Бернард Шоу

Социализм для джентльменов

© Замостьянов А., составитель

© Перевод с английского

© ООО «Издательство Родина», 2022

Предисловие

Сын алкоголика

Бернард Шоу оставался актером, лицедеем во всех своих проявлениях – и, прежде всего, как драматург и мыслитель, побивший все рекорды по цитатам в сборниках афоризмов и шуток. Его парадоксы стали вершиной знаменитого английского юмора.

Приведем лишь один из многих примеров: «В наше время те, кто выполняет самую тяжелую работу, оплачиваются ниже всего; у тех, чья работа полегче, и вознаграждение побольше. Однако больше всего получают те, кто ничего не делают».

Что касается происхождения Шоу – расскажу один старый и, кажется, почти достоверный анекдот.

– Вы и есть тот самый знаменитый юморист? А это правда, что ваш отец был портным?

– Правда.

– Так почему вы не стали портным?

– Трудно сказать. Призвание, а может быть, просто каприз. Ну вот, например, ваш отец, если не ошибаюсь, был джентльменом?

– Конечно.

– Так почему же вы им не стали?

Отец знаменитого драматурга был не просто портным, а ирландцем. Это тоже много объясняло в свободолюбивой натуре Шоу, не имевшего никакого отношения к лицемерным установкам викторианского общества. Впрочем, его отец, на самом деле, был достаточно предприимчив, но при этом страдал алкоголизмом. Словом, амбициозному Шоу приходилось рассчитывать только на себя.

Романист и рецензент

Зарабатывая на жизнь в телефонной компании, Шоу писал романы. Они даже выходили в свет, но ни славы, ни заметного заработка автору не приносили. Зато он имел успех как музыкальный критик газеты «Стар» – не всегда справедливый, нередко слишком язвительный, но явно владеющий пером. Он пообещал себе стать знаменитым – и каждый день аккуратно писал не менее пяти страниц.

Потом он участвовал в создании Фабианского общества, организации, из которой впоследствии возникла лейбористская – социалистическая – партия Англии. Шоу считали замечательным полемистом и одним из лучших политических ораторов Британии. Для многих он в те годы стал символом нестерпимого радикализма.

Интеллектуальный театр

В театр он пришел поздно. Первую свою пьесу – «Дома вдовца» – увидел на сцене в 36 лет. Она не снискала ажиотажного успеха, но за ней последовали новые постановки. И некоторые из них перевернули британское отношение к театру. Например, «Профессия миссис Уоррен», в которой честная девушка с ужасом узнает, что ее мать живет за счет публичных домов. Эту пьесу запретила цензура. Или «Цезарь и Клеопатра» – трагикомическое повествование о платонической любви старого римского политика и бесшабашной египетской царицей. История, пропитанная тончайшей иронией.

По его пьесам было очевидно: Шоу ненавидит капиталистов, пуритан, лицемеров. Один из его любимых приемов – открытый финал. Шоу не любил давать окончательных ответов, его любимый знак в финале пьесы – многоточие. Он виртуозно умел показывать двуличие современников, которые всю жизнь только меняют маски, за которыми теряется их истинное лицо. Пожалуй, это главная тема Шоу. Он создал свой театр – интеллектуальный, подчас – бессюжетный. Для театра Шоу потребовались и актера нового лада – и они нашлись. И в Англии, и в Германии, и в Советской России.

Он чем-то походил на Оскара Уайльда, своего современника, к которому относился не без уважения. Оба – драматурги, острословы, оба высмеивали закоренелые предрассудки, оба умели без конца говорить парадоксами. Правда, у Уайльда это получалось более салонно, а у Шоу – с чернозёмом, с сильным социальным подтекстом. Но остроты обоих завоевали мир. Шоу даже отстаивал перед Львом Толстым право человека на юмор в нашем несовершенном мире. «У него больше мозгов, чем следует», – примерно так отозвался яснополянский титан о британском остряке. И Шоу, наверняка, пришлась по душе такая аттестация.

Муж миллионерши

В 42 года, став уже известным драматургом, он решил завести семью и женился на Шарлотте Пейн-Таунсхенд – социалистке и миллионерше. Это был свободный брак двоих единомышленников, в котором она прощала ему увлечения. Шарлотта всегда понимала: она – супруга гения. Кстати, Шоу говорил, что быть влюбленным – значит неподобающим образом переоценивать разницу между одной женщиной и другой. Иногда ему случалось попадать в эти сети.

История Пигмалиона

Ведь самую известную свою пьесу он написал в 1913-м – для актрисы Пэт Кэмпбэлл, в которую давно влюбился. Конечно, это «Пигмалион». Он перенес в современный Лондон канву древнегреческого мифа – и получилась комедия о том, как профессор фонетики превращает уличную цветочницу Элизу Дулитл в светскую даму. Пэт, конечно, играла Элизу. Пуритане ненавидели эту пьесу – за непристойные выражения, которыми бравирует Элиза. Кстати, Шоу считал Кэмпбэлл гениальной актрисой, но роман их, главным образом, проходил в письмах. Жену он не оставил.

Оракул по имени Шоу

Он стал настоящей звездой. Даже его наружность знали миллионы людей – не только в Англии. Каждый день хотя бы в какой-то газете выходил портрет Шоу, его рыжую седоватую бороду знал весь мир. Худощавый, высокий, он стал живым символом сарказма. И оставался возмутителем спокойствия в душноватом буржуазном мире. Шутил он беспрерывно. Труднее всего было понять, когда Шоу иронизирует, а когда обличает. Его душа оставалась для публики тайной за семью печатями. Отточенное лукавство драматурга превратило его в современную модель дельфийского оракула. Его изречения и шутки каждый трактовал на свой лад.

Гордый нобелиат

Нобелевскую премию 1925 года по литературе Шоу присудили «За творчество, отмеченное идеализмом и гуманизмом, за искромётную сатиру, которая часто сочетается с исключительной поэтической красотой». Он поблагодарил за признание, но отказался от денег – хотя лауреаты полагалась крупная сумма.

Шоу заявил, что банковский счет, полагающийся лауреату, – это «спасательный круг, брошенный пловцу, который уже благополучно добрался до берега». Благодаря жене и пьесам, он стал состоятельным человеком и мог вести себя горделиво.

Гость Москвы

В 1931 году Шоу затеял путешествие в Советский Союз, к которому относился с надеждой с первых дней истории советской власти. Принимали его как настоящего гуру. Уже по дороге, на станциях, его встречали русские поклонники.

Только приехав в Москву, он принял с дороги ванну в «Метрополе», и немедленно потребовал, чтобы его отвели в Мавзолей. Шоу долго стоял у ленинского гроба. «Чистый интеллектуал!», – таков был вердикт Шоу о Владимире Ильиче.

Потом, на московском радио, он записал речь о нем: «Если начатый Лениным эксперимент удастся, начнется новая эра. Если он не удастся, я покину этот мир в печали. Однако, если будущее таково, как его видел Ленин, мы должны радоваться ему и бесстрашно смотреть вперед».

В СССР он отметил 75-летие, произнес немало праздничных речей. В одной из них он заметил: «Мой отец пил слишком много, из-за этого я теперь я работаю слишком много. Товарищи, выполните свой пятилетний план за три года, и в будущем вам придётся работать меньше».

В стране большевиков ему не понравилось одно – музей революции. Разве можно прославлять бунтарей? «Немедленно закройте их – и откройте музеи закона и порядка. Вы же не хотите, чтобы в народе созрел мятеж против Сталина и свергнул правительство? Нужно беречь народную власть!». Как всегда, в его словах была доля шутки. Но только доля.

На прощальном ужине (вегетарианском!) нарком просвещения Анатолий Луначарский заявил, что за девять дней посещений Шоу понял больше, чем некоторые иностранцы за девять месяцев.

Старый озорник

Шоу любил прогресс. Рассуждал о полетах на Луну (и почти дожил до покорения космоса), в 75 лет занимался серфингом, рассуждал о равенстве мужчин и женщин.

После войны к власти в Великобритании пришли лейбористы – единомышленники Шоу, во главе с премьер-министром Клементом Эттли. Драматурга стали чествовать, награждать. Его хотели произвести в дворяне и присвоить старому бунтарю титул пэра. Он резко отказался. Согласился только на «невинное» звание почетного гражданина Дублина. А дворянские привилегии он всегда презирал – и не собирался изменять своим принципам.

До своего девяностолетия он почти не прибегал к услугам врачей, зато каждый день совершал долгие пешие променады. Их он не прекратил даже, оставшись вдовцом. К тому же, Шоу много десятилетий соблюдал вегетарианскую диету. Врачи, которые отговаривали его от нее, давно умерли.

«Хочу продолжать стареть»

Шоу был уже весьма стар и болен, когда один эскулап сказал ему:

– К сожалению, я не чудотворец, – сказал врач, – и не могу омолодить вас.

– Я не хочу, чтобы вы меня омолаживали, – серьезно ответил писатель, – я хочу только иметь возможность продолжать стареть.

Шоу шел 95-й год, когда, работая в собственном саду он упал – и через несколько дней умер. Помощница писателя, ухаживавшего за ним до последних дней Шоу, вспоминала: «Температура у него поднялась… он впал в забытье. Выглядел он в это время ужасно, и громко, не переставая, хрипел целые сутки. Но сердце работало превосходно до самого конца. У него было сердце льва. Доктор сказал, что это просто исключительно для человека его возраста».

Некролог для газет он сам о себе написал заранее. По завещанию писателя, тело его кремировали, а пепел развеяли в саду. Он не терпел банальной рутины даже на похоронах. Потомков он не оставил, зато пьес написал больше 60-ти, а острот – сотни. Недаром Шоу говорил: очень просто быть остроумным. «Просто, если вам в голову приходит глупая мысль – придумайте нечто противоположное».

Арсений Замостьянов

Послушай, ты, первый с конца!

Социализм для миллионеров

Класс миллионеров, – маленькая, но разрастающаяся община, к которой завтра же каждый из нас может, быть присоединен случайностями торговли – является классом, о котором государство заботится меньше всего. Насколько мне известно, это первый очерк, посвященный миллионерам. В известиях промышленности я нахожу, что все делается для миллиона и ничего для миллионера. О детях, мальчиках, юношах, мужчинах, дамах, ремесленниках и даже о пэрах и королях заботятся; но делать что-нибудь для миллионеров не стоит труда: их слишком мало. Тогда как даже наиболее бедный класс имеет в Хаундсдече хорошо устроенный и обширный ветошный рынок, где за пенни можно купить пару башмаков, вы в целом мире напрасно будете искать такого рынка, где можно было бы купить башмаки за пятьдесят фунтов, какие-нибудь необыкновенные шляпы по сорока гиней, материю для сотканного золотом велосипедного костюма и вино Клеопатры, по четыре жемчужины на бутылку. Таким образом происходит, что несчастный миллионер несет на себе ответственность чрезмерного богатства, не имея возможности доставить себе больше удовольствий, чем какой-нибудь обыкновенный богатый человек. И действительно: в некотором отношении он не может наслаждаться большим, чем многие бедные люди, и даже иногда не может наслаждаться так же, как они; так как какой-нибудь тамбурмажор одет красивее, чем он: а конюшенный мальчик тренера ездит часто на лучшей лошади; наилучшие экипажи нанимаются приказчиками, которые вывозят по вечерам своих молодых дам; каждый, кто ездит в воскресенье в Брайтон, пользуется пульмановским вагоном; и что за радость иметь возможность заплатить за павлиний мозг, когда можно получить только ветчину или ростбиф.

Несправедливости такого положения еще не уделялось достаточно внимания. Человек, имеющий годовой доход в двадцать пять фунтов, при удвоении этого дохода может несоразмерно увеличить свой комфорт. Человек, ежегодный доход которого равняется пятидесяти фунтам, может, по крайней мере, вчетверо увеличить свой комфорт, если его доход удвоится. Приблизительно до годового дохода в двести пятьдесят фунтов при удвоении дохода происходит удвоение комфорта. Начиная с этого пункта комфорт возрастает соответственно, меньше чем доход до тех пор, пока жертва насыщена и даже пересыщена всеми достижимыми при посредстве денег благами. Предполагать, что излишними ста тысячами фунтов можно доставить удовольствие только потому, что люди любят деньги совершенно то же самое, что предполагать, на основании того, что дети любят сладкое, что вы доставите мальчику, служащему у кондитера, удовольствие тем, что на два часа удлините его рабочий день.

Что может предпринять несчастный миллионер, для чего потребовались бы миллионы? Необходим ему морской флот, или целая аллея запряженных четверкой экипажей, или полк служащих, или же целый город домов, или же дикий парк, по величине равный всему земному шару? Может ли он в один вечер посетить более одного театра, или же может он за – раз надеть более одного платья, или же переварить более пищи, чем его камердинер? Разве это удовольствие иметь много денег, которые приносят с собой только заботы и письма о вспомоществовании, которые необходимо читать, и лишают человека тех сладких грез, предаваясь которым бедняк забывает о всех своих лишениях и начинает раздумывать, что он будет делать в том, всегда возможном случае, когда какой-нибудь неизвестный родственник оставит ему состояние. И всё-таки эта скрытая скорбь денежной аристократии не встречает никакого сочувствия. Сочувствуют только бедняку. Везде образуются союзы, имеющие своей целью, поддерживать всех сравнительно счастливых людей, начиная с выпущенных на свободу преступников в их первом опьянении вновь обретенной свободы, и кончая детьми, наслаждающимися своим неограниченным аппетитом; но ни одна руку не протягивается к миллионеру, кроме как затем, чтобы попросить у него милостыню. Во всем нашем обращении с ним сквозит то невысказываемое заблуждение, что ему не на что жаловаться и что он должен был бы стыдиться того, что он обладает излишними деньгами, тогда как другие нуждаются в них.

В настоящее время миллионеры менее чем когда-либо, в состоянии тратить деньги на себя самих

Необходимо подумать о том, что положение миллионера, с прогрессом культуры, делается все хуже и хуже. Капитал, предпринимательский дух, художественный гений – силы, которые в свое время шли на то, чтобы удовлетворять потребности богатых в прекрасных вещах – идут теперь на удовлетворение потребностей современного пролетариата. Теперь очень выгодно присоединить к торговому дому на Весборн-Грове железную торговлю; и это гораздо выгоднее занятия флорентинского оружейного мастера пятнадцатого столетия. И даже сам миллионер, делаясь директором железной дороги, должен признать, что доход идет не от его собратьев, а исключительно от пассажиров третьего класса. Если он заинтересован в содержании какого-нибудь отеля, то он очень скоро замечает, что с коммерческой точки зрения гораздо выгоднее, указать на дверь какому-нибудь лорду с его свитой, чем хоть, чем-нибудь обидеть проезжего купца или велосипедиста. Он не может получить платья, которое хорошо на нем сидело бы без докучливых примерок, если только он не пойдет к дешевому портному работающему за наличные деньги, платье которого непременно должно хорошо сидеть при первой примерке, чтобы та низкая плата, за которую он работает, приносила ему доход. Вчерашний купец, относившийся подобострастно к богатому человеку и безучастно к работнику, теперь в конкуренции побивается большими торговыми домами, в которых заботливее услуживают покупателям, берущим на четыре и на десять пенни, чем какой-нибудь важной даме, появляющейся для того, чтобы купить три больших рояля и пригласить четырех француженок-гувернанток. Коротко говоря, магазины, которые ждут «богатого человека» и рассчитывают на него, можно теперь встретить только в немногих особенных отраслях торговли, с которыми в жизни ы имеем дело лишь очень редко. Для обыденных целей, покупатель, потребляющий больше, чем другие люди так же нежелателен и также мало достоин внимания, как и покупатель, потребляющий менее других людей. Миллионер может иметь самое лучшее из того, что существует на рынке, но это не создает ему никакого преимущества перед скромным обладателем ежегодного дохода в пять тысяч фунтов. И только в одном случае он может создать безмерную, чрезвычайно дорого стоящую торжественность, а именно при своем погребении. Но и этому ничтожному исключению, по всей вероятности, скоро придет конец. Большие акционерные общества погребения и сожжения откажутся хоть несколько расширить имеющееся у них распределение на первый, второй класс и т. д. совершенно так же, как трамвайное общество отказалось бы взять на себя устройство процессии лорд мэра.

Покупатели большой массы до такой степени совершенно завладеют рынком, что миллионер, который, уже теперь принужден девять десятых своей жизни проводить, как ее проводят другие люди, будет принужден и в остальной десятой части идти нога в ногу с остальными.

Почему миллионеры не должны слишком много оставлять своим семьям

Быть миллионером это значит обладать большим количеством денег, чем человек в состоянии истратить на самого себя и притом ежедневно страдать от невнимания тех людей, которым такое состояние кажется чрезвычайно привлекательным. Что, следовательно, должен сделать миллионер с своим излишним капиталом? Обычный ответ на это гласит так: сохранить его для своих детей и раздавать милостыню. Но эти два вспомогательные средства в том смысле, как они обыкновенно понимаются, совершенно одно и тоже; и к тому же эти средства чрезвычайно губительны. С точки зрения общества совершенно безразлично, будет ли личность, освобожденная щедростью миллионера от необходимости работать для поддержания своего существования, его сыном, его зятем, или же случайным нищим.

В первых двух случаях личные ощущения миллионера могут получать большее удовлетворение; но вред для общества и для того, кто получает эти деньги остается одинаковым. Если желают испортить карьеру молодому человеку, то нет более верного средства, как одарить его тем, что называют «независимостью» и что в действительности есть не что иное, как полная зависимость, от работы других людей. Всякий, кто достаточно разумно наблюдает жизнь, чтобы уметь сравнивать среднего человека, имеющего достаточно средств, чтобы быть независимым в ту пору, когда он как раз кончает университет с тем же человеком двадцать лет спустя, когда он во всем своем поведении следует лишь привычкам, может видеть, что в сравнении с такой» жизнью жизнь почтальона есть водоворот всяких волнений, а жизнь полисмена – глава из романа…, всякий такой наблюдатель должен был бы неоднократно говорить себе, что для этого человека было бы гораздо лучше, если бы его отец истратил все деньги до последнего пфенинга, или же выбросил бы их в Темзу.

Паразиты

В Ирландии всякого живущего заграницей помещика горько упрекают в том, что он не управляет лично своим имением. Нам довольно ясно доказывают, что человек, проживающий свой доход за границей, является настоящим паразитом, пользующимся прилежанием своей страны. Необходимый минимум того присмотра, в котором нуждается поместье, выполняется его заместителем или управляющим, противодействие которого тунеядческой деятельности помещика еще подкрепляется тем фактом, что наибольшая часть поместья обыкновенно принадлежит владельцам закладных, а номинальный владелец имения так несведущ в» своих собственных делах, что не может делать ничего другого, как писать своему управляющему письма с просьбой о высылке денег. В этих поместьях поколения крестьян (и управляющих) ведут тяжелую, но сносную жизнь; тогда как вдалеке от них поколения женщин и мужчин с хорошим воспитанием и естественными задатками превращаются в тунеядцев, расточителей, пьяниц, «радостных наследников», бедных родственников и всякого рода подонков общества, ведут бесцельную жизнь и очень часто кончают грязной и трагической смертью. Но существует ли на земле такая страна, где не происходят подобных крушений? Типичный современный помещик не является ирландским землевладельцем, а космополитическим акционером; и, конечно акционер живет заграницей. И поэтому он, чем лучше управляется его имение, делается все более и более полным паразитом своего владения и совершенно так же, как живущий за границей ирландец, он способен сделаться центром деморализации для своих родственников.

