, войну с Германией мы ведем. Не так ли, Юрий Александрович? А потому все транспорты, везущие любой груз для наших противников, являются законными целями советского флота и авиации. Мы можем ничего не объявлять, но топить их транспорты мы будем, хоть в водах Швеции, хоть где-то еще. Везде, куда сможем дотянуться. И даже охрана из кораблей под флагом этой самой нейтральной Швеции не поможет тем конвоям. Если они и вправду нейтралы, так пусть сидят в своих портах, а не охраняют суда наших врагов. А если охраняют немецкие транспорты, так пусть готовятся утонуть сами. И я надеюсь, что командующий Краснознаменным Балтийским флотом подпишет соответствующие приказы нашим подводникам и флотским летчикам. Или я не прав, Владимир Филиппович?

Вице-адмирал Трибуц проговорил со своего почетного места во главе стола:

— Я подумаю над этим, Евгений Андреевич. Надо будет разработать операцию. Но, я считаю, что сейчас самая срочная наша забота состоит ни в этом, а в том, как нейтрализовать на Балтике главные силы флота противника.

Начальник штаба сразу подхватил сказанное командующим, чтобы перейти к следующей теме:

— Да, должен поставить всех вас в известность, что немцы выдвинули против нас эскадру своих главных сил в составе линкора «Тирпиц», трех легких крейсеров «Нюрнберг», «Кельн» и «Эмден», некоторого, пока точно неустановленного количества эсминцев и миноносцев, но не более десяти единиц. Также у немцев имелись два броненосца. Но, один из них, «Силезия», потоплен нашим эсминцем «Яков Свердлов». «Шлезвиг-Гольштейн», тем не менее, благополучно добрался до Аландов. Впрочем, наш героический эсминец тоже добрался до Моонзунда.

Собравшиеся на совещание начальники флотских служб зашумели, возбужденно перешептываясь между собой. Не все из них еще знали подробности произошедшего накануне морского боя. Между тем, начштаба продолжал:

— Кроме того, нам поступили сведения, что к немецкой эскадре присоединился линейный крейсер «Шарнхорст». К тому же, немецкие главные силы поддерживают, как минимум, пять подводных лодок, тральный флот, бомбардировочная авиация и эскадрилья торпедоносцев, переброшенная на Балтику с Кипра. При этом, точные намерения немецкого военно-морского командования нам пока неизвестны. Немцы могут готовить удар либо на Ханко, либо на Моонзунд. В связи с чем штаб выработал план защиты указанных секторов обороны путем развития существующих минных заграждений, которые предполагается охранять нашими линейными кораблями, крейсерами, береговыми орудиями и авиацией флота. А также следует усилить противодесантные меры и постоянно патрулировать акваторию в устье Финского залива легкими силами.

— Просто патрулировать мало. Чтобы победить, нам необходимы активные действия. Я предлагаю возложить не только на наши подводные лодки, но и на эсминцы проведение беспокоящих атак против немецкой эскадры, — высказался Евгений Лебедев.

— Но, это слишком рискованно и чревато потерями, — попытался возразить Трибуц.

Но, суровый комиссар настаивал на своем:

— Ничего, Владимир Филиппович. Наш «Яков Свердлов» сумел потопить «Силезию» и вернуться на базу. Значит, смогут и другие. Особый ударный отряд подводных лодок «Красные акулы» у нас уже создан и прекрасно себя показал. Потому я предлагаю создать особый ударный отряд эсминцев и назвать его, например, «Красные волки». Кто за это предложение, товарищи? Прошу проголосовать.

* * *

Встречая линейный крейсер в точке рандеву к юго-западу от Аландских островов, Эрих Редер смотрел в морскую даль. Ради этой встречи он специально поднялся на рассвете. Такой момент позволить себе пропустить гросс-адмирал никак не мог. Не каждый день такое бывает, чтобы встретились в море два самых сильных корабля Третьего Рейха. Они обнаружили друг друга несколько часов назад, еще ночью, но так получилось, что сближались именно на рассвете при первых лучах солнца. Светило вставало за кормой флагманского «Тирпица», который выдвигался к месту встречи с востока.

А с запада, навстречу линкору, неспешно двигался по воде «Шарнхорст», впереди которого и по обеим сторонам разрезали серую волну Балтики, выбивая из нее соленые брызги, эсминцы эскорта. «Тирпиц» же сопровождали все три легких крейсера. Тишину морского простора нарушал гул мощных машин, доносившийся до мостика даже сквозь многочисленные стальные перекрытия палуб линкора и чувствовавшийся под ногами едва заметной вибрацией. Огромные корабли сближались величественно, словно два стальных левиафана, поделивших между собой весь этот мир моря и неба.

Редер считал, что его собственный план операции «Ход ферзем» сильно отличался от того, что обыкновенно предлагал главный штаб кригсмарине. Обычно, в штабных планах все просчитывалось очень четко с педантичностью, свойственной арийцам. Редер же впервые больше полагался как раз на импровизацию. Потому и свободы маневра оставлял себе гораздо больше. Он для себя понял, что решительность и инициативность иногда значат гораздо больше, чем устоявшиеся правила и старые догмы, которым обязательно учат неопытных курсантов.

Но, путь курсанта до гросс-адмирала слишком долгий, а Редер его уже преодолел. Потому он и не боялся идти на риск. Тем более, что немецкая техника казалась ему значительно более качественной, чем техника противника, а выучка немецких моряков до недавнего времени не вызывала никаких сомнений. Вот только гибель «Силезии» заставила задуматься о многом. Но, пересматривать систему военно-морского образования даже из-за такого досадного случая уже не получалось. Не имелось на это ни времени, ни возможностей. Шла война, которая требовала немедленных действий. И гросс-адмирал действовал. Он считал, что торжественная встреча двух главных немецких кораблей поднимет боевой дух моряков эскадры, удрученных недавней бесславной гибелью броненосца.

Исходя из этой духоподъемной задачи, Редер приказал командиру линкора Фридриху-Карлу Топпу выстроить свободных от вахты членов экипажа для торжественной встречи по правому борту. Сигнальщиков обязали развесить разноцветные праздничные флаги. А корабельному оркестру приказали играть бодрый марш. Рядом с гросс-адмиралом выстроились на мостике офицеры в парадной форме. Кроме командира линкора, присутствовали первый помощник фрегаттен-капитан Пауль Дювель, командир корабельной артиллерии корветтен-капитан Роберт Вебер, главный корабельный инженер линкора фрегаттен-капитан Оскар Штельмахер, старший инженер-электрик корветтен-капитан Пауль Штайнбитлер, штурман корветтен-капитан Вернер Кнеппе и еще несколько командиров разных служб корабля.

Наблюдая все это торжественное построение на рассвете нового дня, Карл Топп очень старался, выполняя привычную роль мальчика на побегушках при гросс-адмирале. Видимо, подчеркивая его статус подчиненного, Эрих Редер всегда называл его не полным именем, напрочь отбрасывая из него Фридриха. Отчего командир «Тирпица» уже привык быть просто Карлом вместо Фридриха-Карла. Но этот факт нисколько не смущал его. Топп гордился тем обстоятельством, что ему, корабельному инженеру, повезло командовать такой громадиной, целой морской крепостью, настоящим чудом немецкой инженерной мысли, с уникальными техническими решениями, сложнейшими машинами и мощнейшими двигателями.

Расположение всех отсеков линкора при проектировании тщательно продумывали, особо тщательно просчитывая запас прочности. И Карл Топп верил, что корабль получился почти что непотопляемым. И у него, как у опытного морского инженера, принимающего непосредственное участие в работе над проектом, имелись все основания верить в это. Ведь, казалось бы, при проектировании и строительстве учитывалась каждая мелочь, внутри огромного корабельного корпуса установили множество продольных и поперечных водонепроницаемых переборок, а толстой броней тщательно защитили все самые важные механизмы. К тому же, броневой пояс уходил на пару метров ниже ватерлинии.

В команде Карл Топп тоже старался поддерживать уверенность, что линкор абсолютно непотопляем. Вот только после гибели в конце мая однотипного «Бисмарка», поддерживать непоколебимую веру в непотопляемость «Тирпица» среди экипажа сделалось неблагодарным занятием. Ведь при потоплении «Бисмарка» англичанами выжили лишь немногие моряки. В экипаже оставшегося линкора, конечно же, все начали задумываться о том, почему в итоге произошло именно так, и отчего же пошел ко дну огромный новый линкор. Оптимизма у команды по поводу непотопляемости поубавилось, что, впрочем, не мешало любому моряку с «Тирпица» по-прежнему гордиться своим кораблем.

Карл Топп прекрасно знал, что «Тирпиц» на самом деле огромен, и его водоизмещение равнялось не каким-то там тридцати пяти тысячам тонн, как было официально заявлено, а гораздо больше. При полной загрузке водоизмещение линкора доходило до пятидесяти шести тысяч. И это по праву был один из крупнейших линкоров мира длиной двести пятьдесят один метр, шириной тридцать шесть и с осадкой в одиннадцать. То был просто грандиозный бронированный монстр, при виде которого враги Германии обязаны сразу впадать в благоговейный трепет перед немецкой мощью.

Но и «Шарнхорст», идущий навстречу «Тирпицу», выглядел ненамного хуже флагмана эскадры. Конечно, не слишком удачная формы корпуса и носа, сделанные ради того, чтобы достичь максимальной скорости при ограниченном водоизмещении, не лучшим образом сказывалась на мореходности линейного крейсера. Но то была вынужденная мера, когда в ограниченный тоннаж конструкторы пытались впихнуть максимальную начинку и при этом выжать из корабля максимальную скорость. Водоизмещение в ходе строительства тоже повысили больше проектного. И теперь оно доходило до тридцати девяти тысяч тонн.

Все эти ухищрения привели к тому, что корабль получился перегруженным и не столь мореходным, как «Тирпиц». «Шарнхорст» постоянно испытывал проблемы с заливанием волнами носовой оконечности и с перегрузкой машин. От сырости часто выходило из строя электрооборудование, а от слишком больших нагрузок на котлотурбинные группы турбоагрегатов постоянно подводили нагревательные трубки. К тому же, бронирование в некоторых местах корабля оказалось явно недостаточным, что не однажды показывали практические проверки на прочность корпуса, уже не единожды осуществленные английскими бомбардировщиками. Впрочем, внешне это в момент торжественной встречи кораблей особенно никому не бросалось в глаза.

Зрительно линейный крейсер не сильно уступал линкору. В длину он был короче лишь на шестнадцать метров, а в ширину уже на шесть, при осадке меньшей на метр. Каждая из трех его башен оснащалась тремя орудиями меньшего калибра, чем у «Тирпица», но все равно и эти девять длинных пушек смотрелись достаточно грозно. На линейном крейсере тоже выстроили команду вдоль борта и вывесили разноцветные праздничные флажки. Сближаясь, оба огромных корабля приветствовали друг друга длинными гудками. На «Тирпице» оркестр заиграл мелодию гимна Третьего Рейха, и обе команды запели: «Германия превыше всего, превыше всего в мире!»

Глава 12

Просматривая бумаги, Лебедев вспоминал недавнее путешествие по акватории архипелага и по его островам. Вчитываясь в ту или иную запись, Александр сразу вспоминал то место, которого этот документ касался, и перед глазами снова вставали просторные плесы, прибрежные дюны и скалы, в которых таились закамуфлированные маскировочными сетками долговременные огневые точки и скрытные переходы между ними и окопами, прикрывающими позиции береговых батарей от возможного десанта противника. Почему-то вспоминалось и то, что когда проходили на катере от острова к острову, майор Широкин показывал места, где воды таили на дне остовы кораблей, погибших возле Моонзунда в прошлую войну.

Только Саша вспомнил про майора Широкина, как Тимофей Григорьевич неожиданно появился, явившись в столовую собственной персоной. Похоже, Тарас уже доложил ему о прибытии Лебедева в штаб.

— А я уж беспокоился за ваше здоровье, — сразу сказал военный инженер, едва они поздоровались. И в его глазах чувствовалось участие. Он тут же поинтересовался:

— Как ваша рана? Не болит?

— Уже все в порядке. Заживает. Мне сделали перевязку в госпитале, — честно поведал Саша.

После того, как он съел полную тарелку оладий с яблочной начинкой и выпил стакан компота из сухофруктов, запах алкогольного перегара несколько ослаб. Хотя ему самому и казалось, что еще, все же, пахнет от него довольно сильно. Впрочем, майор сделал вид, что ничего такого не заметил, не став демонстративно принюхиваться, как делали, например, некоторые чересчур ответственные краснофлотцы, проверяя документы на пропускных пунктах. Широкин же присел напротив, впившись глазами в широкую марлевую повязку с ватными тампонами, которая весьма откровенно выпирала на груди Александра под тельняшкой, и просто сказал:

— Я поначалу и не знал, что вы участвовали в десанте и получили ранение. Вы же ничего про это не говорили. Но, мне позвонил из Таллина начальник разведки и все объяснил. И я сразу послал вестового на поиски.

Лебедев смутился. Ему стало понятно, что всю эту странную заботу, исходящую от майора, организовал его родной дядя. Потому даже тон военного инженера при общении изменился, сделавшись каким-то отечески заботливым и, в то же время, подчеркнуто официальным, что проявлялось в постоянном обращении на «вы», хотя до этого майор, как старший по возрасту и по званию, обращался к Лебедеву больше на «ты». Интересно, что же Широкину наговорил дядя Игорь?

* * *

Глядя на Александра Лебедева, Тимофей Григорьевич потихоньку грыз себя изнутри за собственную нерасторопность, проявленную поначалу. Звонок начальника разведки, который настоятельно просил майора посодействовать молодому штабному инспектору всем, чем можно, и опекать его, как малого ребенка, чтобы чего-нибудь не натворил, потому что он, оказывается, ранен в бою и борется с собой, чтобы снова не начать пить, оказался неожиданным. Майор корил себя за то, что, наверное, слишком беспечно отнесся к приезду этого капитана-лейтенанта, не предложив ему сразу поужинать у себя дома и не разместив, как дорогого гостя, а выделил парню место для сна в какой-то затхлой кладовке.

И вот не доглядел. А надо было находиться рядом с ним постоянно и опекать от необдуманных поступков. Ведь его отца комиссара он давно знал, как вполне порядочного человека, понимающего все проблемы обороны Моонзунда, потому что тот сам служил когда-то на этом архипелаге. И теперь майор даже не стал спрашивать парня, где и с кем тот напился, хотя факт его попойки, разумеется, не ускользнул от опытного майора.

Еще вчера, когда Александр решил заночевать на эсминце, уже было понятно, к чему идет дело. Но, майор ругал себя теперь, что не смог проконтролировать ту ситуацию. А, когда капитан-лейтенант не явился на утреннее совещание комсостава, сославшись на ранение, то и вовсе все прояснилось. Но, свое предположение о настоящей причине отсутствия каплея, Широкин оставил при себе, никому не доложив о собственных подозрениях нарушения Лебедевым дисциплины и отправив Тараса на поиски загулявшего штабного инспектора. К счастью, все обошлось. И теперь майор решил глаз с парня не спускать.

* * *

— Да, спасибо за то, что прислали на помощь вестового, он толковый парень, — сказал Лебедев. И тут же спросил:

— А где тут у вас можно поработать с бумагами? Хочу уже начинать писать отчет.

На что майор сразу предложил:

— Мой кабинет в вашем полном распоряжении, Александр. Если понадобится что-нибудь напечатать, то можете дать задание моей секретарше.

Они немного подождали, когда Тарас принесет Лебедеву вычищенный и отглаженный китель, и пошли в сторону майорского кабинета, который помещался в отдельном деревянном домике, расположенным за стеной епископского замка и примыкающим к одной из старинных казарм. На домике даже висела табличка с надписью «Техотдел». А внутри их встретила дородная блондинистая молодуха, которую Широкин представил своей секретаршей Валентиной Ивановной.

Одноэтажный домик состоял с правой стороны из приемной и кабинета, а с левой находилась жилая часть, где и квартировал майор. Там у него располагалась не только спальня. Имелась еще и кухня с плитой и печкой, а также маленькая комнатка для вестовых. Рядом под навесом стояла персональная черная «Эмка», в которой дремал водитель-красноармеец. А по обеим сторонам перед крыльцом под окнами красовались две ухоженные клумбы с цветочками.

Глядя на все это хозяйство, Лебедев про себя отметил, что Широкин тут вполне неплохо устроился. Судя по тому, как майор и его секретарша обменивались томными взглядами, спят они вместе. Да еще и на яхте майор бесплатно катается, когда захочет. Он и на лечебные грязи, как сам проговорился во время поездки с Александром по островам, постоянно ходит. А целебные грязи Аренсбурга были знаменитыми еще в царское время. Уже с 1840-х годов в окрестностях главного островного городка действовали грязелечебницы. Так что жизнь у военного инженера шла на острове Эзель, он же Саарема, как на курорте.

Впрочем, Лебедев не собирался завидовать Тимофею Григорьевичу. Военный инженер уже почти отслужил все свои календари, и, наверняка, собирался вскоре оставить службу по выслуге и возрасту, но, вместо этого, ему придется сражаться, как и многим другим. Ведь беспощадная война стремительно накатывалась на страну. Немецкая военная машина неумолимо надвигалась на пока еще мирный городок. Настоящие бои уже происходили в небе над Аренсбургом.

По мере приближения фронта к восточному побережью Курляндии, налеты бомбардировщиков люфтваффе на Эзель становились регулярными. В последние дни вражеские самолеты с черными крестами на крыльях прилетали по несколько раз за светлое время суток, пытаясь атаковать порт и береговые батареи. Успехов, правда, у них пока особо не имелось, поскольку их регулярно отгоняли не только зенитчики плотным заградительным огнем, но и краснозвездные истребители, поднимавшиеся в небо по целеуказанию новейших советских радиолокаторов, недавно установленных на Моонзунде. А с наступлением ночи с аэродрома Кагул в небо поднимались бомбардировщики советской дальней авиации. Эскадрильи ДБ-3, нагруженные тяжелыми бомбами, гудя моторами над домами Аренсбурга, летели бомбить Берлин, вот только возвращались не все.

Кроме небесных баталий, уже сейчас вдали, на противоположном берегу Ирбенского пролива, отчетливо слышалась канонада. Там, в Курляндии, части Красной Армии держались из последних сил против наступающих немцев. Еще немного, и эвакуация красноармейцев вместе с краснофлотцами и беженцами с мыса Колка закончится, последний советский укрепрайон там будет взят, а жестокие солдаты вермахта перестреляют или заберут в плен всех тех, кто не успеет эвакуироваться. После чего немцы заполонят все побережье и встанут напротив главного острова архипелага. А потом, подтянув свои дальнобойные орудия, начнут обстрелы через пролив. И еще немцы, наверняка, возьмут Ригу через неделю или две. Что же будет тогда? Правда, Александр хорошо помнил из своей прошлой жизни, что немцы Ригу к этому времени в прошлый раз уже взяли. Теперь же столица Латвии все еще держалась против оккупантов и вполне активно сопротивлялась.

Провели в прошлый раз немцы и захват Моонзунда, организовав успешную десантную операцию. Оккупанты начали готовиться прибрать к рукам Моонзунд сразу после захвата Таллина. Сначала они собирались провести против архипелага операцию с названием «Беовульф», предусматривающую форсирование Ирбенского пролива с побережья Курляндии и высадку десанта на Эзель, но, по мере быстрого продвижения группы армий «Север», немцы от первоначального плана отказались, переделав его и обозначив «Беовульф-два».

Новый план германских штабистов тогда предусматривал высадку десантников не с запада, со стороны Курляндии через широкий пролив, а с востока, с Балтийского полуострова, занятого уже немецкими войсками, через пролив гораздо более узкий, нежели Ирбенский. В рамках этой операции противник предполагал ударить на остров Моон, подавив советскую батарею стотридцатимиллиметровых орудий. Бои в сентябре были тяжелыми, советская Береговая оборона Балтийского района (БОБР) на Моонзунде сопротивлялась отчаянно, но, все же, архипелаг немцы в тот раз взяли. В начале октября они захватили Эзель, а к двадцатым числам подавили сопротивление последних защитников на Даго.

Работая в архиве в конце своей прошлой карьеры, Лебедев прочитал много документов и по этой теме. И вот сейчас, разложив бумаги, извлеченные из портфеля для написания отчета, на письменном столе в тишине уютного кабинета, любезно предоставленного ему майором Широкиным, Александр вспомнил кое-какие интересные факты. Его всегда интересовали подробности обороны Моонзунда. И не только потому, что его отец сражался здесь в Первую Мировую, но и по причине того, что архипелаг являлся одной из стратегически важных позиций на Балтике. И ту немецкую десантную операцию осени сорок первого года на архипелаг, в ходе которой немцы провели несколько отвлекающих атак, использовали десятки барж и двадцать десантных паромов «Зибель», собрали все маломерные суда, которые смогли найти на побережье, применили штурмовые катера, вооруженные пулеметами, и даже проводили высадки десантников на острова, задействовав большие планеры, Лебедев в свое время изучал с особым пристрастием.

Александр помнил, что немцы проводили десантную операцию «Беовульф-2», в основном, силами шестьдесят первой пехотной дивизии, насчитывающей до десяти тысяч солдат и офицеров. Но, для усиления, привлекались и части из 217-й дивизии вермахта. А прикрытие десантных сил с моря осуществляли не только немецкие крейсера «Кельн», «Эмден» и «Лейпциг», но и финские корабли. В то же время, советские силы, обороняющиеся в тот момент на архипелаге, совсем не выглядели недостаточными.

Помимо береговой артиллерии, в обороне островов участвовали почти двадцать четыре тысячи личного состава. Костяк обороны составляла вполне полнокровная 3-я стрелковая бригада. В ней имелись два стрелковых полка и один артиллерийский. Кроме этой бригады, на островах находились и другие формирования береговой обороны, а также базировались военные самолеты. На выручку к защитникам архипелага пытались отправлять подкрепления с базы Краснознаменного Балтийского флота на полуострове Ханко, а также боевые корабли. Тем не менее, несмотря на все героические усилия, сдерживать натиск гитлеровцев на архипелаг советским частям удалось тогда меньше полутора месяцев. К концу октября весь архипелаг немцы захватили.

Начали оккупанты 9-го сентября с высадки десантников с катеров на небольшой остров Вормси. Потом, 12-го сентября немцы пошли на штурм острова Даго. Но, главная часть десантной операции стартовала лишь на рассвете 14-го сентября. Основное наступление началось с высадки первой волны немецких десантников с плавсредств на остров Моон, он же Муху, который соединяла дамба с Эзелем.

Одновременно с атакой на Моон, немцы высадили планерный десант на полуострове Кюбассааре севернее советской батареи. Половина роты специального назначения из полка «Бранденбург-800» под командованием гауптмана Бенеша приземлилась на пяти планерах «DFS-230», вылетевших из Пярну. Вторая половина роты немецких спецназовцев подошла к полуострову на катерах. Но, защитники батареи оттеснили вражеских десантников к берегу и рассеяли огнем, отбив эту атаку. Вот только за первой атакой последовали множество других. Высадка спецназовцев на Кюбасааре стала лишь отвлекающим маневром. При мощной поддержке своей авиации, Моон немцы захватили за два дня, к 16-му числу. А уже 17-го сентября они захватили плацдарм на другой стороне дамбы.

20-го сентября на Эзеле немцы высадили даже десант на тяжелых планерах «Гигант», но он оказался уничтожен защитниками. Советские войска оказывали ожесточенное сопротивление. Но, немецкий десант, поддерживаемый авиацией, господствующей в небе, а также орудиями крейсеров, постепенно продвигался. И защитники вынужденно отступили на полуостров Сворбе, где продержались больше десяти дней под огнем крейсеров. В итоге сопротивление защитников на архипелаге немцам удалось полностью подавить к двадцатым числам октября.

Кригсмарине привлекло к штурму Моонзунда довольно серьезные силы, проводя отвлекающие маневры и обстрелы советских береговых батарей. В районе Аренсбурга немецкий флот проводил операцию «Зюдвинд». На западном побережье Эзеля проводилась отвлекающая операция «Вествинд», а против острова Даго действовал «Нордвинд». Кроме легких крейсеров, германским флотом задействовались тральщики, миноносцы, торпедные катера, плавбатареи и даже вооруженные буксиры. А все попытки Краснознаменного Балтийского флота помешать высадке вражеского десанта и помочь своим войскам, обороняющимся на Моонзунде, успехами не увенчались. Оборона архипелага в тот раз закончилась драматически, советские потери составили почти пять тысяч убитых и девятнадцать тысяч пленных.

Теперь же многое менялось. Группа армий «Север» продвигалась совсем не так стремительно. Под Ригой, пока что, немцы застряли, хоть и пытались всеми силами развивать наступление. Тем не менее, темпы уже были не те, что в прошлый раз. Кроме разоблачения немецких планов самим Лебедевым, командование РККА, получив сведения, что Япония пока нападать на СССР не собирается, предприняло решительные меры по переброске войск с Дальнего Востока в Прибалтику. Их развертывание на рубеже Даугавы теперь очень мешало противнику продвигаться дальше столь же быстро, как это предусматривалось планом «Барбаросса».

А потеря темпа немецкого наступления давала возможности советскому командованию гораздо более тщательно проводить мобилизацию, укрепляя фронт все новыми резервами, подходящими из глубины огромной страны. Появился еще и фактор военной удачи, которая пока больше способствовала действиям советских войск, которые смогли не только сильно замедлить наступление вермахта по всему фронту, но и вывели из войны Финляндию стремительным захватом финской столицы. Потому теперь Александр не мог прогнозировать развитие военных событий. Будущее уже складывалось по-другому. И как немцы поведут на этот раз атаку против Моонзунда, тоже было еще совершенно непонятно. С одной стороны, архипелаг подготовился к обороне получше, в то время, как на материке вермахт явно застревал, но, с другой стороны, на Балтике появилась мощная немецкая эскадра, да и Аланды немцы неожиданно взяли. И кто мог сказать, что враги предпримут на этот раз?

Глава 13

В своей просторной адмиральской каюте Эрих Редер, держа в правой руке блестящий стальной циркуль, а левой сжимая простую деревянную линейку, склонился над картой, лежащей на широком письменном столе, сделанном из красного дерева и прикрученном к полу, как и вся остальная корабельная мебель, чтобы во время сильного шторма она не скакала по помещению. Впрочем, на «Тирпице» имелась довольно эффективная система стабилизации качки, необходимая для точного наведения орудий в плохую погоду. Удовлетворившись взятием Аландского архипелага и воодушевившись прибытием «Шарнхорста», гросс-адмирал почувствовал себя на Балтике вполне уверенно и составлял новые планы. Редер поймал себя на том, что ему доставляет удовольствие лично, без всякого согласования со штабом флота, который вечно долго критикует любые решения, прежде, чем на них согласиться, разрабатывать постановку задач для эскадры своих главных сил. Потому гросс-адмирал считал, что и в нынешнем положении, когда фюрер потребовал от него непосредственного управления кораблями в море, имеются неплохие возможности для того, чтобы употребить на благо Германии весь свой немалый опыт, накопленный за долгое время службы на флоте.

Ведь получилось так, что он всю жизнь провел в любви к морю и кораблям. Но, в детстве Эрих мечтал совсем о другом. Когда в тринадцать лет он впервые увидел в порту Любека военный корабль, учебный корвет «Москит», и даже смог взойти на борт, чтобы внимательно осмотреть вблизи его палубы и надстройки, мальчик и не думал становиться моряком, а мечтал стать военным врачом, умелым хирургом, спасающим раненых. Решение посвятить себя флоту он принял значительно позже, уже в последний год учебы в гимназии, когда прочитал книгу адмирала фон Вернера про путешествие вокруг света Генриха Прусского на парусном фрегате. И в далеком 1894-м он подал заявление о зачислении в военно-морское училище. С тех пор почти полвека вся жизнь Редера проходила на флоте и вокруг него.

И теперь ему почему-то снова вспомнился собственный жизненный путь моряка, начиная с учебы в портовом городе Киле, где на курсантов грубо орали сержанты, обучая неумелый молодняк строевой подготовке, где изучали оснастку парусников и занимались греблей на шлюпках. Вспомнился и первый маленький парад, в котором Эрих участвовал, устроенный по случаю приезда кайзера. Вспомнилась присяга и учебный корвет «Стош», пароход с парусным вооружением, на котором Эрих проходил курсантскую практику. Там его вместе с другими учили ставить и убирать паруса, обучали основам навигации и артиллерийского дела на примере старых 150-мм корабельных орудий. Во время практики он совершил походы не только по Балтике, но и в Вест-Индию, а вернувшись, успешно сдал экзамены, получив звание гардемарина, после чего его начали обучать командованию подчиненными.