Каждый миллионер, оставляющий таким образом все свои миллионы своей семье, подвергает своих невинных потомков такому риску, не обеспечивая им никакого преимущества, которого они не могли бы добиться гораздо действительнее и приятнее своей личной деятельностью, при поддержке благоприятного вступления в жизнь. Прежде подобное рассуждение не имело никакого значения для родителей, так как работа за деньги считалась бесчестной для знатного человека; это воззрение имеет еще и до сих пор в наших отсталых кругах значение по отношению к образованной женщине. Во всех отраслях заработка мы встречаемся с остатками старых предрассудков – примером этому является оставшийся карман на платье адвоката; этот карман прежде служил для того, чтобы туда клали вознаграждение адвокату, который таким образом скрывал продажность своих услуг. Большинство из ныне живущих людей среднего возраста и отсталых заражены теми или иными предрассудками, с которыми молодые люди не должны более считаться, и на которые они не должны более обращать внимания. Таковы, например, предубеждения, что линия, отделяющая крупную торговлю от мелкой торговли есть в то же время демаркационная линия между двумя разными общественными положениями; или что когда какой-нибудь лорд взимает по шиллингу с человека за право осмотра своего замка и парка, то это не то же самое, как если бы он открыл торговлю молоком, дичью и хозяйственными продуктами, или что сын купца, покупающий офицерский патент в аристократическом полку, проявляет этим самым смехотворную претенциозность.

Достоинство труда

Даже и предупреждение против физической работы теперь начинает исчезать. В художественных кругах из нее сделали своего рода культ, когда Рёскин вывел свою оксфордскую школу из закрытого помещений и заставил ее мостить мостовые. Много лет тому назад Диккенсу, во время одного его посещения тюрьмы, пришлось столкнуться с отравителем Уэнрайтом, который для доказательства своего тонкого воспитания, спрашивал своего товарища по камере (насколько я помню – каменщика) видел ли хоть когда-либо, чтобы он (Уэнрайт) спускался до того, чтобы чистить камеру или взять в руки щетку, т. е. коротко говоря, видел ли тот, чтобы он когда-нибудь совершал работу, которую он мог взвалить на плечи своего товарища. И каменщик с гордостью ответил отрицательно на вопрос такого важного товарища. Во время большого ирландского движения против исключительных законов для Ирландии при министерстве Бальфура была произведена попытка возбудить усиленное внимание указанием на преследование ирландских политических преступников, которых, несмотря на то, что они вероятно, были из хороших семей заставляли унижаться до исполнения работы прислуги, и которых заставляли самих чистить свои камеры. Кому было до этого дело? Легко можно было бы увеличить примеры изменения к лучшему общественного мнения в этом направлении. Но нет никакой надобности нагромождать доказательства. И так охотно согласятся допустить, что отец, предоставляющий сына его собственным силам дав ему предварительно воспитание и достаточные средства, совсем не унижает его, не разрушает его надежд жениться на женщине из хорошей семьи и не портит общественного положения его семьи, а напротив, укрепляет его характер и повышает его надежды на профессиональное, политическое, деловое и семейное положение.

Кроме того, общественное мнение, которое делается все строже и строже по отношению к трутням в улье, начинает угрожать введением иного налога на доход, который не является продуктом личного труда, и даже начинает выполнять эту угрозу; так что человек, который, не взирая на протест мудрости старших и здравого гражданского смысла, не жалеет средств для обогащения и вероятной деморализации потомства – относительно заслуг которых общество ничем не гарантировано – делает это, рискуя, что в конце концов, его милостыня совершенно обесценится налогом. Таким образом мы лишаем последнего выхода миллионера, настроенного сочувственно по отношению к общественным интересам, так как теперь нет никакой надобности «заботиться о своей семье». Все что, могут требовать от него его дети, все что ожидает от него общество, все, что приносит пользу ему самому, заключается в наилучшей подготовке, а не в «независимости».

И кроме того существуют миллионеры, у которых нет детей.

Почему подавать милостыню означает бросать деньги на ветер

Так как таким образом у миллионера отнимается всякая возможность, как-нибудь распределить свое наследство, то он, доведенный до крайности, бывает принужден, для того, чтобы «сделать добро», оставлять значительные суммы обществам заслуживающих доверия людей, что в такой же степени вредно, как и бесцельно; так как что еще могут сделать эти люди, заслуживающие доверия, как не раздать капитал по маленьким суммам тому или другому благотворительному учреждению? Но у меня, конечно, нет никакого желания, заставлять вновь звучать фальшивые струны учения Гредгринда политической экономии; если бы я мог, я безусловно повесил бы в каждой общественной начальной школе копию с картины Уатса, на которой вырисовываются очертания мертвеца из под покрывающего его полотна и на которой написано: «То что скопил я, то потерял я; то что я растратил, тем обладал я; то, что роздал я, то я имею», Но горе тому человеку, который берет у другого, что он может сам себе сделать, и горе тому, кто дает!

Нельзя обойти молчанием того факта, что всегда в тот момент, когда делается попытка организовать благотворительность, доверяя капиталы обществам сведущих людей, убеждаются в том, что все нищие типичные люди: т. е. все они не «почтенные бедняки», а лица, сделавшие открытие, что возможно существовать, если вы просто будете до тех пор наглым образом просить о том, что вам нужно, пока вы этого не получите – и в этом заключается сущность нищенства. Постоянное общество экспертов, которое нелогическим образом побуждается к тому, чтобы употреблять свои капиталы только для «почтенных бедняков», превращается очень скоро в союз, направленный против настоящего нищенства и, следовательно, против настоящей раздачи милостыни. В конце концов их попытка, возникшая первоначально из естественного благожелательства, приводит к граничащему почти с безумием, индивидуализму и к отвращению к обычной «благотворительности», как к одному из худших социальных преступлений. При таких условиях возникает не особенно приятное положение; но ни один разумный человек не может остаться равнодушным при виде той необходимости, с которой проявляется, этот результат на каждом, кто знаком с социальными отношениями нищенства и благотворительности.

«Почтенные бедняки»

Конечно, этим затруднением мы обязаны отчасти теории о «почтенных бедняках». Мне помнится, что однажды в то время, как я ежедневно посещал читальный зал Британского музея, этого превосходного коммунистического учреждения, я дал заработать перепиской два фунта человеку, почтенная бедность которого разжалобила бы даже камень: это был старомодный учитель в отставке, (собственно не по своей вине), в конце концов, основавшийся в читальном зале. Это был трезвый, церемонный и вообще совершенно безупречный человек, говоривший интеллигентным языком, к тому же он был страстным читателем и действительно наиболее подходящим объектом для дела любви.

Первое, что произошло при этих обстоятельствах это то, что он получил от меня пять шиллингов в виде задатка. Второе было то, что он уступил свое дело за и фунт 15 шиллингов, другой находящейся в таких же условиях личности, затем совершенно забыл о нем и снова засел за свои любимые книги. Второе лицо или скорее даже третье, потребовало от того лица, которое только и была известно мне, задатка в полтора шиллинга, чтобы купить бумаги; когда же он получил желаемый задаток, он передал поручение третьему лицу, взявшемуся его исполнить за и фунт 13,6 шиллингов. Эта спекуляция продолжалась один или два дня, работа переходила из рук в руки и, в конце концов, очутилась в руках наименее надежной и наименее воздержанной переписчицы зала*, которая выполнила эту работу фактически за пять шиллингов и, начиная с этого дня до самой своей смерти, просила у меня бесконечно взаймы, сначала по шести пенсов, затем по четыре пенса и, в конце концов, по два пенса. Она не принадлежала к числу почтенных бедняков: если бы она принадлежала к их числу, она бы никогда не могла дойти до такой нищеты. Ея притязания на сострадание заключались в том, что она не могла быть зависимой, что она не могла устоять против искушения пить, что она не могла себя заставить старательно исполнять свою работу и поэтому ее положение на земле было очень жалким; это положение было совершенно подобно тому, от которого страдает слепой, глухой, калека, сумасшедший или вообще какая-нибудь жертва физических несовершенств или болезней.

Она рассказывала мне, что однажды ее рекомендовали заведующим «Charity Organization Society», но те, после наведенных о ней справках, отказались ей помогать, потому что она оказалась «недостойной» этого, чем эти чиновники хотели выразить, что она не способна, сама себе помочь. Мы имеем здесь очевидно дело с каким-нибудь смешением понятий. Она была ожесточена против Society, и не без основания; так как она знала, что те капиталы, которыми располагало общество, по большей части получались от людей, смотревших на это общество, как на орудие милосердия, направленное в защиту бедных и угнетенных.

С другой же стороны, эти люди сами бессмысленно ограничили применение своих пожертвований, назначив их для раздачи только воздержанным, порядочным и достойным уважения людям, т. е., таким людям, которые меньше других нуждаются в помощи и подарками могут быть только развращены. Если бы какой-нибудь разумный миллионер чувствовал в себе потребность разыгрывать роль друга людей, раздающего милостыню (чем он подверг бы очень большой опасности свой собственный характер), то он должен был бы раздавать свою милостыню исключительно наиболее недостойным, безнадежным, неисправимым легкомысленным тунеядцам и лентяям. Но такая политика очень скоро исчерпала бы средства даже миллиардера. Самые чувствительные жертвователи очень скоро пришли бы к убеждению, что экономически невозможно делать добро нищим. Можно обращаться с ними человеколюбиво, что означает, что их можно покорить, дисциплинировать и заставить исполнять известный минимум работы, в постольку доброжелательной форме, поскольку позволяют образ действия и их собственное энергичное противодействие; но такая благотворительность не дает никакого удовлетворения инстинктом сострадания. Это скорее просто общественная обязанность, такая же, как и принуждение наблюдать за предписаниями, касающимися здоровья, которая должна была бы перейти в общественные руки.

Поддерживаемые частными лицами колонии для ‘безработных, как, например, колонии армии спасения в Хедлефе, являются лишь опытами, которые должны будут лечь в основу неизбежного расширения закона о бедных. В настоящее время для бедных настоятельной необходимостью является улучшение закона о них; и эта конечная цель постоянно отодвигается на задний план, благодаря попыткам заменить это улучшение частной благотворительностью. Рассмотрим для примера тот печальный случай с состарившимися бедняками, которые безусловно не нищие, а лишь поседевшие на службе промышленности люди, которые в большинстве случаев своей жизнью, полной ужасных мучений, заслужили пенсию и по отношению к которым мы можем быть настолько непорядочными, чтобы отказывать им в ней.

Ежегодно нам приходится считаться, по крайней мере, с тремястами пятидесятью тысячами подобных людей. Частными усилиями может быть лишь очень немного сделано для того, чтобы, при посредстве постройки некоторых убежищ для стариков, защитить этих несчастных от жестокости общественных плательщиков налогов: (домовладельцев). Но для бедняков может быть сделано очень много, если несколько встряхнуть общественную совесть и выбирать на должность презрения бедных разумных, человеколюбивых и сведущих людей. Вместо того, чтобы запирать состарившихся супругов по одиночке в рабочие дома, попечители о бедных West Derby (Liverpool) Union’a поместили их в меблированные пригородные домики, в которых они могут, при условии содержать их в порядке и чистоте, жить совершенно спокойно, как в каком-нибудь частном доме презрения. Различие в радости, уюте и самоуважении, которое создается положением в этом домике и в рабочем доме колоссально: различие в содержании выражается менее, чем в двух шиллингах в неделю на каждую чету. Если бы миллионер захотел строить дома презрения он сделал бы гораздо лучше, если бы вместо этого, принял на себе расходы по постройке и содержанию таких домиков, при условии, чтобы данные попечительства о бедных приняли бы систему West Derby. Это, конечно, привело бы к разорению плательщика налогов; но средний плательщик налогов совершенно бесстыдное создание, громко возмущающееся против безнравственности, которую он видит в том, что кто-нибудь за его счет будет извлекать пользу из попечительства о бедных; с другой же стороны – это создание противное в своей низкой льстивости по отношению к богачу, с своей стороны унижающему его теми подаяниями, которые в виде вспомогательных денег служат для облегчения налогов.

Не жертвуйте ничего на больницы

Больницы являются излюбленным средством для богача, которому его излишние деньги не дают покоя. Но, однако, в данном случае следует выслушать экспертизу здоровой политической экономии: не давай обыкновенной больнице ни одного пфенинга! Опытная клиника это другое дело: миллионер, интересующийся тем, чтобы было доказано, может или должно быть оставлено применение лекарств, мясной пищи, алкоголя, операций при раке и тому подобного, может для этой цели внести временную субсидию, но в благотворительных больницах частная поддержка и частное управление означают не только низведение плательщика налогов на ступень нищенства, но и отсутствие всякой ответственности, грубую расточительность (которая изредка прерывается припадками подлой скупости) и бессовестную систему покровительства; далее почти что неограниченную свободу научно воодушевленных врачей в их; опытах над пациентами и, наконец, систематическое попрошайничество о приеме, которое порицалось бы, как совершенно нетерпимое явление, если бы оно произошло при управлении чиновников в общественных учреждениях.

Верное правило для образа действия миллионера заключается в том, что он никогда не должен делать для общественности того (совершенно также, как и для отдельной личности), что сама общественность делает для себя без его вмешательства (потому что она будет принуждена к этому). Сюда относится, главным образом, забота о целесообразном оборудовании больниц. Более чем треть лондонских больниц уже содержится на счет плательщиков налога. В Уорингтоне больничный налог, который в 1887 -88 году равнялся двум пенсам на фунт стерлингов, за пять лет повысился до и шиллинга и 2 пенсов. Если бы какой-нибудь миллиардер вмешался в это дело и взял бы на себя это повышение налога, то он таким образом, просто на просто, непроизводительно растратил свои деньги, которые могли бы быть применены для лучших целей, развратил бы своих соплеменников и, плохими больницами преградил бы путь хорошим. Наша современная система уличного попрошайничества для больниц скоро пойдет по тому же пути, по которому пошел старый закон о бедных; и ни один инвалид-рабочий не получит при этом ни на один пфенинг меньше.

Необходимо быть осторожным при субсидировании воспитательных учреждений

Существует общераспространенное воззрение, что после больниц образование является наиболее достойной целью для пожертвований. Но здесь приходиться принимать во внимание те же самые рассуждения. Начальная школа, содержащаяся на частные средства стоит позади школы, содержащейся на государственный счет; следовательно, она не что иное, как ловушка, в которую попадаются дети на их пути в общественную школу и таким образом, обрекаются на худшее образование в худших зданиях под партийным руководством. Затем следует университетское образование. Но тогда как весьма легко основать колледжи и профессорские кафедры, совершенно невозможно ограничить распространение благодеяний этих учреждений только на тех, кто не в состоянии оплатить их.

Кроме того, начинает обнаруживаться, что лица с академическим образованием в общем особенно невежественны и неправильно образованы. Практически равное значение правительствующих и академически образованных классов в Англии привело к совершенно особенному роду ограниченности в английской политике, мастерские ходы которой часто являются не чем иным, как обусловливаемыми образованием ошибками, так что даже наиболее зрелые демократические общества колоний, и наиболее склонные к взяточничеству члены конгресса Соединенных Штатов превосходят наших в искренности, горячности, в понимании социальной гармонии и в действительном знании настоящего.

Разумный миллионер, если он только не враг рода человеческого, не будет способствовать поддержке образования каст, что происходит под видом воспитания в Оксфорде и Кембридже. Если попытки образовательных методов и новых учебных предметов специальных школ, как например, политическую экономию, считать за часть специального школьного образования гражданина (который теперь, благодаря современной демократии, является таким злосчастным неискусным дилетантом в своей чрезвычайно важной роли избирателя), или же если считать науку о государственном хозяйстве, торговую статистику и историю промышленности необходимой частой коммерческого образования, получаемого человеком, предназначенным заведовать современными капиталами, то мы будем иметь специальности – несоединимые с достоинством университетов и лежащие за пределами поля зрения общественного образования элементарных школ – , на пользу которых заинтересованный вопросами образования миллионер может плодотворно употребить свои деньги. Не оказывать ничему поддержки, что уже может существовать само по себе: это правило всегда может применяться с успехом. Борьба за существование общества состоит в том, чтобы приспособляться к новым условиям, создаваемым современным промышленным развитием и именно эти усилия требуют помощи. Старые учреждения с их деловой рутиной, с их заржавленными вердиктами и искусственной, в интересах этой рутины созданной внешностью в настоящее время слишком хорошо поддерживаются.

Субсидирование благотворительных обществ

Возражение против замены общественной помощи частной не относится к усилиям частных лиц, пустить в ход общественный механизм. Посмотрим, например, – на общество охранения детей от плохого обращения. Если бы подобное общество сделало своей задачей наказывать жестоких родителей и для этой цели стало бы строить частные тюрьмы и учреждать частные суды, то самые легкомысленные жертвователи, дающие свои деньги на частные благотворительные учреждения и больницы, закачали бы головой и закрыли бы свои кошельки, так как им известно, что для этой цели существуют государственные законы, государственные тюрьмы, государственные суды, которые и должны исполнять исключительно подобные функции. Но для того, чтобы в таких случаях пустить в ход общественный механизм необходимо побуждения со стороны личности, потерпевший вред; и если потерпевшей личностью является ребенок, а тот, кто нанес ему этот вред является «его лучшим другом», тогда машина не двигается. При таких обстоятельствах общество мистера Уэнга, делает много добра если вступается в это дело и берет сторону ребенка и не тем, что оно заменяет государство, или конкурирует с ним, а тем что оно действует с ним вместе и напоминает ему об его обязанностях.

Говоря вообще, все общества могут надеяться приносить пользу, взяв на себя роль наблюдательных комитетов. То пренебрежительное отношение, которое связано с этим именем происходит от старого американского наблюдательного комитета, который, действуя в настоящем духе частного предприятия, не только выслеживал преступников, но и на собственную ответственность подвергал их суду Линча. У нас имеются определенные государственные чиновники, наблюдающие за порядком: таковы санитарные инспектора, школьные инспектора, государственные адвокаты, прокуроры и другие. Единственный из них, кто во всех отношениях является общественной язвой, это театральный цензор, который вместо исключительного права пользоваться властью, выставлять автора непристойного произведения на общественный суд, обладает властью, приговаривать автора к уничтожению его произведений и приводит приговор в исполнение единолично и на свой собственный страх и совесть, следствием чего является то, что наша драма более нелепа, более искажена и непристойна, чем любая другая часть изящных искусств и наш злосчастный цензор более робок и более беспомощен, чем всякий другой чиновник. Этот случай показывает, что следует делать различая между родами наблюдений. Но тогда, как у нас есть чиновник, запрещающий постановку пьес Толстого, у нас нет чиновника, который ограждал бы от воровства общественные поля и от заваливания пешеходные дороги. Миллионер, который дает городским детям деньги для того, чтобы они имели возможность провести несколько дней на даче, но не субсидирует общества цель которых заключается в том, чтобы поддерживать красоты природы, не заслуживает своих миллионов.

Все эти рассуждения указывают на одно и то же. Разумный миллионер не должен колебаться в своем решении поддерживать общества, имеющие своей целью наблюдения или реформы, если только ими разумно управляют и если они считаются с тем фактом, что мир исправить нельзя, а самое большее, что можно сделать это заставить его перед выполнением своих преобразовательных идей, их старательно обсудить. Если он подчиниться этим условиям, то будет ли он согласен с обществом, или нет играет очень незначительную роль. Ни одному лицу и ни одному обществу невозможно быть правым абсолютно и во всех отношениях; и ни одно воззрение, и ни одна теория не содержит целиком только правды, и ничего кроме правды. Миллионер, не желающий поддерживать те силы, которые могут быть использованы с несчастным исходом, не будет вообще ничего поддерживать. Справедливость, которой мы добиваемся в наших уголовных судах является следствием одностороннего обвинения и такой же защиты; и всякая парламентская поправка является следствием конфликта мнений. Если мы попытаемся, например, представить себе насильственное обновление общества, произведенное или строго придерживаясь правил Manchester School, или же правил государственного социализма, то, когда нам придется решать, какая из двух теорий невыносимее и опаснее, мы очутимся в затруднительном положении. Но кто из тех, кого интересуют эти дела, будет колебаться в том, чтобы поддерживать, соответственно своим склонностям, или Fabian Society или Personal Rights-Association? Вся наша теория свободы слова и мнений всех граждан покоится вовсе не на том предположении, что каждый прав, а на той уверенности, что каждый в каком-нибудь пункте не прав, в котором кто-нибудь другой прав, так что для общества опасно не выслушать кого-нибудь из них. Поэтому всякое общество, занимающееся пропагандой, кажется мне прекрасным учреждением, куда могут притекать излишние деньги миллионера, совершенно независимо оттого, будет ли это общество христианским или языческим, либеральным или консервативным, социалистическим или индивидуалистическим, научным или человеколюбивым, физическим или метафизическим, если только оно умеет разумно распоряжаться деньгами и способствовать обмену мыслей своего времени.

Однако, в конце концов, такие общества может субсидировать всякий, у кого есть излишние деньги. Большинство этих обществ могут ограничиться даянием обыкновенного жертвователе который дает по фунтам; хотя миллионер и является таким обычным жертвователем и благотворителем, но я признаюсь, что не уважаю такого миллионера, который безрассудно растрачивает свои деньги по мелким суммам в пятьдесят и сто фунтов и таким образом сам сводит себя на уровень обыкновенных людей, вместо того, чтобы жертвовать такие суммы, какие в состоянии жертвовать только миллионер. Моему понятию о миллионере соответствует человек, который никогда не жертвует менее десяти тысяч фунтов и к тому же на достижение первоклассных целей, для чего требуется ни на один пенни менее означенной суммы. Миллионер должен был бы себя спросить, какое место является его излюбленным. Имеется ли в этом месте школа, в которой учреждена стипендия для поощрения научных исследований и для привлечения появляющихся талантов? Есть ли в нем библиотека или музей? Если всего этого нет, то для миллионера сразу открывается широкий круг деятельности с его десятью или ста тысячами.

Катящийся снежный ком

Для очень бедного человека всегда есть что-то очень привлекательное в той мысли, что наследство в один миллион, положенное на несколько столетий на сложные проценты, достанется как сказочное, богатство какому-нибудь отдаленному родственнику и сделает из него Монте-Кристо. Если даже предположить самый невероятный случай, что через несколько столетий прогрессирующего социального и промышленного развития будет еще считаться, чем-то исключительным быть Монте-Кристо, то всё-таки, по уже изложенным причинам это меньше всего должно было бы произвести впечатление на современного миллионера. Но несмотря на это лежащая в основе мысль, сберечь такую большую денежную власть, умножить ее и, наконец при ее посредстве совершить чудо, весьма привлекательна. Вот подходящий для этого случая пример, который я взял из газеты:

«Принесение в дар земельнаго участка общинному совету Сент-Биса, священником Паганом из Шадфорта в графстве Доргем сопровождается некоторыми странными оговорками. Этот участок занимает пространство в 33 акра, 3 руда и 2 перча и оценен в 1098 фунтов. Арендная плата за имение может быть повышена при двух условиях. Если бы даритель когда-либо этого потребовал, то общинный совет обязан в течение всей его жизни, время от времени, выплачивать из накопившихся денег всякую сумму, не превышающую 1098 фунтов. Не более десяти фунтов должно идти на благотворительные цели, но не для уменьшения налогов. Излишек должен идти на покупку земель и домов до тех пор, пока все дома и земли общины не перейдут в руки общинного совета. Когда это будет выполнено, сумма в 1098 фунтов, должна быть передана соседней общине которая должна поступить с пожертвованием совершенно так же, как и община Сент-Бисс».

Остерегайтесь плательщиков налога и землевладельцев

В вышеприведенном завещании мы видим, замечательное соединение практического ума с громадной, прямо революционной предусмотрительностью. Паган заставляет катиться тысячефунтовый снежный ком таким образом, что вся страна, община за общиной постепенно переходит к национализации земли, пока весь переворот не будет закончен. Надо принять во внимание его оговорку; «но не для уменьшения налогов» и суметь подражать этому. Миллионер никогда не должен забывать, что плательщик налогов, всегда стремиться к тому, чтобы сберечь свои собственные деньги за счет общественных сумм. Это возможно. Может быть, миллионер симпатизирует ему и заявляет, что желает ему помочь. Но, во-первых, миллионер никогда никому не симпатизирует: его назначение слишком важно, чтобы он мог себе позволить такую распущенность, а, во-вторых, плательщику налогов нельзя помочь ни уменьшением, ни даже уничтожением его налогов, так как освобождение от налога дома, просто повышает налог на землю. Тогда с тем же успехом миллионер может прямо завещать свои деньги землевладельцам.

В действительности же плательщик налогов является бессмысленным орудием в руках землевладельца, который ненасытен в поглощении общественных поместий, В Тонбридже и Бедфорде и некоторых других местах благочестивые жертвователи, так щедро субсидировали школы, что воспитание в них обходится чрезвычайно дешево. Но арендный налог соответственно высок; так что всю денежную ценность поглощают землевладельцы. Целебное средство заключается в том, чтобы подражать примеру основателей в Тонбридже и Бедфорде, а не игнорировать его. Если бы в каждом центре населения образовательные учреждения были оборудованы с такой же щедростью, то преимущество Бедфорда перестало бы быт знаком отличия; и только те преимущества, которые создают отличия, могущие быть выраженными в денежных, ценностях создают затруднения для каждого отдельного гражданина. Но этот случай указывает еще на другую форму общего правила, которое было только что указано миллионеру: а именно, что завещания должны служить для создания роскоши для общества, а не для удовлетворения его насущных потребностей.

О необходимом мы должны заботиться сами; по возможность добывания этого необходимого без особенного затруднения в городах создает в настоящее время то преимущество жизни в этих городах, которое может быть выражено в деньгах. А роскошь есть нечто, что нам не нужно и за что мы, следовательно, не будем платить, за исключением того случая, когда у нас будут накопленные или излишние деньги. Выражаясь поэтому точно, роскошь это нечто, за что хмы вообще не будем платить. И несмотря на это, нет ничего более справедливого слов того француза, который сказал: «Дайте мне излишнее и я обойдусь без необходимого».

Так, например, британская государственно-научная библиотека значительно важнее для нашего благосостояния, чем тысячи новых народных столовых; но так как обыкновенные люди об ней нисколько не заботятся, то ее существование не повышает ни на один пфенинг даже платы за меблированную студенческую комнату в Лондоне. Но представьте себе какого-нибудь введённого в заблуждение миллиардера, который вместо – того, чтобы основать учреждения подобного рода, взял бы на себя расходы по замощению какой-нибудь части Лондона и начал бы бесплатно раздавать молоко и хлеб! Следствием этого было бы то, что спрос на дома и лавки в этом районе так бы возрос, что цены на них повысились бы колоссально и жизнь в этой части города не представляла бы более никакого преимущества перед жизнью в какой-нибудь другой части его. Даже парки и свободные площади повышают в Лондоне цены на помещения, несмотря на то, что лондонские памятники, странным образом не понижают их. Следовательно, это и есть простое правило для общественного благотворителя. Не давай людям того, в чем они нуждаются; дай им то, в чем они не нуждаются, но должны были бы нуждаться!

Создавайте новые потребности: старые сумеют сами о себе позаботиться

Таким образом все эти рассуждения сводятся к одному заключению, что великой задачей миллионера, – трагедия которого состоит в том, что его потребности недостаточны для его средств, – является создание новых потребностей. Человек, который из того, что вчера было роскошью, создает сегодня потребность, такой же великий благодетель, как и человек, удваивающий урожай пшеницы.

В этом отношении Джон Рёскин подал нашим богачам мудрый пример. Он предложил свои расчёты публике и показал, что оставил себе не более того, чему равняется приличное вознаграждение за труд, которое он употребил на то, чтобы подарить Неффильду очень ценный музей, в котором этот город совершенно не нуждался, и, если бы было возможно, охотно продал бы его за четырнадцать дней отдыха с даровым пивом. Разве это не лучше, чем без толку раздать свои деньги разным нищим, родственникам, плательщикам, налогов, землевладельцам и всем другим общественным тунеядцам. Он создал энергию вместо того, чтобы расточать ее и в сущности единственно возможным путем: а именно созданием новых потребностей.

Его пример показывает, что может сделать знаток изящных искусств, обладающий средствами; и если бы миллионы приносили своему обладателю такого рода понимание вещей, то выше я пространно поговорил бы об украшении городов, о содержании постоянного оркестра и театра в каждом заселенном центре и о постройке целесообразного, приличного дома для парламентских заседаний (создание законов в ужасном теперешнем здании совершенно невозможно!), о ратушах для всей области и о массе других вещей подобного рода. Но это применимо лишь по отношению к религиозному и художественному ощущению, на что у миллионеров нельзя рассчитывать; это ощущение скорее обнаруживает ясно выраженную склонность, помещать обладателю его сделаться когда-либо хотя бы только тысячником – если мне будет позволено употребить это аналогичное выражение – . Типичный современный миллионер знает жизнь лучше, чем искусство. И что он должен был бы знать лучше всякого другого, если он обладает какой-либо способностью мышления, это ту истину, что в настоящее время нельзя иметь успеха в промышленной жизни, если будешь строго придерживаться методов и воззрений предков. К тому же в такой старой стране, как наша, невозможно официально признать какой ни будь метод или воззрение, раньше, чем они достигнут старческого возраста. Возвести промышленное образование на высоту наших дней должно было бы составлять для миллионера наиболее подходящую задачу. Заботьтесь о следующих вещах: об опытах, о пропаганде, об исследовании стран, об открытиях, о политическом и промышленном образовании, а картины и статуи, церкви и больницы позаботятся сами о себе.

«Совестные деньги» и денежные штрафы (Conscience money («совестные деньги») означает анонимную уплату утаённого налога. – Примечание переводчика).

Я не могу кончить не заметив, что я знаком с тем фактом, что большая часть денег, выдаваемая богачами на «благотворительность» состоит из «совестных денег», денежных штрафов, политических подкупов, при помощи которых они надеются достигнуть знаков отличия. Торговля больничными списками по поручению королевского дома, исполняет в современном обществе совершенно ту же функцию, какую исполняла перед реформацией торговля Тецеля индульгенциями во имя папы. Покупать нравственный кредит выдачей чека гораздо легче, чем вертеть молитвенную мельницу. Далее я замечу, что часто мы выдаем деньги на общественные нужды, вместо того, чтобы употребить их на повышение платы нашим же собственным служащим или же вместо того, чтобы заменить два двенадцати часовых рабочих дня тремя восьмичасовыми. Но если миллионер, действительно, не заботится о том, приносят ли его деньги пользу или нет, а дает их только для того, чтобы облегчить свою совесть, и улучшить свое социальное положение, то совершенно бесполезно спорить с ним по этому поводу. Я упоминаю об этом только в качестве предостережения лучшей части благотворителей в том, что ограничение своей деятельности исключительно выплатой больших денежных сумм, всегда вызывает законное подозрение относительно личного характера жертвователя. Деньги не имеют ценности для того, у кого их более чем достаточно и та мудрость, с которой он ими распоряжается является единственным социальным оправданием того факта, что их не отнимают у него.

Зачем нужен закон?

Совершенная истина то, что законы, религии, догматы веры и системы этики вместо того, чтобы поднимать общество на более высокий уровень, чем тот, на котором стоят лучшие из составляющих его отдельных личностей, на самом деле ставят его ниже того уровня, на котором стоят средние составляющие его единицы, потому что они никогда не бывают своевременны.

К чему они нам вообще? Я скажу вам это. Эти законы, несмотря на то, что в тайне мы их ненавидим, необходимы вследствие того, что число людей, которые могут для себя самих хотя бы в одном пункте выработать правила поведения, очень невелико, а число людей, имеющих возможность тратить на это время, еще меньше. И никто не имеет времени для того, чтобы выработать себе эти правила для всех возможных случаев.

Мыслитель по профессии может создать себе случайно свою собственную мораль и философию, как сапожник может сделать себе сапоги; но обыкновенный деловой человек должен, так сказать, покупать себе мораль в лавочке, и, не считаясь с тем, годится ли она ему или нет, довольствоваться тем, что он найдет, так как он не может ни обходится без морали, ни сам создать себе таковую. Та пишущая машина, на которой я пишу наилучшая, какую я могу себе купить; но во всяком случае она не совершенный инструмент; и я не сомневаюсь ни одного мгновения, что через пятьдесят лет все будут удивляться, как это люди могли довольствоваться таким несовершенным изобретением. Как только будет изобретена новая машина, я сейчас же куплю ее; а до тех пор, так как я сам не изобретатель, я должен по мере возможности использовать эту машину совершенно так же, как мои протестантские, римско-католические и агностические друзья по мере возможности используют свою несовершенную веру и свои системы. О отче Туккер, поклоняющийся свободе, где найдем мы такую страну, в которой мышление и морализаторство может происходить без разделения труда?

Но что в сущности общего между глубоким мышлением и морализаторством с самой необходимой и наименее спорной стороной закона? Подумайте только, как необходим бывает нам закон в случаях, не имеющих ни малейшего морального значения. Есть ли что-либо более неприятное того, если человеку, поднявшемуся социально и не вполне уверенному, как нужно себя вести в тех кругах, куда он попадает в первый раз, говорят, что хорошие манеры обхождения являются лишь делом здравого человеческого рассудка и что «чин является лишь знаком на монете, а лишь сам человек ее золотом?» Представьте себе, что вы хотели бы выиграть битву с такой армией, которая ничего не знала бы, кроме того, что обязанность солдата заключается в том, чтобы храбро защищать свою страну и не думать ни о собственной безопасности, ни о родине, ни о красоте, а лишь об Англии.

Или же чтобы сообщение на Пикадилли или на Бродвей регулировалось на основании такого предписания, что всякий кучер должен держаться той стороны улицы, которая обеспечивала бы наибольшее удобство наибольшей части публики. Или же, чтобы при постановке Гамлета старались уверить, что для величия Шекспировской драмы совершенно безразлично, будет ли дух появляется справа или слева, лишь бы было обращено внимание на то, чтобы он являлся полным отражением действительности! Закон никогда не бывает так необходим, как в том случае, когда он не имеет никакого этического значения и является лишь законом для закона. Закон, заставляющий меня держаться левой стороны, когда я проезжаю через Оксфорд-Стрит, в этическом отношении бессмыслен и факты показывают нам, что в Париже такую же хорошую услугу оказывает закон, заставляющий держаться правой стороны. Это безусловно лишает меня свободы выбирать ту сторону, которая мне нравится; но так как подобное распоряжение, дает мне возможность рассчитывать на то, что и всякий другой будет придерживаться также левой стороны и таким образом, будет облегчено передвижение, то жизнь моя удлиняется и мой дух освобождается для более высших целей.

Коротко говоря, большинство законов не являются выражением этических вердиктов общества, а лишь этикетом и ничем иным. Они являются выражением того факта, что границы социального поля жизни в большинстве случаев очень широки, и что в пределах этих границ люди могут делать, что им угодно, лишь бы только в известных случаях можно было бы определенно рассчитывать на то, что все, они делают одно и то же. Оса, о которой нам достоверно известно, что она жалит, когда ее трогают, менее неприятна, чем человек, пытающийся делать дела не согласно коммерческим обычаям, а согласно нагорной проповеди, или же чем дама, которая, обедая у кого-нибудь из республиканских или диетических принципов, отказывается уступить первое место герцогине или же есть какое-нибудь кушанье. Обыкновенный человек не может прожить жизни, не слыша указаний, что он должен при всяком случае делать и не основывая своих расчетов на тех же предположениях, на которых основывают их другие. И даже ваш гениальный человек признает сто правил взамен того одного, которое он отвергает, и можно в продолжение десяти, лет прожить в одном доме с анархистом, не замечая в нем ничего необыкновенного.

Священнослужитель Мартин Лютер, внушил большей части христианства ужас тем, что женился на монашенке, и все-таки в бесчисленных отношениях он был самым послушным конформистом, был хорошим супругом и отцом, носил башмаки, которые делал ему его сапожник, и платье, которое шил ему его портной и жил в доме, который построил ему архитектор, несмотря на то что он охотнее бы умер, чем принял бы от папы свое церковное посвящение. И после того, как он создал по своему собственному вкусу свою религию, целые поколения людей, называющие себя лютеранами, переняли от него беспрекословно эту религию, как он перенимал моду на платья от своего портного. При развитии расы многое для всех очевидно полезное переходит в такую же автоматическую привычку, как и дыхание. Далее, без сомнения, улучшение наших нервов и нашей способности суждения могут увеличить те опыты, которые можно рекомендовать для подражания индивидуумам, не обращая внимания на пропись и согласуясь лишь с впечатлением первого момента; но готовый кодекс поведения, пригодный для всех, всегда будет считаться чрезвычайно необходимым всеми членами общества.

Постоянная, созданная законом опасность для свободы происходит не от чрезмерных действий правительства, постоянно встречаемых недоверием, а от чрезвычайной полезности и, являющейся следствием этого, популярности закона, затем от страшной опасности и очевидного неудобства анархии; так что даже морские разбойники выбирают атамана и повинуются ему. Закон очень скоро приобретает такую добрую славу, что никто не хочет думать о нем ничего дурного; и поэтому священнослужители и властелины могут во имя этого закона и порядка совершать самые ужасные преступления. Исповедание веры и законы, в конце концов, рассматриваются как применение вечных и неизменных основных положений добра и зла по отношению к поведению человека; и людей, преступающих закон, презирают, как наглых подлецов, для которых не существует ничего святого. Но мне не придется убеждать вас, что это очень серьезное заблуждение. Ни один закон не застрахован от того обстоятельства, что когда-нибудь наступит время, когда можно будет ему не подчиняться, что его придется изменить, что его будут считать устаревшим и что даже следование его предписаниям будет рассматриваться, как преступление. В развитии цивилизации законы могут быть терпимы лишь в том случае, если смена и изменение их следуют непосредственно за сменой и изменением социальных условий, являющихся следствием всякого развития. Удобство закона имеет также свою плохую сторону. Оно притупляет совесть индивидуума, снимая с ней всякую моральную ответственность за его собственные поступки. Подобное полное облегчение приводит человека в такое состояние, при котором его добродетели наиболее ничтожны.

Например, военная дисциплина направлена на уничтожение индивидуальности и инициативы солдата и на увеличение его механической работоспособности; она превращает его в простое орудие, обладающее способностью слушать приказания и исполнять их. В солдате развиваются до высшего предела закономерность, долг, послушание, самоотречение и подчинение внешнему авторитету; и в результате всего этого в Англии, где существует лишь добровольная военная служба, обыкновенный солдат почитается менее, чем всякий другой полезный обществу работник. Полисмен, вольнонаемный служащий, принужденный в бесчисленных незначительных неожиданных случаях применять свое собственное суждение и действовать на свой страх, в сравнении с солдатом является любимым и почитаемым гражданином. Над римско-католическим крестьянином, который спрашивает совета не у своей совести, а у местного священника и совершенно подчиняется авторитету своей церкви, господствуют и управляют им или государственные чиновники и кардиналы, презирающие его суеверие, или же протестанты, которым, по крайней мере, позволено убеждать себя, что они дошли до своих религиозных воззрений путем применения личной критики.