Редер прошел еще одну практику на винтовом корвете «Гнейзенау», на котором участвовал в учениях, организованных адмиралом Альфредом фон Тирпицем. Тем самым, в честь которого был назван впоследствии могучий линкор. После было обучение минно-торпедному делу на миноносцах. А в конце 1896-го года тех курсантов, которые успешно преодолели все трудности учебных походов и сдали очередные экзамены, направили доучиваться обратно в Киль, где их загрузили теоретическими занятиями по морской тактике, по баллистике артиллерийских снарядов, по навигации и судовождению. Но и про физическую подготовку преподаватели не забывали, заставляя молодых людей постоянно заниматься атлетикой и хождением по бухте на веслах и под парусами.

Когда на следующий год Редер успешно сдал выпускные экзамены, ему присвоили звание младшего лейтенанта, назначив нести службу на броненосный корвет «Саксен» в должности командира сигнальщиков. Тогда Эрих впервые смог много времени проводить на ходовом мостике, где внимательно наблюдал за маневрированием, впитывая опыт старших офицеров. Вскоре Эриха произвели в лейтенанты и перевели главным сигнальщиком на броненосец «Дойчланд», на котором он совершил длительное плавание в Китай, во время которого побывал в русском Порт-Артуре, во Владивостоке и даже в Японии.

Спокойный и уравновешенный Редер имел природный талант налаживать отношения с другими людьми. Потому ему охотно поручали общественные задачи, вроде руководства корабельным оркестром или подготовки историко-тактических обзоров портов, в которые заходил корабль. Редер зачитывал перед экипажем целые статьи собственного сочинения. Благодаря этим талантам общественника и сочинителя, Редер пользовался доверием начальства и постепенно выдвинулся в помощники командира корабля, сдружившись со своим начальником Георгом фон Мюллером, близким другом кайзера Вильгельма Второго. Георг оказывал покровительство Эриху и впоследствии, когда получил должность военно-морского министра. Такое полезное знакомство, разумеется, очень помогало Редеру делать успешную карьеру.

После длительного похода, Редер получил должность командира резервного флотского экипажа в Киле, где он обучал новобранцев и, заодно, составлял инструкции для обучения. У Редера тогда появилось свободное время, которое он тратил на изучение русского языка. Побывав в русских владениях на Дальнем Востоке, Эрих всерьез заинтересовался русской культурой и историей. Он считал, что эти знания очень важны для понимания соседнего народа. Кто же тогда мог подумать, что немцы с русскими станут врагами? В 1901-м году Эриха назначили сначала на резервный корабль, но быстро перевели на броненосец «Кайзер Вильгельм». В октябре того же года Редер поскользнулся на трапе и сильно разбил коленку, из-за чего оказался на однотипном броненосце «Кайзер Фридрих».

В конце 1903-го года Редера, как перспективного специалиста, направили в военно-морскую академию Киля, где он два года изучал военно-морское планирование и тактику, международные правовые нормы, историю и океанографию. Не забывая, впрочем, развивать и собственные знания русского языка, ради чего даже занялся переводами с русского на немецкий. Когда началась война России с Японией, его сразу заинтересовали материалы из русских газет о ходе военных действий. Ради языковой практики он даже снимал в то время комнату в доме русскоязычной семьи.

После окончания академии, в конце 1905-го года, Редер получил назначение штурманом на броненосец береговой обороны «Фритьеф». Но, уже весной Георг фон Мюллер посодействовал, чтобы Эриха перевели в информационный отдел при военно-морском управлении в Берлине на должность обозревателя. Новая деятельность увлекла Редера, в его задачи входило просматривать сообщения, поступающие со всего мира, и анализировать их, готовя статьи для журналов «Военно-морское обозрение» и «Наутикус», а также он должен был делать заявления для прессы. И этот навык выделять главное и отбрасывать несущественное из потока информации очень пригодился в дальнейшем.

На этой службе в Берлине Редер смог познакомиться не только с самыми знаменитыми немецкими журналистами, но и с многими влиятельными людьми, от которых зависела политика Германии. Их внимание привлекли аналитические статьи Редера о морских сражениях на Дальнем Востоке между русскими и японскими кораблями. Благодаря возникшим связям, в то время Эрих близко познакомился даже с самим адмиралом фон Тирпицем, хотя по званию Редер все еще оставался лишь младшим офицером. Снискав уважение Тирпица и членов императорской фамилии, в 1910-м году Редер получил почетную должность штурмана императорской яхты «Гогенцолерн». Несмотря на все эти успехи, звание корветтен-капитана Редеру присвоили лишь в 1911-м году, когда его возраст уже перевалил за тридцать пять лет. Тогда же ему доверили должность старшего офицера флагманского рекогносцировочного броненосного крейсера «Йорк», где он прослужил два года под командованием вице-адмирала Бахмана, а затем под руководством контр-адмирала Хиппера, который взял его в собственный штаб.

Международная обстановка, между тем, постоянно накалялась, а противоречия между державами с каждым днем усугублялись. Приближалась война, и крейсер «Йорк» все чаще участвовал в маневрах флота. В 1913-м и в первой половине следующего года особое внимание руководство кайзермарине уделяло взаимодействию быстроходных крейсеров с остальными кораблями эскадры. Когда началась Первая мировая война, Редеру, как старшему офицеру своего штаба, адмирал Хиппер поручил планирование операций по постановке минных заграждений и организации обстрелов английских берегов. Но уже тогда штабная работа казалась Редеру скучноватой.

Эрих Редер всегда мечтал не корпеть над картами и расчетами, а руководить морскими сражениями непосредственно с мостика могучего флагмана. Но теперь, когда он добился этого, сделавшись гросс-адмиралом и Главнокомандующим кригсмарине, а мощнейшие корабли флота были в его полном распоряжении, Эрих почему-то не чувствовал удовлетворения. Сейчас его как раз беспокоило собственное планирование предстоящей операции против большевиков, потому что слишком уж многое предстояло учесть.

Гросс-адмирал осознавал невозможность просчитать все риски, которые возникают в нынешнем противостоянии с русским флотом. Кто же мог предположить, что их старый «Новик» потопит «Силезию»? По всем правилам военно-морского искусства такого случиться просто не могло! Но случилось. А все из-за того, что русские всегда были непредсказуемы, и их личная храбрость граничила с настоящим безумством еще в предыдущей войне, когда они, не задействовав свои главные силы, отчаянно оборонялись от немцев на Моонзунде, в то время, как у них имелись новые на тот момент дредноуты, которые их правительство так и не послало на помощь осажденным на архипелаге. Так что не только русские бойцы непредсказуемы, а их руководители непредсказуемы тоже. И что они могут выкинуть, заранее не знает никто, быть может, даже и они сами.

Потому и верно просчитать действия против русского флота представлялось гросс-адмиралу совершенно нестандартной задачей, которую, наверное, можно было решить лишь с помощью собственной интуиции, а также импровизации. В то же время, Редер всегда старался проявлять осторожность, чтобы избегать риска гибели кораблей и действовать наверняка. И как все это совместить в предстоящем сражении, он еще не решил. Сидя в задумчивости над картой Балтийского моря с линейкой и циркулем, он решал для себя дилемму: устроить налет на базу русских на полуострове Ханко, или же сначала атаковать Моонзунд?

* * *

Когда большое совещание закончилось, в просторном кабинете остались лишь трое: командующий флотом Трибуц, начальник штаба Пантелеев и комиссар Лебедев. Подождав, пока все уйдут, они обсуждали итоги совещания, панибратски обращаясь друг к другу по именам и на «ты».

— Женя, ну ты бы уже не позорил меня. А то, когда при всех спросил, в своем ли я уме, так я и не знал, куда провалиться от стыда, — проговорил Пантелеев, обращаясь к комиссару, сидящему напротив него, по другую сторону совещательного стола.

— Извини, Юра, вырвалось. Но, я за дело общее болею, за нашу Советскую Родину, ты же знаешь, — сказал Лебедев.

Трибуц, смотрящий на них со своего командирского места во главе огромного стола, проговорил:

— Хватит вам рассуждать о ерунде, кто кого обижает. Как дети малые. Скажите мне лучше, что чувствуете? Где немцы первым делом ударят?

— Так, Володя, понятно же, где немцев ждать: на Моонзунде. Потому что наша база там мешает им взять Ригу и продвигаться в направлении Таллина. Они же знают, что наши корабли на архипелаге боезапас пополняют, чтобы обстреливать берег Курляндии. Да и наши летчики, которые Берлин оттуда бомбят, покоя немцам не дают, — сказал комиссар.

— А я вот чувствую, что сначала их эскадра пойдет к Ханко, — высказался начальник штаба.

— Так почему не сразу на Кронштадт? — усмехнулся Евгений Лебедев, не веря в версию Пантелеева. Но, тот объяснил:

— Дело в том, что одними кораблями немцы Моонзунд взять не смогут. Это им не демилитаризованные Аланды. Чтобы на Моонзунде попытаться добиться успеха, им надо готовить серьезную десантную операцию с большим флотом десантных плавсредств и тральщиков, примерно, как уже было в Империалистическую. А быстро такую серьезную операцию им не подготовить. Обстреливать с моря острова, конечно, могут, чтобы угрозы демонстрировать, но без десантной операции смысла в этом для немцев будет мало.

— А кто, кстати, командует их эскадрой? — спросил Трибуц.

— Мне об этом пока не докладывали, — сообщил Пантелеев.

Лебедев посмотрел на них хитро, с ленинским прищуром, и проговорил:

— А мне тут информация поступила по партийной линии, что допросили какого-то немецкого моряка, случайно подобранного из воды нашими подводниками, когда их лодка всплыла ночью в районе гибели «Силезии». Так вот, он рассказал, что, якобы, сам Главнокомандующий всем немецким флотом, гросс-адмирал Эрих Редер, ведет их главные силы. Не знаю, насколько правда, эта информация сейчас проверяется.

— Если так, то точно пойдут сначала к Ханко. Редер — это лис хитрый и осторожный, — пробормотал начальник штаба.

— Маловато я про него знаю, — честно признался комиссар.

— Да и я не густо. Вроде бы деятель какой-то немецкий, вроде морского министра. Так что рассказывай нам, Юра, что о нем знаешь, — сказал Трибуц.

— Ну, если в двух словах, то весь вот этот флот с новыми линейными кораблями, который сейчас враги имеют, этот Редер, можно сказать, выстроил. Из руин Германию поднял, как военно-морскую державу, — поведал Пантелеев.

— Ну, а боевой опыт у него какой-нибудь есть? — спросил Евгений Лебедев.

Начальник штаба кивнул:

— Да, имеется. Академию он закончил и участвовал в Первой мировой войне штабистом у адмирала Хиппера, в сражении у Доггер-банки побывал и в Ютландской морской битве тоже. А после войны он какое-то время, что-то около года, командовал только что достроенным легким крейсером «Кельн», пока его не назначили в командование немецкого флота.

— Ну, тогда это, действительно, хитрый немецкий морской черт, — констатировал Трибуц.

— Да и наплевать, — бросил комиссар. И тут же пояснил:

— Этот Редер, значит, с восемнадцатого или с девятнадцатого года ни одним кораблем не командовал сам. А с той поры двадцать с лишним лет все по кабинетам штаны просиживал. Так что совсем не факт, что командовать эскадрой на море он будет лучше, чем те командиры, кто меньшие должности занимают, но все время на мостиках кораблей жизнь проводят.

— Между прочим, их новейшим линкором командует инженер по фамилии Топп. Тот тоже вряд ли выдающийся флотоводец, — заметил Пантелеев.

— Да и фамилия для флотоводца у него какая-то странная. Топп — это созвучно слову «утоп». Есть в этом что-то от утопленника, — пошутил комиссар.

Тут в дверь осторожно постучали.

— Да! Входите! — громко, хорошо поставленным командирским голосом произнес Трибуц.

И в кабинет вошел один из молодых помощников вице-адмирала, судя по знакам различия на рукавах летнего кителя, лейтенант. Держа в руках черную кожаную папку, он доложил прямо с порога:

— Доставил документы, которые вы просили, товарищ командующий.

— Давай сюда, Петя, — провозгласил Трибуц. Не вставая со своего большого кожаного кресла, он взял папку с бумагами из рук помощника, когда тот подошел вплотную, и не то попросил, не то приказал:

— Организуй нам чай.

А после того, как парень вышел, Трибуц раскрыл папку и, разглядывая бумаги, проговорил:

— Вот. Принесли список всех наших эсминцев и их командиров. Так что будем выбирать, кого там назначить в эти самые «Красные волки».

Глава 14

— Значит, так. Помнишь, Юра, мы с тобой перед войной список рейдерской эскадры писали, а потом распределили эти силы в разные места? Так оттуда теперь эсминцы и возьмем для ударного отряда «Красных волков». Сейчас прочту, что там у нас есть.

Командующий Краснознаменным Балтийским флотом перевернул несколько страниц и зачитал:

— Вот этот список эскадренных миноносцев проектов «Семь» и «Семь-У»: «Гордый», «Грозящий», «Гневный», «Сметливый», «Стерегущий», «Сторожевой», «Стойкий», «Сильный», «Сердитый», «Славный», «Суровый» и «Смелый». Двенадцать кораблей. Вот только «Суровый» в Кронштадте на ремонт поставлен, да у «Гневного» и у «Грозящего» поломки машин обнаружились. Значит, исправных всего девять.

Комиссар возразил:

— Нет, больше. С тех пор мы еще четыре новых эсминца получили, которые достраивались: «Скорый», «Статный», «Страшный» и «Свирепый». Заводчане наши постарались и поднажали. В три смены теперь работают. Я вопросы строительства кораблей теперь сам курирую, с руководством верфей и заводов постоянно на связи. Конечно, не только тороплю директоров предприятий, а и помогаю им по партийной линии, всем, чем могу, да и через свои связи в Москве надавливаю, чтобы центр все нужное быстро досылал, а наши чтобы вовремя все необходимое для производства получали. Поставки отладили со всей страны, потому и быстрее стали работать судостроители.

В этот момент снова вошел лейтенант по имени Петя. На этот раз с подносом, поставив который на стол перед тремя начальниками, он быстро удалился. На подносе дымился чай в хрустальных стаканах, обрамленных серебром тяжелых гербовых подстаканников, оставшихся в адмиралтействе с царских времен. Что наглядно демонстрировало присутствующим, что далеко не все разворовали в 1917-м году революционные матросы. Отдельно в серебряной конфетнице лежали сушки. Взяв одну из них, похрустев ею во рту и запив чаем, начальник штаба вдруг поинтересовался:

— Кстати, а что у нас там по тяжелому крейсеру «Петропавловск», который бывший «Лютцов», купленный в Германии? Как строительство его движется? Ускорили, надеюсь, достройку? Есть новые донесения какие-нибудь?

Комиссар кивнул, отхлебнул чай и сказал:

— Есть сдвиги. Понятно было, когда немцы начали открыто саботировать строительство, а их специалисты побежали к себе домой, что ничего немецкого для этого корабля мы уже не получим. А когда наша разведка точную информацию выдала, что война начнется 22-го июня, я сразу поставил перед партийным руководством Балтийского завода вопрос о том, что надо срочно проект переделывать на наше оборудование и вооружение. Договорились быстро дооснастить крейсер тем, что есть у наших кораблестроителей в запасе. Решили проблему с паропроводами и с насосами для питания котлов. Приспособили, немного переделав, запасные агрегаты от наших кораблей. Так что достраивают сейчас крейсер. Все ресурсы промышленности привлечены.

Начальник штаба, отпив чай, добавил:

— Кавторанг Вонифатьев, который назначен «Петропавловском» командовать на достройке, вчера доложил мне, что готовность крейсера уже семьдесят пять процентов. Все главные и вспомогательные механизмы смонтированы. Готовы весь первый уровень надстроек, труба и нижние половины мачт. Система управления стрельбой действует. Две башни главного калибра полностью доделали. В носовой и кормовой уже установили орудия по двести три миллиметра и снарядные элеваторы. Еще поставили те автоматические 20-мм пушки, что уже были нами раньше получены из Германии, а также и 37-мм полуавтоматы установили. Закончили монтаж котлов, турбин, трубопроводов, генераторов, даже водоотливных средств. Проводку всю проложили. Сейчас испытывают силовое оборудование, доделывают мостик и готовятся к ходовым испытаниям. Вот только не знаю, насколько быстро доделают все до полной готовности. Как сказал Вонифатьев, экипаж тоже укомплектован процентов на семьдесят пять, больше тысячи человек уже набрали.

— Ну, что ж, новости неплохие. А вот что с двумя другими башнями главного калибра и с остальным вооружением? — спросил Трибуц.

Ответил снова комиссар:

— Кораблестроители предлагают по-быстрому установить в верхних башнях крейсера наши новые шестидюймовые орудия Б-38. А вместо немецких пушек вспомогательного калибра есть предложение оснастить крейсер пусковыми установками для ракет, которые выпускаются на заводе «Арсенал». Эти ракеты уже хорошо себя показали на торпедных катерах во время десанта в Хельсинки. К тому же, установлены будут ракеты гораздо более дальнобойные самой новой модификации, — рассказал Евгений Лебедев.

— Если по-другому быстро не сделать, то пусть хотя бы так оснастят. Правда, получится уже не полноценный тяжелый крейсер, а какой-то странный несусветный корабль, — скептическим тоном проговорил главком флота, разжевав очередную сушку.

Но, комиссар возразил ему:

— Почему же странный и несусветный, Володя? Это будет первый в мире ракетный крейсер!

— Хм, такого класса кораблей никогда раньше не существовало, — вставил свое замечание начальник штаба.

— Так, все новое когда-то появляется. Научно-технический прогресс составляет основу социалистического созидания. А социалистическое созидание, как известно, составляет основу коммунистического строительства, — ввернул в разговор идеологию комиссар.

Трибуц сразу понял, что сейчас Евгений Лебедев усядется на свою любимую тему коммунистической догматики, если его не остановить. Потому решил быстро перевести разговор обратно на ту тему, с которой он и начался:

— Хорошо. Раз уже переделали, можно сказать, на ходу, наши старые «Новики» в корабли ПВО, то, действительно, почему бы нам и тяжелый крейсер быстренько не переделать в ракетный? Впрочем, мы отвлеклись от эсминцев.

* * *

Когда Главнокомандующий кригсмарине решительно поднялся на мостик линкора, в руках его была карта с новым курсом. Он вызвал Карла Топпа, который, оставив за себя первого помощника фрегаттен-капитана Пауля Дювеля, ушел отдыхать. Эрих Редер бесцеремонно выдернул Топпа звонком из уютной постели в просторной капитанской каюте. Как только Карл появился, гросс-адмирал сказал ему:

— Вызовите флагманских офицеров на мостик. Мы меняем курс и идем к Ханко. Новый курс передайте на все корабли, как и то, что я ставлю боевую задачу эскадре приготовиться к обстрелу базы противника.

Редер принял такое решение не сразу. Причина состояла в том, что актуальные разведывательные данные, которые он запросил еще двое суток назад о расположении русской артиллерии и минных заграждений на Моонзунде, до сих пор абвером подготовлены не были. Ведомство адмирала Канариса работало неважно. А флотская разведка тоже не добилась успехов. В ответ на претензии Редера, офицеры из разведки жаловались, что русские теперь регулярно использовали против высотных немецких разведывательных самолетов свои новые высотные истребители, водный район архипелага тщательно охраняется, а побережье всех островов постоянно патрулируется с использованием собак. Так что новых агентов для сбора сведений высадить пока не удавалось. А немецкие агенты, засланные до начала войны на архипелаг, почему-то никак не выходили на связь.

К тому же, достаточное количество тральщиков и десантных плавсредств кригсмарине все еще собрать не удалось, хотя для этого офицеры флота и продолжали реквизировать во всех немецких портах подходящие торговые суда у их владельцев. Командование сухопутных войск тоже не спешило выделять силы для десанта, занимаясь собственными проблемами, вызванными ожесточенным и достаточно умелым сопротивлением советских войск.

Да и авиация люфтваффе пока не добилась сколько-нибудь серьезных успехов. Хотя Геринг и обещал Редеру в каждой очередной радиограмме, что обязательно в ближайшее время потопит линкор «Марат» с помощью торпедоносцев и разбомбит с тяжелых бомбардировщиков береговые орудия Моонзунда, на самом деле сделано главным летчиком Третьего Рейха ничего не было. Все его обещания и хвастовство не стоили ни гроша. Поддержка с воздуха действий немецкого флота оставалась явно недостаточной. Может быть, по той причине, что сухопутное командование сейчас еще более остро, чем флот, нуждалось в поддержке авиации.

Кроме того, от разведывательных самолетов и с нескольких сторожевых кораблей поступили сведения, что противник передвинул в сторону архипелага свои подводные лодки. Учитывая все эти факторы, пока ни о какой десантной операции речи не шло. Но и бездействовать на просторах Балтики не годилось. Потому гросс-адмирал и решился на обстрел Ханко. Пусть русские, засевшие на полуострове, почувствуют мощь флота Германии! Впрочем, это, на данный момент, был единственный приемлемый вариант не потерять лицо перед фюрером.

В то же время и риск в операции против большевистской базы на полуострове Ханко для немецкой эскадры казался гросс-адмиралу минимальным. Технические характеристики всех русских орудий береговой обороны, установленных там, Редер прекрасно знал. И немецкие корабли имели значительное преимущество в дальности стрельбы. А значит, если линкор и линейный крейсер устроят обстрел с достаточного расстояния, то и риск получится минимальным.

Сделав необходимые распоряжения, Редер смотрел на море прямо по курсу линкора и отмечал про себя, что этот поход уже сильно взбодрил его. И он вновь почувствовал себя полным сил. Более того, после многих лет, провиденных в кабинетах, он снова чувствовал себя настоящим моряком. И он снова был готов к морскому сражению точно также, как и много лет назад, в конце января пятнадцатого года, был готов к битве у Доггер-Банки или так же, как был он готов к Ютландскому сражению, начавшемуся в последний день весны 1916-го. Во время последнего Редер находился рядом с адмиралом Францем Риттером фон Хиппером, который командовал авангардом флота открытого моря, а Редер при нем возглавлял штаб на флагманском линейном крейсере «Лютцов».

Стоило только гросс-адмиралу вспомнить об этом, как перед ним снова ожили картины той крупнейшей морской битвы, состоявшейся в проливе Скагеррак, где главные силы немецкого флота кайзеровской Германии сошлись лицом к лицу с английскими главными военно-морскими силами. Вспомнился, конечно, Эриху и тот самый корабль, на котором он пережил бой. Тот «Лютцов» представлял собой линейный крейсер водоизмещением в тридцать тысяч тонн и длинной больше двухсот метров, вооруженный восьмью двенадцатидюймовками, размещенными попарно в четырех башнях. То был новый корабль, прямо как «Тирпиц» сейчас. Ко времени сражения ему еще не исполнилось и года от момента поднятия флага. Огнем главного калибра он потопил английский линейный крейсер «Инвисибл» и повредил броненосный крейсер «Дефенс», хотя и сам оказался тяжело поврежден попаданиями англичан.

Сам Редер находился в штурманской рубке, когда английский снаряд угодил прямо в нее. Кого-то рядом убило, кого-то ранило, и лишь только Эрих не пострадал. Судьба уберегла его в тот раз от смерти или увечья. В ходе боя корабль получил больше десятка попаданий только тяжелых снарядов, а попаданий калибром поменьше даже никто не считал. К тому же вражеская торпеда попала под ватерлинию, разворотив сталь корпуса и создав здоровенную пробоину, в которую сразу хлынули сотни тонн воды.

«Лютцов» тонул. И его дальнейшее использование в качестве флагмана дальше не представлялось возможным. Хорошо еще, что команде удалось эвакуироваться до того, как линейный крейсер затонул. Прямо под огнем английской эскадры адмирала Битти, на маленьком миноносце, который нещадно болтало при достаточно сильном волнении моря, штаб Хиппера переехал на линейный крейсер «Мольтке», с которого адмирал продолжил командовать. Когда первого июня они вернулись в порт, Редер представил подробный отчет обо всех этапах состоявшегося сражения. Хотя немцы тогда и проиграли, но кайзер наградил за храбрость отличившихся моряков, а Эрих Редер получил Рыцарский крест с мечами. Вскоре ему повысили и звание до фрегаттен-капитана. И все это он помнил так четко, словно бы все произошло только вчера. Отлично помнил он и тот день, когда принял командование новеньким крейсером «Кельн». Вот только долго командовать кораблем ему не пришлось. Уже в конце 1918-го года он получил назначение на должность начальника бюро главного командования военно-морского флота. А когда министр ВМФ Германии ушел в отставку, Редеру предложили занять должность исполняющего обязанности министра и в 1919-м году присвоили звание капитана-цур-зее.

Тут-то на его голову и свалились все заботы, потому что самые лучшие корабли немецкого флота по итогам проигрыша в войне были затоплены в английской бухте Скапа-Флоу, что стало настоящим национальным позором. Вся Германия, измученная войной и поражением, тогда лежала в руинах. Ее граждане ходили голодными, а уж для восстановления флота, тем более, никаких ресурсов не имелось. Тем не менее, Редер, получив полномочия от правительства Веймарской республики, начал действовать. Восстановление немецкого флота он считал для себя делом чести. Но, немецкие моряки оказались на какое-то время совершенно деморализованными. И только к началу двадцатого года постепенно начали возобновляться военно-морские учения на немногих оставшихся немецких кораблях.

Едва лишь что-то начало на флоте налаживаться, как вдруг в Германии произошел Капповский мятеж против Веймарской республики, в котором участвовали военные моряки. И все руководство военно-морского ведомства отправилось в отставку. А Эриха Редера направили на службу в центральный архив ВМФ. Расследование организации мятежа шло все это время и закончилось для Редера полным оправданием. И в 1922-м году его повысили до контр-адмирала, назначив главным инспектором учебных заведений ВМФ, а еще в его подчинении оказались два учебных корабля: старый крейсер «Берлин» и четырехмачтовая парусная шхуна «Ниоба». Вот с того момента он по-настоящему и приступил к восстановлению немецкого военного флота, начав с подготовки нового поколения морских специалистов. Он лично разрабатывал новые инструкции для преподавателей и учебные планы для подготовки офицеров, радуясь постоянному общению с флотской молодежью.

Но, неожиданно от этой деятельности в 1924-м году его оторвало назначение командующим легкими силами флота Северного моря, хотя первое, что он там организовал, был учебный поход для курсантов на легких крейсерах старой постройки «Гамбург» и «Аркон». А с наступлением следующего года Редеру присвоили звание вице-адмирала, после чего он получил назначение в Киль командовать Балтийским военно-морским округом в составе оборонительных районов Киля, Свинемюнде и Пиллау.

Там за несколько лет он проявил себя заботливым командиром и хорошим организатором, за что и был поставлен во главе военно-морского ведомства, когда место внезапно освободилось. Произошло это в октябре 1928-го года. С тех пор он гораздо больше сидел в кабинете, подписывал бумаги, а корабли посещал, в основном, с проверками и во время различных мероприятий. И вот теперь Эрих Редер снова стоял на мостике линкора не в качестве важного сухопутного лица, а как самый настоящий боевой адмирал, и слава того же Хиппера опять не давала ему покоя, потому что, стоя на мостике «Тирпица», Редер мечтал покрыть себя славой ничуть не меньшей. Ведь в его блестящей карьере так не хватало именно славы боевого флотоводца, героя, на которого потом будут равняться многие поколения немецких моряков.

Глава 15

Пока Александр занимался написанием отчета, майор Широкин отъезжал куда-то по делам службы. Но, к середине дня он вернулся и неожиданно предложил отобедать. Это предложение оказалось немного неожиданным для Александра, потому что он уже собирался идти на обед в столовую. Но, предложение он принял, тем более, что куда-то далеко идти или ехать необходимости не имелось. Обед подавали прямо в этом же доме, в жилой половине, где Тимофей Григорьевич квартировал. Как и сказал до этого вестовой Тарас, у майора имелся и собственный повар, грузин Гиви, который замечательно готовил блюда национальной кавказской кухни.

Александр решил, что постарается не пить, даже если майор выставит на стол хорошую водку или выдержанный коньяк. Он дал себе слово даже не смотреть в сторону бутылки, а побольше молчаливо и тщательно пережевывать пищу, все время контролируя собственные мысли для того, чтобы ни одной из них не дать сосредоточиться на алкоголе. А еще Саша предполагал, что пожилому майору он сам по себе наверняка не интересен, но, раз уж дядя Игорь звонил и недвусмысленно намекал, что сына большого начальника надлежит принимать хорошо, а то неизвестно, что он там напишет в отчете, то майор, конечно, старался показать себя гостеприимным хозяином. А, по большому счету, о чем человеку, прожившему уже половину жизни, говорить с молодым выскочкой, который совсем недавно выпустился из училища, да прослужил всего ничего, год с небольшим, а уже целый капитан-лейтенант и занимает, к тому же, важную должность при штабе флота? Эх, если бы только Широкин знал, что на самом деле перед ним не молодой баловень судьбы, а умудренный жизненным опытом человек, проживший уже почти целый век и вновь чудесным образом начавший собственную жизнь заново! Но, майор, конечно, находился в полном неведении относительно таких метаморфоз Александра Лебедева.