Моральное развитие социального индивидуума, идущее от его подчинения и послушания, которые оберегают его от напряжения и ответственности и служат защитительным средством против панического страха и невоздержанности, и доходящее до укрепленного рассудком и самообладанием упрямства и самоутверждения, – это развитие так же ясно, как и физический рост, переходящий от детской колясочки и фартука няньки к той силе, которая дает возможность самостоятельно ходить, и от несовершеннолетия к зрелости мужа. Но для нетерпеливых умов (какими являемся, например, мы с Вами) совершенно бесполезно, заставлять людей ходить, раньше, чем они научатся стоять. Не имея высокого дара рассудка и самообладания, т. е. не имея сильного здравого человеческого смысла, ни один человек не должен отважиться отказаться от авторитета. Он может лишь предъявлять требования постепенного ослабления дисциплины, чтобы иметь столько свободы, сколько он признает для себя полезным и столько надзора сколько он считает для себя необходимым, чтобы остаться на верном пути.

Когда он идет слишком скоро, он очень скоро спрашивает себя беспомощно: «Что должен был я сделать»? и затем, побывав у врача, у адвоката, у знатока, у своего старого друга и у всех других шарлатанов за советом, он снова возвращается к закону, прося у него от всех них и от себя самого защиты. Закон может быть плох; но он по крайней мере, лишает человека ответственности в выборе, и, или накажет тех, кто будет над ним смеяться, доказывая глупость закона, или же, если для этого конституция слишком демократична, по крайней мере, гарантирует ему, что большинство будет на его стороне.

Мы видим это в истории англо-американского христианства. Герой этой истории начинает с того, что признает для себя обязательным откровение воли Господней в том толковании, которое дает ему церковь. Когда же он видит, что его доверие, или лучше сказать духовная лень, грубо обманута церковью, он начинает добиваться права, произнести свое собственное суждение, что и предоставляет ему реформированная церковь, – которая борется с нереформированной церковью за количество приверженцев, – с тем условием, чтобы он пришел к тем же заключениям, к каким пришла она сама. Затем он нарушает это условие в отдельных деталях, отказывается и от него и спасается в Америку из темницы государственной церкви; но в своем новом отечество, он снова строит себе темницу, приспособленную к потребностям его секты. Во всех этих мятежах он находит прекрасные аргументы для доказательства того, что он меняет свой неправильный авторитет на истинный, причем он не может даже отважиться подумать о том, чтобы храбро признаться что то, что он делает, в действительности, заключается в постепенной замене своей собственной волей того, что он называет волей Божьей и законом природы. Эти аргументы до такой степени приучают свет подвергать поверочному исследованию всякие авторитеты, что, в конце концов, он осмеливается претендовать на право делать все, для чего он найдет достаточные поводы, и даже идти еще далее, т. е. сомневаться в научной справедливости книги «Исход» и в правильности народного представления о Боге, как о всеведущем, всемогущем и ужасно мстительном Высшем Существе, сидящем в облаках на троне. По-видимому, это колоссальный шаг вперед к освобождению; но он превращает нашего героя лишь в рационалиста и материалиста, считающего рассудок творческим динамическим двигателем, независимым от его мечущихся страстей и стоящим выше последних. И в этом случае церкви очень легко показать, что если бы рассудку пришлось разрешать дело, то он мог бы найти заключения вселенского собора, состоящего из ученого и образованного духовенства гораздо более правильными, чем первый урожай дешевых ошибочных заключений, выдуманных незрелыми рационалистами в их сектах «свободомыслящих», «секуляристов» «позитивистов» и «агностиков».

И все-таки это старое богословское учение, заключающееся в том, что двигающей силой является не рассудок, а воля (т. е. жизнь), было восстановлено не церковью, а свободомыслящим философом Шопенгауэром, показавшим также, что ставить рассудок выше воли есть ужасное заблуждение. Но богословы не могли открыть Шопенгауэру своих объятий, так как он впал в рационалистическое заблуждение и оценивал жизнь, согласно тому наслаждению, которое она доставляет индивидууму и пришел к безумно пессимистическому заключению, что жить не стоит, и что воля, которая несмотря на это заставляет нас жить, является злобным мучителем или же, по крайней мере, бесчестным торгашом, так как наиболее желательный конец всего это нирвана: прекращение проявления воли и следующий затем заход жизненного солнца «в темную бездну вечной ночи».

Далее воля богословов была волей Бога, стоящего своим авторитетом вне человека и над ним, тогда как воля Шопенгауэра есть простая сила природы, достигающая различной степени объективации, более сложная, чем обезьяна или тигр, и достигшая до сих пор своей высшей и наиболее разрушительной формы в человеке. Что касается рационалистов, то они поощряли свободомыслие и пессимизм Шопенгауэра, но, конечно, не могли признать его метафизический метод, или же перенести свержения с трона рассудка и возведения на его место воли. Поэтому черед стать популярным дошел до него лишь только после Дарвина, и даже тогда лишь благодаря влиянию двух великих художников, Рихарда Вагнера и Ибсена, произведения которых «Тристан» и «Царь и Галилеянин» показали, что Шопенгауэр является истинным пионером прогресса человеческого духа. Теперь, когда мы достаточно сильны духом, мы можем оставить все это: бессмыслие нирваны, пессимизм, рационализм, супранатуралистическую богословию и все другие увертки, за которые мы цепляемся из боязни посмотреть жизни прямо в глаза, чтобы не увидать там вместо выполнения законов нравственности и рассудка, удовлетворение страсти, за которую мы не можем отвечать.

Вполне естественно, что человек боится той ужасной ответственности, которую навязывает ему этот неумолимый факт. Все его постоянные оправдания исчезают перед ним, когда появляются следующие извинения: «женщина соблазнила меня», «змея соблазнила меня», «я не был тогда самим собой», «я не хотел сделать плохо», «моя страсть победила мой рассудок», «совершить это было моим долгом», «в Библии сказано, что мы должны это делать», «все делают то же самое», и так далее. Не остается ничего кроме откровенного признания: «я это сделал, потому что такова моя природа». Никто не любит говорить этого. Каждый любит воображать, что в его благородных поступках отражается его истинный характер, а что его пошлости есть лишь заблуждение или же дань силе обстоятельств. Наши разбойники сводят при помощи тюремных капелланов свои счета с адом и с небом, но никогда с самими собой. Преступник приводит всевозможные причины, вследствие которых он украл, только не ту, что он вор. Жестокие люди бьют своих детей, потому что желают им добра, и в опытах, установивших, что морская свинка потеет при ужасных мучениях, производимых над ней, видят только вклад в науку. Негры, подвергаемые суду Линча, простреливаются дюжинами пуль, из которых каждая есть выражение оскорбленного чувства справедливости и целомудрия в душе негодяя и развращенного человека, выпускающего эти пули. И желание людей ладить друг с другом так велико, что они фактически требуют друг от друга подобных уверток ради общественной благопристойности. Мой дядя, взявший себе за правило предлагать всякому проходимцу, просящему у него милостыню, работу, конечно, очень скоро познакомился со всеми отговорками, которые придумало человеческое остроумие для того, чтобы оправдать свое безделье. Но терпение он потерял всего один раз, когда один из этих проходимцев откровенно признался ему, что он слишком ленив для того, чтобы работать. Это признание мой дядя с отвращением называл «цинизмом». И все-таки на нашем фамильном гербе, написано по-латински следующее изречение: «Познай самого себя»!

Как вам известно, милый Туккер, истинное направление этого движение было неправильно понято, как многими из его последователей, так и его противниками. Внедрившаяся в нас привычка называть те склонности, которых мы стыдимся, «нашими страстями» и наш стыд за них и нашу склонность к благородному поведению приписывать отрицательной и задерживающей, обычно называемой «нашей совестью» части нашего сознания, приводит нас к такому заключению, которое предоставляет власть страстям, т. е. позволяет беззаботно предаваться невыносимой тоске – так называемой жизни наслаждений. Но люди, реакционно настроенные против невыносимого рабства, так называемой жизни долга, все-таки, при подобных условиях не отваживаются отдаться противоположной жизни. Возмущенная дочь, озлобившаяся против своих родителей за их систематическую ложь относительно каждого предмета, имеющего для живой и любознательной молодой ученицы жизненное значение, сходится с действительно порочными людьми и с проказниками, охотно раздражающими набожных людей своими замысловатыми парадоксами, и требует невозможной свободы личного поведения. Ничто не производит большего вреда, чем неизбежные и проходящие преувеличения, вызываемые всякой реакцией; так как, как я уже сказал; те, кто желают быть дурными, находят, что необходимым свойством дурной жизни является не свобода, а само зло. Но это неправильное понимание поддерживает крики противников новейших воззрений, которые, конечно, поднимают шум так же, как Нордау поднял шум о Брандесе.

Таким образом, здесь вы опять-таки сталкиваетесь с движением, безусловно благотворным и прогрессивным; но которое, несмотря на это, представляет собой отвратительное зрелище моральной испорченности и морального упадка не только для отсталых религиозных людей, но и для сравнительно передовых научных рационалистов. И так как прессе и критике пришлось убедится в том, что эта кажущаяся испорченность и этот, кажущийся упадок в некоторых имеющих влияние кружках признается за истину, что обо всем этом говорят с почтением, одобряют, опубликовывают, продают и читают, то вследствие этого и здесь нашлись ничтожные подражатели, которые пользовались терпением критики для того, чтобы воспроизводить действительно пошлую чепуху, разоблачать которую критики остерегались из боязни, что, в конце концов, и она может оказаться истиной.

Иллюзии социализма

Не следует думать, что я хочу говорит об иллюзиях социализма с тем намерением, чтобы кого-нибудь предостеречь от них. Отнимите у побуждений человечества ту часть, которая состоит в погоне за иллюзией, и вы отнимите у мира его главную действующую пружину. И не следует думать, что погоня за иллюзией есть тщетная погоня за чем-то несуществующим. Напротив, так же, как не бывает тени без предмета, ее отбрасывающего, так не существует иллюзии без действительности. Только люди по большей части устроены так, что действительность их отталкивает, а иллюзии привлекает.

Приведем простой пример, на который часто ссылается Шопенгауэр: молодые люди и молодые девушки привлекают друг друга не тем, что они собой представляют в действительности. Молодой человек женится на молодой девушке только в том случае, если он убежден, что она ангел, жить с которым настоящее блаженство; а молодая девушка не выберет его себе в мужья, если не будет считать его героем. Очарованные этой иллюзией они спешат со свадьбой. Но из этого вовсе не следует, что, успокоившись, они начинают раскаиваться в своем поступке. Если бы дело обстояло так, то их женатые друзья, вместо того, чтобы поощрять их к женитьбе, стали бы их предостерегать от подобного шага; а вдовцы и вдовы не вступали бы вторично в брак, как они это обычно делают, если имеют для этого возможность.

Конечно, муж и жена в конце концов узнают друг друга; но, если союз вообще счастливый, то отрезвление наступает, после утешительного открытия, что настоящая женщина со всеми ее ошибками стоит дюжины ангелов, а настоящий мужчина со всеми его безумствами стоит всех героев, о которых только можно было мечтать. Следствием этого является то, что оба одураченные такой смешной иллюзией вместо того, чтобы чувствовать себя обманутыми и разочарованными, получают больше того, на что они рассчитывали, дарят свету новые поколения и, когда доходит черед до их, сыновей и, дочерей, они позволяют им гоняться за той же самой иллюзией.

Поэтому если я заявляю, что социализм, каким он кажется девяноста девяти из ста ревностных молодых социалистов, которые будут читать этот очерк, есть иллюзия, то я не хочу этим сказать, что за иллюзией не скрывается действительность, или что иллюзия не будет гораздо лучше действительности. Я настоятельно утверждаю лишь, что если бы осуществленное социалистическое будущее было бы показано тем, которые посвящают этому «делу» все силы, остающиеся у них после дневного труда и все воодушевление, к которому они способны, – то тогда многие не пошевелили бы пальцем для этого дела и смотрели бы на него, как на жалкое прозаическое буржуазное развитие и, сводя его лишь к улучшению современной порядочности среднего класса, презирали бы его.

Если бы какая-нибудь часть программы социализма действительно была бы выражена в каком-нибудь предложении, принятом действительным правительством и если бы эта часть программы могла бы быть выполнена настоящей, существующей государственной властью, то лица, объявляющие себя социалистами были бы последними в стране, на поддержку которых можно было бы при этом рассчитывать. В лучшем случае они снисходительно признали бы подобное предложение «средством украшения» и стали бы уверять публику, что оно не может принести никакой пользы, если только вместе с ним не будет также отменена капиталистическая система. В худшем же случае они стали бы жестоко нападать на это предложение и называть его защитников обманщиками, изменниками и т. д. Этот естественный антагонизм между энтузиастами, придумывающими социализм, и государственными людьми, которые должны претворять его в законодательные и административные мероприятия, неизбежен и с ним необходимо мириться. Но не следует мириться с ним молча. Всякий человек, будь то энтузиаст или реалист, обладает большей или меньшей способностью критиковать самого себя; и чем более вы будете приводить ему разумных оснований, тем разумнее будет по всей вероятности его поведение.

Здесь умный и внимательный читатель воскликнет; «Ага! вы все-таки хотите, в конце концов; попытаться разрушить мою иллюзию?» Конечно, я без сомнения хочу этого; но если мне и удастся это, все же еще останется достаточно иллюзий, которые мы можем пропагандировать дальше. Итак, вам нечего бояться!

Прежде всего мне хотелось бы указать на то обстоятельство, что выдвинутое мною ободряющее воззрение, что иллюзии являются полезным побудительным средством для людей в их стремлениях к улучшению действительности не относится ко всякой иллюзии. Если какой-нибудь человек стремится всей душой к тому, чтобы стать миллионером или если какая-нибудь женщина стремится к тому, чтобы стать Христовой невестой и обрести вечное блаженство тем, что она будет жить, как монашенка и умрет, как святая, то нет никакого сомнения в том, чтобы результаты, подобной жизни стоили того, чтобы менять на нее, жизнь какого-нибудь скромного носильщика или фабричной девушки. И точно также, человек, который кричит о веке всеобщего мира только потому, что он желает этого незаслуженного счастья для себя и для мира, не только не достигнет этого счастья, но будет и тем, чего он достигнет так же недоволен, как и своим настоящим положением. Иллюзии существуют вздорные и мудрые. И человек легко может быть противником нашего существующего социального строя, потому что он сам не достаточно хорош для него, а не потому, что этот строй плох для него.

Существуют два рода иллюзий, – иллюзия льстящая и иллюзия необходимые. (В действительности существует два миллиона родов; но мне приходится иметь дело только с этими двумя). Льстящие иллюзии дают нам силу стремиться к таким вещам, которые мы не умеем ценить в их неприкрашенном, виде, и примиряют нас с безутешностью нашей судьбы и с неизбежными поступками против нашей совести. Воодушевление среднего консерватора или либерала по отношению к своей партии и ее вожаку вызывается не фактами, а той иллюзией, что этот вожак чрезвычайно великий государственный деятель, а что его партия является поборницей всех великих реформ и противницей всех губительных изменений и реакций, происшедших в течение столетия. Когда мы, как нация цивилизованная, грабим и уничтожаем нецивилизованную нацию, то мы окружаем этот поступок иллюзией военной славы, власти, любви к родине, распространения просвещения и так далее; между тем как, если бы подобный поступок произошел между двумя цивилизованными гражданами, то на него смотрели бы как на простой грабеж и убийство. И если какой-нибудь рабочий гордиться тем, что он свободный англичанин и заявляет, что он не потерпит никаких штук со стороны иностранных монархов или же, что он хотел бы посмотреть, осмелиться ли кто-либо затронуть английский трон или английскую церковь, то с своим действительным рабством он примиряется при помощи иллюзии «Rule Britannia».

Самая глупая из льстящих иллюзий это та повседневная иллюзия, в силу которой люди считают себя в нравственном отношении стоящими выше тех людей, мнения которых уклоняются от их мнений. Социалист, который думает, что воззрения Гладстона на социализм нездоровые, а его собственные здоровые иллюзии, вращается в пределах своего права; но тот социалист, который думает, что его воззрения добродетельны, а воззрения Гладстона порочны, оскорбляет первое правило нравственности и благопристойности демократической страны. Это правило заключается в том, что со своим политическим противником не следует обращаться, как с нарушителем законов нравственности. И несмотря на это эта воображаемая иллюзия в настоящее время, по-видимому, необходима для политических организаций. Речи наших наиболее выдающихся партийных вожаков обыкновенно выливаются в форму благородного возмущения против поступков их противников. Чемберлен бранит сэра Вилльяма Аркура, сэр Вилльям Аркур бранит Бальфура; Бальфур бранит Морлея; Морлей ругает лорда Солсбери и так далее. То же самое, только более злобно, происходит между церковными партиями и нонконформистами, и между протестантами и римскими католиками в Ирландии, тогда как социалисты, что я должен, к сожалению, сказать, обычно превосходят все другие партии в своем предположении, что их противники, называемые «капиталистами» грабители, негодяи, лгуны и лицемеры, которые не обладают ни одной смягчающей чертой характера. Социалисты обычно представляют себе рабочего, как бы распятым между двумя разбойниками; – эта фантастическая картина, изображает – не только подлость землевладельца и капиталиста, но и безгрешность социалиста, который (согласно этому изображению) так же относится к своим противникам, как добро к злу. Ну, это чрезвычайно льстящая иллюзия. Но. к несчастью, это и необходимая иллюзия и поэтому ее нельзя искоренить простым вежливым порицанием присущей ей жестокости, глупости и невежливости.

Но что такое необходимая иллюзия?

Это та маска, которой прикрывается действительность для того, чтобы возбуждать в человеке интерес к себе, или же для того чтобы приковать его внимание или же вообще быть воспринятой им сознательно. Про обыкновенного человека можно с уверенностью сказать, что он любит и ненавидит, восхищается и презирается, борется за жизнь и избегает смерти; и эти импульсы его воли побуждают его к мышлению и к работе, заставляют его приносить* пользу и вред, давать и брать, создавать и разрушать, производить и потреблять; строить и ломать и с достаточной силой и достаточным интересом создавать ту цивилизацию, которую мы теперь имеем. Но если такому человеку предложить для разрешения какую-нибудь проблему, которая не возбуждает ни одной из его страстей, – скажем, например, какую-нибудь чисто математическую проблему – то потребуется очень много усилий для того, чтобы он ее понял. У него нет достаточно интереса к этому, чтобы в достаточной мере напрягаться, даже и в том случае, если он в течение многих лет, как школьник и как слушатель университета, был принужден приобрести некоторую технику и ловкость в подобного рода вещах. Он отдается беспристрастному мышлению только в том случае, если он должен зарабатывать себе этим на жизнь, и только тогда, если благодаря его воспитанию, обстоятельствам, при которых он находится и его способностям ежедневное занятие наукой или философией для него, в конце концов, менее затруднительно, нежели какая-нибудь торговля или ремесло. Представьте себе, например, какого-нибудь капитана маленького купеческого корабля. Он будет знать как раз столько, сколько необходимо для того, чтобы получить необходимое удостоверение о том, что он прошел курс мореплавательной науки. Но если вы будете требовать от него, чтобы он обнаружил свободной интерес по отношению к науке, как Галилей или Ньютон, то это будет совершенно напрасно. Математика, экономия, физика, метафизика и тому подобные науки являются для него тем, что он называет «сухими предметами»; а практически это означает то, что он не станет их изучать, если ему за это не заплатят; и даже и в этом случае он не станет их изучать, если сможет добывать себе средства к жизни каким-нибудь другим, более подходящим путем. Но он будет без всякого вознаграждения или внешнего принуждения, покупать и читать беллетристические книги и проповеди и на свои средства будет ходить в театр, и посещать церковные богослужения. Он воспринимает искусство и религию легко охотно и радостно, потому что они действуют или на его ощущения и страсти, или непосредственно на его физическое чувство красоты формы, звука или краски; но по отношению к науке он упрям и своенравен.