Понимая все это, Саше все равно не очень нравилось, что перед ним заискивают исключительно из-за служебного положения родственников и его собственной штабной должности. Хотя, он отдавал себе отчет, что молодость, обретенная вновь столь неожиданно, конечно, сама по себе влияла на его нынешнее мировосприятие и поступки. Вряд ли тот Александр Евгеньевич, который умер в двадцать первом веке, стал бы так рисковать не только собой, но и другими людьми во время похода на тех же торпедных катерах. Теперь же Саша ловил себя на мысли, что, соединив в себе жизненный опыт ветерана и собственную молодость, утратил чувство самосохранения, сделавшись просто каким-то безбашенным. И эту безбашенность, разумеется, нужно было научиться ограничивать в себе до разумных пределов.

Когда Лебедев только прибыл на Моонзунд, то почему-то сам себе придумал, что молва о его подвигах во время десанта в Паланге и командования торпедными катерами в атаке на Хельсинки уже бежит впереди него. Но, он убедился, что это было совсем не так. И даже медаль на кителе сама по себе не делала из него героя в глазах окружающих. Да и ничего удивительного. Ведь все военные операции засекречены, а время военное. А потому вряд ли слухи разносятся быстрее официальных сообщений, если только эти слухи специально не распространяются вражеской агентурой. К тому же, прошло совсем немного времени. Вот и понятно, что майор весьма удивился тому, что дядя порассказал про племянника, узнав, например, что он участвовал в высадке десанта и был ранен в бою с противником.

Но, ароматы, доносящиеся из кухни, были такими аппетитными, что Саша не мог отказаться от предложения пообедать, а потому он решил, что даже если его и просто терпят, он все равно сядет за стол. Молодой организм, быстро выздоравливающий после ранения, требовал еды. Потому, не в силах противиться вкусным запахам, Саша проследовал за Тимофеем Григорьевичем в просторную жилую комнату, посередине которой стоял большой полированный стол, уже накрытый настоящей белой скатертью с кружевом по краям и сервированный, окруженный венскими стульями из гнутого дерева с какими-то гербами, вырезанными на спинках.

Да и вся обстановка в комнате майора, похоже, была экспроприирована у кого-то из местных капиталистов. На стенах висели ковры и картины в дорогих рамах с морскими видами. В роскошном серванте с внутренним зеркалом расположился красивый сервиз. На камине рядом тикали вычурные бронзовые часы, изображающие лежачего льва. А всю дальнюю часть комнаты занимала огромная двуспальная кровать с пухлым матрасом, застеленная парчовым покрывалом с растительными узорами, выполненными золотыми нитями на темно-красном фоне. Тяжелые шторы из бордового бархата, слегка прикрывающие оба окна, тоже выглядели очень дорогими. Посуда, которая разместилась на столе, вполне соответствовала всей остальной обстановке. Тарелки и миски были из расписного фарфора, столовые приборы блестели начищенным серебром, а высокие бокалы и маленькие стопки переливались хрустальными гранями.

— Этот дом принадлежал раньше коменданту крепости, — объяснил майор, заметив удивленный взгляд гостя.

— Чувствуется, что комендант не бедствовал, — пробормотал Александр, оглядывая помещение. Потом спросил:

— И куда же подевался этот комендант?

— Сбежал в Германию, как только мы сюда пришли. Даже добро свое все бросил впопыхах, — сказал майор.

Помимо повара, за столом вовсю хозяйничала и грудастая майорская секретарша, принимая активное участие в трапезе, что только подтверждало догадку Александра о близких отношениях Широкина с ней. На первое повар в белом переднике, надетом поверх обычной матросской робы, подал сациви из курицы с тертыми грецкими орехами, а на второе — лобио из красной фасоли тоже с орехами. Все, как положено, со специями и с зеленью. Блюда имели отличный вкус, чувствовалось, что при их изготовлении использовали все ингредиенты, рекомендованные рецептами. Даже кинза была совсем свежей. Александр не понимал, и где только они здесь на Моонзунде все это брали, когда вокруг шла война?

А ведь, несмотря на все принятые меры, обстановка на фронтах все равно продолжала ухудшаться. Вермахт двигался вперед, пусть и не столь быстро, как раньше, но двигался. И свое захватническое движение германская военная машина останавливать нигде не собиралась. Ведь, несмотря на все усилия, предпринятые руководством РККА, техническое превосходство противника и боевой опыт личного состава, накопившийся за время войны, например, при наступлении немцев на Францию и во время разгрома Польши, давали о себе знать. Германия воевала уже больше полутора лет. Причем, боевые действия с первого сентября тридцать девятого года велись на различных театрах военных действий и не только в Европе, а даже в Африке. Красноармейцы же, в подавляющем большинстве, вступали в бой необстрелянными и неопытными. Лишь у некоторых бойцов действующей армии имелся опыт боев в Зимней войне с финнами, да столкновений с японцами на Халхин-Голе.

За столом майор говорил о том, что под Ригой продолжается тяжелое сражение. А в Курляндии дела совсем плохи. Вот-вот немцы последний укрепрайон возьмут в районе мыса Колка. Вот только Александр помнил, что в его прошлой жизни Курляндию и Ригу немцы к этой дате уже взяли неделю назад. А теперь Рига держалась, да и переправа с Колки действовала. Пусть и под вражескими обстрелами и бомбежками, но эвакуация с полуострова на Моонзунд все еще продолжалась.

Вопреки ожиданиям Александра, майор ничего из спиртного на стол не выставил. Вряд ли он сам не пил. Но вот поить Лебедева не рисковал. По всему выходило, что это все козни дяди Игоря. Вероятно, он предупредил майора, чтобы не вздумал соблазнять Сашу спиртным. Так что и не пришлось Александру на этот раз напрягать свою силу воли. За обедом он больше слушал и жевал. События на фронте он тоже старался особенно не комментировать, боясь проболтаться о своем знании будущего развития событий. Лишь уверенно сказал майору, что Советский Союз обязательно победит Германию, хотя война с немцами будет длиться годы, да и потери будут не меньшими, чем в Первую Мировую.

А вот когда нечаянно Саша сказал, что поражение Финляндии полностью сняло угрозу блокады Ленинграда, майор насторожился. Ведь Тимофей Григорьевич, как выяснилось, не допускал даже такой теоретической возможности, считая, что в Зимнюю войну с финнами граница была достаточно далеко отодвинута от города имени Ленина. Лебедев спорить не стал. Зато он хорошо наелся, не забывая нахваливать угощения. Пусть майор поймет, что молодой капитан-лейтенант приличный и благодарный человек, а совсем не такой выскочка-мажор и алкоголик, как о нем, наверное, думает Широкин после факта попойки на поврежденном эсминце и разговора с его дядей.

* * *

Советская база в Ханко имела неплохую береговую оборону, а ее личный состав уже получил в новой короткой войне с Финляндией боевой опыт. Этой военной кампании, победоносно завершившейся решительным десантом на Финскую столицу, уже дали неофициальное название «Недельная война». В понедельник 28-го июня Финляндия официально объявила войну Советскому Союзу, фактически начав боевые действия за день до этого, а уже в воскресенье третьего июля правительство Финляндии подписало капитуляцию. Хотя северная часть страны, объявив себя независимым государством Северная Суоми, еще продолжала сопротивление под руководством фельдмаршала Маннергейма и при поддержке немцев со стороны Норвегии, оккупированной ими, но вся южная часть вдоль Финского залива и до залива Ботнического уже однозначно контролировалась Красной Армией.

Береговая оборона полуострова Ханко состояла из трех двенадцатидюймовых железнодорожных установок, способных уверенно простреливать фарватеры на тридцать километров. Вместе с ними берег обороняли батарея из четырех стационарных 180-мм орудий, которые стреляли еще дальше, чем двенадцатидюймовки, а также десять 130-мм пушек. Имелись и несколько старых береговых орудий других калибров. С воздуха базу прикрывали до полусотни зениток, а также истребители. Непосредственно возле полуострова акваторию защищали сторожевые и пограничные катера, обеспечивая охрану береговой линии от возможных попыток проникновения немецких диверсантов с моря.

Получив сообщение из штаба флота о появлении на Балтике крупных сил немецкого флота, командир базы генерал-майор Сергей Иванович Кабанов понял, что, несмотря на победу в Недельной войне с Финляндией, расслабляться нельзя. По его распоряжению береговая оборона быстро укреплялась финским и немецким трофейным вооружением, захваченным в ходе наступления, предпринятого с полуострова Ханко. Водный район советской базы на Ханко в этот момент прикрывала эскадра легких сил флота. В нее входили крейсер «Максим Горький», оба лидера эсминцев «Ленинград» и «Минск», а также шесть новых эскадренных миноносцев: «Гордый», «Сердитый», «Сметливый», «Стойкий», «Сторожевой», «Стерегущий». Для усиления был задействован отряд торпедных катеров. К тому же, всю акваторию у входа в Финский залив постоянно патрулировал дивизион подводных лодок, а с аэродромов на Ханко, как и с захваченных после капитуляции Финляндии финских аэродромов, небо охраняли истребители военно-воздушных сил флота. По распоряжению штаба КБФ в устье финского залива советские тральщики ставили минные заграждения, чтобы воспрепятствовать возможному прорыву немецкой эскадры к Хельсинки, к Таллину, или даже к Кронштадту.

Эскадра легких сил за время войны уже активно участвовала в боевых действиях. Начав с атак на минные заградители, корабли эскадры провели успешную операцию «Волна» и потопили оба финских броненосца береговой обороны, а затем нанесли поражение остаткам финского флота, попытавшимся прорваться на помощь к Хельсинки из базы в Поркала, чтобы помешать высадке советского десанта. И в подавлении артиллерии в районе финской столицы тоже корабли легких сил поучаствовали, продемонстрировав довольно меткую стрельбу своих комендоров. На флагманском крейсере эскадры легких сил развевался брейд-вымпел контр-адмирала Валентина Петровича Дрозда.

Родился Валентин Петрович в 1906-м году, в Белоруссии, в окрестностях станции Буда-Кошелевская, расположенной в Могилевской губернии. От моря это было далековато, но, когда парня призвали на флот, он сразу полюбил корабли. Старательно неся службу, он мечтал сделаться командиром, чтобы управлять кораблем. И ему повезло. Начальство направило девятнадцатилетнего парня учиться, и Дрозд окончил военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде, а после окончания учебы в 1928-м году получил назначение помощником вахтенного на линкор «Октябрьская революция». Через два года его перевели штурманом на эсминец «Володарский», а еще через три года ему доверили должность командира этого корабля. В марте 1935-го Дрозда в очередной раз повысили, назначив старпомом на линкор «Марат». В октябре 1936-го года Валентина Петровича, как коммуниста и добровольца, направили в Испанию на должность военно-морского советника. В Испании тогда шла гражданская война. И республиканским силам Советский Союз помогал против франкистского мятежа, чем мог. В том числе и военными специалистами. А Германия и Италия помогали местным фашистам.

В ноябре тридцать шестого Валентин Петрович прибыл на базу испанских ВМС в Картахене. Там он получил назначение советником командующего флотилией эсминцев и новое имя Дон Рамон. Дрозд быстро освоил испанский язык и сдружился со своим местным начальником Висенте Рамиресом из Андалузии, который очень уважал своего советского наставника, считая его умным и ответственным специалистом, отлично знающим вооружение и морскую тактику. К тому же, Дон Рамон проявил себя решительным и храбрым моряком во время атак на базы мятежников-франкистов, находясь на флагманском эскадренном миноносце «Антекера». Несколько раз ему пришлось участвовать и в боях с вражескими кораблями. Но, несмотря на помощь Советского Союза, республиканская Испания проиграла, а советников еще раньше отозвали обратно в СССР.

После возвращения на Родину, за боевые заслуги во время исполнения интернационального долга, Валентин Петрович удостоился орденов Красного Знамени и Ленина, его назначили командовать бригадой эсминцев на Балтике, но в конце мая 1938-го неожиданно перевели исполняющим обязанности командующего Северным флотом, а через год, получив звание флагмана второго ранга, Дрозд утвердился в этой должности. Там, на Северном флоте, он и пробыл всю войну с финнами. А в середине 1940-го года его переаттестовали на звание контр-адмирала и отправили на юг, командовать Высшим Черноморским институтом ВМФ. Но, в феврале 41-го года, в связи с приближающейся войной с Германией, его, как имеющего боевой опыт в противостоянии немецким кораблям еще с Испании, перевели опять на Балтийский флот, поручив руководить легкими силами.

На этой должности Валентин Петрович, с самого начала усиленно проводя учебно-боевую работу, старался ускоренно готовить моряков-краснофлотцев к противостоянию с серьезным и опасным врагом. Ведь Дрозд знал о кригсмарине много чего из собственного опыта. В Испании ему приходилось не только перестреливаться с немецкими эсминцами, но и даже обозначать атаки на немецкие крейсера, которые заходили в испанские территориальные воды. Впрочем, немцы в той ситуации не принимали бой, предпочитая наблюдать за происходящим, вести разведку, но держаться подальше от боевых действий, покидая охраняемую зону при приближении испанских эсминцев. Теперь же наступало время, когда противостояние флотов Советского Союза и Германии начнется лицом к лицу не на жизнь, а на смерть. И Валентин Петрович это отчетливо понимал. Потому и действовал решительно, едва лишь война началась, не стесняясь топить вражеские минные заградители, тральщики и даже броненосцы. А потому к появлению немецких главных сил на Балтике контр-адмирал отнесся с завидной выдержкой. «Что ж, будем драться», — решил он для себя, едва получив шифрограмму из штаба о замеченном подводниками движении немецкой эскадры в направлении Ханко.

Глава 16

Подводная лодка «Щ-323» выполняла патрулирование в квадрате между Ханко и Аландскими островами. Она находилась в надводном положении. Погода в этот день радовала отсутствием сильного ветра и больших волн. С мостика наверху рубки вахтенные внимательно наблюдали за акваторией и за небом в бинокли. Командир субмарины капитан-лейтенант Федор Иванович Иванцов имел боевой опыт еще с Зимней войны с финнами, а за небольшое время новой войны с немцами уже потопил вражеский минный заградитель и два транспортных судна. Потому чувствовал себя достаточно уверенно, несмотря на то, что шифрограммой из штаба Иванцова предупредили о возможном появлении вражеской эскадры в водном районе, контролируемом его подлодкой.

Разглядывая спокойное летнее Балтийское море, на поверхности которого играли солнечные блики, Иванцов внезапно наткнулся взглядом на какую-то едва заметную темную полоску над горизонтом. Он придержал бинокль, подкорректировал фокусировку окуляров, чуть подкрутив их, и внимательно вгляделся в морскую даль. За первой полоской на фоне неба показалась вторая, потом еще и еще. Сомнений оставалось все меньше. С запада, со стороны Аландских островов, приближались корабли. Первая мысль, которая пришла в голову Иванцову, что это, наверное, идут транспортные суда. Но, вскоре он ее отбросил, потому что хищный силуэт ближайшего корабля первым показался над гранью горизонта. За ним в пределы видимости вошел следующий, потом еще и еще. И то были военные корабли.

— Обнаружены четыре цели. По силуэтам похожи на немецкие эсминцы. Идут в кильватер курсом на восток, — доложил вахтенный помощник, мичман Дмитрий Одинцов, который стоял рядом и тоже смотрел в бинокль.

— Вижу воздушную цель! Приближается с запада. Похоже на гидросамолет, — доложил второй наблюдатель, Валера Петренко, следящий за небом. Этот молодой парень, простой матрос срочной службы, обладал даже более острым зрением, чем командир, потому его и поставили высматривать вражеские самолеты.

— Срочное погружение на перископную глубину! — приказал капитан-лейтенант.

Вахтенные с лодочного мостика быстро спустились в люк, задраив его за собой. Федор Иванцов прошел в центральный пост и продолжал отдавать команды оттуда. А подлодка, наполнив балластные цистерны, быстро скользнула под морскую поверхность и легла в дрейф, выставив над водой мокрый глаз перископа, через который наблюдал обстановку командир «Щуки». Военные корабли продолжали приближаться, и их уже можно было неплохо разглядеть даже сквозь мутноватую перископную оптику. Впереди, рассекая форштевнем воду, посылал в небо дымы из двух труб головной эсминец. Судя по очертаниям, точно немецкий, проекта «1934», на что указывала характерная ступенчатая передняя надстройка, как и то, что первая труба казалась массивней и выше второй. Некоторое сходства с новыми советскими эсминцами имелось, но более длинный полубак, заходящий аж за переднюю трубу, не оставлял сомнений в принадлежности эсминцев кригсмарине.

Капитан-лейтенант Иванцов атаковать не собирался, но продолжал внимательно наблюдать, прильнув к перископу. Эсминцы проходили севернее от местоположения подлодки примерно на пять миль, а замеченный гидросамолет летел как раз над ними. Расстояние казалось вполне достаточным, чтобы враги не заметили «Щуку», тем более, что никаких шумов подводная лодка не издавала, потому что не двигалась. Да и акустики эсминцев, идущих на приличной скорости, вряд ли слышали что-нибудь, кроме шума собственных винтов. Когда немецкие эсминцы прошли мимо, а гидросамолет с черными крестами на крыльях пролетел, капитан-лейтенант хотел уже отдать команду на всплытие, но, развернув перископ, вовремя заметил в него другие немецкие корабли. За передовым отрядом эсминцев на отдалении в несколько миль шли основные силы немецкой эскадры. Огромный флагман линкор «Тирпиц» выглядел грозно, возвышаясь над поверхностью моря стальной громадой размером почти что с легендарный «Титаник». За ним шел гораздо более элегантный «Шарнхорст».

Силуэт флагманского линкора нельзя было перепутать с какими-то другим. Просто потому, что других подобных «Тирпицу» во всем мире не существовало. Единственный однотипный «Бисмарк» покоился на дне. И очертания одного единственного полноценного линкора, оставшегося в распоряжении немецких военно-морских сил, сделались уникальными. А вот у «Шарнхорста» имелся систершип, линейный крейсер «Гнейзенау». Но, тот находился на ремонте в далекой Франции. Линкор и линейный крейсер сопровождали справа два легких крейсера, «Нюрнберг» и «Кельн», судя по силуэтам, а слева — легкий крейсер «Эмден» и еще один эсминец.

И этот эсминец был другим, чем те четыре эсминца, которые первыми проследовали мимо подводной лодки. Эсминец, сопровождающий линкоры, явно принадлежал к более новым немецким кораблям серии «1936». Потому он и отличался силуэтом. Его корпус выглядел ниже и длиннее, а трубы торчали поменьше. Да и форма форштевня была иной, океанской, клиперной или «атлантической», как ее называли сами немцы. Благодаря чему нос корабля был острее и больше выдавался вперед, немного напоминая издалека кончик ножа.

Эти нюансы о том, как выглядят немецкие корабли и самолеты, доводили до всех командиров подводных лодок еще раз перед самой войной, показывая на инструктажах не только рисованные картинки, но и фотографии, а также напоминая тактико-технические характеристики всех плавсредств и образцов авиации, которыми располагал противник. Говорили, что сам начальник флотской разведки Игорь Добрынин специально подготовил эти материалы, а политуправление флота во главе с комиссаром Евгением Лебедевым требовало от всех командиров подплава твердо знать то, как выглядит враг и что он собой представляет, чтобы не спутать в бою свои корабли и самолеты с чужими. Потому Федор Иванцов накрепко заучил все вражеские силуэты.

Соблазн подойти поближе и пустить торпеды по линкору у командира «Щуки» был велик. Но, капитан-лейтенант Иванцов не рискнул в одиночку атаковать такую мощную эскадру, а ограничился лишь наблюдением за противником. К тому же, немецкие корабли двигались достаточно быстро, в то время, как подлодка должна была набирать скорость для атаки, чтобы приблизиться. Вот только догнать немецкие корабли лодка все равно уже не смогла бы при всем желании. Ее скорость в подводном положении составляла всего восемь узлов. А идти в надводном положении, учитывая обстоятельства, было бы просто самоубийственно. К тому же, даже максимальные четырнадцать узлов, которые субмарина была способна выжать на поверхности, все равно не смогли бы помочь ей догнать немецкую эскадру, потому что неприятельские корабли делали гораздо больше двадцати узлов.

Да и приказа на атаку немецкой эскадры пока не поступало, а вот боевая задача вести внимательное наблюдение за противником имелась. Эту задачу командир «Щуки» и выполнял. Когда немецкие корабли достаточно отдалились и скрылись из поля зрения поднятого перископа, он еще немного понаблюдал за горизонтом, а потом, убедившись в отсутствии опасности, приказал всплывать. Уже в надводном положении Иванцов передал шифрограмму в штаб, предупредив, каким корабельным составом противник движется в сторону Ханко. Почти сразу пришел и ответ, поступило распоряжение преследовать неприятеля на безопасном расстоянии и продолжать наблюдение, а атаковать только при благоприятных обстоятельствах.

* * *

Линейным крейсером «Шарнхорст» командовал капитан цур-зее Курт Цезарь Хоффманн, командир жесткий, решительный и расчетливый, получивший уже большой боевой опыт в морских сражениях Второй Мировой. Капитану цур-зее еще не исполнилось и сорока шести лет, а у него за плечами уже была насыщенная событиями военно-морская карьера, которую он начал в шестнадцать лет, став кадетом училища морской пехоты Кайзерлихе. С апреля 1912-го года он прошел подготовку на тяжелом крейсере «Ханза», а на следующий год поступил в Высшее военно-морское училище в Мюрвике, получив в пятнадцатом году звание лейтенанта и направление на броненосец «Веттин», на борту которого участвовал в походе на Моонзунд против русских.

Впрочем, во время атаки на Моонзунд, боевые задачи для морально устаревших кораблей типа «Веттина» командование ограничило лишь поддержкой основных сил. По итогам операции броненосцы этого типа и вовсе вывели из действующего состава флота, определив их в учебные. А самого Хоффманна перевели вахтенным офицером на миноносец, где он и продолжал воевать, заработав за время Первой Мировой два Железных креста за боевые заслуги. Уже после войны, в 1922-м году, его назначили командовать миноносцем «Т-157», через два года перевели командовать подразделением береговой обороны, а с 1926-го года дали должность инструктора училища, готовящего кадры для береговой обороны.

С конца 1929-го года Хоффманна назначили старшим артиллерийским офицером легкого крейсера «Амазон», а через год перевели на такую же должность на легкий крейсер «Кельн». Еще через два года дали место на берегу в Центральном аппарате военно-морского ведомства куратором учебного отдела. В тридцать шестом Хофманна назначили начальником училища береговой обороны. В тридцать девятом он полгода покомандовал легким крейсером «Кенигсберг», пока, наконец, не получил нынешнее назначение в конце сентября, приняв командование «Шарнхорстом» после капитана цур-зее Отто Целиакса.

И именно Хоффманн командовал линейным крейсером во время всех дерзких рейдерских операций. Его даже за глаза сослуживцы называли настоящим пиратом. Хотя на вид Курт выглядел вполне безобидно, обладая круглым лицом, оттопыренными ушами, пухлыми щеками и толстыми губами. Но, успехи этого капитана цур-зее были, действительно, впечатляющими. Получалось, что под его руководством линейный крейсер сделался самым результативным кораблем Третьего Рейха, как по потопленному тоннажу, так и по количеству уничтоженных вражеских плавсредств, а на счету его зенитчиков числилось довольно много сбитых английских самолетов.

Курт Хоффманн считал свое назначение на линейный крейсер вершиной карьеры. Управлять таким мощным кораблем доводилось совсем не каждому моряку. И Хоффманн чувствовал себя баловнем судьбы, которому, одному из немногих, родная Германия вручила свое мощнейшее оружие, настоящую плавучую крепость. Ведь подобных кораблей в нынешнем немецком флоте имелись всего лишь считанные единицы. Несмотря на то, что намеченное планами модернизации перевооружение на более солидные орудия главного калибра так и не осуществили, «Шарнхорст» с его девятью одннадцатидюймовыми орудиями представлял собой грозную силу, в чем уже неоднократно на себе убедились англичане.

Стоя на мостике, Хоффманн ощущал свой корабль огромным живым существом, обладающим собственным характером и волей к победе, неунывающим, несмотря на все раны, нанесенные вражескими снарядами, торпедами и бомбами. Командир всегда любовался собственным кораблем, который представлялся ему самым красивым во всем флоте, с выверенными плавными линиями обводов длинного корпуса. И пусть он имел недостатки, но какой корабль их не имеет? Несмотря на то, что «Шарнхорст» был еще достаточно новым, отправившись в свой первый поход после полной достройки только в январе 1939-го, самой большой головной болью оказались капризные экспериментальные паровые котлы высокого давления. Их система охлаждения работала плохо, отчего они часто перегревались и выходили из строя в самый неподходящий момент. Да и обслуживание их оказалось довольно трудоемким занятием. Приходилось регулярно чистить, а то и менять трубки суперподогревателей из-за того, что в них постоянно образовывалась накипь. Проблема эксплуатации котлотурбинной агрегатной группы линейного крейсера представлялась сродни той, что имела место и на немецких эсминцах. Но, экипаж как-то умудрялся бороться и с этой напастью.

Вообще же команда «Шарнхорста» имела уже серьезный собственный опыт борьбы за живучесть своего корабля. Год назад, во время боя в Норвежском море восьмого июня, когда «Шарнхорст» вместе с «Гнейзенау» преследовал британский авианосец «Глориес», защищаемый всего двумя британскими эсминцами, один из них, «Акаста», храбро атаковал немецкие корабли торпедами, подойдя очень близко, несмотря на то, что линейные крейсера обрушивали в тот момент на него всю мощь огня своей артиллерии. «Акасту» все-таки потопили, как и вражеский авианосец, но одна из торпед угодила в «Шарнхорст».

И вот тогда экипажу пришлось делать все для спасения своего корабля, потому что злополучная торпеда попала в корму в районе третьей башни главного калибра. Им еще повезло, что ее пороховой погреб не сдетонировал. Но и без этого корабль получил очень серьезную рану. По правому борту образовалась огромная пробоина двенадцати метров в длину. От взрыва и хлынувшей внутрь воды погибли сорок восемь моряков, а еще больше получили ранения. Но, борьба за жизнь корабля велась изо всех сил. Панике никто не поддался. Моряки делали все возможное и даже почти невозможное для спасения любимого корабля. Благодаря их героическим усилиям линейный крейсер, принявший внутрь тысячи тонн воды, все же смог дотянуть своим ходом до Тронхейма, где кое-как пробоину подлатали, а воду откачали. После этого случая в своем экипаже Курт Хоффманн был абсолютно уверен. Он знал, что моряки «Шарнхорста» не подведут своего командира даже в самой трудной ситуации. Не зря «Шарнхорст» получил название в честь броненосного крейсера, храбро сражающегося с англичанами в Первой Мировой и потопленного в бою возле Фолклендов. И нынешний линейный крейсер с честью нес дальше сквозь время имя геройски погибшего корабля. А гордость за свой корабль была в душе у каждого моряка из команды, которых на «Шарнхорсте» служило почти тысяча семьсот.

Держа курс в кильватер за мателотом, в роли которого выступал «Тирпиц», командир «Шарнхорста» радовался, что вырвал свой корабль вместе со всем экипажем из ловушки во французском Бресте. Англичане постоянно бомбили порт, желая отомстить немецким кораблям после их очень удачного похода в феврале. Тогда «Шарнхорсту» вместе с «Гнейзенау» удалось потопить в Атлантическом океане два десятка транспортов, пройдя почти двадцать тысяч миль. Оба линейных крейсера проделали дальний морской поход мимо Ньюфаундленда на юг до островов Зеленого Мыса, а потом добрались обратно до Бреста. Но, чем дольше они оставались в порту, тем больше английские налеты наносили повреждений, несмотря на то, что корабли старались маскировать камуфляжными сетками, а вокруг повсюду находились немецкие зенитные батареи.

Бомбы причиняли разрушения не только кораблям, но и портовым сооружениям, падая вокруг. Бомбили англичане и сам портовый город. Однажды они разбомбили гостиницу, в которой квартировали офицеры с линейного крейсера. Оставаться в Бресте дольше под этими непрекращающимися бомбежками казалось Хоффманну самоубийственным. Потому он так обрадовался приказу Главнокомандующего кригсмарине прибыть на Балтику. Переход тоже дался нелегко. Англичане спохватились, послав вдогонку свои самолеты. Но и люфтваффе в этот момент не сплоховало, неплохо организовав прикрытие с воздуха, да и немецкие эсминцы, которым отменили приказ идти в Норвегию, вовремя подошли для эскорта на помощь «Шарнхорсту». Они хорошо помогали отбиваться от настырных английских летчиков своими зенитками. Хотя на переходе корабль и получил повреждения от попадания английских бомб, но они не были критическими.