Следовательно, наука без маски никогда не имеет успеха среди публики. Она должна подкупать публику или обещанием повысить ее благосостояние, удлинить ее жизнь, исцелить ее болезни, не вмешиваясь вместе с тем в ее нездоровые привычки; или же она должна подкупать ее возбуждением ее пристрастия к приключениям и к чуду, и удовлетворять это пристрастие при посредстве путешествий к северному полюсу, изучений неисследованных стран или же щегольством биллионами и триллионами миль мирового пространства, лежащего между звездами. Такие искусственные приемы для возбуждения интереса среди публики называют «популяризацией науки». И над этой популяризацией ученые втайне смеются (совершенно так же, как государственные мужи втайне смеются над своими речами); они терпят ее только для того, чтобы добиться признания и поощрения, которые им необходимы для их работы. Если бы в настоящее время был жив Ньютон, то он был бы, как «человек науки» гораздо менее популярен, чем Эдисон, американский изобретатель; и Эдисон популярен не как изобретатель, а как чернокнижник.

Но не следует, ради одной только логики, отделываться тем воззрением, что человеческий род состоит из нескольких научно образованных Ньютонов, Кеплеров и Дарвинов и из большой массы совершенно необразованных Петров и Иванов. Интеллект Ньютона был до такой степени могуч, что он для упражнения его добровольно работал над математическими теориями дифференциального и интегрального вычисления. Приблизительно так же, как человек, обладающий большой мускульной силой добровольно делает гимнастику и побивает рекорды. Но если не всякий человек Ньютон или атлет, то все-таки каждый обладает известной степенью духовной силы; совершенно так же, как он обладает известной степенью мускульной силы. Если его ежедневная работа не использует его всей мускульной силы, то он называет свое занятие «сидячим» и употребляет вечером остаток своей силы на «упражнения». Если же его ежедневная работа не использует всей его духовной силы, то он занимается загадками, играми, требующими известного мышления или же он читает различные сочинения.

Теперь рассмотрим очень внимательно тот факт, что интеллект так же не может самостоятельно возбуждаться к деятельности, как и мускул. Если мужчина целует женщину, то это движение чисто мускульное. И однако каждому известно, что движение это никогда бы не совершилось, если бы чувства и фантазия мужчины не оформили определенного намерения. Атлет не представляет собой автоматической мускульной машины; его побуждают тщеславие, жажда борьбы, соревнование и другие всевозможные инстинкты. То же самое можно сказать и об интеллекте. Не по собственному побуждению производит он дифференциальное и интегральное вычисление или играет в шахматы. Интеллект должен быть направлен к какой-нибудь особой форме деятельности определенным намерением или капризом своего обладателя; а такое намерение может быть вызвано лишь воздействием на чувства и на силу воображения. Единственной силой инициативы, которой пользуются интеллект или мускулы, является та сила, которая до такой степени приводит человека в беспокойство духовно или физически, что он начинает каким-либо образом упражняет свой интеллект и свои мускулы. Поэтому обычно говорят словами когда-то очень популярного соблазнителя детских умов, что «сатана для праздных рук всегда найдет какое-нибудь непристойное занятие». Если бы этот господин так же набожно верил в своего Бога, как он верил в своего дьявола, то он в виду тех бесконечных благодеяний, которые достаются как результат добровольного труда на его долю, как и на долю всего остального мира, не стал бы проповедовать, что непристойные занятия так же естественно приходят человеку в голову, как и мысль о самоубийстве.

Несмотря на то, что популяризация какой-нибудь истины достигается тем, что ее предлагают чувствам и фантазии в форме рассказа или драмы, мы все-таки видим, что в результате возбужденного таким образом интереса является известная степень научного любопытства; в особенности это любопытство проявляется у тех людей, дневной труд которых заключается в каком-нибудь сидячем механическом занятии, напрягающем умственные способности лишь наполовину и не истощающем, как тяжелые виды труда, силы работающего до такой степени, что он при малейшем напряжении мысли сейчас же засыпает. Поэтому и – спрос не «научные изложения» так широко распространен.

Теперь обнаруживается несколько тонкое затруднение, к которому можно подойти только, при помощи новой иллюзии. «Объяснить науку» это значит: сделать ее понятной, как предмет мышления. Совершенно так же, как наука должна была быть превращена в рассказ или в драму для того, чтобы возбудить достаточный интерес в публике и для того, чтобы заставить ее мыслить, так же должна она быть превращена в логическую теорию для того, чтобы человеческий дух, как бы усерден он сам по себе ни был, мог бы ее схватить или понять. Человеческий дух в этом отношении подобен человеческой руке, так как он тоже может схватить вещь только в том случае если ей придана известная форма. Возьмите какой-нибудь простой деревянный стул и попросите человека, чтобы он его поднял. Он схватит стул за ручку, или за ножку, или за край сидения и поднимет его с большей или меньшей легкостью. Но потребуйте, чтобы он ухватил стул в середине сидения: даже если бы он был так же силен, как Сандов, он не смог бы этого сделать, потому что он не может ухватить плоскую поверхность. Он может только оставить стул в том положении, в каком он его найдет и использовать его согласно его прямому назначению, т. е. сесть на него. Если же предложить человеку, чтобы он вместо того, чтобы упражнять свои руки в поднимании стульев, стал упражнять свой мозг на предметах мышления, то обнаружится, что он находится в таком же положении, т.-е. что ему необходима, так сказать, рукоятка для его предмета, чтобы он мог его ухватить. И всякая логическая теория с ее предположениями причины и действия, времени и пространства и так далее есть совершенно такая же духовная рукоятка и ничего более. Без теории явления природы могут быть использованы, но не постигнуты. Люди построили ветряные и водяные мельницы и начали молоть на них гораздо раньше, чем они задумались над физической природой ветра и течений. А когда они задумались, им понадобилось, чтобы профессиональный и идейный плотник смастерил им эту теорию. И теперь уже каждый может «понимать дело», если только теория достаточно проста. Когда я был ребенком мне дали следующее руководство для того, чтобы охватить вселенную.

«Бог создал человека; а человек создал деньги.

Бог создал пчел; а пчелы создали мед.

Бог создал дьявола; а дьявол создал грех.

И Бог создал преисподнюю, чтобы запереть туда дьявола».

Это был несколько грубый прием; но уже много веков, как большое количество людей пользуется им, чтобы уложить в своей голове факты, так чтобы можно было логически размышлять о них. Безусловная и сама собой понятная действительность и достаточность этого руководства казалась когда-то очень умным людям совершенно простой и верной, как теперь кажется простой и верной действительность закона тяготения и эволюции; и нет ни малейшего разумного сомнения в том, что тяготение и эволюция будут в один прекрасный день казаться такими же странными и детскими, каким кажется Дарвину вышеприведенное четверостишие.

Теперь у нас собраны все те условия, при выполнении которых наука на современной стадии человеческого развития может быть переварена широкой народной массой. Если науку нельзя вдолбить людям в голову, как вдалбливают детям таблицу умножения, то ей следует придать или художественную или религиозную форму для того, чтобы возбудить симпатии в народе и приковать его внимание. И если за симпатией и интересом следует интеллектуальное любопытство, тогда за драмой должна следовать теория, чтобы люди так же могли думать о науке, как они ее чувствуют и представляют себе.

Теперь никто не будет оспаривать того, что если в настоящее время социализм желает привлечь серьезное внимание, он должен выступать как политическая наука, а не как догма чувства. Во всяком случае социализм строится на догме чувства, без которой он не имеет никакого значения и совершению бесцелен. Но так уж обстоит дело со всеми современными демократически политическими системами.

Американское толкование системы настойчиво утверждает, что всякий человек имеет естественное право на жизнь, свободу и на погоню за счастьем. Это обычное выражение того факта, что демократическая, политическая система должна исходить из предположения абсолютно догматического, неразумного, ничем не оправдываемого, безответственно, коротко говоря «естественного» решения со стороны каждого гражданина, жить, действовать и говорить, как ему это нравится, и применять свои силы таким образом, чтобы своим собственным путем добиться счастья. Проповедники морали неоднократно доказывали, что если оценивать жизнь на разумном основании сравнения ее радостей с ее горестями, заботами и трудом, то не стоит и жить. Тори доказали и могут еще доказать, что рабы купили себе свободу за несоответственно высокую плату, а именно лишившись, в обмен за эту свободу, обеспеченного содержания, хорошего управления, мира, порядка и спокойствия.

Философы обратили наше внимание на то, что стремление к счастью является наиболее печальным из всех стремлений и что счастье никогда не находилось иначе, как на пути к какой-нибудь другой цели. Рассудок всякого человека согласен с этими положениями, а воля каждого человека вполне игнорирует их. Человечество в этих вещах безрассудно; и мы ясно подтверждаем это безрассудство, когда мы претендуем на то, что мы называем, естественными правами, и когда мы агитируем за политическое признание этих прав, как за нечто само собой разумеющееся, и когда мы претендуем на то, чтобы с этими правами считались при всяком законодательстве, и чтобы все было направлено на их практическое выполнение и расширение. Всякий политический документ, в котором эти права выражены ясно и определенно, как бы он ни был недействителен на практике, превращается в исторический пограничный камень. Такими пограничными камнями являются, например, Великая Хартия, билль о правах, Хабеас – корпус и американская конституция. Происшедшее, в конце концов, при объявлении независимости, признание «естественных прав», несмотря на то, что эти права фактически не распространились на женщин и негров, было для всякого официальным утверждением современной демократии на прочном догматическом фундаменте.

Но совершенно иное дело, констатировать ли то, что желают обеспечить, или же констатировать надлежащий метод для достижения этой обеспеченности. Американская конституция создает часто такие препятствия для жизни американских наций, для их свободы и для погони за счастьем, что американские реформаторы стремятся к тому, чтобы уничтожить ее. И всякий господин, который, после пребывания в университете, сделался неспособным к умственной работе, объявляет, что естественные права не могут сохраниться, так как они нелогичны. Как будто бы не в этом заключается вся их сущность. Нация, делающая первые попытки закрепить свои естественные права, подобна даме, стремящейся облегчить жажду в жаркий день тем, что она ест мороженное. Самые ясные шаги «не только не оказывают никакого действия, но и уничтожают свою собственную цель. Первые демократы, привыкшие при олигархическом и автократическом господстве связывать ограничение своих естественных прав с деятельностью правительства, начали с систематических попыток расширить власть индивидуума и ограничить власть государства. Поэтому первыми плодами деятельности демократии были триумфы вигов и их принципов условной свободы, laisser faire и так далее; манчестерская школа была авангардом в этом движении, а левым крылом его были анархисты [Может быть будет не лишним объяснить, что под анархистами я не подразумеваю злосчастных преступников, которые, прочтя в газетах, что анархисты поджигатели, воры и убийцы, объявляют и себя анархистами для того, чтобы облагородить свои преступления.

Я не подразумеваю также тех материалистических анархистов, которые предполагают, что динамит можно применять и по отношению к людям. Я подразумеваю таких теоретиков, которые, как Герберт Спенсер и Кропоткин, хотели бы разрешить социальную проблему свержением государственного ига и государственных предприятий утверждением власти свободного индивидуума], совершенно так же, как левым крылом при Кромвеле были левеллеры – уравнители. Но краткий опыт с анархизмом вигов, как зашитой естественных прав, обнаружил, что как только начинают расширять применение этих прав, проблема оказывается гораздо сложнее, чем предполагалось сначала. Начинают замечать, что так же как наука не проливает никакого света на догматическую основу демократизма, так и догмы естественных прав не проливают света на науку политики. Непосредственные следствия, вытекающие из этих догм, вызвали такое положение вещей, которое в худшем случае означает совершенный ад и рабство, бедствие и жизненную гибель на фабриках и в рудниках, а в наиболее благоприятном случае, хотя в общем и несколько лучшее положение, чем указано выше, но все-таки такое положение, которое не может быть принято во внимание, как постоянное удовлетворительное социальное положение. Было установлено, что главным фактором человеческого общества является не политическая, а промышленная организация; и что если обеспечить народу наблюдение за политической организацией, но в то же время устроить так, чтобы промышленная организация проскользнула у него меж пальцами, то это усилит рабство, прикрываемое политическими формами и претензиями на свободу и равенство. Коротко говоря, если правительство не наблюдает за промышленностью, то народу бесцельно наблюдать за правительством.

Когда все это сделалось очевидным, манчестерскую школу заменили коллективисты или социалисты [Кстати, сказать, социалисты не должны были бы забывать своих обязанностей по отношению к позитивистам; эти обязанности так велики, что Сидней Вебб объявил, что наилучшее применение «Закона трех фазисов» Конта заключается в том, чтобы контизм был метафизическим фазисом коллективизма, а коллективизм позитивным фазисом Контизма], а демократия превратилась в социал-демократию. Целью ее было урегулирование права собственности, организация промышленности и установления государственного контроля над ней. Следует заметить, что мы не имеем здесь дела с отменой или переработкой догматов американской конституции. Демократия все еще гоняется за счастьем и стремится к широкой жизни и к широкой свободе; и все еще она пренебрегает учениями аскетизма и пессимизма. И социализм всецело на стороне демократии. Он допускает, что система, которую предлагает демократия, продержится или отпадет в зависимости от того, удастся ли социализму сделать людей свободнее и счастливее, чем они могут быть без такой системы. Следовательно, социализм с его догматической стороны не отличается от более старого демократизма, от республиканской формы правления, от радикализма или либерализма, или же даже от английского консерватизма, который ведь более не утверждает, что он орган класса, враждебного народу, и который практически ушел дальше немецкого социал-демократизма.

Единственное различие заключается в спорном положении, что промышленный коллективизм является настоящей политической наукой демократии. Социалисты не говорят манчестерцам: «Ваши гуманитарные цели перетолковывают в худшую сторону волю людей», а говорят следующее: «Ваши методы, выполнить наши общие намерения, неправильны, потому что ваша социальная наука полна заблуждений. При выводе ваших заключений вы не сумели оценить большую часть фактов, потому что ваш интерес и ваши классовые предрассудки направили ваше внимание исключительно на меньшую часть этих фактов. Вы слишком много считались со следствиями и обращали слишком мало внимания на историческое исследование настоящего. Вы до смешного мало считались со сложностью той проблемы, которую предстоит решить и в вашем мышлении вам препятствовали и задерживали вас те ассоциации идей, которые вы ошибочно принимали за принципы. Вы подавали и подаете плохие советы и отдаете невыполнимые приказания политическим деятелям, являющимся инженерами, которые пускают в ход политическую машину, и тем мастеровым, которые исправляют эту машину и увеличивают ее. Поэтому мы хотим уговорить народ отпустить вас и взять нас на ваше место».

Следовательно, весь спорный вопрос является лишь вопросом теоретической и практической политики – и ничем более. Совершенно так же, как введение винтового парохода и прорытие Суэцкого канала, не повлияли на желание людей переселяться в Америку или на Цейлон, а лишь снабдили их лучшими средствами передвижения, так и социализм не оказывает никакого влияния на цель демократии, а лишь предлагает лучшее средство, для достижения этой цели. Со стороны социалистов мы не видим – по крайней мере судя по их словам – никакой склонности сомневаться в этом. С тех пор как Маркс и Энгельс, объявили в коммунистических манифестах, что все другие человеческие учреждения всегда были и всегда будут лишь рефлексом промышленных учреждений – в политике, искусстве, религии и во многом другом – с тех пор научный характер социализма защищался с чрезвычайным хвастовством; сначала против утопического социализма Фурье, а в новейшее время против чистого оппортунизма утвердившихся политических партий. Манчестерство было первой новой политической системы, которая – правильно воспользовалась применением чистой политической и промышленной науки, а не сверхчувственной религией или долгом. Социализм так же антирелигиозен только он еще более материалистичен и фаталистичен, потому что он считается с влиянием обстоятельств на личный характер и с влиянием промышленных организаций на общество. Данные о коллективизме можно найти в статистических выписках, в официальных докладах, в протоколах и наблюдениях действительных фактов и обстоятельств промышленной жизни, а не в грезах, идеалах, пророчествах и откровениях. При создании теорий на основании этих данных, социалисты очень часто впадали в грубые ошибки. Маркс, например, в своем теоретическом экономическом учении так же не совершенен, как Адам Смит. Но такие, ошибки никогда не происходили от намеренного искажения не научными рассуждениями всего этого трезвого антирелигиозного способа доказательства.

И что же. является следствием этого научного характера социализма? Очевидно он должен подчиниться тому же закону, которому подчиняется всякая наука, если она нуждается в поддержке публики. Социализм должен быть популяризирован таким образом, что сперва его драматизируют, а затем превращают в теорию он должен быть спрятан под затканной обещаниями вуалью иллюзий и должен быть удобопонятен для обыкновенного человеческого разума. Я не имею намерения перечислять всех этих иллюзий и построений. Тем, что я доказал их необходимость, я сделал все что было нужно. Остальное служит лишь иллюстрацией.

Драматическая иллюзия социализма такова: она представляет рабочий класс в виде добродетельных героев и героинь, которые ужасно страдают в сетях отъявленного негодяя, называемого «капиталистом»; эти герои благородно борются и исход этой борьбы для них весьма благоприятен: раньше, чем падает занавес, над будущим, полным неомраченного блаженства, злодею готовится ужасное возмездие. В этой драме пролетарий находит лицо, которое он может любить, понимать, за которые он может вступиться и которое он отождествляет с самим собой; и затем он находит в ней лицо, которое он может ненавидеть, над которым он может чувствовать свое превосходство и которое он может отождествлять, с социальной тиранией, от которой он страдает. Таким образом выходит, что социализм с ораторской кафедры преподносится в таком виде, в каком изображается жизнь на сцене Адельфи-театра, то есть совершенно неправильным и условным, но единственным способом, могущим заинтересовать публику.

Религиозная иллюзия тесно связана с иллюзией драматической, которой по существу своему она совершенно подобна. Согласно этой иллюзии, социализм закончится большой «революцией», которая осудит и предаст изгнанию капитализм, торговлю, конкуренцию и все соблазны биржи, чтобы сохранить мир царству Божьему на земле. Обо всем этом повествуется в книге великого пророка и вожака. Но в этой иллюзии капиталист является не театральным злодеем, а дьяволом, счастливой развязкой драмы является не социализм, а небо, а «Капитал» Карла Маркса является «библией рабочих классов». Рабочий, отделившийся, вследствие антирелигиозной пропаганды, от государственной церкви и ее сект и как обвяленный агностик или атеист яростно отрицающий ходячую веру в небо, дьявола и библию и презрительно выставляющий все это в смешном виде, с громадным облегчением и охотой возвратиться к своим старым привычным представлениям и мышлению если они ему будут представлены в этой мирской форме.

Народная драма должна изобиловать сенсационными приключениями: войнами, судебными разбирательствами, заговорами, бегством с ужасными опасностями и т. п. И это самое в изобилии преподносит нам история революционного социализма, рассказанная так романтично, как вряд ли рассказана и еще какая-нибудь история на земле. Чем являются эпизоды в драме, тем являются преследования и спасительные возрождения в религии соответственно этому в религиозной иллюзии социализма мы встречаем через чур много мучеников, которых «из-за их дела» высылают, заключают в тюрьмы и посылают на эшафот; и нам рассказывают о громадном изменении, о прояснившемся лице, о внезапном, возрастании самоуважения, о радостном самопожертвовании, о красноречии молодого рабочего, который был спасен призывом евангелия социализма от бесцельно-автоматической жизни.