Своими силами экипаж постарался ликвидировать последствия на ходу, локализовав повреждения, и, в результате, выбывшие из строя после бомбовых разрывов дополнительные котлы и перебитые трубопроводы повлияли лишь на то, что максимальная скорость хода линейного крейсера снизилась. А во всем остальном корабль оставался вполне боеспособным, если не считать пары дыр от попадания бомб на палубе по левому борту, которые, впрочем, тоже кое-как залатали. Несмотря на все усилия англичан, линейному крейсеру все-таки удалось добраться до точки рандеву, назначенной Главнокомандующим кригсмарине, не потеряв ни одного корабля из своего эскорта.

Лишь эсминец «Карл Гальстер» получил на переходе повреждения от близких разрывов бомб, но и он ушел в Германию на ремонт своим ходом. А остальные четыре эсминца, пришедшие вместе с «Шарнхорстом» на Балтику, теперь составили авангард эскадры, разведывательный отряд, призванный найти и обезвредить, или хотя бы разогнать с пути основных сил германской эскадры советские подводные лодки. Погодная обстановка радовала, видимость была отличной. Все это, разумеется, придавало Курту Хоффманну бодрый боевой настрой. Следом за эсминцами эскадра главных сил кригсмарине уверенно шла в сторону Ханко для атаки этой большевистской базы на территории Финляндии. Получив приказ от Редера, Хоффманн объявил по внутрикорабельной связи, что цель предстоящей операции состоит в уничтожении береговой артиллерии русских и их кораблей, патрулирующих акваторию возле полуострова.

Глава 17

Днем 6-го июля, получив информацию о том, что подлодка «Щ-323» засекла немецкую эскадру, которая движется со стороны Аландских островов к Ханко, контр-адмирал Дрозд объявил боевую тревогу и приказал своей эскадре легких сил построиться в боевой порядок двумя кильватерными колоннами для перехвата противника. Выстроившись в два отряда, корабли увеличили ход. В левом отряде шли пять эсминцев: «Гордый», «Сторожевой», «Сердитый», «Стойкий» и «Сметливый». В правом находились крейсер, лидеры «Минск» и «Ленинград», а также эсминец «Стерегущий». На траверзе маяка острова Моргонландет радиолокатор, установленный перед самой войной на крейсере, обнаружил цели в двадцати пяти милях западнее. То были корабли и два самолета. Сразу по радио с крейсера проинформировали штаб базы. Была объявлена воздушная тревога, и с аэродрома на полуострове взлетели два звена «ишачков». Вскоре произошло и столкновение с противником в воздухе. Немецкий гидросамолет, прилетевший на разведку первым, истребители авиации КБФ сразу сбили. Второй, летящий севернее, попробовал повернуть назад, но, «сталинские соколы» его догнали над островом Вяне и тоже уничтожили.

Когда в 15:05 советская эскадра вышла на траверз острова Куггскар, находясь в четырех милях южнее, наблюдатель с марса фок-мачты «Максима Горького» заметил противника в бинокль. Четыре немецких эсминца приближались с запада строем клина на скорости около тридцати узлов. За ними на удалении в шесть миль следовал ордер главных сил: два линкора и четыре корабля сопровождения. Их опознали как линкор «Тирпиц», линейный крейсер «Шарнхорст», легкие крейсера «Эмден», «Нюрнберг» и «Кельн». Лишь один корабль точно опознать сразу не смогли, но было похоже, что это один из новых немецких эсминцев. В 15:20 контр-адмирал Дрозд приказал эскадре увеличить скорость и охватить четыре вражеских эсминца с флангов. Обе кильватерные колонны разошлись на дистанцию в 40 кабельтовых, перестроившись уступами и продолжая двигаться параллельно.

В 15:30 с дистанции 54 кабельтова крейсер открыл огонь по головному эсминцу с бортовым номером «Z-7». Эсминец «Герман Шеман», носящий этот бортовой номер, под огнем отвернул влево, пытаясь отвечать не только из носовых, но и из кормовых орудий. Но, через полминуты залп дали и все другие советские корабли. И немецкие моряки на эсминце попали под перекрестный огонь. Столбы воды поднялись вокруг вражеского корабля, но он продолжал стрелять. Только третий залп накрыл его точно, после чего немецкий эсминец задымился. От попаданий на нем возник значительный пожар, а рули, похоже, перестали слушаться, отчего «Герман Шеман» рыскнул вправо и начал описывать циркуляцию, потеряв скорость и сделавшись легкой целью. Строй у немцев нарушился, остальные немецкие эсминцы, отстреливаясь, попытались отворачивать к северу, разворачиваться и уходить. Но и второй из них, с бортовым номером «Z-10», получив попадания, полностью потерял ход, превратившись в неподвижную мишень. В то же время, ответным огнем немцам удалось поразить советский эсминец «Сердитый», который загорелся.

В 15:35 огонь по советской эскадре открыли немецкие легкие крейсера, которые, увеличив скорость, опередили свой линкор и выдвинулись к месту боя, развернувшись сначала фронтом, а затем перестроившись в клин. По приказу контр-адмирала, крейсер «Максим Горький», оба лидера и эсминец «Стерегущий» перенесли огонь по головному немецкому крейсеру «Нюрнберг». В то же время, все три немецких крейсера сосредоточили огонь на единственном советском крейсере. Первые залпы легли неточно, но уже через пару минут начались попадания. «Максим Горький» получил три шестидюймовых снаряда в полубак по левому борту возле передней орудийной башни. Крайний левый ствол оказался поврежден, но, башня продолжала стрелять двумя орудиями. Еще один немецкий снаряд разорвался возле второй трубы, сильно повредив ее и вызвав возгорание.

Вражеский крейсер «Нюрнберг», за которым шли два других легких крейсера, также получил попадания семидюймовыми снарядами советского крейсера в район передней надстройки и дымовой трубы, отчего возле мостика и ходовой рубки возник пожар. Между тем, оба немецких эсминца, оставшихся целыми, выполнив циркуляцию, развернулись в обратном направлении. Сменив курс на противоположный, они пытались удирать от отряда советских эсминцев, ставя дымовую завесу. Основная часть немецкой эскадры, при этом, повернула южнее.

Легкие крейсера по-прежнему шли клином, стреляя по противнику. Причем, пожар на «Нюрнберге» лишь разгорался. Перестрелка началась в положении нос к носу на сближении, что несколько нивелировало преимущество немецких крейсеров в количестве стволов главного калибра. «Максим Горький» стрелял шестью 180-мм носовыми орудиями из двух башен, расположенных на носу, а «Нюрнберг» и «Кельн» первые залпы сделали каждый только из единственной носовой башни, оснащенной тремя 150-мм орудиями. Неудачное для атаки расположение башен заставляло немецкие крейсера подворачивать бортом, что делало их хорошими мишенями, в то время, как советский крейсер старался пока держаться носом к немецким крейсерам, чтобы не подставлять борт вражеским снарядам. Толщина брони «Максима Горького» на носовом траверзе составляла 70 мм, такой же была и максимальная толщина броневого пояса по бортам корабельной цитадели, защищающей все самые важные механизмы и снарядные погреба, а палубу прикрывала броня в 50 мм, в то время, как «Нюрнберг» имел всего 20-мм носовой и палубной брони, а по бортам бронирование не превышало 50 мм.

«Эмден», построенный по проекту еще времен Первой Мировой, имел бронирование не лучше, чем на «Нюрнберге», он вел огонь в носовом секторе своими четырьмя одиночными щитовыми орудиями, два из которых располагались на носу и еще два — по бортам в передней части корабля, но попаданий пока не добивался. Лидеры «Минск» и «Ленинград», а также эсминец «Стерегущий», помогали своему флагману вести перестрелку с неприятельскими кораблями из своих 130-мм орудий, попадания из которых тоже наносили немалый ущерб недостаточно бронированным легким крейсерам. А весь второй отряд советской эскадры в тот момент преследовал немецкие эсминцы, пытаясь хотя бы добить два из них, уже достаточно поврежденные в бою. Между тем, пожар на «Сердитом» не прекращался. Этому эсминцу было приказано немедленно выходить из боя и идти на Ханко.

Сражение легких сил шло, практически, на равных, пока в бой не вступили линкор и линейный крейсер. Поняв, что кригсмарине несет потери, гросс-адмирал Редер приказал начать пристрелку по советскому крейсеру главным калибром. «Тирпиц» и «Шарнхорст» поддерживали скорость чуть больше двадцати узлов из-за проблем с двигательной установкой «Шарнхорста». Поэтому оба тяжелых корабля шли позади остальных, а командиру «Тирпица» приходилось поддерживать такую скорость, чтобы «Шарнхарст» совсем не отстал. В 15:55 немецкий линкор открыл издалека огонь по советскому флагману, а следом за ним залп дал и линейный крейсер. Именно его одиннадцатидюймовые снаряды с третьего залпа попали в «Максим Горький», бронирование которого рассчитывалось максимально на попадания восьмидюймовых снарядов тяжелых крейсеров, но, конечно, ни главных калибров линкоров.

* * *

К этому моменту «Нюрнбергу» тоже досталось. Обездвиженный немецкий крейсер уже весь горел и получил дифферент на корму, а крен на правый борт все увеличивался. Пытаясь подвернуть, чтобы задействовать кормовые башни, он попал под очередной залп советского крейсера. Семидюймовые снаряды ударили в правый борт возле ватерлинии «Нюрнберга», пробив тонкий броневой пояс корабельной цитадели и взорвавшись в машинном отделении. Взрыв критически повредил турбозубчатые механизмы, отчего корабль сразу потерял ход. Вода хлестала в пробоины, образовавшиеся в корпусе после разрывов кучного попадания с «Максима Горького». Вскоре машинное отделение полностью затопило, и электроустановки вышли из строя, но и в темноте нижних отсеков экипаж при свете фонариков всеми силами пытался бороться за живучесть своего корабля, пытаясь латать пробоины и откачивать воду ручными насосами.

* * *

После попадания первых же снарядов с «Шарнхорста» на «Максиме Горьком» разнесло ходовой мостик, снесло радиолокатор, половину фок-мачты и дальномерные посты. Контр-адмирал Дрозд, который руководил боем из боевой рубки, имеющей броневую защиту толщиной в пятнадцать сантиметров, получил контузию, а командир корабля был убит осколком. Управление на себя взял старпом. Пожар усилился. В экипаже, состоящем почти из девяти сотен человек, появились десятки погибших и еще больше раненых. Централизованное управление огнем было нарушено, хотя все башни по отдельности продолжали стрелять по противнику, несмотря на продолжающиеся попадания с «Шарнхорста».

Роковым стало попадание с «Тирпица». Первый залп линкора лег с перелетом, результатом второго явился недолет, разрывы от третьего залпа вздыбили высокие фонтаны воды рядом с советским крейсером. И только четвертый залп накрыл точно, поразив «Максим Горький» в район передних башен главного калибра, отчего произошла детонация пороховых зарядов в погребах. Высокий столб пламени взметнулся в небо, а в нем кувыркалась многотонная трехорудийная башня, подброшенная выше корабельных мачт. После чего советский крейсер, расколотый взрывом, лишившись носа и управления, стремительно приняв тысячи тонн воды в огромный разлом, начал быстро тонуть. При этом, кормовая башня все еще пыталась вести огонь, пока дифферент на нос не стал критическим, отчего последнюю башню крейсера просто заклинило.

* * *

Гибель флагманского крейсера «Максим Горький» происходила на глазах краснофлотцев, находящихся на остальных кораблях эскадры. Капитан второго ранга Петр Петунин, командир лидера «Минск», не растерявшись, принял командование первым отрядом на себя. Приказав эсминцу «Стерегущий» спасать команду тонущего крейсера, Петунин повел в атаку оба лидера. Разогнавшись до максимальной скорости в 43 узла, лидер «Минск» совершил дерзкую торпедную атаку на поврежденный «Нюрнберг», который из-за крена, дифферента и выхода из строя электрооборудования уже не мог ни стрелять главным калибром, ни уклоняться. Три торпеды с лидера, попав по неподвижному немецкому кораблю длинной сто восемьдесят один метр, буквально разорвали его в клочья. В облаках разрывов полетели в разные стороны не только куски металла и обломки, но и люди. На самом лидере «Минск» никто при этом не пострадал.

Лидер «Ленинград» атаковал крейсер «Эмден». Ему повезло немного меньше. Лишь одна из торпед попала в цель, поразив «Эмден» в районе кормы. Легкий крейсер содрогнулся от взрыва, но остался на плаву, хотя и лишился хода. Но и сам «Ленинград», попав под близкий бортовой залп крейсера, лишился задней трубы, а вся его кормовая надстройка загорелась. Вышел из строя и котел с номером два, что привело сразу к резкому снижению скорости, отчего корабль попал и под залп «Кельна», который из немецких легких крейсеров в бою пострадал меньше всего. С большим трудом, весь объятый пламенем, «Ленинград» попытался начать отход. А лидер «Минск» и остальные эсминцы, старались прикрывать его огнем. Но, несмотря на это, «Кельн» развернулся бортом, и, стреляя всеми девятью орудиями главного калибра, добил «Ленинград». Лидер получил сразу несколько попаданий, совсем утратив ход. После чего в него попал залп с «Шарнхорста». Отчего корабль разметало взрывами тяжелых снарядов на отдельные фрагменты, которые быстро затонули.

Оценив обстановку, Петр Петунин приказал поставить дымовую завесу и немедленно начать отход в акваторию базы на Ханко под прикрытие береговой артиллерии. По радио он вызвал бомбардировочную авиацию для атаки на тяжелые немецкие корабли. Петунин решил, что пытаться прямо сейчас атаковать «Тирпиц» с «Шарнхорстом» торпедами сродни самоубийству, учитывая высокую плотность огня этих кораблей и хорошую видимость. Иное дело атаковать их в плохую погоду, когда пелена дождя и волнение моря помешают вражеским артиллеристам точно целиться. А при тихом море и прекрасном обзоре они наверняка разнесут своей противоминной артиллерией эсминцы во время попыток пустить торпеды.

Причем, Петунин хорошо знал, что пушки всех эсминцев советской эскадры не причинят этим бронированным монстрам сколько-нибудь серьезного вреда. Попытаться противостоять двум столь мощным немецким кораблям в открытом бою из всего Краснознаменного Балтийского флота смогли бы лишь линкоры «Марат» и «Октябрьская революция». Но, первый находился в Рижском заливе, помогая огнем своих орудий защищать столицу советской Латвии, а второй стоял в Кронштадте на ремонте. Потому и не оставалось Петунину ничего другого, как надеяться на то, что огонь береговой артиллерии с базы на полуострове Ханко и авиация отгонят неприятельскую эскадру. Да и в запасе у флота имелись еще и подводные лодки, которые уже, получив приказ из штаба, стягивались к месту морского сражения. А в случае, если враг рискнет придвинуться к базе поближе, есть еще минные заграждения и торпедные катера, способные неожиданно атаковать неприятеля из финских шхер.

* * *

Эрих Редер тоже видел сложившееся положение. Крейсер «Нюрнберг» отправился на дно вместе с эсминцем «Ганс Лоди» с бортовым номером «Z-10», который утонул еще раньше него. Потеряв ход, этот эсминец стал легкой добычей. Он затонул, расстрелянный почти в упор большевистскими кораблями. А крейсер «Эмден» и эсминец «Герман Шеман» получили значительные повреждения. Хотя на «Шемане» и смогли под вражеским огнем героическими усилиями экипажа кое-как исправить рулевые механизмы, поврежденные взрывом вражеского снаряда, но корабль был весь изрешечен осколками, лишился труб и надстроек, а также сильно выгорел. Видя, что большевистские корабли поставили дымовую завесу и быстро отступают, гросс-адмирал приказал командирам двух эсминцев, малодушно сбежавших с поля боя за дымовой завесой, немедленно вернуться, чтобы заняться буксировкой обоих немецких поврежденных кораблей и спасением из воды экипажей утонувшего крейсера и эсминца.

Хотя Редер и сомневался, что после взрыва сразу трех вражеских торпед в разных местах легкого крейсера с последующей детонацией боезапаса, разнесшей крейсер в щепки, многие из команды «Нюрнберга» смогли спастись. Тем не менее, попытаться достать из воды всех выживших моряков гросс-адмирал считал делом чести. Потому он приказал прекратить огонь и не пытаться преследовать советские эсминцы, сосредоточившись на спасении людей из воды и на мероприятиях, необходимых для буксировки. Это тоже представлялось непростой задачей, потому что необходимой ремонтной базы на Аландских островах не существовало. А это означало, что буксировать корабли предстоит в Германию.

Итоги состоявшегося боя совсем не радовали гросс-адмирала. Тем более, что он прекрасно знал, как бездарно действовали корабли противника во время Зимней войны между Советским Союзом и Финляндией. Он читал доклады разведки, например, о том, как тот же их лидер «Минск» участвовал в боевых действиях против финской береговой батареи на острове Кильписаари, обстреливая ее вместе с эсминцами «Володарский» и «Карл Маркс». Тогда эти корабли потратили кучу снарядов, ни то что не попав в финскую батарею, но даже не сумев точно определить с моря местоположение финских орудий. А еще «Минск» принимал участие в обстрелах береговой батареи финнов на острове Бьерке. И там тоже его комендоры никуда не попали.

Теперь же этот корабль проявил себя просто героически. Его командир действовал решительно, и удача сопутствовала ему. В отличие от «Ленинграда» и от самих немцев. Получалось, что в ходе состоявшегося сражения кригсмарине разменяли потопленные русскими легкий крейсер и эсминец на их средний крейсер и лидер эсминцев. При этом, русским удалось повредить еще один легкий крейсер и эсминец, отделавшись поврежденным одним эсминцем. Даже ничью можно присудить с натяжкой! Но, наверное, не назвать и проигрышем. Вот только удовлетворения от такой морской битвы у Редера не было никакого. Как ни поверни, а в активе у русских никак не меньше. При одинаковом числе потопленных кораблей, они за время боя серьезно повредили на один немецкий корабль больше.

Глава 18

Пока в море, примерно в сорока километрах от западной оконечности полуострова, продолжалось сражение кораблей, защитники Ханко тоже не дремали. Дальнобойные двенадцатидюймовые орудия береговой обороны готовились дать бой немцам, разворачивая свои длинные стволы в направлении предположительного появления вражеских кораблей. Командиры-артиллеристы занимали места по боевому расписанию на наблюдательных и дальномерных постах, разбросанных по берегу и связанных прямыми линиями связи, а также закрытыми ходами сообщений, а обслуга пушек подготавливала к стрельбе боеприпасы, прикручивая взрыватели к бронебойным снарядам. На острове Руссааре перед войной начали строить бронебашенную двенадцатидюймовую батарею, которой предполагалось значительно усилить артиллерийскую оборону фарватера. Но, до конца июня успели подготовить лишь котлованы под размещение башен.

На аэродромах тоже началась суета вокруг бомбардировщиков. Летчики занимали места в кабинах. Техники подкатывали к самолетам на тележках тяжелые бомбы, нагружая ими борта. Звенья краснозвездных истребителей, сменяя друг друга, постоянно дежурили в небе над акваторией. А им на подмогу готовы были взлететь подкрепления, которые пока прогревали моторы возле взлетных полос.

Военная база Советского Союза пришла в движение, чем-то напоминая огромный растревоженный муравейник. Все краснофлотцы и красноармейцы, находящиеся на ней, занимали свои места по тревоге, готовясь к противостоянию. Советские люди старались, как могли, потому что каждый из них понимал, что немецкий флот во главе с новейшим линкором идет в направлении полуострова не просто так. Значит, нужно ждать обстрела из тяжелых корабельных орудий, а то и десанта. Хотя, последнее казалось маловероятным, потому что никаких докладов о наличии у неприятеля барж или транспортных судов пока не поступало. Но, на всякий случай, противодесантную оборону командование базы тоже привело в боевую готовность. Кто знает, что на самом деле немцы затеяли?

Едва поступила информация от субмарины с бортовым номером «Щ-323» об обнаружении немецкой эскадры и о ее курсе в сторону Ханко, как все командиры подводных лодок, стоящих у пирсов этой базы, собрались на совещание. Так получилось, что присутствовал на Ханко в этот момент и сам командующий «Стаи красных акул» Петр Денисович Грищенко, решительный и грамотный командир, недавно произведенный в капитаны второго ранга, получив назначение на должность начальника особого подводного отряда. Грищенко не только окончил Военно-морское училище имени Фрунзе в 1931-м году, послужил на подводном флоте перед войной, но и закончил в сороковом году Военно-морскую академию Рабоче-Крестьянского ВМФ имени Ворошилова. Впрочем, академическое образование не мешало ему быть больше практикующим командиром-подводником, нежели теоретиком, рисующим операции подводного флота только на штабных картах. Подлодка под его командованием «Фрунзовец» с бортовым номером «Л-3», успев завершить модернизацию перед самой войной, уже показала в начавшихся боевых действиях на море отличный результат, перетопив почти половину всех минных заградителей вражеской группы «Норд».

От штаба Грищенко получил приказ немедленно выдвинуться против немецкой эскадры. Действовать предстояло быстро, в кабинетах рассиживаться времени уже не оставалось, а потому он собрал совещание командиров прямо возле пирсов, где покачивались на воде три подводные лодки из его отряда: «Фрунзовец», «Щ-307» под командованием капитана-лейтенанта Николая Ивановича Петрова, потопившего уже два транспорта противника, и «С-7» под командованием капитана третьего ранга Сергея Прокофьевича Лисина, имеющего боевой опыт подводной войны в водах Испании. В базе находились еще и три «малютки», которые базировались на Ханко, но ни одна из них в данный момент не была подготовлена к походу. В отличие от них, особый отряд находился в постоянной готовности к выходу в море. Вот только остальные субмарины из «Красных акул» ушли в другие квадраты Балтики, выполняя боевые задачи. Часть патрулировала возле Моонзунда, часть прикрывала устье Финского залива, а «Щ-323» выследила немецкую эскадру на пути от Аландских островов и следовала за ней.

Петр Денисович сразу довел до остальных командиров боевую задачу, поставленную командованием, не скрывая, что ситуация очень сложная и требует незамедлительных действий. Согласно приказу, поступившему из штаба КБФ, подводникам предстояло атаковать главные силы немецкого флота. И все трое осознавали всю ответственность не только за свои подводные лодки, но и за жизни экипажей. Потому что риск был очень велик, и это все они понимали. Командир отряда спросил:

— Как будем действовать против немецкой эскадры? Есть предложения?

— Предлагаю скрытно выдвинуться из базы в подводном положении, зайти на врагов с разных сторон и попытаться атаковать «Тирпиц» и «Шарнхорст» перекрестными пусками торпед, — сказал Петров, командир «Щ-307».

— Не получится. Это быстроходный линкор, да и крейсера с ним тоже быстроходные. К тому же, их еще и эсминцы прикрывают. И, я думаю, что, немецкая авиация, наверняка, тоже подтянется. А это значит, что нас обнаружат раньше, чем мы доползем в подводном положении на восьми узлах, — произнес Лисин. Он помолчал, а потом добавил:

— Мне кажется, что атака может стать успешной только в том случае, если от базы мы пойдем на сближение с немецкими кораблями в надводном положении, то есть, вдвое быстрее. Иначе нам просто не успеть выйти на рубеж атаки. Немцы в любой момент могут развернуться и уйти. Тогда мы ничего не добьемся, поскольку не догоним их.

Внимательно выслушав командиров, Грищенко сказал:

— Предложение дерзкое, но дельное. Другого выхода и я не вижу. Для атаки нужно сохранить полный заряд аккумуляторных батарей, иначе скорость подводного хода снизится. Именно поэтому, чтобы нам выполнить приказ об атаке на эскадру противника, выдвигаться от базы, действительно, придется в надводном положении. Но, надо понимать, что это, конечно, почти самоубийство. Я прямо сейчас свяжусь по радио с нашими эсминцами. Пусть, когда мы пойдем, они организуют отвлекающую атаку и дымы поставят на наших курсах. За дымами, может быть, получится у нас подобраться поближе к немцам. Тогда, возможно, появится какой-то шанс и для нашей торпедной атаки. Потому приказываю идти навстречу врагу в надводном положении. Будем расходиться веером: «Щ-307» пусть заходит на противника с его правого борта, «С-7» пойдет в атаку с левого, «Л-3» атакует по центру. Пусть немцы рассредоточат свое внимание. На дистанции до цели в шесть миль необходимо начинать погружение. Для атаки использовать самый полный ход и маневрирование. И не потопите случайно нашу «Щуку», которая следом за немцами идет. Вопросы есть?

— А если они нас даже за дымовой завесой заметят и стрелять начнут по нам до того, как мы выйдем на рубеж атаки? Или если их самолеты прилетят и бомбить начнут прямо на переходе от базы, то что делать тогда? Тоже не погружаться? — спросил Петров.

Командир подводного отряда «Красных акул» четко проговорил:

— Учитывая угрозу, нам всем нужно будет наблюдать за обстановкой в надводном положении с особой тщательностью. На мостике у каждого чтобы были по четыре сигнальщика-наблюдателя. Каждому из них поручите сектор наблюдения в девяносто градусов. А командиры и помощники пусть контролируют этих наблюдателей, ведя наблюдение по секторам в сто восемьдесят. Штурман должен отдельно следить за небом, чтобы вражеские самолеты не проворонили. Все остальные пусть находятся внутри в готовности к немедленному погружению. Если же начнется по вам вражеский обстрел, или атакуют немецкие самолеты, то, разумеется, сразу погружайтесь, с первого залпа вряд ли попадут. Нас прикроют не только эсминцы, но и торпедные катера, а также авиация. Разрешаю действовать, исходя из ситуации. Вот только нам никак нельзя допустить, чтобы противник безнаказанно подошел к нашей базе. Это понятно?

Петров и Лисин кивнули, а их командир сказал:

— Тогда отправляемся немедленно.

* * *

Когда советские эсминцы после боя отошли на восток, прикрывшись дымовой завесой, немцы начали спасательную операцию под охраной орудий линкора и линейного крейсера. Тяжелые корабли продолжали маневрирование под прикрытием «Кельна» и новейшего эсминца «Z-26», который не принимал участия в сражении, оставаясь вместе с линкором и линейным крейсером в качестве мобильного резерва. С остальных уцелевших эсминцев спустили шлюпки и катера, с которых спасательные команды начали вылавливать из воды всех тех моряков, кого смогли обнаружить на поверхности в местах гибели немецкого крейсера и эсминца среди плавающих обломков. Попадались в воде и русские моряки с их крейсера и лидера эсминцев. Их выловили всего девять человек. Четверо служили на крейсере «Максим Горький», а пятеро вылетели за борт с лидера «Ленинград» во время взрыва на нем. Большинство уцелевших русских, все же, успели, похоже, подобрать свои.

Эриха Редера сильно огорчало то обстоятельство, что от команды крейсера «Нюрнберг» не осталось почти никого. Из всего экипажа, насчитывавшего девять сотен моряков, из моря спасли лишь восемнадцать человек, половина из которых имели ранения разной степени тяжести. Причем, ни одного из офицеров среди спасенных не оказалось. А с эсминца «Ганс Лоди» спасли еще меньше, всего семь человек. Малое число спасенных объяснялось тем, что корабли пошли на дно слишком быстро, не успев спустить на воду спасательные средства. Мертвых, которые оставались на плаву, тоже подбирали, чтобы потом похоронить со всеми почестями, положенными военным морякам. Впрочем, трупов тоже нашли в воде немного. Все погибшие, в основном, отправились на дно вместе со своими кораблями.

Вместе со спасением утопающих, германская эскадра начала и операцию по буксировке своих поврежденных кораблей. Эсминец «Рихард Байцен» взял на буксир «Германа Шемана», а с эсминца «Фридрих Экольд» завели буксирный трос на «Эмден». Редер не хотел, чтобы целых два эсминца занимались буксировкой, потому вызвал буксиры с Аландских островов. Вместе с буксирами для эскортирования поврежденных кораблей должны были прибыть и четыре миноносца. Тогда эсминцы смогут освободиться и вновь присоединятся к эскадре. Пока же приходилось смириться с некоторой потерей боевой мощи.

«Эмден» на буксире шел тяжело. Поврежденная русской торпедой корма крейсера наполнилась водой, осев в воду на лишний метр выше ватерлинии, что создало довольно значительный дифферент. Несмотря на задраенные переборки и пластырь, подведенный к пробоине, машинное отделение заливала вода, просачивающаяся по поврежденным тоннелям гребных валов. Моряков радовало лишь то обстоятельство, что внутренние переборки корабля пока держались, а аварийный дизельный генератор, до которого вода не дошла, удалось запустить, благодаря чему насосы все-таки заработали, откачивая воду. Это помогало плохо, но, все же, кое-как препятствовало дальнейшему распространению затопления в сторону носовых отсеков. Основную часть экипажа «Эмдена» Редер приказал эвакуировать, распределив по кораблям эскадры. На поврежденном и обездвиженном крейсере оставили лишь аварийную партию для борьбы за живучесть.