Если я описываю отдельно драматическую и религиозную иллюзию, то все-таки я не теряю из виду того факта, что большинство людей подчинено им обеим. Совершенно так же, как большинство цивилизованных людей посещает как театр, так и церковь, хотя уже некоторые посещают только одно из этих учреждений. Но, вместе или порознь, эти иллюзий являются главным средством, при помощи которого социализм держит в плену своих учеников. Более грубые и ограниченные драматические и религиозные версии социальной проблемы все еще занимают главенствующее положение; но дальнейший, более человеческий, более изменчивый и интересный характер социалистической версии, ее оптимизм, ее власть переносить счастье и неземное блаженство из мира грез и из-за облаков в область жизни и дыхания и та сила, которую она приобретает путем соприкосновения с фактами и опытами настоящего и постоянной ссылки на них, – все это придает этим иллюзиям облик гораздо большей современности н выполнимости в сравнении с варварскими и воображаемыми представлениями, которые были ими вытеснены. Но все-таки, несмотря на это, они также обманчивы; и чем более социалистические вожаки поддаются искушению, беззаботно наслаждаться тем воодушевлением и одобрением, которые они вызывают, тем вернее помешает им странность их суждения, когда придет момент действовать. Когда действительность, наконец, придет к людям, которые были, воспитаны на ее драматизации, то они не узнают ее. ее прозаический облик оттолкнет их; и так как действительность, по необходимости должна будет прийти не целиком, а по незначительным частям и так как кроме того каждая часть будет изувечена неизбежными столкновениями с сильными враждебными интересами, то ее появление не будет иметь ни великолепного величия, ни совершенной неподдельности принципа, как это необходимо для того, чтобы произвести впечатление в драматическом и религиозном отношении.

Следствием этого является то, что или мимо действительности проходят совершенно не оценивая ее, или же ей оказывают отчаянное сопротивление, присоединяясь к боевым силам реакции. Или же еще хуже: чтобы предотвратить повторение подобных неприятностей и сохранить чистоту своей веры, люди начинают создавать пробные камни строгой ортодоксальности, налагать рабские цепи на действительно научно образованных социалистов и брать себе в организаторы ораторов и проводников, коротко говоря проявляют все симптомы, которые французы называют «impossibilisme».

Первое условие всякой иллюзии заключается, конечно, в том, что жертва ее принимает ее ошибочно за действительность. Драматические и религиозные иллюзии социализма в их резко выраженной форме слишком грубы, и находятся в постоянном и немилосердном противоречии с опытом, чтобы они могли обмануть разумного человека, когда ему приходится столкнуться с практической политической работой и ответственностью. Хотя в настоящее время очень немногие социалисты имеют достаточно практического опыта, чтобы совершенно исцелиться от импоссибилизма, все-таки частичные исцеления происходят ежедневно. Неоценимый образ мышления, которому мы, современные социалисты, научились из экономии Джевонса, должен был бы оградить нас от ошибки, смотрит на социалистов, как на совершенных импоссибилистов. Ни социализм и ни что другое не выставляет того положения, что все, что не было – черно. Все степени верований, начиная с наивных мечтаний и до скептического практического смысла представлены в социалистическом движении. В крайних сектах «социалистического союза» в коммунистическо-анархическом отделе «независимой рабочей партии» и в анархических группах вы найдете драматические и религиозные иллюзии совершенно такими же, как я их описал.

На другом крайнем конце вы найдете типичного фабианца, который без всяких оговорок объявляет, что не будет никакой революции; что не существует никакой классовой борьбы; что наемные рабочие гораздо более полны условностей и предрассудков, что они гораздо большие мещане, чем средний класс; что в Англии не существует ни одного демократического учреждения, не исключая и Нижней Палаты, которое было бы немногим более прогрессивно, если бы его не сдерживал страх перед народным голосованием; что Карл Маркс так же мало безгрешен, как Аристотель или Бэкон, Рикардо или Бокль, что он делает ошибки, которые теперь ясны всякому, даже не имеющему университетского образования, что всякий открытый социалист в моральном отношении не лучше и не хуже либерала или консерватора; и что рабочий не хуже и не лучше капиталиста; что рабочий мог бы; если бы пожелал, изменить существующую в настоящее время систему, тогда как капиталист не смог бы этого, так как рабочий сумел бы ему помешать; что бессмысленно и глупо объявлять прямо, что рабочий класс истощен, унижен и что система, при которой все жизненные средства, воспитание н образование предоставлены капиталисту, оставляет рабочего погрязать в невежестве, и в следующий же момент утверждать, что капиталист жестокосердый и бесчестный плут, а что рабочий великодушный, просвещенный, благородный филантроп;.что социализм начнет проявляться в небольших дозах в виде общественных учреждений, общественного правления, в виде обыкновенных парламентов, коммунальных советов, магистратов, школьных комиссий и т. п. учреждений, и что ни одна из этих доз не разовьется в революцию и не займет более важного места в политической программе дня, чем фабричный закон, или же закон провинциального правления; все это означает, что социалисту суждено пережить притеснения в упорной политической войне, но не в войне со злобными намерениями капиталиста, а с глупостью жестокосердием, одним словом с идиотизмом (в полном и первоначальном значении этого слова) всех классов и в особенности того класса, который более всех страдает при существующем порядке.

Видя перед собой обе крайние границы в пределах которых группируются все официальные и сознательные социалисты и большое количество неофициальных й бессознательных социалистов, мы находим, что переходная скала представляет собой скалу понижающейся иллюзии. Но действительная скала представляет собой скалу проницательности, политического опыта, практических способностей, силы характера, которая дает человеку возможности смотреть прямо в глаза неприятностям, и без сомнения также скалу приятных отношений, которые дают умным людям, имеющим хороший достаток, возможность, относиться к вещам более философски, нежели это делают люди бедные и измученные.

Поэтому и происходит то, что какая-нибудь весьма грубая иллюзия может овладеть людьми, стоящими у одной внешней границы, тогда как для того, чтобы обмануть людей, стоящих у другой границы, необходима иллюзия сравнительно весьма тонкая. Мне припоминается фабианская речь, произнесенная вскоре после большой забастовки в Лондонских доках в 1889 году перед довольно набожной, социалистической аудиторией. Оратор до такой степени находился под влиянием драматической иллюзии, что при оценке ролей, которые в той борьбе сыграли Джон Бёрнс и умерший кардинал Мэннинг, он страстно осыпал Бёрнса всевозможными проклятиями, как малодушного двуличного человека и отступника только за то. что он не схватил кардинала за шиворот и не бросил его в реку. Другой оратор, несколько более остроумный, иллюстрировал ту опасность, которой мы подвергаемся при сношениях с радикалами, принимающими наши воззрения, проводя аналогию между ней и состязанием в бег (он ссылался на личный опыт), которое его научило, что не следует бояться того, кто отстал дальше всех, а следует бояться того, кто бежит за вами по пятам. Из этого положения он вывел заключение, что набожный тори для нас менее опасен, чем радикальный националист. Если бы теперь понадобилось сравнить этих двух социалистов, скажем с Шелли и Лассалем, то нельзя было бы оспаривать, что они были гораздо менее способными людьми. Но утверждает, что идеалы Шелли и Лассаля – как бы безмерно ни превосходили они идеалы того господина, который желал, чтобы кардинала бросили в речку – в той форме, в которой они представлялись их сознанию, были бы в каком-нибудь отношении менее обманчивы это более, чем может позволить себе умный человек.

Пусть читатель остерегается той мысли, что некоторые социалисты не признают скалы социализма. Напротив, все социалисты делают это; но каждый думает, что он стоит в ее правильном конце. И чем более одурачен социалист наиболее грубой формой драматической и религиозной иллюзии, тем более он убежден, что он стоит на твердой почве «учения о политической экономии, истории и социальной эволюции». Та манера, с которой человек из бездны своей незнания предмета, в десять раз более глубокой, чем бездна всякого обыкновенного честного незнания, старается навязать другому те неопределенные понятия, которые он извлек из «остаточной ценности», перепроизводства, торговых кризисов, из предстоящего вскоре падения капиталистической системы по законам его собственного развития и т. д. совершенно также смешна, как та манера, с которой его противник отвечает ему отрывками из «экономических пророков Манчестерской школы»: «предложением и спросом», «вопросом народонаселения», «законом убывающая плодородия» и еще Бог знает чем.

Здесь мы встречаемся со вторым родом иллюзий, и именно с тем, который заполняет место теории и является не только особенным видом гимнастического аппарата для интеллекта, но даже удовлетворительным, научным основанием веры. Спрос на такого рода иллюзию теперь в большом ходу; даже самый узкий приверженец церкви охотно слышит, что на вершинах гор находились ископаемые (научное доказательство всемирного потопа) и что на вавилонских кирпичах было дешифрировано имя Навуходоносора. Но популяризация чисто научных теорий делается, ежедневно все менее возможной среди людей, не получивших тщательного общего образования, – т. е. среди громадного большинства граждан, – потому что теории при своем развитии теряют свои первоначальные грубые и простые формы, и не только сами по себе делаются весьма сложными, но даже совершенно непонятны без ссылок на другие теории. Так, например, старая теория света, опиравшаяся на большой авторитет Ньютона представляла солнечный спектр (по народному выражению – радугу) состоящим из трех основных красок и трех дополнительных, образовавшихся путем смешения основных красок. Это было очень легкое объяснение: всякий ребенок взяв свои грошовые краски, – красную, синюю и желтую мог смешать из них фиолетовую, зеленую и оранжевую краску. Но современная теория спектра, установленная со времен Ионга, не так проста: и кто не знаком со всей теорией света, не может понять ее. И результатом этого является то, что по сегодняшний день популярной теорией остается теория основных и дополнительных красок.

Социализм основан на двух экономических теориях: на теории ренты и теории ценности. Первая теории кажется людям, одолевшим ее, простой; но для людей среднего уровня развития она не легка и не ясна. И действительно лица, обладавшие первоклассными способностями, и между ними катания лица как Адам Смит, Маркс и Рёскин, затруднялись над этой теорией, тогда как ученые, обладавшие гораздо меньшими способностями постигли их и выразили их в формулах для поучения позднейших поколений. И никому, даже и Генри Джорджу не удалось популяризировать этой теории. История теории ценности совершенно иная. Подобно теории радуги она была сначала совершенно проста для самой наивной публики, но под конец она сделалась настолько сложной, что ее уже невозможно популяризировать. В особенности же и потому, что старой теории приходили на помощь те ощущения, которые она возбуждала, тогда как строго научная теория жестоко равнодушна по отношению к чувству. Вследствие этого старая теория является единственной общеупотребительной теорией в практике социалистов. Поэтому социалисты и приняли ее в этой форме, в какой она изложена в первом томе, «Капитала» Маркса (поскольку эта форма общепонятна). Эта теория ошибочна и стара; и сам Маркс в третьем томе своей работы столько раз подвергал ее изменениям, что, в конце концов, она сделалась совершенно непригодной к жизни [Точные сведения по этому вопросу можно найти в «Немецкой социал-демократии» Б. Русселя]. Если бы она была действительна, она опровергла бы существование «добавочной ценности» вместо того, чтобы доказывать ее; эта теория употреблялась всегда с целью дискредитирования экономической жизненности социализма; но каждый ребенок может постигнуть то ее элементарное положение, что ценность всякого продукта создается потраченной на него работой и поэтому может измеряться рыночной ценой работы, часами и днями; тогда как научная теория, несмотря на то, что она основывалась на довольно простом и возможном предположении, что вещи имеют ценность потому что в них нуждаются – так что работа является следствием, а не причиной ценности – при попытке свести ее к какому-нибудь правилу, оказалась такой спутанной и неосязаемой, что политико-экономы отказались от этой теории, как от неприменимой (Джевонсу удалось преодолеть это затруднение) и так смотрели на продукты, как будто бы они имели два различных рода ценностей; ценность потребления и ценность обмена, что, конечно, абсурдно. Но как бы абсурдно это ни было, все же это было единственным приемом, каким такие одаренные люди, как Адам Смит, Рикардо Де-Кенсей, Джон Стюарт Милль и Карл Маркс могли подойти к этой проблеме.

Но из этого не следует выводить того заключения, что Де-Кенсей и Карл Маркс уступали Джевонсу в проницательности. Если бы они оба были только политико-экономами, как Джевонс, то по всей вероятности, они предупредили бы его. Но призванием Де-Кенсей была литература, а не политическая экономия; и целью его было достигнуть совершенно ясного и художественного выражения теории Рикардо, который, не обладая даром литератора-художника, очень часто выражал свои воззрения в таковой форме, что выходило совершенно обратное тому, что он желал сказать. Де-Кенсей при посредстве спроса и предложения так художественно выразил теорию ценности работы, что Милль объявил, что теория вполне закончена и более нечего сказать о данном предмете. Карл Маркс ошибался же потому, что он не был политико-экономом, а был революционером-социалистом, который пользовался политической экономией, как орудием в борьбе со своими противниками.

То следствие, что работа является источником ценности, было им заранее принято, он пробовал делать для целого ряда теоретиков: начиная с Петти, жившего в семнадцатом столетии и до Ходжскина и Томсона, живших в девятнадцатом столетие то же самое, что делал Де-Кенсей для Рикардо: а именно он высказывал их теории в новых точно продуманных логических выражениях. Это он сделал в своем определении товара, которое сильно приблизило его к Джевонсу. Если бы он был политико-экономом, который в поисках за теорией ценности совершенно равнодушен по отношению к политическим следствиям, которые могли бы быть из нее извлечены, то он никогда бы не остановился на своем взгляде на продукт, как на олицетворение «абстрактной работы», при чем ему, как такой же ясный результат его метода должно было бросаться в глаза воззрение на продукт, как на олицетворение «абстрактных желаний». Но он остановился, когда он, как ему казалось, достиг своей политической цели; и с этих пор социализм должен был страдать за это.

Если бы Джеванс мог предвидеть, что его теории сделают социализм экономически неопровержим и потушат последний луч оптимистической иллюзии, согласно которой рабочая сила, как продукт труда тех, которые создают себе средства к существованию, всегда должна иметь ценность этих средств к существованию для того, чтобы люди не голодали, пока существует свобода договора (прекрасное утешение для безработных), – если бы он мог это только подозревать, тогда возможно, что его научная последовательность также была бы нарушена. Сравнение его политипичного учебника по политической экономии для рабочих с его дорогой эзотерической монографией, в кокорой он пустил в обращение свою научную теорию, показывает, что в тот момент, когда он начал писать с мыслью об социальных и политических последствиях его произведений, он сделался инстинктивно таким же адвокатом, как Маркс или Адамом Смит.

Что могло смутить такие значительные и дисциплинированные умы, то навряд ли дастся легко социалистическим учителям – дилетантам, а тем более их слушателям, которые обыкновенно рассматривают понятную теорию, как благоприятную для работы, а непонятную, как враждебную ей. Это заблуждение; но оно очень удобно для учителей, потому что освобождает их от необходимости, объяснять теорию, которую они не понимать и дает им возможность спрашивать, вероятно ли, что Джевонс (слава которого чисто академическая) был более великим человеком, нежели всемирно известный Маркс; причем они забывают, что весьма обыкновенный человек может в настоящее время придерживаться того воззрения, что земля шар, и при этом не быть более великим человеком, чем блаженный Августин, который считал ее плоскостью.

Но пусть так: социалист остается социалистом; и какой бы теории он ни придерживался, он все-таки приходит к одному заключению: к защите передачи «средств производства, распределения и обмена» из частных рук в руки общества. Если бы его можно было убедить, что старая теория не поддерживает этого «принципа», как он это называет, то он отказался бы от старой теории, даже и в том случае, если бы он еще с трудом мог понимать Джевонса. От сюда вытекает та излюбленная иллюзия, что все социалисты в принципе единодушны друг с другом, если они даже несколько и расходятся в вопросах тактики. Это иллюзия, может быть, наиболее смешная из всех иллюзий социализма – так как ей позорно противоречат факты. Правда, что социалисты между собой вполне согласны; за исключением тех пунктов, в которых они, случайно, не согласны между собой. Они могут претендовать не только на счастливое единодушие между собой, но не единодушие с либералами и консерваторами. Но воззрение, что их несогласие во мнениях в настоящее, время менее существенно, нежели их единодушие, является, как покажет дальнейшее исследование, иллюзией.

У социалистов, находящихся под властью религиозной иллюзии в ее кальвинистской форме, формула о средстве производства представляет собой принцип, который будучи вполне проведен, приводит к логической крайности: а именно с их точки зрения выходит так, что человек создан для социализма, а не социализм для человека. Социалисты сами не потерпели бы такого удобного игнорирования их принципов, которое заключалось бы в том, что какому-нибудь индивидууму дали бы исключительное право пользования пишущей машиной или велосипедом, не напоминая при этом настоятельно и постоянно того факта, что эти предметы являются общей собственностью. Они бы так же решительно восстали против этого, как восстал бы старомодный методист из Новой Англии против введения органа в его церковь. Другие социалисты – например фабианцы открыто рассматривают вопрос частной собственности, как вопрос чистого удобства и заявляют, что чем больше у нас будет частной собственности и единичной деятельности тем лучше, так как тогда, добывание средств к жизни народа не будет более зависеть от частного капитала и частных спекуляций. Когда здесь кальвинистский социалист далек от того, чтобы быть в принципе согласным с социалистом-фабианцем, то очевидно, что они непримиримы именно, в этом принципиальном вопросе, хотя каждый момент обстоятельства могут привести их к тактическому единению.

Я глубоко убежден в том, что не стоит труда, проводить социализм в его чистом виде, и скорее думаю, что социализм, гораздо раньше, чем он успеет проникнуть во все углы политического и промышленного устройства, до такой степени совершенно устранить то давление, которому он обязан своей властью, что он сам испугается ближайшего крупного социального движения, отступит перед ним и при этом оставит везде след нетронутого индивидуалистического либерализма, как либерализм сохранил остатки феодализма. Я думаю, что произведенное им разрушение маленьких автократий и капитализма, повлечет за собой усиление настоящих частных предприятий вместо того, чтобы подавить их; и я весьма склонен думать, что социалистические государства дойдут до того, что передадут чрезвычайно антидемократическим путем сравнительно довольно большие денежные средства в руки определенных лиц, которые, вследствие этого, как привилегированный класс, сделаются ненавистными лицам, постоянно стремящимся к равенству. Если я прав, то социализм, достигнув своего высшего пункта, будет так же отличаться от идеала «антигосударственных коммунистов» социалистической лиги 1885 года и от идеала господина Домела Ньювенхейса и его голландских коммунистических-анархических товарищей, как обычное христианство отличается от идеала апостолов и Толстого. Конечно, это не мой «принцип»: это лишь мое практическое мнение о положении. Но тот факт, что я не считаю несправедливым стать на подобного рода точку зрения и что я, не колеблясь, голосовал бы за того, кто представлял бы эту точку зрения, в противоположность человеку, обладающему воззрениями, названными мною кальвинистскими, – кажется кальвинистскому уму ясным доказательством того, что я не социалист, или же того, что я вообще так цинично равнодушен по отношению к «принципам», что собственно нельзя сказать представляю ли я собой вообще что-нибудь.