Положение на пострадавшем эсминце оказалось еще хуже. «Герман Шеман» получил множество пробоин и выгорел. Героическими усилиями огонь все-таки потушили. Но, большинство механизмов эсминца были выведены из строя. В машинном отделении огонь повредил все, что могло гореть, а проводка оказалась полностью непригодной. К тому же, трубы и надстройки тоже не подлежали восстановлению, а в корпусе, пробитом осколками во многих местах, открылись серьезные течи, которые никак не удавалось устранить. Экипаж эсминца тоже сильно пострадал. Из трехсот двадцати пяти человек команды сорок семь погибли, а из выживших больше половины получили ранения.

Когда Редеру доложили о плачевном состоянии эсминца, он понял, что «Герман Шеман» целесообразнее затопить, чем буксировать. Но, вслух сказать об этом гросс-адмирал не решался, потому что моральный дух подчиненных и без того сильно упал. Наблюдая последствия боя и четко осознавая, что погибло множество моряков кригсмарине, экипажи обоих тяжелых кораблей жаждали крови. Они ждали от гросс-адмирала немедленного отмщения. И, если на «Тирпице» экипаж еще не побывал до этого в суровых морских битвах, а потому сохранял внешние приличия, то на «Шарнхорсте», снискавшем в боях и атлантических рейдах репутацию пиратского корабля, все от трюмного машиниста и до старпома высказывались самыми жесткими словами в том смысле, что надо большевикам немедленно задать жару. И Эрих Редер, разумеется, не собирался отказываться от своих планов жестокого обстрела Ханко ради подавления там береговых батарей. Разочаровывать своих подчиненных он не собирался. Вот только он сначала решил дождаться поддержки авиации.

Гибель двух гидросамолетов эскадры, запущенных с крейсеров ради разведки и корректировки огня по береговым батареям, показала, что русские пилоты, базирующиеся на финском берегу, настроены решительно. Два звена истребителей даже устремились к месту спасательной операции, обстреляв из пулеметов шлюпки и катера. Но, зенитчики немецкой эскадры быстро сбили один из самолетов с красными звездами. Вот только все понимали, что за налетами истребителей в любой момент могли последовать и атаки бомбардировщиков. А командир эскадры ждал определенного времени, когда начнут волнами подлетать к полуострову самолеты с аэродромов в захваченной немцами Курляндии.

Применение авиации люфтваффе для атаки на Ханко гросс-адмирал накануне планируемой операции согласовал не только с Герингом, но и с самим Гитлером. Неожиданностью оказалось то, что фюрер на этот раз не кричал, а внимательно выслушал и даже одобрил план Редера провести отвлекающую операцию против базы русских на Ханко, чтобы в это время более тщательно подготовиться к операции против Моонзунда и большевистских линкоров. Убедившись в том, что буксируемые крейсер и эсминец отошли под охраной эсминцев на безопасное расстояние, а время приближается к согласованному сроку, гросс-адмирал распорядился прибавить ход и держать курс на юго-восток в расчетный квадрат для выхода с юга на траверз полуострова Ханко, где по плану операции, предложенному самим гросс-адмиралом и разработанному им же вместе со своим флагманским штабом, намечалась удобная артиллеристская позиция.

Флагманский артиллерист рассчитал, что с тридцати километров обстрел русских береговых батарей будет вполне эффективным, и, в то же время, вполне безопасным для немецких кораблей, потому что у советских двенадцатидюймовок, установленных на железнодорожных транспортерах, эффективная дальность стрельбы до тридцати километров не дотягивала. А для орудий «Тирпица» и «Шарнхорста» такая дальность была вполне посильной. Линкор из своих пятнадцатидюймовых пушек главного калибра мог добивать до тридцати шести километров, а линейный крейсер стрелял одиннадцатидюймовыми снарядами на все сорок. В плохую погоду, при волнении моря и ветре, точность и расстояние уверенного поражения корабельного оружия, естественно, сокращались. Но, немецкие метеорологи обещали хороший вечер. Эскадра следовала ордером, разрезая форштевнями совсем небольшие волны при слабом северо-западном ветре.

Глава 19

Вскоре после того, как Александр вернулся от гостеприимного майора в штаб базы для уточнения кое-каких формальностей, важных для правильного составления отчета, его пригласили к телефону прямо в кабинет генерала Елисеева. И этот внезапный телефонный звонок вывел Лебедева из равновесия. Сначала он подумал, что, наверное, из Таллина звонит его родной дядя Игорь Добрынин. Но, на другом конце провода ВЧ обнаружился отец, который звонил из самого Ленинграда.

Голос Лебедева-старшего в телефонной трубке казался взволнованным. Он требовал от сына немедленно вылетать с Моонзунда. При этом, отец толком не объяснял подобную спешку. Намекнул лишь, что опыт Александра срочно потребовался штабу флота. И дело не терпит отлагательств. О быстрой доставке сына отец тоже позаботился. Самолет, оказывается, ждал Сашу на взлетной полосе ближайшего аэродрома. И сам генерал Елисеев уже был поставлен Евгением Лебедевым в известность о срочном отзыве молодого штабного инспектора в штаб флота. Саша понял, что возражать отцу бесполезно. Да и не станет он принимать зря подобные решения. Значит, дело срочное в самом деле, и нужно лететь.

Впрочем, собрался Александр быстро. Ведь из вещей при нем имелся только один единственный кожаный портфель, позаимствованный у дяди Игоря перед командировкой. Туда Саша и сложил аккуратно все листы отчета о состоянии береговой обороны архипелага. Опыт работы в архиве в далеком будущем для Александра не пропал даром, позволив ему быстро проанализировать значительный объем материала, выработать необходимые замечания, сформулировать выводы и предложения. Фактически, отчет был готов. Его оставалось лишь перепечатать начисто. И Саша покидал Моонзунд с чувством выполненного долга. Если бы не история с попойкой на эсминце, то можно было считать, что командировка на архипелаг прошла весьма успешно.

На выходе, возле КПП, Сашу поджидал сам оперативный дежурный, немолодой армейский капитан с седыми усами. Ему из штаба базы уже передали соответствующие распоряжения. Потому и с транспортом проблем не возникло. Машина с шофером уже ожидала штабного инспектора. События закрутились настолько неожиданно и стремительно, что Саша даже не успел попрощаться ни с майором Широкиным, ни с собственным вестовым.

Дежурная штабная машина быстро домчала до транспортного «Дугласа», на который грузили тяжелых раненых, эвакуированных с мыса Колка. Саша вспомнил, что и в прошлый раз попал на рейс вместе с ранеными. Потери на фронте все нарастали, оттого и количество раненых уменьшаться не собиралось. Если в прошлый раз он летел в Ленинград из Таллина на санитарном транспортнике, то теперь вылетал с Моонзунда вместе с ранеными командирами, эвакуированными на архипелаг с мыса Колка.

Несмотря на все предпринятые усилия руководства Советского Союза по налаживанию обороны, война с Германией на суше все равно оборачивалась для страны не только утратой территорий, но и большими людскими потерями. Ведь количество воюющих с обеих сторон исчислялось миллионами, а санитарные потери за полмесяца войны уже составляли десятки тысяч. И, разумеется, на огромном фронте, протянувшемся с севера на юг между Балтийским и Черным морями, потери нарастали с каждым новым днем боевых действий. Большой приток раненых, хлынувший на архипелаг Моонзунд и связанный с завершением советской оборонительной операции в Курляндии, а также с эвакуацией морским путем через Ирбенский пролив, пытались распределять на месте.

Госпиталь Аренсбурга был неплохо оснащен оборудованием и подготовленными специалистами. Много медработников эвакуировали сюда из военно-морского госпиталя Либавы. И все равно, госпитальные мощности Аренсбурга уже не справлялись. Потому раненых отправляли дальше. Тех, кто, по заключению врачей, был более транспортабелен, грузили на транспортные пароходы и отвозили в Таллин. А тех, кто нуждался в срочных операциях, эвакуировали санитарными самолетами в Ленинград. Лебедев подумал, что если так пойдет и дальше, то Ленинград скоро превратится в медицинскую столицу страны. Потому что Москва находится далеко от линии боевого соприкосновения, а Ленинград расположен довольно близко. Причем, уровень развития медицины в городе ничем не уступает московскому.

Лебедев попрощался с шофером, который подвез его почти вплотную к борту двухмоторного санитарного самолета, выкрашенного в белый цвет, с большими красными крестами по обеим сторонам фюзеляжа. Лебедев, как и в свой прошлый перелет вместе с ранеными, разместился в хвосте салона на жестком откидном стуле. Кроме него, раненых сопровождала немолодая медсестра, которую санитары, заносившие носилки внутрь, называли Валентиной Петровной. Медработница находилась на противоположном конце салона самолета, притулившись рядом с кабиной пилотов. Все остальное пространство занимали тяжелораненые, лежащие на брезентовых носилках.

Неожиданно Лебедев узнал кое-кого из них. Перед ним на полу внутри самолета лежал Павел Березин. А следующие носилки занимал каперанг Малевский. Пашка очнулся и бормотал что-то невразумительное в бреду. Малевский же лежал тихо с открытыми глазами. Странное стечение обстоятельств свело их на этот раз вместе не на боевом корабле, а в санитарном транспорте.

— Держитесь, друзья, я с вами. Как только долетим, расшибусь в лепешку, но организую для вас самое лучшее лечение, — попытался подбодрить боевых товарищей Александр.

Малевский в ответ лишь моргнул и слабо улыбнулся. Похоже, что сил на разговоры у каперанга совсем не осталось. Пашка же продолжал бормотать какую-то ерунду в бреду себе под нос. Саша разобрал только фразу: «Вижу след справа по борту. Торпедная атака». Из чего Лебедев заключил, что комсомолец все еще ведет бой на эсминце в своем воспаленном воображении. Саша в этот момент прикидывал, что первым делом попросит отца определить этих двоих под надзор самых толковых ленинградских врачей. А еще Сашу мучила совесть, он ругал самого себя, что даже и не подумал позаботиться о судьбе собственных раненых товарищей с эсминца. И, если бы не стечение обстоятельств, то мог даже и не вспомнить о необходимости их немедленной эвакуации в Ленинград.

Хотя, с другой стороны, он, разумеется, не мог объективно оценить состояние здоровья Малевского и Березина, не будучи врачом. Теперь же стало очевидно, что на поправку они пока не идут. Иначе их в Ленинград не отправили бы. Возможно, им для выздоровления нужны антибиотики, которых пока нет у Советского Союза, но которые необходимо срочно начать производить, чтобы спасать множество раненых. Александр жалел, что не только не обладает нужными знаниями по изготовлению лекарств, но и никогда в своей прошлой жизни темой фармакологии особенно и не интересовался. А, между тем, аспекты прогресса медицины и скорейшего внедрения антибиотиков сейчас представлялись чрезвычайно важными. Вот только мало чем он сможет помочь в таком вопросе.

Александр успел лишь поправить одеяла раненым товарищам, да вернуться на место, когда самолет запустил двигатели. Второй пилот вышел из кабины и, задраив дверь изнутри, объявил взлет. Тряско пробежав по не слишком ровной полосе, самолет, надсадно гудя моторами, вибрируя всем корпусом и неистово вращая лопастями обоих винтов, оторвался от земли и начал набирать высоту, то и дело проваливаясь в воздушные ямки при боковом ветре. Смирившись с неприятными ощущениями болтанки, Лебедев прильнул к иллюминатору.

Вечернее небо над Аренсбургом покрывали разрозненные кучевые облака. Подсвеченные закатным солнцем, они окрасились в розовый цвет и плыли над морем, напоминая очертаниями огромных небесных китов, среди которых маленькими юркими птичками барражировало дежурное звено истребителей с красными звездами, легендарных «ишачков», прикрывающих аэродром от опасности вражеского налета. Александр Лебедев еще долго наблюдал в иллюминатор, как далеко внизу оставался архипелаг Моонзунд с его старинными постройками, с маяками и береговыми укреплениями, с проливами, бухтами и кораблями.

Пока летели над Финским заливом, Саша немного вздремнул. Ему приснился Санкт-Петербург, город конца его прошлой жизни со сверкающими машинами на ярко освещенных улицах. А внук тянул к нему пухлые ручонки и просил прощения. Александр проснулся от толчка при приземлении самолета, и снова увидел вокруг себя Ленинград начала сороковых годов двадцатого века, совершенно лишенный подсветки фасадов и огней реклам. За Сашей из штаба флота прислали машину с водителем, который встретил его возле самолета. Несмотря на идущую войну, тут еще не применяли мер тотальной безопасности. И с соответствующим удостоверением ничто не мешало проходить прямо на летное поле людям далеким от авиации. Встречали борт и санитарные автобусы «ГАЗ-05» с бригадами санитаров. Прежде, чем уехать, Александр решился позвонить отцу прямо из аэропорта, хотя для этого пришлось напрячь дежурного по зданию. Когда комиссар взял трубку, Саша произнес решительно:

— Я уже прилетел, звоню с аэродрома. Тут со мной на самолете прибыли раненые товарищи с эсминца «Яков Свердлов», Малевский и Березин. Помоги, пожалуйста, определить их в хорошее место для лечения.

Он удивился, когда отец сказал:

— Так это я и дал распоряжение срочно эвакуировать их в Ленинград на лечение. Они же подвиг совершили, потопили немецкий броненосец. Вылечат их, даже не сомневайся. А ты давай побыстрее в штаб. Не задерживайся. Есть важные новости.

Когда дежурная черная «Эмка» проезжала сквозь вечерний город, вокруг не было видно ни ярких огней, ни разноцветных машин, ни рекламных вывесок, ни вычурно татуированных парней со смартфонами в руках и серьгами в ушах, ни девушек с сиреневыми «анимешными» прическами, ни взрослых женщин на «лабутенах» и с надутыми губами, ни полиции в черной форме. Вместо этого по тротуарам ходили прохожие в скромной одежде неброских тонов, а по проезжей части ездил исключительно ретро-транспорт, потому что другого еще просто не придумали. Зато многие дома оставались прежними, знакомыми с детства, как и гранитные набережные Невы. И, благодаря этому, Александр все равно снова чувствовал себя дома.

Он, конечно, очень хотел бы по дороге заехать повидаться с Наташей. Вот только точно не знал, где она находится, на дежурстве в больнице, или же на Зверинской у Добрыниных? Впрочем, раз отец просил его поторопиться, значит, имелись к тому веские основания, и встречу с женой придется отложить. Лебедев чувствовал, что произошло нечто серьезное. Вот только пока не знал, что именно. И лишь прибыв в штаб флота, он узнал от отца о том, что немецкая эскадра на Балтике перешла к атакующим действиям.

* * *

Рисковать Эрих Редер никогда не любил. И, если в молодости ему иногда все-таки приходилось идти на риск, то по мере продвижения вверх по карьерной лестнице, Эрих становился все более осторожным и осмотрительным, приобретя постепенно известность не только своим флотоводческим даром, а и умелыми кабинетными интригами. Свою карьеру главы военно-морского командования Редер начал в 1928-м году на фоне грандиозного скандала, вспыхнувшего в морском министерстве Веймарской республики. То было, так называемое, дело Ломана, когда внезапно раскрылась афера вокруг секретной программы перевооружения флота Германии. В результате разбирательств лишилась своих мест вся верхушка морского ведомства. В отставку отправились главнокомандующий рейхсмарине Ганс Зенкер и его заместитель вице-адмирал Вальтер Ломан. Сменился даже министр рейхсвера Отто Гесслер. А все из-за того, что они вели тайную деятельность, тратя огромные суммы на вооружения, запрещенные Версальским договором.

Занять освободившееся место Редеру немало помогли личные связи, наработанные за годы предыдущей карьеры. Его кандидатуру поддержало правительство, как известного морского офицера, имеющего подходящие политические взгляды. В первое время, когда он занял самый престижный начальственный кабинет в здании адмиралтейства, коллеги по ведомству относились к нему с недоверием. И Редеру потребовалось применить весь свой талант интригана для того, чтобы это недоверие преодолеть. Он начал свою «охоту на больших жирных тюленей», которая заключалась в том, чтобы выжить с должностей нескольких старых флотских начальников, вынудив их интригами уйти в отставку, якобы ради того, чтобы расчистить карьерную лестницу перед молодыми, перспективными и талантливыми офицерами. В результате хитрых интриг, Редер «поохотился на тюленей» вполне успешно, окружив себя определенными офицерами, которых и хотел видеть в собственной команде, теми, кто не сомневался в его авторитете. Ведь у Редера имелась одна примечательная черта характера: он не терпел от подчиненных критики и резко реагировал на альтернативные мнения.

В остальном, как начальник, он мало отличался от всех остальных обладателей высоких должностей. Устанавливая на флоте собственные порядки, он объяснял их укреплением дисциплины и нравственности, на самом деле воплощая свои собственные консервативные взгляды. Причем, с чувством юмора у Редера всегда было плохо. Его приказы морским офицерам не ходить в форме в питейные заведения и не курить в общественных местах совсем не пользовались популярностью на флоте, а запреты офицерским женам носить короткие юбки, красить ногти и пользоваться косметикой сделались темой для любителей анекдотов. Несмотря на все то полезное, что Редер сделал для возрождения немецкого флота, к началу сороковых за ним прочно закрепилась репутация старого зануды и умелого интригана, расчетливого и осторожного.

И даже возглавив эскадру главных сил кригсмарине лично, он оставался по-прежнему верен себе, проявляя осторожность во всем, хотя в душе и мечтал о славе великого флотоводца. Потому предложение флагманского артиллериста корветтен-капитана Роберта Вебера обстрелять советскую базу с безопасного расстояния Редер охотно принял. Гросс-адмирал, разумеется, понимал, что обстрел издалека вряд ли разнесет в щепки укрепления большевиков на мысе Ханко, но зато позволит не подвергать опасности ответного удара береговой артиллерии лучшие немецкие корабли, гордость кригсмарине, ради демонстрации возможностей немецкого оружия и достижения максимального пропагандистского эффекта. На большее Редер пока и не рассчитывал. Особенно после состоявшегося морского боя, который завершился невнятной ничьей, что делало просто необходимым хотя бы создание видимости победы в этой операции.

Если просто отойти без боя от русской базы, то моряки эскадры будут сильно разочарованы. Ведь их товарищи с крейсера и эсминца уже приняли в этот день смерть в бою, подобно героям древних германских легенд. Потому, как только эскадра достигла заданного квадрата, гросс-адмирал обернулся, стоя на мостике, взглянул на красное закатное солнце, затем сверил еще раз свои наручные золотые швейцарские часы с показаниями корабельного хронометра. Редер в тот момент казался задумчивым, он ждал авиацию. В это самое время со стороны заходящего солнца показались немецкие самолеты, о чем сразу доложили на мостик сигнальщики. Прибыла долгожданная воздушная поддержка, опоздав всего на три минуты. Редер прекрасно знал, что без корректировки с воздуха в сложившейся ситуации ему не обойтись. Иначе дорогостоящие крупнокалиберные снаряды будут попросту истрачены зря. Потому он медлил. Но, Геринг на этот раз не подвел главнокомандующего кригсмарине. И гросс-адмирал скомандовал артиллеристам приготовиться к стрельбе.

На выбранном расстоянии обстрела точно поразить цели стрельбой с кораблей без дополнительной корректировки не представлялось возможным хотя бы потому, что они находились за линией горизонта. И визуально контролировать попадания прямо с борта линкора не получалось. Радары тоже никак не помогали различать тщательно замаскированные береговые батареи русских. Потому, как только небесный флот старины Геринга пришел на помощь, с кораблей стартовали и собственные гидросамолеты-корректировщики. И лишь когда их пилоты передали по радио, что видят сооружения русской базы, Редер приказал начать пристрелку по берегу главным калибром. Вскоре флагманский линкор содрогнулся от своего же залпа, когда, разрывая тишину летнего вечера, заговорили все восемь тяжелых орудий «Тирпица». А следом, вторя им, загрохотали и девять пушек «Шарнхорста».

Глава 20

Эрих Редер мыслил стратегически. В его новом плане противодействия военному флоту Советского Союза на Балтике, набег «Тирпица» и «Шарнхорста» на Ханко являлся лишь одной из частей большой военно-морской операции «Ход ферзем» с участием главных сил кригсмарине, задуманной гросс-адмиралом буквально на ходу. Потому он рассматривал этот поход, как рутинное событие войны, не ожидая пока от действий своей эскадры какой-либо яркой победы, меняющей расклад сил на Балтике. Происходящее мыслилось Редеру всего лишь обыкновенным артиллерийским налетом на базу противника. Большего ожидать он и не мог, поскольку необходимого планирования произведено заранее не было, да и достаточных ресурсов не имелось в наличии. Ведь ресурсы для подобных мероприятий флота надлежало готовить заранее. А характер нынешнего похода основывался на чистой импровизации, навязанной Редеру фюрером.

Конечно, Редер понимал, что следовало бы подкрепить действие эскадры главных сил кригсмарине против береговых объектов русских высадкой десанта. Но, десантную операцию на Ханко, во-первых, никто не готовил, а во-вторых, для ее проведения у немецкого военно-морского командования в этот момент не имелось ни сил, ни средств. Ведь все они и без того были брошены на подготовку к десанту на Моонзунд. И этот план выглядел гораздо более реалистичным. Штурмовать архипелаг через Ирбенский пролив, опираясь на Курляндию, казалось вполне посильной задачей, а вот высаживать немецкий десант на достаточно отдаленный и хорошо укрепленный полуостров Ханко не представлялось возможным, тем более, после потери всех баз на юге Финляндии.

Редер успокаивал себя теми доводами, что русская база на Ханко имела многочисленные инженерные оборонительные сооружения и артиллерию, способную разгромить десант еще на подходе, а потому рисковать немецкими десантниками, даже если они и имелись бы в распоряжении, сейчас не стоило вовсе. Другое дело, постараться уничтожить артиллерией не только крупнокалиберные орудия береговой обороны, но и военные аэродромы на полуострове, с которых русские самолеты оказывают поддержку тому же Моонзунду и контролируют все устье Финского залива.

Эта задача казалась вполне по силам и не терпела отлагательств по причине того, что самолеты русских могли на самом деле угрожать кораблям эскадры. В отличие от советских береговых орудий, которые не имели технической возможности достать своими снарядами до «Тирпица» и «Шарнхорста», маневрирующих от берега достаточно далеко. К счастью для немецких артиллеристов, взлетные полосы обоих аэродромов находились недалеко от берега. Потому Редер ставил боевую задачу вывести их из строя тяжелыми снарядами в первую очередь. В этом деле должна была помочь и немецкая бомбардировочная авиация.

Приурочив начало обстрела русской базы к прибытию самолетов люфтваффе, гросс-адмирал возлагал большие надежды на немецких летчиков. По договоренности с командованием бомбардировочной эскадры, пилоты должны были сбрасывать в район советских аэродромов на Ханко, как и на прочие заранее намеченные цели, зажигательные бомбы, чтобы огни пожаров, в свою очередь, служили подсветкой этих целей, хорошим ориентиром для экипажей гидросамолетов-корректировщиков. А на всех четырех самолетах, запущенных с кораблей эскадры, находилось по артиллерийскому наблюдателю, каждый из которых был опытным флотским офицером-артиллеристом и должен был по радио корректировать попадания с кораблей по объектам противника. По плану Редера, сначала немецким кораблям предстояло обстрелять два советских аэродрома, а уже затем перенести огонь на береговые батареи.

Прикрытие «Тирпица» и «Шарнхорста» гросс-адмирал поручил командиру крейсера «Кельн», капитану цур-зее Фридриху Хюфмейеру, который лучше всех проявил себя в недавнем сражении с большевистскими кораблями. В распоряжении Хюфмейера находились, помимо «Кельна», все оставшиеся с эскадрой эсминцы. Отряд легких сил выдвинулся вперед, чтобы не допустить внезапной атаки на немецкие линейные корабли советских эсминцев, а также торпедных катеров и подводных лодок. К тому же, корабельная зенитная артиллерия крейсера и эсминцев из отряда Хюфмейера должна была помочь при отражении атак русской авиации. В то же время, Редер предупредил, чтобы командир легких сил не выдвигал свои корабли слишком далеко вперед, потому что имелась вероятность попасть на минные заграждения, выставленные русскими на подходах к своей базе.

Тяжелые немецкие корабли начали стрелять на ходу в двадцать узлов с расстояния в тридцать один километр, находясь южнее Ханко и держа курс на восток. В это время самолеты люфтваффе разделились. «Мессершмидты» вступили в воздушный бой с краснозвездными «ишачками», а двухмоторные «Хенкели» и пикирующие «Юнкерсы» атаковали аэродромы бомбами. Редер не имел достоверных сведений о расположении зенитных батарей на Ханко, а если бы и имел, то неточный огонь главного корабельного калибра с большого расстояния обладал таким разбросом, что точно поразить их не представлялось возможным, а потому немецкие бомбардировщики над сушей сразу попали под плотный огонь советского ПВО. Несколько сбитых машин упали на военный городок, вызвав дополнительные пожары.

Дюжина советских бомбардировщиков все-таки успела взлететь, устремившись к немецким кораблям, но их встретил зенитный огонь крейсера и эсминцев. К тому же, подоспели и немецкие истребители. И только четыре русских бомбардировщика смогли прорваться к линейным кораблям. Но, зенитчики «Тирпица» и «Шарнхорста» не позволили им сбросить бомбы точно. Произведя бомбометание в воду, два советских бомбардировщика загорелись и вскоре рухнули в море, а еще два смогли уйти в сторону суши. Разрывы обдали водой и осколками немецкие корабли, но не смогли нанести им сколько-нибудь серьезных повреждений.

Асы люфтваффе тоже оказались не слишком результативными. В облаках частых разрывов зенитных снарядов немецкие бомбардировщики сбрасывали свои бомбы на удачу, куда попадет, лишь бы поскорее избавиться от взрывоопасного груза и повернуть назад. Беспорядочные взрывы зажигательных бомб привели вскоре к абсолютно хаотическому горению на берегу. В результате чего корректировщики на гидросамолетах не могли уже распознавать цели. Очаги возгораний, вопреки ожиданиям, находились совсем не в зоне аэродромов, а значительно правее и левее, в стороне от взлетных полос. Отчего стрельба линейных кораблей совсем не отличалась эффективностью.

Правда, один из корабельных снарядов попал удачно, вызвав детонацию какого-то склада, переросшую в сильный пожар. Но это еще больше усугубило ситуацию с прицеливанием, потому что плотный черный дым от пожара разносился ветром над береговыми батареями, создавая над ними естественную дымовую завесу и загораживая обзор корректировщикам. Поэтому дальнейший обстрел береговых объектов велся все больше полагаясь на удачу. К тому же, из четырех гидросамолетов с корректировщиками русские умудрились сбить два. «Тирпиц» вел огонь левым бортом, а «Шарнхорст» следовал за мателотом в кильватер и повторял залпы вслед за линкором. Спустя полчаса боя, Редер приказал выполнить разворот на обратный курс. Орудия на короткое время замолчали, потому что было необходимо вновь разворачивать башни главного калибра на противоположный борт и прицеливаться. Но, вскоре оба корабля продолжили обстрел полуострова, двигаясь уже курсом на северо-запад.

Русские орудия береговой обороны все это время вели интенсивный ответный огонь, вот только добить снарядами до немецких кораблей у них никак не получалось. Из-за чего работа советской артиллерии с Ханко имела характер заградительной стрельбы, поглощающей большое количество боеприпасов и создающей сплошную шумовую завесу, но не приносящей никаких попаданий по противнику. Убедившись в бесполезности своей артиллерии на выбранном немцами расстоянии обстрела, командование базы послало в атаку на вражескую эскадру торпедные катера и снова, второй раз за день, задействовало эсминцы. Отчего в вечернем воздухе над мостиком флагманского «Тирпица» опять повисло напряжение настоящего морского боя. Русские торпедные катера бодро выметнулись из прибрежных шхер, устремившись в атаку на немецкие корабли. А эсминцы следовали за ними. И, разумеется, свою боевую задачу пытались выполнять советские подводные лодки.

* * *

«Щука» с бортовым номером 323 не могла догнать немецкую эскадру. Субмарине не хватало скорости хода даже в надводном положении. Тем не менее, капитан-лейтенант Федор Иванович Иванцов продолжал преследование вражеских кораблей. После того, как враги скрылись за горизонтом, командир подлодки приказал всплывать и идти следом полным ходом. На мостике рубки сразу заняли места наблюдатели. Капитан-лейтенант опасался вражеской авиации, но ее пока видно не было. Зато вскоре восточнее послышались звуки выстрелов корабельных орудий. Радист доложил, что, судя по радиоперехвату, начался бой легких сил с немецкой эскадрой. Звуки канонады, доносящиеся с востока, тоже указывали на это. Федор Иванович приказал следовать прежним курсом на восток.

Пока противоборствующие эскадры занимались взаимными обстрелами и атаками, подводная лодка тихонько подкрадывалась к месту сражения. К счастью, немецкие самолеты так в небе над ней и не показались. Наконец-то сигнальщики снова заметили дымы на горизонте. И капитан-лейтенант вгляделся в ту сторону сквозь оптику своего бинокля. Остальные немецкие корабли, как и те советские силы, с которыми велся бой, находились где-то за горизонтом. И капитан-лейтенант их видеть не мог. Поэтому все его внимание поглотили два главных вражеских корабля, чьи зловещие силуэты вырисовывались на грани горизонта. Иванцов дал команду начать погружение и следовать далее на перископной глубине. Федор Иванович задумал подобраться к «Тирпицу» или «Шарнхорсту», чтобы атаковать торпедами один из линейных кораблей с тыла, пока они заняты боем с советскими надводными кораблями. Иванцов уже предвкушал, что за такую атаку сразу получит звание героя Советского Союза и повышение по службе.

Вот только оба бронированных гиганта кригсмарине не прекращали маневрировать по водной поверхности на двадцати узлах, а подлодка приближалась всего на восьми. И потому никак не могла подойти на расстояние, приемлемое для торпедной атаки. А тут еще и авария неожиданно случилась на борту, замкнуло что-то в цепи питания электродвигателя. Виной была некачественная и отсыревшая проводка. Пришлось некстати останавливаться и всплывать с риском быть обнаруженными, чтобы отключить электропитание и заменить пару проводов. К счастью, повреждение не привело к серьезному возгоранию, а электромеханики устранили неисправность довольно оперативно. Вот только время было безвозвратно упущено. Теперь все надежды догнать немцев и атаковать их у Иванцова рассеялись. Тем более, что после морского боя с кораблями Краснознаменного Балтийского флота «Тирпиц» и «Шарнхорст» продолжили движение куда-то дальше. Отвернув на юго-восток, они вскоре скрылись за горизонтом.

Через некоторое время с востока показались дымы других кораблей, которые приближались. Солнце уже опускалось на западе, завершая летний день золотистыми бликами на воде, но видимость по-прежнему оставалась прекрасной, когда капитан-лейтенант рассмотрел в бинокль, что в поле зрения вошли два немецких эсминца, каждый из которых буксировал поврежденные корабли. Один из эсминцев тянул на буксирном тросе своего собрата, верхняя часть которого сильно пострадала в бою. А второй тащил целый крейсер, имеющий сильный дифферент на корму. По очертаниям это был «Эмден». И тут ошибки быть не могло. Из чего Иванцов сделал вывод, что немцам в морском бою крепко досталось. Обстоятельства давали капитану-лейтенанту новый шанс отличиться. Тем более, что этот странный эскорт двигался курсом на запад, прямо на подводную лодку. Быстро оценив ситуацию, Федор Иванович вновь скомандовал погружение.

Субмарина пошла встречным курсом. Теперь все зависело от того, как быстро на вражеских кораблях заметят подлодку. Тут опять «Щуке» повезло. Немцы заметили ее перископ только в момент торпедной атаки, произведенной из носовых аппаратов. Четыре торпеды уже пошли к целям, когда тот, кто командовал немецкой корабельной группой, отдал команду отворачивать в противоположные стороны. Юркие эсминцы, конечно, легко могли уклониться от торпед. Но, в данном случае, их маневренность сковывали буксирные тросы. И, резко дернувшись в стороны, они лишь подвернули под торпеды те неуправляемые корабли, которые буксировали, подставив их под удар.

Первая из торпед прошла мимо, вторая же врезалась в поврежденный немецкий эсминец, оторвав ему взрывом половину носа. Третья, как и первая, тоже никуда не попала. Зато четвертая взорвалась, угодив в середину поврежденного крейсера, что создало в его подбрюшье дыру очень значительных размеров. Получив торпедные попадания, эсминец и крейсер начали тонуть. Эти два корабля, поврежденные в бою, уже и без того имели неважный запас плавучести. Ко дну «Эмден» и «Герман Шеман» пошли быстро. А буксирные тросы, заведенные на них, очень мешали двум неповрежденным эсминцам, «Рихарду Байцену» и «Фридриху Экольду», начать немедленное преследование большевистской субмарины. Потому Иванцов, зафиксировав попадания двух торпед из четырех, не стал дожидаться погони, а приказал погрузиться на глубину и уходить, кардинально изменив курс, пока на эсминцах не разобрались с буксирными концами.

* * *

Если капитан-лейтенант Иванцов пытался догонять вражескую эскадру на своей «Щуке», чтобы атаковать немецкие корабли с тыла, то три другие советские субмарины пробовали произвести атаку на встречных курсах. Впрочем, проблемы с недостаточной скоростью у них имелись точно такие же, как и у подлодки Иванцова. К тому же, первоначальное направление движения вражеской эскадры было иным, чем тот курс, на который легли немецкие корабли после морского сражения с легкими силами КБФ.

Давая боевое задание командирам субмарин из отряда «Красных акул», Лисину и Петрову, кавторанг Грищенко считал, что противник не изменит курс, выйдя на траверз полуострова Ханко строго с запада. Но, получилось так, что после боя немецкая эскадра повернула южнее. Если на встречных курсах у подлодок имелись неплохие шансы на проведение атаки, то маневр немцев, разумеется, затруднял для подводников выход на дистанции, позволяющие атаковать торпедами. Вскоре стало понятно, что ни «С-7», ни «Л-3» не успеют настигнуть противника. И только у «Щ-307», которая заходила с востока, имелся какой-то шанс. Успешность атаки зависела от командира подлодки Петрова, от сорока человек его команды и, конечно, от удачи.

Как и приказал Грищенко, «Щ-307» отправилась навстречу врагам в надводном положении, выжимая самый полный ход из своих дизелей. Наблюдатели на мостике наверху рубки вовсю крутили головами, вот только вражеские самолеты все равно заметили поздновато. Подводники успели задраить люки, но не успели погрузиться до того момента, как на субмарину налетели «лаптежники» с черными крестами на крыльях. Несколько бомб упали рядом.

От разрыва одной из них подводная лодка содрогнулась всем корпусом. Внутри погас свет, а люди попадали от удара, но быстро спохватились, поднялись на ноги, включили электрические фонарики, потирая ушибленные места. К счастью, все остались целы, но оборудование после взрыва вышло из строя, лодка была обездвижена, а боевое задание сорвалось. Им еще повезло, что вражеские пикировщики улетели, вовремя отогнанные «сталинскими соколами» на «ишачках». Вот только субмарину теперь предстояло буксировать на ремонт.

Глава 21

С тяжелым сердцем Эрих Редер уводил немецкую эскадру от Ханко. Единственным утешением для него служили пожары, вспыхнувшие во многих местах на берегу после бомбардировок люфтваффе и обстрела полуострова с кораблей. Вот только было неясно, насколько существенный ущерб нанесен русской базе. А потери кригсмарине точно оказались значительными. Несмотря на то, что вторую атаку большевистских эсминцев и торпедных катеров немецкой эскадре отбить удалось, потопив три торпедных катера и вызвав пожар на лидере «Минск», русская подлодка сумела подобраться к буксируемым немецким кораблям. И торпеды этой субмарины достигли целей. Крейсер «Эмден» и эсминец «Герман Шеман» пошли на дно. Хорошо еще, что экипажи на них к этому моменту уже отсутствовали, а на борту находились лишь немногочисленные аварийные команды. Благодаря этому обстоятельству, новых больших потерь в людях не последовало.

Теперь Редеру предстояло объяснять фюреру потерю уже двух легких крейсеров и двух эсминцев, что делало результат всей операции против Ханко весьма сомнительным. Поскольку русские потеряли за этот день меньше. Немецким морякам удалось потопить только большевистский крейсер, лидер эсминцев и три торпедных катера. За два легких крейсера и два эсминца цена не равная. Проигрыш по сути. И это при том, что в огневой мощи имелось явное преимущество немецкой стороны. Видимо, капризная фортуна отвернулась от кригсмарине в этот неудачный день. Единственным оправданием должны были послужить фотографии пожаров на полуострове, сделанные с самолетов. Впрочем, потери среди немецких летчиков, понесенные в ходе налета, тоже совсем не радовали гросс-адмирала. Помимо нескольких истребителей и бомбардировщиков, присланных Герингом, эскадра главных сил кригсмарине потеряла почти все свои гидросамолеты, опытных пилотов и артиллерийских офицеров-корректировщиков.

Немецкие корабли уходили в сумерках курсом на Готенхафен. Там предстояло пополнить боезапас и устранить мелкие повреждения. Глядя на спокойную, почти что штилевую поверхность моря с ходового мостика «Тирпица», Эрих Редер успокаивал себя тем, что, несмотря на потери и отсутствие военной удачи, никакого разгрома все-таки не случилось. Конечно, потеря двух легких крейсеров плохо скажется на боевой мощи эскадры, но это досадное обстоятельство гросс-адмирал планировал купировать, собираясь задействовать на Балтике один из тяжелых крейсеров.

Что же касается потери пары эсминцев, то после сражения при Нарвике, состоявшегося чуть больше года назад, когда военно-морской флот Германии лишился сразу десяти эсминцев, к неудачам с этим классом кораблей Редер уже притерпелся. Но, каждый из потерянных кораблей засел в его памяти. «Вильгельм Хайдкамп», «Вольфганг Ценкер», «Георг Тиле», «Бернд фон Арним», «Эрих Гизе», «Ганс Людеман», «Эрих Кельнер», «Дитер фон Редер», «Герман Кюнне» и «Антон Шмидт» — всех их постигла неудача, но свою задачу они выполнили, высадив десант на севере Норвегии. Британцы, появившиеся с опозданием возле Нарвика, просто лютовали. Хотя и они не отделались легко, потеряв там свои корабли.

Немецких моряков застигли врасплох в Нарвик-фьорде, но они храбро отбивались. «Хайдкамп», «Шмидт», «Кюнне» и «Людеман» стояли в портовой гавани. «Тиле» и «Арним» находились в южном Балланген-фьорде. А «Гизе», «Ценкер» и «Кельнер» стояли в северо-восточном Херьянг-фьорде. Эсминец «Редер», завершив ночной дозор, вернулся в 5:20 утра, встав на якорь на рейде. Как нарочно, случился снегопад с очень ограниченной видимостью. Потому английские эсминцы «Харди», «Хантер», «Хевок», «Хотспер» и «Хостайл» и не были замечены вовремя. Ориентируясь с помощью радаров и эхолотов, они подкрались ко входу в гавань в половине шестого и дали залпы торпедами по неподвижным немецким кораблям.

«Вильгельм Хайдкамп» получил торпеду в кормовой погреб боезапаса, отчего корабль сразу начал тонуть. На нем от взрыва погиб командующий немецкой флотилией капитан цур-зее Фридрих Бонте и весь штаб. Одновременно с этим «Антон Шмидт», получив две торпеды, переломился пополам. «Кюнне», «Людеман» и «Редер» ответили из орудий. А еще «Редер» выпустил веером шестерку торпед. Впрочем, результатов добиться не удалось. Фортуна в то утро явно благоволила британцам.

Не только торпеды, но и пушки англичан оказались точнее. Британские снаряды попали в эсминец «Ганс Людеман», выведя из строя первое орудие и создав опасное возгорание из-за которого пришлось затапливать орудийный погреб. «Дитеру фон Редеру» повредили орудия, пробили топливную цистерну и разбили якорные клюзы, отчего он отходил к берегу с выпавшим якорем, волочащимся по дну. На «Германе Кюнне» вышли из строя обе турбины. Все это позволило англичанам беспрепятственно потопить в гавани восемь транспортов. Но, при попытке уйти, они напоролись на оставшиеся немецкие эсминцы. «Ценкер», «Гизе» и «Кельнер» атаковали англичан с севера, а «Арним» и «Тиле» подошли с юга.

В бою, начавшимся в семь утра, британский флагманский эсминец «Харди» сразу оказался под огнем. Немецкие снаряды попали в ходовую рубку, разбили носовые орудия, а также взорвали котельное отделение, отчего «Харди» пришлось выбрасываться на берег, чтобы не затонуть. Командир английской флотилии эсминцев Уорбертон Ли был смертельно ранен. «Хантер» и «Хотспер» пылали от попаданий, но сохранили ход. Немецкие эсминцы «Георг Тиле» и «Бернд фон Арним» тоже получили повреждения от огня англичан. При этом «Тиле» удалось поразить торпедой «Хантер», который потерял управление, врезавшись в «Хотспер».

На помощь столкнувшимся эсминцам поспешили «Хевок» и «Хотстайл». Они сходу вступили в перестрелку. «Хотсперу» удалось освободить свой поврежденный нос из кормы «Хантера», отчего последний затонул. А «Хевок», «Хотспер» и «Хотстайл» ретировались. Последние немецкие эсминцы погибли там у Нарвика, не выдержав противостояния с превосходящими силами противника, когда подоспела английская эскадра, возглавляемая линкором «Варспайт» под флагом вице-адмирала Уильяма Уитворта. И оставшиеся немецкие эсминцы были обречены. Но, они сражались героически до конца. Чего Эрих Редер не мог сказать про состоявшееся сражение возле Ханко.

* * *

Встретив сына в штабе флота, забрав у него отчет о береговой обороне Моонзунда и поинтересовавшись, не болит ли его рана, отец вкратце рассказал Саше про состоявшуюся атаку «Тирпица» и «Шарнхорста» против советской базы на полуострове Ханко. Потом Евгений Лебедев запер свой большой кабинет, сдал его под охрану и предложил прогуляться пешком. Отец сообщил Александру, что Наташа находится сейчас в квартире вместе с матерью. После трагического обрушения дома на Петроградской стороне, всех жильцов, оказывается, переселили в маневренный жилой фонд. И теперь семья временно квартировала в двух комнатах большой коммуналки на Невском проспекте, который сейчас назывался «Проспект 25-го Октября».

Когда они вышли из здания адмиралтейства, время стояло позднее, вокруг уже стемнело, хотя по-настоящему темнота не наступила, поскольку белые ночи еще не совсем иссякли. В сгустившихся сумерках зажглись редкие и тусклые электрические фонари на столбах. Они не шли ни в какое сравнение с ярким уличным освещением двадцать первого века, но, тем не менее, достаточно освещали тротуар, чтобы не спотыкаться. Горел свет и в окнах домов, а также в витринах магазинов. Никакой светомаскировки не применялось, да и общественный транспорт ездил. Несмотря на позднее время, мимо них проезжали трамваи и даже троллейбусы. Сновали и довольно многочисленные прохожие. Комендантский час в городе отсутствовал, хотя на перекрестках дежурили милицейские наряды, а вдоль улиц прохаживались военные патрули, состоящие из курсантов, благодаря чему криминал затих и не высовывался дальше подворотен.

Отец объяснил эти перемены тем, что дух ленинградцев в условиях военного времени необходимо поддерживать на высоком уровне, вот городское партийное руководство и решило проблему, пойдя навстречу пожеланиям трудящихся. Ведь промышленность города работала теперь в три смены, претворяя в жизнь лозунг «Все для фронта, все для победы». И потому, как рассказал отец, чтобы избежать волнений в среде трудовых коллективов, он подкинул городскому руководству мысль обеспечить жителям крепкий тыл, как образец для всей страны, на который нужно равняться, чтобы любой рабочий имел все возможности для того, чтобы не опаздывать на работу, решая свои бытовые вопросы без ущерба для рабочего времени.

Эту новую концепцию удалось протащить через голову Жданова, который ничего не хотел менять, потому что опасался любых лишних инициатив. Но, благодаря все более крепнущему влиянию отца в высших партийных кругах, его предложение о рационализации быта ленинградских рабочих утвердили в Москве на самом верху. Ведь ни для кого не секрет, что график работы всех учреждений, обеспечивающих услуги для трудящихся, раньше был составлен не совсем удобно. Вот и получалось, что работающий человек никуда не успевал. Теперь же с этими неудобствами в Ленинграде покончили. В этом случае получилось, что война не помешала, а, наоборот, подтолкнула кое-какие рациональные социальные преобразования.

Так что с транспортом в городе, несмотря на войну, навели полный порядок. Правда, очень много автобусов отправили для нужд фронтов, но их успешно заменили увеличенные маршруты троллейбусов и трамваев, а также продление графиков их движения почти до круглосуточного. Продлили и работу всех продовольственных магазинов, заставив торгашей тоже работать посменно, что сразу резко уменьшило очереди. Теперь трудовой народ мог по дороге с работы купить все необходимое без ажиотажа. Военная угроза городу отсутствовала, ведь проигравшая и наполовину оккупированная советскими войсками Финляндия более ничем Ленинграду не угрожала, да и фронт в Прибалтике от города Ленина пока что проходил достаточно далеко.

На свежем воздухе в тот вечер отец разоткровенничался, выйдя далеко за рамки того, что обыкновенно должен говорить красный комиссар:

— Сегодня у нас был очень трудный день. В бою с превосходящими силами врага наш флот понес тяжелые утраты. Противник потопил крейсер «Максим Горький» и лидер «Ленинград», а также три торпедных катера. Погибло много краснофлотцев. Наши легкие силы сопротивлялись героически, бились из всех сил с немецкими легкими крейсерами и эсминцами, отомстив за товарищей, но толком ничего не смогли сделать против германских линейных кораблей. Даже прорваться к ним близко не сумели. Но, пойми, Саша, наш флот на Балтике и не предназначен для открытого противостояния с такими кораблями, как «Тирпиц» и «Шарнхорст». Сам посуди, костяк флота со старыми дредноутами достался нам от царских времен. Конечно, после революции мы, большевики, все это время пытались развивать промышленность и налаживать кораблестроение, но линкор, подобный немецкому «Бисмарку», построить так и не сумели. Хотя и были у нас планы строительства новых больших линкоров типа «Советский Союз». Заложили их даже на верфях и строительство начали, но не успели к войне, потому что на все молодому нашему государству рабочих и крестьян силенок не хватило. Не дали нам враги достаточно времени, а всего каких-то двадцать лет передышки получилось, если от гражданской войны считать до этой.

С армией, кстати, у нас такое же положение, как и с флотом. На ее перевооружение тоже не хватило предвоенных лет. Да и перегибы были, сам знаешь. И потому мы проигрываем пока. Немцы хорошо подготовились к войне с нами, они оснащены отлично, да еще и боевой опыт имеют. Порядок, опять же, у них, а у нас разгильдяйство часто бывает, такая уж природа у нас. Далеки еще наши люди от идеалов. Строительство социализма в стране только начинается. Сам понимаешь, что для истории наши первые пятилетки — это не срок.

— С другой стороны, немцы за шесть лет, с 1933-го по 1939-й с колен встали, да заново, можно сказать, создали флот и армию после поражения в Первой мировой, — вставил Александр.

Отец возразил:

— Так немцам легче. У них внутри вековой европейский порядок, которому они с пеленок учат детей. А у нас что? Наш русский авось? Не научили мы еще своих людей порядку. В этом все дело. Потому и приходится нам так тяжело делать полезные для страны свершения, что врожденного порядка нет в наших людях, чувства долга перед страной и народом у многих нет, а есть разгильдяйство, пьянство да воровство.

Раз уж пошел такой серьезный разговор о ценностях русского мира, то и Александр решил высказаться:

— Это все и в будущем так останется. Ничему не научит русский народ даже эта страшная война. Все просрут советские люди. Сами, своими руками разрушат свой Советский Союз, за создание которого такую дорогую цену заплатили кровью миллионов лучших людей. Сдадут без боя всю страну капиталистам за штаны-джинсы, за бутерброды-гамбургеры, за жевательную резинку и кока-колу, за красивые упаковки, да за слащавую либеральную демагогию. Потому нам и победить сейчас нужно стараться с меньшими потерями, чтобы миллионы самых лучших людей для страны сберечь. Если они не погибнут на войне, то и будет кому порядок послевоенный наводить, детей правильно воспитывать, да справедливое социалистическое общество выстраивать без воровства и разгильдяйства.

А если снова погибнут сейчас все эти миллионы храбрейших и достойнейших, то и некому будет настоящим социалистическим строительством заниматься после войны. И, хоть Советский Союз и победит Германию, но вместо развитого социализма мы получим после войны профанацию и предательство элит, обернутое во внешнюю шелуху правильных лозунгов, в которые люди постепенно перестанут верить, глядя на образ жизни собственных руководителей. И чем дальше, тем больше красивые слова о всеобщем народном счастье начнут расходиться с делами партийных руководителей, что и приведет снова страну к распаду. Потому все нужно делать возможное уже сейчас, ради того, чтобы не произошло подобное в будущем. И одновременно стараться надо, чтобы наши люди лучше жили. Так что считаю правильным, что ты помог, несмотря на войну, жизнь ленинградцев улучшить. И по всей стране надо стараться распространять такой опыт.

Евгений Лебедев смотрел на сына внимательно. И Александр заметил в нем странную перемену. Саше показалось, что отец не только стал относиться к нему, как к равному, но и начал всерьез воспринимать сказанное, прислушиваться к рассуждениям сына, к его советам и прогнозам, о чем раньше и помыслить Саше было бы невозможно. Ведь отец казался всегда таким самоуверенным! И только в этот момент Александр понял, что просто раньше Лебедев-старший относился к сыну, как к несмышленышу, а теперь видел в нем взрослого, разумного и опытного человека, с которым можно посоветоваться по любым серьезным вопросам. И, выслушав сына, Евгений Лебедев продолжал:

— Так, если бы немцы один на один против нас воевали, то это еще полбеды было бы. Но они же воюют против нас всем своим европейским миром, считай. Половина Франции под немцами. Италия за них воюет, как и Венгрия с Румынией. Норвегия, Польша, Чехословакия, Австрия, Дания, Голландия, Бельгия, Югославия и Греция оккупированы Германией. Испания немцев поддерживает. Так что, считай, почти вся Европа воюет против нас. Так что мы воюем в очень невыгодных условиях. Но, уверяю тебя, как только мы начнем немцам серьезный отпор давать, то и все, кто поддерживает Гитлера, зашатаются. Только вот лидера этой стаи гиен надо сломить для начала. Это как в драке уличной. Если заводилу с ног сбить и начать пинать, то и все остальные хулиганы разбегутся. Так что не имеем мы права уступать Балтику немецкому флоту, каким бы он ни казался сильным. Потому и хочу посоветоваться с тобой, как действовать в такой ситуации. Может, есть у тебя из будущего какие-нибудь рецепты? А то наши Трибуц с Пантелеевым уже паникуют от того, что ничего толкового против «Тирпица» с «Шарнхорстом» придумать не могут.

Глава 22

Над Балтикой опустилась летняя ночь. Эскадра главных сил кригсмарине следовала по спокойной воде в Готенхафен по дорожке из лунного света. В штилевом море отражалось ясное небо с огоньками звезд. Такая спокойная погода редко бывает в этих суровых краях. А в этот раз повезло. Морскую тишину нарушали лишь гул машин, да плеск воды в кильватерных струях. Но, расслабляться никто не собирался. На всех кораблях эскадры команды строго соблюдали дисциплину, заступив на ночную вахту. Даже на кровожадном «Шарнхорсте» и то не бузили. Практические стрельбы главным калибром по противнику несколько разрядили обстановку. Вот только главнокомандующий эскадрой и всем флотом Германии не спал. В своей просторной адмиральской каюте на «Тирпице» Эрих Редер ворочался в постели, тщетно пытаясь найти такое положение тела, которое позволит заснуть. Наверное, это был очередной приступ старческой бессонницы, навеянный стрессом.

Как бы там ни было, а сон все не шел к гросс-адмиралу. В голове его крутились мысли и воспоминания, не давая покоя нервной системе. И снять это нервное напряжение ему никак не удавалось. Ведь завтра утром Редеру предстояло лично объясняться с Гитлером за потерю двух крейсеров и двух эсминцев. И простит ли такое фюрер, еще неизвестно. В самом лучшем случае, вождь Третьего Рейха накинется словесно, оскорбит, устроит моральное унижение престарелому моряку. А ведь Редер относился к критике очень болезненно, что и фюреру, разумеется, было хорошо известно.

В то же время, гросс-адмирал понимал, что его вряд ли отправят под суд, потому что он честно выполнял личный приказ фюрера, отправившись в серьезный морской поход без обычной тщательной подготовки, которая по всем правилам должна предшествовать такому событию. В этот раз все произошло настолько спонтанно, что даже штаб кригсмарине не успел уже ничего толком просчитать. Вот и закономерный результат импровизации. А чего еще можно было ожидать без тщательной разведки и педантичных расчетов? Отсюда и потери. Значит, скорее всего, грядет отставка с должности. Может быть, оно и к лучшему? Выйдет он на пенсию, будет общаться с домочадцами в обстановке комфорта, да выращивать клубнику на своем участке, а также снова получит возможность внимательно следить за спортивными событиями и посещать футбольные матчи. Ведь он когда-то очень увлекался тем, что болел за футболистов. А еще он сможет гулять с собакой и слушать любимую классическую музыку Бетховена и Брамса в филармонии. Чем же плохо? Так, во всяком случае, пытался успокаивать себя Эрих Редер. Вот только то, что флота боевых кораблей может больше не быть в его жизни, пугало Эриха пустотой и бесполезностью возможного будущего. Ведь он посвятил флоту всю свою жизнь.

Внезапно Редер вспомнил, как впервые познакомился с этим самым Адольфом. Это произошло в начале февраля тридцать третьего года в доме у барона Курта фон Хаммерштейна-Экворда, тогдашнего главнокомандующего рейхсвера. Барон пользовался репутацией независимого в своих суждениях человека. Он пытался держаться подальше от политических дрязг, заявляя всем, что слишком ленив и любит больше комфорт, нежели политику и интриги вокруг нее. Будучи достаточно независимым от политических раскладов в стране, он провозглашал служение Германии, а не какой-нибудь из политических сил и их лидеров. За эту независимую патриотическую позицию барона и уважали многие влиятельные люди страны.

Как ни странно, Гитлера и его партию Курт фон Хаммерштейн недолюбливал. Он даже отговаривал президента Германии Пауля фон Гинденбурга от назначения Гитлера на пост канцлера. Потому визит Гитлера в дом Хаммерштейна, да еще и произнесение там перед высшим руководством вооруженных сил программной речи, со стороны Адольфа были рискованной провокацией, рассчитанной на скорейшее привлечение сторонников из среды влиятельных друзей барона. Ведь Гитлер вступил в должность рейхсканцлера всего за два дня до этого и сильно нуждался в сторонниках. И, надо сказать, он в тот день преуспел, заручившись поддержкой многих военных руководителей, пообещав возрождение Германии в виде Третьего Рейха, а также упомянув о предстоящем завоевании нового жизненного пространства для немцев на Востоке. Новый вождь нации произвел в тот раз впечатление и на Редера. Наверное, из-за того, что слова Адольфа звучали вполне убедительно.

Сам Редер имел талант удерживаться на ведущих постах, связанных с флотом, при разных правительствах. Его считали мастером политических интриг. Некоторые думали, что он убежденный монархист, другие видели в нем истинного демократа, третьи подозревали в нем приверженца национал-социализма, но, на самом деле, секрет Редера состоял в том, что он никогда не выступал против политических лидеров и их партийных программ, все его амбиции ограничивались только вопросами возрождения немецкого военно-морского флота. И ради этой задачи он был готов сотрудничать с кем угодно, даже с Гитлером, раз уж этот взбалмошный ефрейтор возглавил страну, хотя, например, расовую теорию фюрера Редер совсем не поддерживал.

* * *

Выслушав отца, Александр вспомнил кое-что интересное про разработки СССР в области безэкипажных катеров волнового управления. И эти известные ему факты как раз напрямую касались перспективного морского оружия Советского Союза, которое предназначалось именно против крупных надводных кораблей противника и не было никакой фантастикой, а уже имелось в наличии. Причем, катера с телеуправлением существовали даже не в виде единичных экспериментальных образцов, а вполне серийных экземпляров, принятых на вооружение еще за несколько лет до войны вполне официально. И эти катера, управляемые радиосигналами, как с торпедами, так и начиненные взрывчаткой, могли сильно пригодиться в сложившейся ситуации.

Имелось в СССР такое Особое техническое бюро, которое разрабатывало интересные изделия военного назначения с самого начала двадцатых годов. Руководил Остехбюро талантливый инженер-изобретатель Владимир Иванович Бекаури. При нем это бюро сделалось настоящим передовым научным центром, занимающимся разработкой перспективных секретных изделий. Бекаури лично занимался не только модернизацией минно-торпедного вооружения, но и разработкой радиотехнических методов телеуправления подрывом взрывных устройств и дистанционным управлением средствами их доставки. Так что Бекаури, фактически, стоял у истоков создания настоящих беспилотников-дронов.

Во всяком случае, морские безэкипажные торпедные катера, управляемые по радиоканалу, успешно испытывались специалистами Остехбюро, начиная с 1924-го года, когда впервые испытали катер-торпеду «Пионер», представляющий собой быстроходное плавсредство, начиненное взрывчаткой и управляемое по радио. Развитие идеи радиоуправления заключалось в том, чтобы управлять массированной атакой роботизированных катеров по радио с эсминцев. К началу тридцатых годов аппаратура управления разработки Остехбюро была достаточно прогрессивной, позволяя не только по радиокоманде выпускать с катеров торпеды или ставить дымовую завесу, но и дистанционно программировать курс торпедного катера на автопилоте с помощью счетно-решающего электромеханического вычислителя и гироскопа. Впрочем, систему радиоуправления, предложенную Остехбюро, правительственная комиссия во главе с Ворошиловым посчитала слишком сложной и дорогостоящей. В серию образцы не пошли, их завернули на доработку. Вот только доработать аппаратуру в Остехбюро не успели, а самого талантливого изобретателя и начальника этой секретной научной организации Владимира Ивановича Бекаури арестовали в 1937-м, да и расстреляли через год, обвинив в шпионаже.