Чтобы окончательно решить вопрос, мы снова применим метод Джевонса. Вместо того, чтобы спросить: «Вы социалист или нет?» мы спросим: «До какой степени являетесь вы социалистом?» или еще более практично: «Что и в каких размерах желаете вы социализировать; и когда думаете вы произвести эту социализацию?» Когда вопрос выражен таким образом, исчезает всякий кажущийся повод для соглашения. Я бы хотел предложить еще несколько детальных вопросов. Стремитесь ли вы к социализации бумажной промышленности, постройки судов, железных дорог, угольных рудников, строительного промысла, доставления пищевых продуктов и портновского ремесла? Если да, то приняли ли вы во внимание социализацию книжной промышленности? И представляете ли вы себе, что в этом случае, Кельмскоттская книгопечатня и Довская переплетная будут соединены с государственной типографией в одно общество, во главе которого будет стоять Вилльям Моррис и Кобдэн Сендерсон, как чиновники, получающие жалование и находящиеся под началом товарища министра и члена кабинета? [Смерть Вилльяма Морриса, наступившая после того как это уже было написано, придает вопросу большее значение. Она заставляет нас сознавать насколько зависим мы от отдельных выдающихся лиц, когда приходится создавать что-либо, выходящее из ряда вон]

Стремитесь ли вы к социализации церкви науки, богослужений этических обществ и армии спасения? Если да, то стремитесь ли вы также к социализации театра и концертного зала? Желаете ли вы распространить переход в руки государства только на промышленность, или же вы желаете достигнуть государственной монополии путем подавления всякой частной спекуляции в промышленности? Или же в некоторых случаях вы будете монополизировать, а в других нет, смотря по обстоятельствам? Если вы, например, социализируете хирургию и живопись, то будете ли вы наказывать зубного врача за то, что он заключит с кем-нибудь частный договор, вытащить зуб за вознаграждение в один фунт, или же приговорите ли вы к денежному штрафу сэра Эдварда Берн Джонса, если он даром будет рисовать портрет своей дочери в часы, свободные от обязательных занятий.

Я бы мог выдумать целые страницы подобных вопросов; но и приведенных, вполне достаточно для того, чтобы разделить социалистов на два лагеря. К первому лагерю принадлежат фанатики, готовые скорее пожертвовать всеми человеческими удобствами и благосостоянием, чем отказаться от строгого применения «своих принципов [Я выражаюсь в такой льстивой форме, чтобы не оскорбить ничьих чувств. Но я все-таки должен сказать, что отношусь чрезвычайно скептически к фанатизму наших друзей, которые твердо решили «не рисковать своим принципом». Я подозреваю некоторых из них в том, что они употребляют эту формулу для того, чтобы избавить себя от затруднительных поисков разумных ответов на практические вопросы и от унижения, признаться, что их универсальное средство не исцеляет всех страданий], при чем они идут так, далеко, что делают смешной свою собственную веру. Во втором лагере сталкиваются все более или менее практические лица, среди которых господствует так же много различных мнений по поводу каждого отдельного пункта, как много отдельных мнений господствует об обыкновенном предмете в Нижней Палате. Вместе с тем обнаружилось, что единство социализма и существование определенных границ между ним и прогрессивным движением являются простыми иллюзиями. Несмотря на это боевой клич коммунистического манифеста: «пролетарии всех стран, соединяйтесь!» все еще воодушевляет нас; и мы, прислушиваясь к воображаемым шагам миллионов рабочих, собирающихся в мощные колонны революции приобретаем бессмысленную, но действительную храбрость.

Двойная преграда иллюзий теперь окончательно воздвигнута. Социализм приобретает своих учеников изображая им цивилизацию в виде народной мелодрамы или в виде «странствования» по пути страданий, искушений, борьбы с злыми силами, который приводит к границе поэтической справедливости, за которой находится рай. Своих вожаков социализм изображает в виде героев и пророков. А интеллектуальное любопытство и критику, вызываемые этой картиной, он удовлетворяет несколькими логическими звеньями, которыми он гордится, как научными формулами. Таким образом исполняется воля мира. Иллюзия «уничтожение системы наемного труда» сделает то, что каждый из нас будет получать постоянное вознаграждение и, в конце концов, мы будем считать все другие источники дохода постыдными. Иллюзией падения капитализма мы превратим целые нации в акционерные общества; и наше решение искоренить «bourgeoisie», окончится тем, что мы превратим каждого рабочего в bourgeois gentilhomme. Иллюзией демократии или правления, при котором управляет каждый, мы создадим наиболее сильную бюрократию, которая когда-либо существовала на земле и, в конце концов, мы уничтожим народное избирательное право, суд присяжных и все необходимые средства той системы, при которой нельзя доверить власти ни одному человеку. Иллюзией научного материализма мы все более и более будем превращать жизнь в выражение нашего мышления и чувств, и все менее в выражение наших стремлений к материальному благосостоянию. А между тем мы будем продолжать выставлять себя на посмешище во имя братства, содействовать тому, чтобы наши газеты входили в пословицу в качестве синонимов клеветнической сплетни и ругани и праздновать приближение всеобщего мира безмерными раздорами. Мы будем продолжать корчить из себя необразованных людей из народа и притом будем предъявлять претензию на такую научную непогрешимость, которая сделала бы смешным даже лорда Кельвина. Мы будем продолжать клеветать на средний класс, к которому принадлежит большинство из нас. Коротко говоря, мы будем наслаждаться всем идиотством и безвкусицей общественной жизни, в полной уверенности что мы достигли области Пизга [Пизга – та часть горной цепи Амарим, с которой Моисей перед своей смертью смотрел на обетованную землю, на которую ему не суждено было вступить], лежащей высоко над всякими амалекитянскими предрассудками. Но это ничего не значит; так должно быть, иначе же вообще ничего не будет. Припомните, пожалуйста, придерживаясь системы Джевонса, что вопрос не заключается в том, полезны ли иллюзии или нет, а насколько и поскольку они полезны?

До одного определенного пункта иллюзия или как ее обыкновенно называют социалисты «воодушевление» – более или менее ценна и необходима; но дальше этого пункта оно доставляет больше беспокойств чем она заслуживает. Или же по выражению Джевонса ее полезность делается бесполезностью. Между социалистами, «чтобы говорить вполне откровенно, встречаются такие глупцы, которые самой примитивной формой предварительной пропаганды приносят больше вреда, нежели пользы. Другие, более разумные, делают прекрасно свое дело в качестве проповедников и умеют прекрасно возбуждать массы, но являются лишь помехой, когда начинается работа политических организаций. Другие, дошедшие до момента выборов, не сделавшись до тех пор непригодными, вследствие своей партийной непримиримости, были бы как законодатели и управители хуже, чем непригодны. Иные являются хорошими парламентскими ораторами, но плохими членами комитетов. Как это дело требует все большей ловкости и настоящего темперамента, так оно требует и все большего освобождения от грубых иллюзий и, в особенности, от тех, которые превращают противников в злодеев и дьяволов; это дело все более и более требует того качества, которое является первым республиканским требованием, – я подразумеваю сознание святости жизни, которое заставляет человека уважать другого человека, не обращая внимания на его социальное положение или духовное развитие и которое признает глупца Священного писания только в тех лицах, которых нельзя привлечь никакими другими отношениями, кроме как любовью, восхищением и политическим и религиозным единомыслием. К счастью никто из нас не свободен всецело от этой республиканской добродетели; так как дело идет не о том, обладаешь ли ею или не обладаешь (опять-таки, как видно, неизбежный Джевонс). Если же она не настолько сильна в человеке, что он сознает ее по привычке, хотя бы немножко, то такой человек навряд ли достаточно хорош для мира с его теперешним строем, не говоря уже о социалистическом мире, который должен прийти. Только для такого человека может равенство иметь какой-нибудь смысл и какое-нибудь значение в том обществе, где люди отделены друг от друга колоссальным различием личного дарования, начиная с крестьянина и до поэта и философа.

Может быть только такому человеку и будет ясно, что социалист может так же свободно, как и я, без соблазна и преувеличения и без малейшей тени намеренного цинизма, говорит об иллюзиях своей собственной веры.

Несообразности анархизма

Анархисты и социалисты

Многие газеты, которые защищают существующий общественный порядок, не делают никакого различия между социалистами и анархистами, потому что и те и другие относятся одинаково враждебно к этому порядку. По словам этих газет все революционеры – социалисты, все социалисты – анархисты, и все анархисты поджигатели, убийцы, воры и развратники.

Это является следствием того, что французский или итальянский преступник, который читает газеты и у которого сильно развито воображение, будучи застигнут на месте преступления, объявляет, что он принципиальный анархист. Во всех странах более пылкие и беспощадные темпераменты среди недовольных обозначаются общем именем «анархист», потому что оно указывает на отчаянную. энергичную, немилосердную борьбу с существующими несправедливостями. Поэтому с самого начала необходимо заметить, что существует много политических противников подобного строя, которых ошибочно называют анархистами и, кроме того, существуют лица, которые называют себя так сами по незнанию, хотя они вовсе не являются анархистами в том смысле, в каком употребляется это слово в данном очерке.

С другой же стороны многие лица, которые сами себя не называют анархистами и не считаются за таковых и другими, в своей оппозиции против социализма, становятся открыто на анархическую точку зрения, как писатели, сочинения которых я рассмотрю подробнее. Они не доверяют государственному управлению и являются ревностными поборниками преимущественных прав индивидуума; они предлагают, поскольку это в человеческих силах, ограничить государственную власть и расширить права индивидуума в противоположность социал-демократу, который предлагает демократизировать государство и взвалить на него всю работу по организации главных отраслей промышленности, от которых зависит наша жизнь и наша свобода и без права собственности и права контроля на которые мы неизбежно должны оставаться рабами тех, кто фактически владеют ими и контролируют их: таким образом он думает превратить государство в существенную часть социального организма.

Конечно, существуют естественные границы для применения обоих воззрений; анархисты и социалисты одинаковым образом подчинены тому вздорному аргументу, что ни одна из обеих партий не согласуется со своим принципом, так как не может быть всецело проведено ни общее попечение об индивидууме, ни индивидуальная свобода от общего контроля. Я надеюсь, что в последующей критике анархизма не встретится более подобной диалектики. Она ограничивается предложенными анархистами правилами и не желает возбуждать никаких дебатов по поводу целей и принципов. Так как относительно целей и принципов мы все согласны друг с другом. Справедливость, добродетель, истина, братство, высшие моральные и физические интересы народа дороги не только социал-демократам и анархистам, но и тори и вигам, радикалам и, по всей вероятности, также и героям динамита. Мне приходится иметь здесь дело с теми методами, при помощи которых желают осуществить эти идеалы.

Индивидуалистический анархизм

Довольно подробное, экономическое описание «индивидуалистического анархизма» можно извлечь из статьи: озаглавленной «Государственный социализм и анархизм: до какой степени они согласуются и до какой степени откланяются друг от друга». Она появилось в марте 1888 года в анархической газете «Liberty», которая до сих пор издается и редактируется автором этой статьи Беньямином Р. Туккер, и была тогда опубликована в Бостоне и Массачузетсе. Любой номер этой газеты показывает, что Туккер, как честный, здравомыслящий и храбрый человек, толкующий индивидуалистический анархизм при посредстве чисто интеллектуальных методов, может считаться наиболее способным оратором своей партии.

«Экономические принципы современного социализма», говорит Туккер, являются логическим отвлечением из того принципа, который Адам Смит развил в первых главах своего «Wealth of Nations», и который заключается в том тезисе что труд является истинным мерилом цены.

Из этого принципа три человека (Джосия Уоррен, Прудон и Маркс) выводят заключение, что естественным вознаграждением труда является его продукт».

Но социалист, достаточно опрометчивый, чтобы признать эту экономическую точку зрения, сейчас же очутится во власти доктрины вигов «Laisser – faire» [«оставь в покое» – фр.]. Против этого Туккер не станет возражать. Он скажет: «Почему же, нет? Laisser – faire это как раз то, чего мы желаем. Уничтожьте монополию денег, пошлины и патентов. Оставьте только владение землей, которое основано на частной собственности и на личной обработке земли и социальная проблема, как обеспечить работающему продукт его собственного труда, будет просто на просто разрешена тем, что каждый будет заботиться лишь о своем собственном труде».

Может быть будет лучше, если я в оправдание моей перефразировки приведу собственные слова Туккера:

«По своему значение на втором месте стоит земельная монополия, дурные последствия которой можно, главным образом видеть, в тех странах, которые как Ирландия занимаются исключительно земледелием. Эта монополия заключается в навязанном правительством земельном владении, которое не основывается на частной собственности и личной обработке земли. Уоррену и Прудону пришла мысль, что если люди обеспечат индивидуума частную собственность и личную обработку земли, то исчезнет земельная рента и ростовщик будет иметь одной извиняющей его причиной меньше». В одной статье, появившейся в номере «Liberty» от 10 сентября 1892 года под заглавием «Странное недоразумение», Туккер добавляет: «Что касается земельного вопроса, то на столбцах этой газеты постоянно проводилось то положение, что не следует защищать никакого земельного владения, за исключением того, которое основывается на личном владении и личном пользовании». И далее»: «Анархическая система не дает никакого кодекса нравственности для индивидуума. «Заботься о своих собственных делах, это ее единственный моральный закон».

Посмотрим! Предположим, что мы могли бы распорядиться, чтобы вперед в Англии не платили ренты, и чтобы каждый мог иметь свой дом, в качестве своей частной собственности и владеть своей лавкой и фабрикой сообща с теми, с кем он работает; чтобы всякому было предоставлено право выпускать с своего собственного монетного двора деньги без клейма и налога; чтобы все пошлины на товары, патенты, издательские права сделались делом прошедшего. Попытайтесь представить самого себя действительно живущим при таких многообещающих условиях. Вы можете сделаться метельщиком улиц, торговцем, угольщиком, земледельцем, мельником, банкиром и вообще, чем вам угодно. Но что бы вы не выбрали, первое в чем вам придется убедиться это то, что результат вашей работы зависит гораздо более от того места, где вы ее производите, чем от вас самих. Если вы подметаете переход от Сент-Джемса до Albemarle-Street, то вы отлично успеваете в этой работе. Но если вас предупредят не только в этом месте, но вообще во всяком другом пункте, который лежит нейтральнее, чем, хотя бы угол Holford Square, Uslington, то вы можете работать в два раза прилежнее вашего конкурента на Piccadilly и при этом не иметь и пятой части его доходов. В таком печальном положении вы проклянете Адама Смита и его принцип, что труд есть мерило цены, и будете или защищать демократически устроенные государственно-социалистические учреждения, которые оплачивают одинаково труд всех метельщиков, или же вы бросите вашу метлу в Темзу и сделаетесь лавочником. Но и здесь встречается то же самое затруднение. Ваши доходы не зависят от вас самих, а зависят от количества людей, проходящих в течение часа мимо вашей выставки. В Charing Gross’е или в Cheapside можно сделаться богатым; на главной улице Петней можно зарабатывать достаточно для того, чтобы держать высоко голову; дальше на тысячу локтей вправо или влево от Portsmouth Road’a самый прилежный во всем мире человек может очень долго ждать своих покупателей. Очевидно, что в настоящее время, когда Charing Gross и Cheapside захвачены собственниками на основании принципа «кто первый взял тому и принадлежит», розничная торговля не является настоящим занятием для способного человека.

Следовательно, вы должны стремиться к оптовой торговле и даже, более того к банковому делу. Но затруднения превосходят всякие расчеты. Возьмите известную финансовую троицу: Глина, Мильса и Кёрри и переместите ее на несколько миль от Ломбард Стрита и она очень скоро сделается предметом сожаления для того легендарного матроса, который когда то предъявил в ее кассу чек на 25 ф. ст. и великодушно соглашался получить по этому чеку по частям, чтобы не поставить ее в слишком затруднительное положение. Когда вы откажетесь от банкового дела, вы займетесь торговлей пшеницей и, в конце концов, вы будете готовы обменять право пользования всей Сольсберийской равниной на позволение платить громадную арендную плату за земельный участок в районе The Baltic [The Baltic – это такое место в Лондоне, которое является сборным пунктом для купцов, ведущих торговлю с Россией и с северной Европой] и его барометра.

По всей вероятности, существуют люди, слепо верящие в то, что метельщики улиц The Наtic, Lombard Street’a и др. п. слишком принадлежат к настоящей системе, чтобы они могли пережить введение анархизма. Они скажут мне, что я представляю себе будущее в свете настоящего. В виду, таких инстинктивных убеждений совершенно напрасно утверждать, что я представляю себе только то, что думает мистер Туккер. Но по крайней мере при анархизме земледелие, мукомольный и горный промыслы будут производится при посредстве человеческих сил. И земледельцу на его вполне анархическом рынке не придется встретиться с двумя, разными ценами на два четверика пшеницы совершенно одинакового качества; однако цена на каждый четверик будет варьироваться смотря по плодородности земельного участка, на котором произрастала данная пшеница и смотря по близости к рынку этого участка. Хорошая почва очень часто дает более богатую и обильную жатву при небольшой затрате труда, чем плохая почва при гораздо большей затрате труда. Если наиболее плодородная почва будет принадлежать собственникам, пользующимся с нее доходами, то те, которым придется удовлетвориться менее плодородной землей, будут очень разочарованы тем принципом, что труд является мерилом цены.

Мельники также должны питать сильное недоверие к Прудону и к Джосия Уоррену. Так как из двух людей с одинаковым прилежанием и имеющих одинаково хороший машины, один может работать на реке, которая с легкостью вертит шесть жерновов, тогда как другой, вследствие естественного недостатка в воде или же вследствие того, что его товарищ работает дальше его вверх по реке, едва в состоянии поддерживать движение своих двух пар жерновов и в какое-нибудь сухое лето предпочтет привязать себе на шею эти жернова и броситься в речку. Конечно, он мог бы оказать сопротивление засухе употребив в дело паровые и электрические двигатели и все новейшие изобретения; но после всех своих издержек он все-таки не был бы в состоянии набавить ни одного пенни на мешок своего товара, против цены, за которую продает этот же товар его конкурент, которому природа помогает бесплатно. Он конечно мог бы выдержать «всеобщую конкуренцию» при помощи своей собственной силы, если бы ему пришлось бороться только с личной силой своего соперника; но бороться безоружным против вооруженного ветром и волнами… (так как существуют как ветряные, так и водяные мельницы) это хотя и здравый анархизм, но не здравая справедливость.

А какое действие произвело бы право пользования на горный промысел, когда из одного копи легче добывать первосортный Вальсендский и Силкстонский уголь чем простой уголь для топлива (после предшествовавшего двадцатилетнего углубления шахты) из другого. И если бы Туккер мог продавать Силькстонский уголь из богатого рудника, добывание которого стоило бы лишь половины той работы, которая потребовалась бы для добывания обыкновенного угля из сравнительно бедного рудника, отважился ли бы он храбро заявить: «Сегодняшняя цена: за тонну первосортного Силькстонского угля 25 шиллингов; лучшее топливо за тонну 50 шиллингов. Условия платежа: за наличные. Принципы: Адама Смита, смотри «Wealth of Nations’?»

Конечно не при системе всеобщей конкуренции, – разве если бы покупатели были бы для него ничто в сравнении с принципом.