К счастью, одновременно с Бекаури сходную тему разрабатывал другой советский конструктор, инженер-связист Александр Федорович Шорин, директор Центральной лаборатории проводной связи. Помимо военных разработок, он, например, создал систему озвучивания кинофильмов, оптической записи и воспроизведения звуков на кинопленке. Шорин был разносторонним специалистом. Занимался он не только радиотехникой, а и проблемами электроакустики, цветного кинематографа, портативной звукозаписи, даже изобрел буквопечатающий телеграф и организовал массовое производство радиоточек-репродукторов «Рекорд».

Система управления катерами посредством радиоволн, предложенная Александром Федоровичем, оказалась даже дешевле и проще, чем разработанная Бекаури. Отличие системы Шорина заключалось в том, что оператор управлял катером-роботом не с корабля, а с самолета, непосредственно наблюдая с воздуха за его перемещениями. Да и приемо-передающая аппаратура вместе с исполнительными механизмами разработки Шорина оказалась гораздо дешевле в производстве, чем та, которую предлагало Остехбюро. Потому после государственных испытаний, состоявшихся в Финском заливе летом 1931-го года, в которых соревновались роботизированные катера, оснащенные системами волнового управления разработки Бекаури и Шорина, нарком по военным и морским делам Ворошилов одобрил для постановки на вооружение и рекомендовал к производству именно разработки последнего.

Вот только реальное оснащение торпедных катеров передовыми системами управления, превращающими их в беспилотные аппараты, происходило слишком медленно. Электронная промышленность Советского Союза в те годы находилась еще в зачаточном состоянии, потому с заказами на передовую технику справлялась с трудом. Да и параметры конкретных электронных аппаратов, изготовленных на радиозаводах, приходилось «подгонять» вручную специалистам на местах. Комплекты состояли из приемного блока «Вольт», сопряженного с исполнительными механизмами, а также из командного передающего модуля «Кварц». Монтаж этих хрупких и довольно капризных аппаратов требовал от исполнителей большой точности и аккуратности, а регулировщиков-монтажников радиоаппаратуры высокой квалификации в те годы в СССР сильно не хватало. Даже на флоте нужных специалистов имелись считанные единицы. «Вольт» устанавливали на катере. Для этой цели использовали торпедные катера конструкции Туполева, сначала Ш-4, а позднее и Г-5. А модуль «Кварц» размещали на борту самолета. Обычно, на «летающей лодке» МБР-2, которая получала индекс ВУ, что означало самолет волнового управления.

За несколько лет перед войной подобной аппаратурой оснастили больше полусотни торпедных катеров, получив довольно значительную флотилию, распределенную по разным флотам. Проводили даже групповые учения. В Финском заливе летом 1939-го отрабатывали одновременную массированную атаку с применением пары десятков подобных катеров. Вот только эффективного боевого применения их так и не смогли добиться. В «Зимнюю войну» с финнами радиоуправляемые торпедные катера не применяли из-за неподходящих погодных условий. А воевать с Германией на море первоначально, до появления сведений от Александра Лебедева и изменения ситуации, готовились на минно-артиллеристских позициях. Да и флотоводцы, с недоверием относились к торпедным катерам без моряков, опасаясь, как бы они не подвели. Поскольку имелись на учениях прецеденты, когда подобные катера внезапно теряли управление на ходу, например, от того, что вибрация на скорости прерывала контакты где-то в электрических цепях исполнительных механизмов, что приводило к серьезным авариям. Ведь неуправляемый торпедный катер, имеющий на борту две торпеды, да еще и начиненный взрывчаткой, представлял собой серьезную опасность для других кораблей.

Как помнил Александр, на Черном море катера волнового управления (КВУ) пытались пару раз за всю войну применять в качестве брандеров, но единично и неудачно. А на Балтике и вовсе не применяли. Конечно, сыграло роль то обстоятельство, что против Краснознаменного Балтийского флота немцы в тот раз так и не решились действовать своими главными надводными силами. Линкоры на штурм советских баз они не посылали, вполне удовлетворившись тем, что загнали русские корабли многочисленными минными постановками в Маркизову лужу. А слабость авиационной поддержки и господство люфтваффе в воздухе делали невозможным управление с очень уязвимых «летающих лодок» за пределами баз. Но, на этот раз противостояние флотов на Балтике складывалось по-другому. Преимущество немцев в воздухе не было подавляющим. И радиоуправляемые торпедные катера вполне можно было попытаться задействовать против того же «Тирпица». Вот Александр Лебедев и рассказал отцу про то, что боевые дроны, то есть радиоуправляемые роботы-катера, являются оружием очень перспективным, если только их использовать грамотно.

Закончил Саша свой рассказ так:

— Да и сам профессор Шорин сейчас еще жив. В тот раз он осенью умер в эвакуации. Но теперь, похоже, ехать ему туда необходимости не будет. Потому надо срочно задействовать его наработки, привлечь к работе. Пусть модернизирует свою систему телеуправления. Умнейший же мужик и земляк наш! Ведь это он стоял у истоков основания ленинградского ЦНИИ «Гранит». Только тогда, то есть сейчас, насколько я помню, это называется секретный НИИ-10. А еще Шорин организовал, по-моему, в тридцать девятом году, Институт автоматики и телемеханики, который занимался, фактически, технической кибернетикой. Очень важное научное направление на перспективу! Так что обязательно надо поддержать Александра Федоровича морально и материально, дать все возможности для работы. А главное, если использовать для атаки против немецких кораблей эти радиоуправляемые катера, то краснофлотцы не погибнут!

Отец выслушал сына внимательно и кивнул:

— Ты прав, есть у нас такие катера без экипажей. Стоят в Таллине, в Ораниенбауме и в Кронштадте. Вот только аппаратура этого Шорина на них ненадежная, отсыревает она. А когда катер на глиссаде идет, то от постоянных ударов о волны соединения электрические расходятся. Да и не слишком хорошо наши командиры использовать их умеют. Боятся даже. Особенно после того, как были аварии с этими катерами. В последний раз, когда учения мы проводили, из двенадцати катеров только восемь слушались команд оператора с самолета. Два просто заклинили рулями и выписывали циркуляции до тех пор, пока топливо не закончилось, а еще два катера друг в друга врезались и взорвались. Но, идея твоя неплохая. И я тебе, Сашка, даже больше скажу. Возьми-ка ты тогда весь этот дивизион под свое командование, да доведи эти катера до ума. Мне кажется, что вот ты как раз и сможешь лучше всех сейчас подобным соединением управлять. Или я не прав?

— Ну, смогу, наверное, — неуверенно пробормотал Александр.

— Тогда, если не возражаешь, я завтра же протолкну это решение на военном совете штаба флота. Думаю, что, учитывая твой опыт успешной катерной атаки возле Хельсинки, никто возражать не станет. Наоборот, навстречу пойдут и Пантелеев, и сам Трибуц. А то они уже и не знают, что делать с этими катерами. Представь себе, что грамотных командиров на всем флоте нет сейчас для их эксплуатации. Тех, кто изначально руководил этим дивизионом и занимался его техническим обслуживанием, расстреляли в тридцать седьмом. А для того, кого назначили потом на эти должности, слишком сложная и капризная техника оказалась. Вот и простаивали у нас в последнее время все такие катера. Хотели уже издать приказ о демонтаже этого самого управляющего радиооборудования, чтобы начать переделывать их в обычные, — сказал отец.

Пока они разговаривали, дошли уже почти до другого конца Невского, пересекли перекресток с Литейным и вскоре вошли в двор-колодец, где на втором этаже размещалась коммуналка, в которой теперь проживала их семья.

Глава 23

Отец и сын прошли в старый дом постройки середины девятнадцатого века сквозь темную парадную, пропахшую смачным букетом запахов человеческой жизнедеятельности. Лестница оказалась узкой, когда-то, до революции и уплотнения, такими в доходных домах пользовалась прислуга, приносящая господам продукты с рынка и прочую снедь. Евгений Андреевич открыл ключом дверь, и они очутились в длинном коридоре с множеством дверей, в котором горела единственная тусклая электрическая лампочка. Время было ночное, все жильцы, наверное, спали, потому стояла относительная тишина. Лишь из-за некоторых дверей слышался храп да скрипы кроватных пружин. Лебедев-старший отпер еще одну дверь, и отец с сыном переступили порог нового семейного жилища. Посередине комнаты под простой лампочкой, висящей на проводе без всякого абажура, их ждал стол, накрытый белой скатертью и аккуратно сервированный, заставленный разными угощениями, а обе женщины, встречающие их, сразу раскрыли навстречу объятия и расцвели улыбками. Видимо, отец предупредил женщин, что сегодня Саша пожалует, вот и подготовились они к встрече мужа и сына, приготовили угощение. Расцеловав маму и жену, Александр осматривался в новом семейном гнезде.

Нового жилья в молодой стране победившей диктатуры пролетариата строили мало. А по причине продолжающейся индустриализации народного хозяйства все крупные города оказались перенаселены теми сельчанами, которые, не вписавшись в коллективизацию, массово устремились на заработки. Крестьяне, понаехавшие из деревень, быстро превращались в рабочих, а самые талантливые — и в инженеров. Этот процесс шел непрерывно, начавшись вскоре после окончания гражданской и продолжаясь до самой войны с Германией. Приезжие трудовые люди, абитуриенты и учащиеся ВУЗов, наводнили все жилищные площади советских городов, ютясь не только в коммунальных квартирах и общежитиях по несколько человек в одной комнате, но занимая даже коридоры и свободные углы на кухнях квартир. Причем, работники жилищных контор часто подселяли приезжих к уже проживающим семьям, не спрашивая их согласия. Это и называлось «уплотнением».

Когда в годы гражданской войны городские советы впервые начали применять подобные методы подселения жильцов, идеологи революционных преобразований обосновывали новое явление тем, что настала пора искоренить социальную несправедливость, уравняв положение буржуев и мещан с положением простых тружеников. Под давлением революционной общественности, вооруженной не только красивыми лозунгами о равенстве и братстве всех людей, но и «Маузерами» или «Наганами», богатым городским обитателям повсеместно приходилось пускать к себе в квартиры для постоянного проживания тех жильцов, которых городские советы им навязывали. Идея «уплотнения» быстро прижилась в массах, потому что она отражала идеологический посыл в социалистическом обществе именно на общую собственность и на желательное упразднение собственности индивидуальной.

Во время культурной революции конца двадцатых многие советские архитекторы даже закладывали в проекты новых домов квартиры-общежития с общественными уборными, кухнями и ванными. Но, быстро выяснилось, что коммуналки не вырабатывали у жильцов привычек к взаимному уважению и формированию коллективного социалистического сознания, а наоборот, в большинстве случаев, порождали конфликты между людьми. Что особенно наглядно проявилось во время репрессий тридцатых, когда коммунальные соседи массово доносили друг на друга ради надежды заполучить лишнюю комнату, если соседа арестуют. А конфликты на общественных кухнях не только по причинам пьянства и дебошей отдельных личностей, но и из-за какого-нибудь нечищеного примуса, несоблюдения графика мытья пола или немытой посуды, оставленной в раковине, иногда разгорались так сильно, что приводили к убийствам.

К началу сороковых жилищная проблема все так же остро стояла перед руководством страны. Даже в столичной Москве коммуналок развелось великое множество. И Ленинград, разумеется, не был исключением. Кризис с жильем в городе привел к тому, что даже статус руководящего работника совсем не гарантировал быстрого получения отдельной квартиры. В очередях на улучшение жилищных условий люди ожидали годами. А что-то требовать вне очереди для себя любимого считалось не соответствующим негласному кодексу строителя коммунизма и публично осуждалось. Ведь, как доносили слухи, даже сам товарищ Сталин не имел собственного жилья, а проживал в своем рабочем кабинете, где решал проблемы народа с раннего утра и до глубокой ночи, прохаживаясь по кабинету в поношенных сапогах, куря трубку и кутаясь в простую солдатскую шинель, наброшенную поверх скромного френча. Народная молва сообщала, что никакого другого личного имущества отец народов СССР иметь себе не позволял, потому что жил заботами о стране, а не о себе.

Простые советские люди верили красивой легенде о небывалой скромности вождя. Они героически терпели все невзгоды, годами ютясь в крошечных коморках по пять-шесть человек разного возраста и пола. В таких условиях невозможно было не то что выстраивать личную жизнь, но и даже посещать вовремя туалет. Потому что всегда имелись желающие его занять. И далеко не все из жильцов коммуналок думали о других. Мало кто рефлексировал, мучаясь совестью, что использует слишком долго единственный унитаз в огромной квартире. А кое-кто, сидя на нем, умудрялся еще и читать газеты, чтобы, прочитав новости, тут же подтереться ими по причине отсутствия туалетной бумаги. В двадцатых годах унитазы в СССР изготавливали из бетона, а первые фаянсовые унитазы с чугунным сливным бачком на высокой трубе начали массово производить только с 1929-го года. Конечно же, постоянные проблемы вокруг туалета порождали не меньше бытовых конфликтов, чем наличие общей кухни или общей ванной комнаты, если таковая имелась. А были коммуналки и вовсе без ванн, жильцы которых имели возможность помыться лишь в общественной бане. Отчего много народу ходило чумазыми и неухоженными.

Так что семье Лебедевых очень повезло, что их поселили в квартире с ванной, да еще сразу в двух немаленьких комнатах в центре города. Разумеется, контраст с прежней жизнью в отдельной большой квартире оказался разительным. Но, Лебедев-старший, будучи моряком, еще с молодости привык к нелегким условиям службы. Ведь большим начальником он сделался совсем не сразу, а за долгие годы восхождения по лестнице партийной карьеры от простого революционного матроса. Конечно, принадлежность к номенклатуре, воплотившаяся в материальном плане получением отдельной квартиры в доме для партийного руководства на Петроградской стороне, несколько избаловала Евгения Лебедева.

Но, лишившись отдельного жилья по причине падения на их дом немецкого самолета, Евгений Андреевич быстро вспомнил собственную молодость. Что позволило ему приспособиться к новому образу жизни почти безболезненно. Ведь в последнее время из-за военного положения он дома почти и не жил, а лишь приходил к жене ночевать. Да и то не всегда, потому что все чаще оставался в штабе флота и на ночь ради служебной необходимости. В адмиралтействе у него имелась вполне комфортная комнатка для отдыха, примыкающая к кабинету, с удобным диваном, оставшимся еще с царских времен. Да и очереди в туалет, расположенный недалеко от начальственных кабинетов, отсутствовали. А ключи от этого «кабинета задумчивости», оборудованного импортной сантехникой, имелись лишь у высшего комсостава. Круглосуточно находились на службе и вестовые, готовые в любой момент угодить начальству, принести чай с сушками или даже погладить форму. Была там и столовая, где совсем неплохо кормили командный состав.

Служили в адмиралтействе и хорошенькие девушки, занимавшие должности связисток и стенографисток. Некоторые из них довольно откровенно строили глазки такому большому начальнику и, если бы только Евгений Лебедев захотел, то без труда обзавелся бы симпатичной любовницей. Внимание молодых девушек льстило ему, но, не более того. Верность жене он сохранял. Он до сих пор любил свою Аню, несмотря на многие годы, уже проведенные с ней в браке. Да и партийные установки представляли супружескую измену, как повод для разбирательства. А своей успешной партийной карьерой и теперешним положением чуть ли не первого человека на Краснознаменном Балтийском флоте Евгений Андреевич очень дорожил. Морально мараться главный комиссар флота не собирался, обходясь без всяких любовных интрижек и прекрасно зная, что враги и завистники, конечно, имелись и у него. А терять служебное положение он позволить себе никак не мог еще и потому, что с недавнего времени обладал через сына уникальными знаниями о будущем и был твердо намерен менять его в лучшую сторону ради страны, используя все собственные связи и авторитет.

Гораздо хуже воспринимала вынужденный переезд супруга корпусного комиссара. Анна Лебедева, дочь бухгалтера, выбравшая профессию собственного отца, детство которой прошло в относительном мещанском достатке дореволюционного Петербурга, привыкла к комфортной жизни, и теперешние неудобства действовали на нее угнетающе. Пожалуй, мама Саши Лебедева хуже всех из членов семьи переносила коммунальную жизнь, успокаивая себя лишь тем, что явление это временное. Раз их семью поставили на очередь, то и отдельное жилье снова дадут в конце концов, так она себя успокаивала.

А вот жена Александра Лебедева, наоборот, коммуналке даже обрадовалась, потому что для нее это и было привычным местом жительства. В подобных коммунальных условиях прошло все ее детство. До этого переезда, в большой отдельной квартире родителей своего мужа, Наташа все время чувствовала дискомфорт, ощущая себя бесправной приживалкой в богатой семье. Да и у Добрыниных, которые их потом временно приютили, это чувство не оставляло Наташу, даже обострившись еще более. Теперь же ситуация несколько уравняла ее в правах. Так, по крайней мере, она решила для себя, когда все же поддалась на уговоры свекра и заселилась в коммунальную комнату. И получилось так, что им с Сашей досталась вполне неплохая пятнадцатиметровая комнатенка. Она была длинной и узкой, но с высоким потолком и видом из единственного окна на главный проспект Ленинграда.

Родители Саши заселились рядом в двадцатиметровую комнату, правда, их жилплощадь оказалась проходной. Впрочем, сразу сообразили перегородить ее шкафами на две части. Отчего ближе к окну получилась отгороженная спаленка, а между входной дверью и дверью в комнату молодых образовалось достаточное пространство, которое использовалось одновременно в качестве прихожей, гостиной и импровизированной кухни. Так что на тесноту внутри коммунальных комнат семье Лебедевых жаловаться совсем не приходилось. В то время, как их новые соседи ютились в десяти и двенадцатиметровых комнатушках вчетвером, с видами на мрачный двор-колодец, где никогда не показывалось солнце, Лебедевы, можно сказать, занимали царские апартаменты с хорошим видом.

Вся обстановка имела самый простецкий дизайн. Стол дореволюционного вида с венскими стульями, тяжеловесный деревянный комод, книжные полки без стекол с книгами, пара шифоньеров, железные кровати, зеркало в раме, привешенное к стене, да вешалка-стойка с рожками у дверей. Поскольку все прежнее имущество погибло на пожаре в рухнувшем доме, новое пришлось прикупать впопыхах. Анна Лебедева слыла особой прижимистой, как и положено финансисту, потому она и не видела смысла тратиться на дорогую мебель для временного жилища. Помимо всего прочего, в углу на маленькой полочке расположился новенький черный телефонный аппарат. И не общественный, а индивидуальный. Персональная линия, чтобы соседи даже не вздумали занимать важный канал связи. Из явных привилегий руководителя высокого ранга в нынешнем жилище корпусного комиссара осталась, пожалуй, только эта деталь.

Та ночь для молодых пролетела, как одна минута. И все у Саши с Наташей было хорошо, если не считать, что кровать с металлической сеткой ужасно скрипела под ними почти до самого утра, отчего никто в семье, конечно же, не выспался. Да и соседи поутру угрюмо косились на молодых на общественной кухне и в очередях в туалет, а также в ванную. Впрочем, влюбленные не обращали на недовольных соседей внимания, по-прежнему улыбаясь друг другу. Ровно в семь из штаба флота приехал к дому автомобиль, вызванный отцом по телефону, и пришло время расставаться с родными женщинами в очередной раз.

В штабе КБФ с самого утра суетились, бегали по коридорам помощники начальников, курьеры, связисты и вестовые. Кто-то навел шороху или случилось что-нибудь? Но нет. Когда Александр поднялся следом за отцом к адмиральским кабинетам, то сразу выяснилось, что просто Трибуц решил немного пораньше, чем обычно, начать совещание. Объяснял тем, что доклады за ночь пришли из Ханко в полном объеме. И к утру вся картина вчерашнего столкновения с главными силами кригсмарине полностью прояснилась во всех подробностях. Вот командующий флотом и хотел побыстрее выработать дальнейшую тактику действий.

Саша на этот раз оказался в курсе происходящего, потому что отец взял его с собой на совещание флотского начальства. В сущности, он уже был представлен отцом и Трибуцу, и Пантелееву, да и о его успешном рейде на торпедных катерах против финнов в штабе все знали. Так что и не удивился никто. Восприняли его присутствие высшие командиры вполне благожелательно. Вот только он сам до сих пор немного стеснялся находиться среди флотоводцев, отчего и не знал, что говорить, а больше слушал то, что говорят старшие и опытные начальники.

А картина вырисовывалась следующая. Оказывается, один из подводников «Стаи красных акул» потопил вчера сразу два немецких корабля, отправил на дно легкий крейсер и эсминец. Причем, ушел от преследования вражеских кораблей, не получив ни единого повреждения. И все обсуждали невероятно результативные действия этого героя по фамилии Иванцов, командира субмарины с номером «Щ-323». А вот три другие подводные лодки, которые прикрывали Ханко, успехов не добились. И одна из них даже попала под немецкие авиабомбы. К счастью, не затонула, но повреждения получила достаточно серьезные.

Как понял Александр, особенно неприятным сюрпризом для руководства стало то, что двенадцатидюймовые орудия береговой обороны на железнодорожных транспортерах выпустили по вражеским кораблям по полторы сотни снарядов, но не добились ни единого попадания. Стреляли и новые семидюймовые пушки, но с тем же результатом. На совещании определили причину такой нерезультативной стрельбы в том, что разброс слишком большой на расстоянии, выбранном немцами для обстрела, да и противник постоянно маневрировал, но ближе к берегу так и не подошел, опасаясь, по-видимому, минных заграждений. Правда, стрельба немецких линейных кораблей тоже оставляла желать лучшего. Попали они только в минный склад, разнесли тяжелыми снарядами в щебень две пустых казармы, повредили склад амуниции, да уничтожили одно из пятидюймовых орудий береговой батареи вместе с расчетом. Плюс пожары, которые возникли на базе в десятке менее значительных мест и были все потушены к утру.

Что же касается итогов морского боя эскадры легких сил, то прошел он не слишком удачно. Крейсер «Максим Горький» и лидер «Ленинград» пошли на дно, а их экипажи погибли почти полностью. Большой утратой стала гибель контр-адмирала по фамилии Дрозд со всем его штабом, который находился на крейсере. Но и противнику сумели, все же, нанести немалый урон. Крейсер «Нюрнберг» и еще один немецкий эсминец удалось уничтожить. А вот добраться до немецких линейных кораблей нашим силам, прикрывающим базу на Ханко, так и не удалось. В сущности, сумели «Тирпиц» и «Шарнхорст» подойти к нашей базе, безнаказанно обстрелять ее и безопасно уйти обратно. И именно этот факт волновал флотских начальников больше всего.

Глава 24

В тот день, понедельник седьмого июля, над Ленинградом погода стояла ясная. День выдался по-настоящему летним, безветренным и даже жарким. Солнце с безоблачного неба припекало, почти как на курорте. Но, на воде, как всегда, ощущалась прохлада. В летнюю жару даже водяные брызги, вылетающие из-под форштевня и попадающие в лицо пассажиру, казались вполне приятными. Разъездной катер вез Александра Лебедева в Кронштадт, где в ту пору располагался штаб особого отряда торпедных катеров волнового управления.

Новое назначение вместе со всеми необходимыми бумагами молодому капитану-лейтенанту оформили сразу после совещания командного состава. А приказ подписал лично Трибуц. Согласно тексту приложения к этому приказу, командир безэкипажных катеров наделялся особыми полномочиями. Он имел право запрашивать любые материальные ресурсы флота, подбирать в отряд любых специалистов по своему усмотрению, увольнять тех, кто не справляется, менять персонал, исходя из целесообразности, проводить учения и боевое слаживание на акватории Финского залива, а также привлекать к действиям особого отряда авиацию флота помимо тех гидросамолетов, которые уже были за подразделением закреплены. В списке катеров волнового управления значились восемнадцать единиц, а самолетов МБР-2ВУ имелось четыре штуки. Отчитываться за свои действия командир особого отряда должен был напрямую перед руководством штаба флота. И никакие командиры на местах указом для него не являлись.

Довольный новым назначением, Саша смотрел с воды на мирный пейзаж родного города, отмечая про себя, что уже заново привык к предвоенному виду Ленинграда без развязок кольцевой автодороги и скоростного диаметра, а также без всех тех районов высотных жилых домов, которые появились в первые десятилетия двадцать первого века. Да и районов девятиэтажных брежневок и пятиэтажных типовых хрущевок тоже еще не существовало. Даже знаменитые сталинки Московского проспекта, сформировавшие послевоенное лицо города, тоже еще построены не были, хотя строительство их уже началось. А сам проспект пока носил название Международного, но позднее, с 1952-го до 1956-го, будет носить имя Сталина.

В сорок первом году город, конечно, выглядел гораздо скромнее и меньше. Хотя центральная часть со временем менялась мало, но все окраины, разумеется, бурно застраивались. Сейчас до подобного развития городу было еще очень далеко. Пока что Саша мечтал о том, чтобы любимый город смог пережить войну без потерь. Ведь в прошлый раз Ленинград пострадал очень сильно от обстрелов и бомбежек, очень долго восстанавливаясь после войны. Александр хорошо помнил, что до начала восьмидесятых годов в городе еще оставались неотремонтированные жилые дома и производственные здания, стояли кое-где лишь фасады, да несущие стены и выжженная бомбами пустота внутри.

Зато в этом времени вовсю работала промышленность. И заводы дымили многочисленными трубами, загрязняя окружающую среду всем спектром выбросов. Впрочем, здесь об экологии пока никто не заботился, а думали о победе в начавшейся войне, ради которой город уже вовсю трудился круглосуточно, в три смены. А в том Петербурге двадцать первого века большая часть городской промышленности ликвидировалась, а на участках, которые раньше занимали заводы и фабрики, выпускающие полезную и даже уникальную продукцию, эффективные менеджеры строили многоэтажные дома на продажу. Эти руководители капиталистической эпохи, нацеленные на собственную прибыль, нарочно банкротили производства, чтобы вполне официально ликвидировать их, выкупить за бесценок участки, продать оборудование, снести заводские корпуса и начать на их месте коммерчески выгодное строительство. В сорок первом такое в голову никому даже не могло прийти, потому что город имени Ленина был именно передовым индустриальным и научным центром, не менее значимым для страны, нежели Москва. По этой причине и держали город всеми силами, отбиваясь в условиях блокады от немецких войск с юга и финских — с севера. Ведь даже в блокадном кольце город продолжал давать стране свою продукцию, необходимую для фронта.

Как помнил Лебедев, в тот раз городские власти ввели комендантский час с полуночи до четырех уже 29-го июня сорок первого года. Правда, увеличили его только к концу августа, когда перемещение без специальных пропусков по городу запретили с десяти вечера и до пяти утра. Соблюдали и светомаскировку. Теперь же от этих мер отказались сразу после победы над Финляндией в короткой «Недельной войне». Партийное руководство пока сочло не нужным дополнительно напрягать горожан, которые и без того трудились в три смены. Быстрая победа над финнами вызвала в Ленинграде большой патриотический подъем. И горожане начали воспринимать военные действия гораздо более оптимистично. Да и никакой явной опасности для города в данный момент не имелось. До ближайшего фронта под Ригой расстояние составляло полтысячи километров. А небо по направлению к Прибалтике было достаточно надежно прикрыто ПВО и истребительной авиацией. Новые радиолокаторы не оставляли врагу шансов подлететь незаметно.

Конечно, дальняя авиация Германии могла бы попробовать дотянуться до города. Но, большие потери, понесенные во время первых попыток бомбить Ленинград с территории Финляндии, заставляли люфтваффе проявлять осторожность в этом вопросе. Потеряв аэродромы в Финляндии, немецкие бомбардировщики пока не имели возможности долетать до Ленинграда относительно безопасно. А потому Геринг ждал продвижения вермахта поближе. Камикадзе среди немецких пилотов не имелись, а фактор внезапности был утрачен. Русские летчики, наоборот, упорно продолжали свои рейды на Берлин с Моонзунда, несмотря на протяженность маршрута в восемьсот пятьдесят километров. И даже постоянные потери самолетов и экипажей не останавливали «сталинских соколов».

Фронт, конечно, проседал под натиском немцев, постепенно сдвигаясь на восток. Но, опасных прорывов врага пока удавалось избежать, организовав довольно грамотную оборону, отчего война со стороны Германии из блицкрига быстро превращалась в трудное позиционное продавливание советских позиций на очень длинной фронтовой линии, не принося противнику столь значительных успехов, которые имелись у вермахта в прошлый раз. Ведь теперь все направления движения противника по плану «Барбаросса» были известны руководителям СССР, да и меры принять успели, усилив опасные места войсками заранее. А каждый новый день удержания позиций давал возможность советскому командованию подтягивать все новые резервы из глубины страны к линии боевого соприкосновения.

Впереди, по мере приближения, вставал из воды Кронштадт со своими фортами, но без Кронштадтской дамбы, и вскоре катер благополучно доставил Александра на нужный причал в гавани базы Литке, сразу отбыв обратно. Возле этого причала в гавани имени русского мореплавателя и гидрографа стояли пять торпедных катеров Г-5. Внешне они ничем не отличались от обычных, только вот экипажей к ним не приписывали. В наличии, согласно документам, имелась лишь береговая техническая команда, которая эти катера обслуживала и готовила к использованию. Ведь каждый из катеров должен быть перед боевым заданием заправлен топливом, исправен и вооружен. И именно здесь разместилась ремонтная база особого отряда, территория которого расположилась западнее старой крепости, заложенной на южном берегу острова Котлин еще самим Петром Великим. Рядом находилась база обычных торпедных катеров, потому что мелкая гавань для больших кораблей с приличной осадкой не годилась. Территория же, где располагались катера волнового управления, была от основной базы торпедных катеров отгорожена в отдельный участок забором по суше.

На берегу стояло неприметное двухэтажное кирпичное строение, первый этаж которого занимала мастерская с необходимым оборудованием, а наверху находились кабинеты, в которых и размещался штаб подразделения, а также его радиоузел. Никаких людей снаружи почему-то видно не было. А ворота мастерской оказались запертыми. На них выделялась надпись большими буквами «Да здравствует красный военно-морской флот, надежная защита морских рубежей СССР!», сделанная красной краской поверх облезлой поверхности со следами серой корабельной окраски и потеками ржавчины. Закрыта была и железная дверь, ведущая к лестнице наверх. Александр осмотрелся. Казалось странным, что никто его не встречал на секретном объекте. Сразу стало понятно, что службу здесь несли халатно, несмотря на военное время.

Саша подумал, что вот он прибыл на катере ни от кого не таясь, а никакой охраны на объекте не заметил. Похоже, что ее и не было выставлено. Значит, любой диверсант и прочий злоумышленник мог запросто приплыть на территорию для проведения диверсий. По суше, наверное, проникнуть так просто не получилось бы, поскольку объект все-таки огораживал высокий забор с колючей проволокой поверху. Возможно, что и на КПП, расположенном у ворот, кто-то дежурил, но это пока проверить Саша не успел, а само место казалось ему заброшенным, больше напоминая какую-то свалку старой техники.

Впечатление заброшенности усиливали несколько ржавых катеров Ш-4, вытащенных на берег и наполовину разобранных. Дизеля от них, извлеченные и поставленные на деревянные поддоны, ржавели под открытым небом вместе с производственной техникой. Ржавые подъемные краны на причале, экскаватор и трактор допотопного вида, стоящие на берегу, явно не на ходу, вместе с высокой травой и чахлыми кустиками, проросшими между ними, дополняли безрадостную картину царящего запустения.

Александр ужаснулся. Ведь все это теперь составляло его хозяйство, за которое надо нести ответственность. А за всю эту бесхозяйственность и неудовлетворительное несение службы спросят уже с него. Да и где же все эти люди, которые значились в списке личного состава воинской части? Александр покрутил головой по сторонам, убедившись, что местность вокруг него выглядела безлюдной. Он ожидал, конечно, увидеть на новом месте службы какое-нибудь головотяпство, но не до такой же степени!

— Эй, есть тут кто-нибудь? — прокричал капитан-лейтенант. Но, никто не ответил новому командиру, словно никого на территории действительно не было. «Да что они тут все перепились, что ли, до беспамятства?» — недоумевал Саша, пробираясь в направлении КПП со стороны гавани по дорожке между кустов. За длинным одноэтажным строением, напоминающим склад, раздавались чьи-то голоса. Разговоры велись неуставные, о войне и политике.

— Скажи, Петя, они нас победят?

— Кто, Вася?

— Да немцы эти.

— Не. Товарищ Сталин задавит Гитлера. Как пить дать, задавит. И с чего ты взял, что немцы победить могут?

— Так вести плохие с фронта приходят. Немец прет. Моя сестра военврачом третьего ранга служит, так ее вместе с госпиталем из-под Риги эвакуировали к нам сюда в Ораниенбаум. Вот только вчера я с ней разговаривал. Говорит, что раненых столько, что и девать уже некуда. Взрывные травмы у них, да осколочно-пулевые проникающие, а для лечения ничего нет. Запас лекарств в госпитале весь закончился. Даже марли и ваты на всех не хватает. А уж чего раненые рассказывают, так и вовсе страшно пересказывать.

— Ну, понятное дело, война идет нешуточная. В империалистическую мой отец тоже с немцами воевал, так он рассказывал, что и тогда раненых много было. А еще немцы газы отравляющие применяли, травили нашу пехоту. Так и эта война не менее страшная, понятное дело. Вон немцы сколько всего понаделали за два десятка лет. Танковые войска у них теперь самые современные, воздушные флоты, да новые корабли. Но, я в нашу победу верю. Да и в прошлый раз мы почти их одолели, только вот не удалось окончательно додавить, потому что революция состоялась у нас, да и гражданская война началась внутри страны.

— Воинственные они сволочи, эти немцы. А еще и жадные, черти. Все им земли своей мало. Оттого чужую занять норовят. Половину Европы себе отхапали, а все им не хватает жизненного пространства, понимаешь. Потому и полезли к нам. От жадности.

— Ты давай лучше подсчитывай «камни». Вот тебе, «рыба»!

Когда Александр вышел из-за угла, обогнув строение, там обнаружились четверо мичманов, одетых по форме, но без головных уборов, которые сидели на свежем воздухе на лавках напротив друг друга попарно возле деревянного стола, и занимались тем, что «забивали козла» в домино. Увлеченные игрой и разговорами, они даже не сразу заметили Лебедева, который, сжимая свой портфель с документами, наблюдал за ними какое-то время, внимательно рассматривая нарушителей воинской дисциплины. Один из них выглядел огромным курносым детиной с красным лицом, второй, сидящий напротив него, был, наоборот, щуплым, с худой шеей и длинным носом, третий имел шею толстую и короткую, а нос крючком, будучи плотным, но низкорослым, а четвертый с худым лицом и прямым тонким носом сверкал лысиной и нервно теребил седоватые усы. Это и был тот, к которому обращался сидящий напротив обладатель худой шеи и длинного носа, называя Петей. Сам же он звался Васей. Остальные двое до этого, в основном, молчали, но, как только услышали про «рыбу», сразу начали выдавать какие-то шутки вперемешку с матерными словечками.

Характерный запах, исходивший со стороны стола и пустая бутыль с гранеными стаканами, стоящие на столешнице, красноречиво свидетельствовали о том, что эти ребята «приняли на борт» уже немало алкогольного балласта. И Саша решал про себя, что же будет делать с ними. Начинать службу на новом месте с раздувания конфликта ему не очень хотелось. Он прекрасно понимал, что просто и очень быстро исправить все косяки сложившегося положения не получится. Сперва нужно разведать обстановку в коллективе, определить кто главный виновник, а потом уже принять меры, исходя из справедливости. И только после этого обозначить пути для исправления ситуации. Чтобы подобное не повторялось, придется определить средства для улучшения дисциплины, назначить ответственных за исполнение, а дальше смотреть на результаты собственной деятельности и требовать отчеты с подчиненных. Быстрых изменений сложившегося положения ждать не приходилось. Но и оставлять безобразие безнаказанным прямо сейчас было нельзя. Через некоторое время присутствие незнакомого молодого человека в белом кителе с нарукавными нашивками капитана-лейтенанта и с портфелем в руке мичманы все-таки заметили. Они прекратили игру и разговоры, молча уставившись на него.

— Я ваш новый командир. Лебедев Александр Евгеньевич. Назначен сегодня приказом главкома флота. Прибыл на катере прямиком из штаба. Почему дисциплину нарушаете? Что за пьянство на месте службы? Где прежний командир по фамилии Сергиенко? Кто сдаст мне дела? — огорошил их он.

— Так это, Сергиенко сейчас на объекте в Ораниенбауме, — сказал за всех мичманов усатый Петр, а остальные по-прежнему молчали.

— А почему на причале караул не выставлен? С чего так халатно службу несете в военное время? А ну, встаньте и представьтесь по форме! Имя, фамилия, должность! — не удержался Лебедев от повышения тона.

Мичманы подчинились. Нехотя и с ленцой, но все же они бросили на стол свои доминошные «кости», вылезли из-за стола и встали перед ним. Все разного роста и в помятой расстегнутой форме. Начали представляться:

— Николаев Петр Николаевич, начальник спецмастерской.

— Ермоленко Василий Тарасович, начальник связи.

— Романюк Андрей Игнатьевич, начальник парка техники.

— Розенблюм Илья Соломонович, начальник снабжения.

У Лебедева сразу возникло к ним множество вопросов:

— Так, так, собрались за домино одни начальники, значит? Поиграть решили вместо службы? А где же весь личный состав? Куда ваши подчиненные подевались? Чем занимаются, пока вы здесь водку пьете и козла забиваете? И почему штаб и спецмастерская заперты? Ладно, допускаю, что командир на другом объекте, но куда делся начальник штаба?

Глава 25

Мичман Николаев сообщил:

— Арестовали нашего начальника штаба старшего лейтенанта Михайлова позавчера, а нового не прислали пока еще.

— За что же арестовали? — поинтересовался Лебедев.

— А шут его знает, нам из особого отдела не докладывают. Арестовали и все тут. Это в нашей части обычное дело. Наверное, потому что часть наша особо секретной считается. Многих тут арестовали за последние годы. Не он первый и не он последний, — проговорил Романюк.

— Вы на нас не серчайте. У меня сегодня День рождения. Вот и проставился я по старой флотской традиции. Бутылку принес и закуску. Огурчики дома жена замариновала, да пирожки испекла. Хозяйка она у меня хорошая. Ну, выпили немного, закусили, а потом играть в домино начали. А тут и вы прибыли, товарищ командир, — неожиданно сказал Ермоленко.

Лебедев посмотрел на него. Глаза немолодого мичмана, вроде, не врали. К тому же, дату рождения легко проверить в личном деле, так что вряд ли он солгал. Разумеется, это нарушение мичманами дисциплины не оправдывало, но Лебедев немного смягчился, сказав про другое:

— Я смотрю, что тут разруха у вас. Как воевать собираетесь, если хозяйство в таком плохом состоянии?

Вместо Ермоленко ответил Николаев, который выглядел из мичманов самым авторитетным:

— Так здесь у нас только неисправные катера находятся, которые мы чиним потихоньку. Быстро не получается, потому что с запасными частями просто беда. Но, справляемся кое-как, починяем помаленьку. А исправные катера перегоняем в Ораниенбаум. Там испытания проводим. Потому и командир наш, капитан-лейтенант Виктор Иванович Сергиенко, сейчас на том объекте находится. Он выполнение боевого задания обеспечивает. А задача поставлена перед нами подготовить КВУ к применению и перегнать все исправные катера в Таллин. Уже больше половины мы и перегнали туда с начала войны. Большинство подчиненных наших тоже сейчас в Таллине, да в Ораниенбауме еще остались краснофлотцы из береговой техкоманды. Мы же тут почти одни в расположении. Ну, есть еще на территории несколько человек, да караульный взвод резервного экипажа охраняет...

Александр перебил:

— Ага, видел я уже, как охраняют объект. Какого черта расслабились? Забыли, что на фронте каждую минуту люди гибнут? А если бы вместо меня немецкие диверсанты проникли с воды, то всех вас разгильдяев-доминошников на месте и положили бы.

— Но, ведь акватория при входе в гавань охраняется и патрулируется отрядом охраны водного района, — неуверенно пробормотал мичман.

— Может, и так. Только свой собственный объект все равно охранять необходимо. И то, что возле штаба и спецмастерской охраны нет, так это же полный бардак. Первым делом прикажу начальнику караула немедленно выставить пост на пирсе. Сначала хочу посетить КПП, а потом вы покажете мне все, что тут у вас на хозяйстве имеется, — произнес Саша.

Старослужащих сразу удивила манера молодого капитана-лейтенанта замечать недостатки прямо с ходу и желание тут же исправить их, что говорило не столько о его придирчивом характере, сколько об опыте. И подвыпившие мичманы безропотно повели своего нового командира показывать родные пенаты и вводить в курс дела. Приказ о назначении, как и вообще документы, никто у незнакомого капитана-лейтенанта даже не спросил. И этот факт еще больше убедил Лебедева, что порядок в вверенном ему подразделении следует наводить как можно быстрее, потому что бдительность эти береговые начальники служб утратили совершенно.

На самом деле, как узнал Лебедев от мичманов, на месте службы выходы в море катеров волнового управления в последнее время были весьма редкими, в основном, для проведения учений пару раз за год. Обычно, перед майскими и ноябрьскими праздниками. Да и топлива выделялось для катеров совсем немного. А капризы аппаратуры управления КВУ делали ремонты очень частыми. Этому способствовало то обстоятельство, что катера Г-5 на скорости захлестывались волнами даже при незначительном волнении моря, и соленая вода быстро разъедала контактные соединения. При значительных скоростях движения уже при двухбальной волне катер подпрыгивал, словно шел по поверхности стиральной доски. А жесткие удары об гребни волн передавались всему корпусу и оборудованию. На катерах с экипажами приходилось снижать скорость по мере нарастания волнения моря, потому что каждый член экипажа чувствовал сильные удары собственным телом. А на безэкипажных катерах скорость вовремя не снижали, вот и получали плачевную статистику отказов оборудования при эксплуатации.

Западнее Ораниенбаума размещалась старая маневренная база отряда. Она представляла собой стоянку катеров в неглубоком канале с деревянными пирсами и с несколькими бревенчатыми строениями на берегу. Новую базу недавно создали в Таллине. В пригороде столицы Эстонии оборудовали специальную бухточку, а на берегу построили все необходимые здания, даже специальный эллинг. Успели закончить там все работы всего за неделю до начала войны. И вот теперь переводили туда катера. Из восемнадцати перевели уже девять, а также три гидросамолета. Еще четыре катера после ремонта проходили испытания в Ораниенбауме, а те пять, которые стояли в гавани Литке, пока числились в ремонте.

Районы для испытания катеров выбирались мелководные. Те, куда корабли с достаточно большой осадкой заходить не имели возможности. Делалось это для того, чтобы учения катеров не мешали судоходству, но порождало навигационные трудности. Потому что маневрирование на больших скоростях по опасным фарватерам, кишащим мелями и банками с торчащими из дна камнями, требовало отличного знания курсовых маршрутов. Потому случались иногда досадные аварии, когда тот или иной катер разбивался. Те четыре катера Ш-4, которые стояли на берегу в полуразобранном состоянии, оказались жертвами подобных кораблекрушений, которые удалось эвакуировать и вытащить на берег. После происшествий техническая комиссия их списывала. И они подлежали утилизации. Их попросту разбирали на запчасти, используя в качестве доноров для починки других катеров.

Мичманы сетовали на однообразие службы. Все улицы, магазины, столовые и достопримечательности Кронштадта они изучили наизусть, а из-за начала войны их теперь в Ленинград не выпускали без специального пропуска или командировочного предписания, подписанного командиром отряда. Кронштадт получил статус закрытого города, выехать из которого без документального обоснования не удавалось. Даже просто выйти за ворота части позволяло лишь распоряжение командира. Так запросто, как это делал Лебедев, мичманы не имели права передвигаться по акватории. А когда требовалось переправиться на территорию базы в Ораниенбаум, то за ними присылали специальный развозной катер со шкипером, состоящим на службе в особом отделе, который нес ответственность за то, чтобы мичманы никуда по дороге не завернули. Секретность их службы оборачивалась для них житейскими трудностями, когда даже свои семьи в Ленинграде им не удавалось навещать неделями, оставаясь на казарменном положении на территории части. И это являлось еще одним источником падения дисциплины внутри отряда.

Конечно, Лебедев пообещал вскоре уладить вопрос, выписывать пропуска для посещения Ленинграда по мере необходимости. И мичманы, услышав такое обещание, сразу немного приободрились. Но, пожалуй, это являлось самой меньшей из проблем, с которыми Александру предстояло справиться. Отладить четкий механизм службы в коллективе, утратившем дисциплину, представлялось ему весьма непростым делом. К тому же, репрессии привели к тому, что и компетентных специалистов-ремонтников почти не осталось. А оставшиеся ремонтировали материальную часть волнового управления на катерах методом технического каннибализма, используя узлы, снятые с одного катера для ремонта другого. Отчего из пяти катеров, числящихся в ремонте, восстановлению подлежали лишь два. И с этим тоже предстояло что-нибудь делать. Чтобы разобраться с выявленными недостатками и все отладить на новом месте службы, Лебедеву предстояла серьезная и системная работа, которую не удастся завершить за несколько дней.

* * *

Когда «Тирпиц» и «Шарнхорст» швартовались к пирсам Готенхафена, на берегу их встречал оркестр. Бодрый марш разносился над базой. А весь персонал высыпал на причалы. Наблюдая швартовку огромных кораблей, береговые специалисты кригсмарине, а также вольнонаемные рабочие и служащие размахивали разноцветными флажками. Распоряжение устроить кораблям эскадры радостную встречу исходило от самого Редера. Гросс-адмирал решил, что, несмотря на горькие потери, которые эскадра понесла в походе, нужно создать впечатление победы, а не поражения. В конце концов, самые главные корабли вернулись в порт без повреждений.

Если же поражение признать, то боевой дух немецких моряков упадет, чего ни в коем случае нельзя допускать. Потому Редер уговаривал себя, что не случилось никакого поражения, а простой размен, как при игре в шахматы. Не зря же вся операция на Балтике, в рамках которой провели этот поход главных сил, получила название «Ход ферзем». Значит, все и должно выглядеть, как шахматная партия. За успех на Аландских островах заплатили «конем», пожертвовали старым броненосцем. Уничтожение русского крейсера и лидера эсминцев, которые можно условно обозначить «ладьей» и «слоном», обменяли на свой легкий крейсер и эсминец. А обстрел вражеской базы привел к гибели еще одного немецкого легкого крейсера и эсминца. И вот эта последняя деталь плохо укладывалась в концепцию равного шахматного размена, придуманную Редером для самоуспокоения. Все-таки большевики немецких фигур с доски поснимали больше. Успокаивало гросс-адмирала лишь то обстоятельство, что его «шахматная партия» на Балтике отнюдь не закончилась, до эндшпиля было пока далеко. И положение еще могло перемениться в пользу кригсмарине. Ведь главные фигуры, «Тирпиц» и «Шарнхорст», уцелели. Значит, остались еще хорошие шансы на победу. Тем более, что большевикам заменить свой потопленный крейсер нечем, а у Редера в запасе есть отличный корабль, «Принц Евгений» («Prinz Eugen»). Новый тяжелый крейсер, принятый в состав кригсмарине в августе 1940-го, но уже неплохо проявивший себя.

Это был тот самый корабль, который совсем недавно бился с англичанами вместе с линкором «Бисмарк». Сопровождая флагман под командованием адмирала Гюнтера Лютьенса в операции «Учения на Рейне», «Принц Евгений» принял участие в потоплении английского линейного крейсера «Худ» в Датском проливе утром 24-го мая 1941-го года. Так получилось, что для нового крейсера поход был первым, а для флагманского линкора стал последним. После удачного залпа «Бисмарка» и потопления «Худа», командир «Принца Евгения» Гельмут Бринкман получил от адмирала Лютьенса приказ уходить от преследования, расходясь разными курсами. И немецкому тяжелому крейсеру, в отличие от линкора «Бисмарк», удалось благополучно оторваться от английских кораблей, развив полный ход в тридцать два узла.

От места боя крейсер прорвался на юг, двигаясь к линии Лиссабон — Нью-Йорк и рассчитывая заняться там рейдерством на торговых путях. Но, после напряженного бега на предельной скорости, возникли проблемы с котлами высокого давления, отчего максимальная скорость хода упала на пятнадцать процентов. К тому же, пришло печальное сообщение о гибели «Бисмарка», за которым последовал приказ возвращаться в порт Брест. Крейсер добрался туда благополучно и уже первого июня встал к причальной стенке. Новый корабль в своем первом походе прошел почти семь тысяч миль и даже сумел добиться нескольких попаданий в бою, состоявшемся в Датском проливе. Впрочем, серьезно помочь линкору «Бисмарк» «Принц Евгений» не смог. Хорошо еще, что в отличие от линкора, тяжелый крейсер потом сумел скрыться от превосходящих сил противника и благополучно добраться до французского Бреста. Но, к несчастью, не получив повреждений в морском сражении, «Принц Евгений» уже в порту попал под английскую бомбардировку.

Правда, повреждения критическими не были. Одна из бомб, угодивших в крейсер, не взорвалась, а вторая авиабомба пробила верхнюю палубу, разорвавшись в кубрике по правому борту над машинным отделением. В месте падения бомбы на палубе возникла вмятина диаметром семь метров и дыра в полметра посередине. Взрывом в кубрике убило шестнадцать моряков, всех, кто находился там в этот момент. К тому же, осколками и взрывной волной ранило и контузило еще двадцать три человека, повредило переборки и электропроводку. Что привело к пожару, который команда, впрочем, сумела довольно быстро потушить своими силами. От взрыва вышел из строя один из постов управления огнем вместе со всеми приборами. Но, главную бронепалубу крейсера английской бомбе пробить не удалось. Машинное отделение не получило никаких повреждений, и корабль сохранил ход.

Когда фюрер отдал приказ на срочное проведение операции «Ход ферзем», Редер тут же приказал кое-как подлатать «Принц Евгений» и перегнать корабль в Готенхафен. Удача благоволила тяжелому крейсеру, позволив ему прорваться из Бреста на Балтику под самым носом у англичан без потерь и повреждений. И теперь крейсер встречал немецкую эскадру, возвратившуюся на базу из боевого похода. Командир «Принца Евгения» капитан цур-зее Гельмут Бринкман выстроил экипаж вдоль правого борта к моменту торжественной встречи, когда «Тирпиц» и «Шарнхорст» входили в гавань.

Разумеется, фюрер учинил Эриху Редеру очередной разнос. Причем, для этого велел лично явиться в рейхсканцелярию, прислав даже в Готенхафен свой самолет ради скорейшей доставки гросс-адмирала в столицу Германии. А в Берлине вождь Третьего Рейха сразу накинулся на Редера, брызгая слюной. Фюрер долго орал в огромном кабинете на престарелого моряка, понося его флотоводческие способности всеми ругательными словами, которые бесноватый ефрейтор только мог подобрать. Впрочем, Редер выслушал все претензии и оскорбления молча. А когда Гитлер выпустил пар и зло уставился на него снизу-вверх, топорща усы в пренебрежительной гримасе, гросс-адмирал сказал только одну фразу:

— Раз я настолько плох, то прошу вас немедленно отправить меня в отставку.

И это взбеленило фюрера еще больше:

— Что вы о себе возомнили! Это же предательство! Именно сейчас, когда все решается на Балтике, вы вздумали сбежать? Нет, уж! Так не пойдет, Редер! Вы просто обязаны довести операцию «Ход ферзем» до победного конца! Потопите, наконец, эти старинные большевистские дредноуты, высадите десант на острова и возьмите штурмом проклятый Моонзунд! И тогда, возможно, я прощу вас и отправлю на отдых, но не раньше. Вы поняли, Редер? Прямо сейчас мне нужен командующий на флоте, а не размазня, просящаяся в отставку. Надеюсь, что вы сделаете выводы из потерь кригсмарине? Идите и выполняйте! Убирайтесь!

Редер воспользовался моментом. Не говоря ни слова, он кивнул и посчитал за благо удалиться подальше от своего невменяемого начальника, пока тот ему это еще позволял. А то временами у Эриха возникало странное чувство, что фюрер может накинуться на него и перегрызть горло, настолько буйным сумасшедшим он выглядел в моменты собственной ярости, больше всего напоминая какого-то свирепого лающего пса. Наверное, потому многие немецкие военачальники, закаленные в боях и прошедшие многие сотни миль по полям кровавых сражений, боялись гнева этого наглого австрийца, которому по воле судьбы досталась власть над Германией.

Эпилог

Сидя в своем большом кабинете в здании адмиралтейства, корпусный комиссар Евгений Лебедев внимательно изучал отчет о состоянии береговой обороны Моонзунда, подготовленный собственным сыном. К отчету Александр Лебедев написал пространное примечание, где подробно расписал свой прогноз вероятного развития немецких планов по захвату архипелага. Якобы, это была простая аналитическая записка штабного инспектора, сделанная им на основе анализа предвоенных открытых немецких источников, донесений флотской разведки и исторических аналогий прошлых сражений за Моонзунд в Первую мировую войну. На самом же деле, сын предупредил отца, что изложил на бумаге реальные планы немецкого командования и ход вражеской операции по захвату островов. Во всяком случае так, как это было на самом деле в том будущем, которое Александр каким-то неведомым образом уже пережил, умерев в очень почтенном возрасте за далью времени, а потом снова вернувшись в собственную молодость.

С учетом сделанных за последнее время изменений в реальной обстановке, кое-что из немецких приготовлений могло уже различаться в деталях. Но, по большому счету, набор планов Германии по захвату Моонзунда, как и материальных средств для их воплощения, слишком сильно поменяться не мог. Если только в каких-то нюансах. Александр поведал отцу, что немецкие военачальники разрабатывали сначала план высадки на Моонзунд со стороны Курляндии под названием «Беовульф». А затем, когда войска Германии уже захватили Таллин, они изменили первоначальный замысел сообразно ситуации на фронте, обозначив окончательный план захвата архипелага, как «Беовульф-2». Собственно, именно второй план оккупанты и реализовали, штурмуя архипелаг со стороны захваченных прибрежных территорий Эстонии, к чему оборона архипелага, выстроенная против вторжения с западной стороны, готова была плохо. На этот раз положение складывалось иное. Да и время для подготовки более тщательной обороны на островах пока имелось. И сын, и отец понимали, что битва за архипелаг предстоит яростная. Немцы будут стараться изо всех сил взять архипелаг, хотя бы из-за того, что оттуда вылетают советские самолеты дальней авиации бомбить не только военные заводы Берлина, а и другие важные объекты, расположенные в глубине Германии.

Упорное сопротивление советских войск в Прибалтике, значительно усиленных десятками тысяч бойцов, вовремя переброшенных с Дальнего Востока, не давало возможности вермахту продвигаться столь стремительно, как хотелось бы немецким генералам. Борьба на фронте продолжалась в Латвии вдоль реки Даугава, а до границ Эстонской ССР вермахт все еще добраться не смог. Открытым вопросом, разумеется, оставалась возможность длительной обороны Риги. Но, столица советской Латвии пока героически держалась. И успешной обороне города в немалой степени способствовал Краснознаменный Балтийский флот, поддерживая обороняющихся огнем корабельных орудий и нанося значительный урон приморскому флангу противника. Это и вынудило немецкое командование собрать на Балтике главные корабли своего флота. Несмотря на свои современные линейные корабли, немцы на Балтийском море пока не сильно преуспели, если не считать оккупации Аландских островов. А сражение возле Ханко показало, что и советские моряки способны вполне неплохо воевать на морских просторах даже с превосходящими вражескими силами.

Поскольку ни в Белоруссии, ни на Украине вермахту тоже никак не удавалось разбить боевые порядки Красной Армии, развить успех и выйти на оперативный простор за первые недели войны, дальнейшее течение боевых действий имело признаки постепенного перехода к позиционному противостоянию. И, скорее всего, если советским войскам удастся продержаться еще столько же, то враг утратит первоначальный азарт блицкрига, а наступление вермахта начнет выдыхаться. Пока что, несмотря на то, что все планы германского вторжения, направления ударов и задействованные силы противника были известны руководству СССР, благодаря подробнейшим материалам, предоставленным Александром Лебедевым и доложенным на самый верх, как донесения разведки Балтфлота, немцев сдерживали по всему фронту с большим трудом. Сказывалось немецкое техническое превосходство, хорошо налаженная система снабжения и боевой опыт подразделений, прошедших уже войну во Франции и в Польше.

Во многих местах красноармейцы несли очень серьезные потери, отчего приходилось потихоньку сдавать позиции и отступать. Вот только советские части теперь не бежали, бросая оружие и технику, и не сдавались в плен целыми дивизиями, как это помнил Александр, а старались разменивать дорогой ценой свою землю на жизни оккупантов. Да и позиции для отхода готовили заранее. Зная лично от Жукова реальное положение дел на фронтах, Евгений Лебедев понимал, что сейчас враг сосредотачивает основные усилия именно на продвижении в Прибалтике. И от того, сможет ли немецкая военная машина преуспеть на этом стратегическом направлении, будет зависеть весь дальнейший ход этого чудовищного противостояния Германии и Советского Союза.

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

Эсминцы против линкоров

Content

Эсминцы против линкоров

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Nota bene