Совершенно бесцельно приводить еще и другие примеры. Существует только одна страна, в которой каждый квадратный фут земли так же плодороден и так же богато одарен природой, как и всякий другой квадратный фут; и эта страна называется Утопией. Поэтому только в Утопии право пользования собственностью было бы справедливо. В Англии, в Америке и в других странах, созданных необдуманно, без совета анархистов, природа является самим капризом и несправедливостью, когда дело идет о работе. В одном месте ты взроешь землю лопатой и получишь с нее большой доход. По другую сторону забора двадцать паровых плугов не смогут вырвать из земли ни одной репы. Еще менее, чем поля и рудники приспособлены для анархизма кишащие людьми города. Пшеница торговца растет там, где люди охотно собираются; его труд заключается в том, чтобы доставлять товар человеку; но здесь человек приходит к товару. Переведите торговца на одну милю дальше и ему придется искать по всей стране покупателей. Никому это неизвестно так хорошо, как землевладельцам. На High Street’е и на Low Street’е, через мост и до Jrow Street’a рабочие могут работать в одинаковой степени за одинаковое вознаграждение; но продукт их труда варьируется; и рента варьируется соответственно продукту, Конкуренция понижает доход рабочего и повышает количество рабочих часов; и большой или небольшой остаток, смотря по плодородности почвы и приспособленности положения перепадает как высокая или низкая, но, в конце концов, едва достижимая рента праздному землевладельцу.

Средство Туккера против тунеядного крупного землевладения заключается в том, что он желает сделать арендатора, т. е. действительного работника, собственником. Следствием этого было бы, очевидно, то, что этот арендатор сам мог бы пользоваться своим доходом вместо того, чтобы передавать его землевладельцу. Он был бы тогда во всяком случае (поскольку дело касается его занятия) работником, вместо того, чтобы быть праздношатающимся; но как производитель он получал бы больше продуктов, а как торговец больше покупателей, нежели другие такие же прилежные работники, находящиеся в худшем положении. Таким образом он смог бы скорее начать делать сбережения и прекратить свою активную деятельность гораздо раньше их. Конечно, в тот момент, когда он оставил бы свое занятие, его права собственности должны были бы перейти к его преемнику. Но каким образом община могла бы решить кто должен сделаться этим преемником? Делалось ли бы это по жребию, или же нужно было бы бороться за право стать преемником? Или же разрешалось бы назначать себе самому преемников? В последнем случае он или назначал бы преемником своего сына, или продавал бы свое право назначения за очень большую сумму.

Кроме того, если бы он отказался от своего занятия, он все-таки остался бы владельцем своего дома, что могло бы быть для него, в виду положения этого дома чрезвычайно желательно. Этот дом мог быть построен, например, на Richmond Hill’е, и из его окон мог быть прекрасный вид на долину Темзы. Но в Richmond Hill’е не могут поместиться все те люди, которые охотнее жили бы там, чем в болотах Эссекса. Легко сказать: собственником должен быть тот, кто является фактическим работником; но. спрашивается: кто должен быть этим фактическим работником? Предположим, что это решается по жребию; что может в таком случае остановить выигравшего продать при, свободном обмене и всеобщей конкуренции свою привилегию за ее полную стоимость; Проблемы, подобные этой, индивидуалистический анархизм совершенно не разрешает. Он строит все свои теории на том предположении, что в стране все места одинаково хороши.

При системе трудовой собственности рента выражалась бы в ее первоначальной форме в разнице между ценой продукта и издержками на его производство; и таким образом собственники лучшей почвы могли бы получать за свои продукты более того, во что они обходятся и продать владение землей за капитализированную ренту. Если бы, например, самая плохая, но еще полезная земля была бы хотя только в три раза менее плодородна, чем самая хорошая земля, то владельцы этой хорошей земли могли бы на рынке трижды вернуть свои расходы по производству продуктов. Эта двестипроцентная прибавочная ценность была бы совершенно такой же земельной рентой, как если бы ее прямо, как таковую уплачивали герцогу Бедфордскому или Асторам, и имущество могло было быть так же легко продано, как всякая акция, дающая такой же дивиденд.

Здесь можно спросить, почему именно при самой плохой почве цены на продукты должны подыматься до стоимости их производства. Почему не установить стоимость производства при хорошей и дурной почве и не вычислить по такому расчету среднюю стоимость производства? Просто на просто потому, что только социализм может соединить в одних руках хорошие и плохие земли и вносит счета в одну и ту же главную книгу. При анархизме, который передает хорошие и плохие земли разным лицам, конкурирующим друг с другом, только сумма максимальной стоимости производства могло бы не приносить убытка владельцам плохой земли. И даже обработка наиболее плохой земли не начиналась бы ранее, чем поднялась бы цена. Дело произошло бы следующим образом. Предположим, что потребность населения в пшенице была бы более, чем удовлетворена жатвой, собираемой с лучшей плодородной земли. Свободная конкуренция в производстве пшеницы понизила бы цену на стоимость продукта или расходы по производству и менее хорошая земля осталась бы необработанной. Теперь представьте себе, что прирост населения возрос бы настолько, что требовалось бы слишком много пшеницы с хорошей земли. А так как в этом случае спрос превышал бы предложение, то цена на пшеницу повысилась бы. И если бы цена эта повысилась до стоимости производства пшеницы на менее хорошей земле, то уже стоило бы обрабатывать эту менее хорошую почву. И как только, вследствие все возрастающего прироста населения, был бы уже слишком обременен и этот источник, цена поднялась бы снова, пока опять стоило бы труда выращивать пшеницу на такой земле, которая по своей плодородности стоит еще ниже, чем второклассная. Но это понижение никоим образом не уменьшило бы плодородности лучшей земли, из которой пшеница добывается так же дешево, как и раньше, не смотря на повышение цены, распространяющееся на всякую пшеницу, доставляемую на рынок. Это значит, что владельцы лучшей земли вместе с приростом населения получали бы все возрастающую прибавочную ценность, совершенно так же, как теперь землевладелец пользуется все повышающейся рентой.

Английские читатели не должны смущаться понижением земельной ренты в их стране. Рента – в экономическом смысле – покрывает платеж за пользование землей для любой цели, для земельного хозяйства, или же для чего-нибудь другого, и городская рента возросла в ужасной степени. Естественный переход земельной культуры с более плодородной полосы земли на менее плодородную очень часто уничтожается открытием новых областей и их коммерческим присоединением при посредстве новых железных дорог и водных путей; совершенно так же, как английские земельная арендная плата, повысившаяся при распространении английского землевладения с хорошей на плохую землю, вновь понизилась при появлении на английском рынке американской и русской пшеницы.

На большое противоречие между фактами и теорией указывает кажущийся недостаток в тенденции к повышения цен на обыкновенный товар. Какой-нибудь предмет может быть гораздо дешевле, чем он был двадцать лет тому назад; и все-таки его сравнительная стоимость может быть колоссально повышена, благодаря тому обстоятельству, что средняя стоимость производства сильно понизилась вследствие введения машинного производства, лучшей организации работы, удешевленного сообщения с другими странами и тому подобного. Так например, введение машинного труда в бумагопрядильную промышленность увеличило производительную силу каждого человека в тысячу сто раз; и несколько лет тому назад президент железоделательного и сталелитейного общества сэр Джозеф Витворт утверждал, что одна Ноттингемская вязальная машина производит работу, которую прежде производило восемь тысяч кружевников. В изготовлении булавок, перьев и т. п. автоматическое машинное производство достигло такой степени изобилия вырабатываемых предметов, что их невозможно покупать по одной штуке, так как не существует ` такой мелкой монеты, чтобы можно было производить подобного рода торговлю. Предположим таким образом, что предмет, изготовление которого в 1850 году стоило в среднем пять пенсов, и который тогда продавался за шесть пенсов, теперь стал, по-видимому, вдвое дешевле, так как теперь его продают за три пенса. Но если и стоимость производства также понизилась на три полупенса, что ни в коем случае не является преувеличенным предположением, то цена на этот предмет по сравнению со стоимостью производства очевидно возросла чрезвычайно, так как теперь предмет продается за цену вдвое большую стоимости своего производства, тогда как раньше стоимость эта составляла пять шестых цены. Другими словами: излишек или прибыль, несмотря на кажущееся удешевление, для каждого отдельного предмета возросли с 162/3 процента на 100 процентов. Это является объяснением того почему статистики имеют возможность доказывать повышение вознаграждения за труд и понижение цен на продукты, не смотря на то, что, по всей вероятности, рабочих никогда так ужасно не эксплуатировали, как в настоящее время. Рабочий, получающий еженедельно на пять шиллингов больше, чем его отец и платящий там три пенса, где его отцу приходилось платить шесть, забывает, что та часть его трех пенсов, которая достается тунеядцам, может быть гораздо больше той части, которая отсчитывалась от тех двух трехпенсовых монет, которые ему приходилось уплачивать раньше.

Так как сельскохозяйственная промышленность типична для всякой промышленности, то теперь будет понятно, что цена повышается не потому, что начинают обрабатывать плохую землю, а что потому начинают обрабатывать плохую землю, что цена повышается. Или же, чтобы выразиться иначе: цена на товар повышается не потому, что на его производство затрачивается много труда, а потому и затрачивается на его производство много труда, что повышается цена. В действительности товар имеет уже цену раньше, чем его изготовляют; мы изготовляем его так, чтобы получить за него известную цену; и мы не можем ее просто изменить тем, что мы будем тратить на производство данного товара больше или меньше труда. Естественно, что рабочий стремится к тому, чтобы труд являлся мерилом цены, и чтобы справедливым вознаграждением за труд являлся продукт этого труда; но первое чему он должен научиться из политической экономии это то, что при системе конкуренции труд не является мерилом цены и никогда не может быть таковым. И только когда прогресс социализма заменить основанное на конкуренции производство и распределение, побуждающим стимулом которых является личная жадность, коллективным производством и распределением, имеющими своим стимулом честную игру, цена труда и товаров будет представлять их действительную стоимость.

Таким образом мы видим, что «всеобщей конкуренции» не удается уничтожить прибыли, пока землевладение находится в руках конкурирующих собственников, которые ограждены в их частном праве собственности на то, что они получают от своих различных владений. И «великий принцип, выставленный Адамом Смитом» и формулированный Джосия Уорреном следующим образом: «издержки являются естественной границей цены» оказывается на практике – так как в действительности цена является границей издержек – ложным способом выражения того факта, что при анархизме та маленькая часть общего, добра, которая производится при наименее благоприятных обстоятельств должна по меньшей мере покрывать свои расходы, тогда как все остальное должно приносить прибавочную ценность, которая была бы ничем иным, как прибылью, присваиваемой частным лицом под маской анархизма.

Мы видим также, что такая фраза, как «естественным вознаграждением за труд является продукт этого труда», вводит нас в заблуждение, так как труд не может непосредственно создавать средств для пропитания за исключением того случая, когда объектом труда являются вещества природы и когда труд поддерживается силами природы, находящимися вне власти человека; и никакой законодатель не сможет никогда решить вопроса, какую часть жатвы с крестьянской земли следует отнести на счет работы лошадей, какую на счет работы пахаря и какую на счет работы химика в его лаборатории. И во всяком случае меновая стоимость продукта никоим образом не зависит от того количества труда, которое затрачено на его производство, а единственно и исключительно от господствующего в обществе спроса на этот продукт. Хозяйственная проблема социализма заключается в справедливом распределении прибавочной стоимости, которую спрос сообщил известным частям общего продукта. А так как индивидуалистическому анархизму не только не удается это распределение, но он даже намеренно допускает частное присвоение, то он и является отрицанием социализма и действительным антисоциализмом, который возведен на такую степень, на какую вообще его смеет возводить умственно нормальный человек.

Коммунистический анархизм

«Государственный социализм и анархизм», – говорит Туккер, – «построены на двух принципах, история борьбы которых по своему значению почти что равна истории мира с первого появления человека, и все промежуточные партии, включая, и ту, которая поддерживает существующее общество, покоятся на компромиссе между обоими принципами». Этими принципами являются авторитеты, как государственно-социалистический принцип, и свобода, как анархический принцип. Государственный социализм поэтому определяется как «учение, согласно которому всеми делами людей должно заведовать правительство не заботясь, о желаниях отдельных лиц, тогда как анархизм является учением,» «согласно которому все дела людей должны управляться индивидуумами или добровольными союзами и государство должно быть уничтожено».

Теперь большинство революционеров должно будет согласиться с тем, что в развитии их политических воззрений была такая стадия, когда приведенное выше утверждение, по-видимому, соответствовало, лежащим перед ними альтернативам. Но когда индивидуалистическому анархисту приходится применять свой принцип на практике, он, как мы уже видели, неизбежно приходит к программе Туккера, которая гласит следующим образом: «должна существовать всеобщая конкуренция среди пользующихся собственников, которые подчинены лишь одному моральному закону, заключающемуся в том, чтобы заботиться о своих собственных делах».

Как только принцип выражен в определенной форме, так политико-экономист начинает исследовать это действие на распределение благ: и ему не трудно уличить его в том, что он допускает существовании привилегий, монополии, партийности, несправедливых косвенных налогов и всего того, что совершению не вяжется с анархизмом. Но этот неожиданный оборот нисколько не примиряет анархиста с государственным социализмом, несмотря на то, что он разрушает его экономическую программу. Он изменяет его взгляд только в одном пункте. Пока его экономическая программа удовлетворяла его, он довольствовался тем признанием, что государственный социализм является единственно возможной альтернативой наряду с индивидуалистическим анархизмом; он даже придавал этому значение, так как его отвращение к государственно-социалистической альтернативе являлось сильной побудительной причиной для принятия другой альтернативы. Но в тот момент, когда становится очевидным, что ни одна из них не может уничтожить прибыли, индивидуалистический анархист, лишенный того мира мечты, в котором он жил, ищет tertium quid или третью систему, которая могла бы собирать прибыль страны и справедливо распределяет ее и могла бы предотвратить то, чтобы учреждения, занимающиеся этим распределением приобретали тираническую власть правительства такого рода, который нам уже известна. В настоящее время мир имеет две таких системы: коммунизм и социал-демократию. Правда, не существует анархической социал-демократии, но зато существует анархический коммунизм или коммунистический анархизм. Конечно, Туккер не признает коммунистического анархиста вообще за анархиста: он энергично отвергает коммунизм, как крайнее отрицание истинного анархизма и не желает признавать никакой логической точки равновесия между совершенным государственным социализмом и совершенным индивидуалистическим анархизмом. Но к чему настаивать на том, чтобы кто-нибудь занимал такую логическую точку равновесия? Мы все охотно указываем на то, что в каждом данном случае существуют только два таких верных пункта, из которых один является пунктом согласия с нами самими, а другой – невероятно высокой степени глупости. Для цели данной критической статьи будет все-таки практичнее, избегать таких резких заключений и допустить, что невозможно справедливое отношение к анархизму, если считаться только с Туккером и не принимать во внимание также и воззрений Петра Кропоткина.

Главное затруднение при критической оценке Кропоткина заключается в том факте, что его коммунизм, поскольку он касается распределения общенеобходимых продуктов труда, в конце концов, пригоден и удобен, тогда как индивидуализм Туккера в той же области невозможен. Даже при самой совершенной социал-демократии без коммунизма мы все же продолжали бы жить как свиньи с той только разницей, что каждая свинья получала бы свою часть корма. Как ни высок может казаться этот идеал тому, кто самодовольно принимает настоящий социальный строй, все-таки он недостаточен для того, чтобы удовлетворить чело зека с хорошо развитым социальным инстинктом. До тех пор пока масса работы будет уходить на то, чтобы взвешивать и отмерять какая часть от того или другого продукта приходится на долю каждого, заработавшего ее – пока придется следить, шпионить, принимать полицейские меры и применять наказания для того, чтобы какой-нибудь Том не сел крошки хлеба больше, а какой-нибудь Дик не получил на ложку меньше молока, чем ему приходится по его предъявительному листу, до тех пор различие между не социализмом и социализмом будет лишь различием между ненаучным и научным свинством. Мне бы не хотелось слишком низко оценивать величину этого различия. Пока мы свиньи, мы хотим, по крайней мере, быть хорошо откормленными, здоровыми, взаимно полезными свиньями, а не свиньями такого сорта, какой мы представляем собой в настоящее время. Но мы не будем иметь никакого достаточного основания гордиться нашим человеческим достоинством, пока самопроизвольно не установится справедливое распределение хлеба и рыбы и пока не будут устранены дорого стоящие усилия, установить законное распределение, как бы справедливо оно ни было.

Я, со своей стороны, стремлюсь к такому состоянию общества, при котором мне не придется обременять себя кучей медных монет и тратить время на то, чтобы производить запутанные арифметические вычисления с кондукторами омнибусов, капельдинерами, лавочниками и другими излишними лицами раньше, чем я смогу получить то, что мне нужно. Я стремлюсь к тому, чтобы жить в такой общине, которая, по крайней мере, в состоянии в среднем определить, какое количество работы я должен совершать, чтобы иметь право удовлетворять мои обычные потребности и доставлять себе такие удовольствия в жизни, которые мне необходимы. Сколько неудобства устраняется при посредстве такого соглашения можно видеть из того удивительного факта, что только специалисты по социологии отдают себе отчет в тех многочисленных случаях, когда мы, как раз вследствие бессмыслицы другой альтернативы, принуждены усвоить себе подобное соглашение. Большинство людей скажет, что коммунизм в этой стране известен, как фантастический проект, защищаемый кучкой идиотов. И если они поплетутся по общему мосту, вдоль по общей набережной, при свете общих уличных фонарей, которые светят праведным и неправедным, вверх по общей улице, к общему Трафалгар-Сквэру и осмелятся там только намекнуть, что коммунизм хотя бы одно мгновение может быть терпим в цивилизованной стране, то их сейчас же схватит полисмен и потащит в общую тюрьму [Написано в период 1887 -92 г., когда Трафалгар охранялся от общественных собраний при помощи насильственных мер].

Если таким людям дать понять, что распространение коммунизма на добывание средств к существованию не заключает в себе никакого нового принципа против того коммунистического освещения улиц, которое они допускают, то они будут очень поражены. Вместо того, чтобы представить себе, как коммунист стучит в дверь общественного хлебника, и берет себе столько хлеба, сколько ему нужно (сборщик податей представляет счет в конце каждого полугодия), они представляют себе, как он с шумом вламывается в дом своего соседа и тащит у него хлеб со стола на основании того принципа: «Это также принадлежит мне, как и тебе», – хотя этот же принцип в той форме, что «это принадлежит так же тебе, как и мне» является таким же острым орудием против грабителя.! Фактически средний англичанин только ‘ тогда в состоянии понять коммунизм, когда его толкуют, как такое положение вещей, при котором все уплачивается из налога, а налоги уплачиваются выполнением работы.

И даже и в этом случае он иногда спросит: «Ну, а как же будет обстоять дело с умственной работой» и будет критиковать вообще социализм, как это делает новичок.

Но коммунистический анархист может задуматься над таким определением анархизма, которое я дал только что, так как ясно, что если должны при таком строе существовать налоги и подати, то должна существовать и власть, которая могла бы их взимать. Я указываю на то, что если какой-нибудь предмет, например хлеб, коммунизируется, т. е. я подразумеваю под этим словом такое положение вещей, при котором происходит ежедневное общественное распределение хлеба на каждый дом, причем это распределение должен удовлетворять каждого и каждый должен иметь право принимать в этом участие, не прося об этом и не платя за это, то тогда земля должна обрабатываться, мельницы должны работать и пекарь должен трудиться для того, чтобы поддерживать доставку хлеба. Такое распределение не встречает больших затруднений, чем теперешнее положение вещей; но первое условие для решения вопроса, как оплачивать это предприятие, заключается в том, чтобы каждый потребитель хлеба вносил такую часть, которая необходима для изготовления потребляемого им хлеба.

Во всяком случае необходимо платить или же заставлять платить за себя другого. Коммунизм удешевит хлеб, сохранит издержки на измерение и вес, на чеканку монет, на бухгалтерию, на приказчиков, полицейских, нищих и устранит и другие расходы частного владения; но он не устранит совершенно издержек на хлеб, на его сохранение и распределение. Предположим, что общество доросло до того, что оно добровольно работает сообща и тщательно организует земледельческую мукомольную и пекарную промышленности для изготовления хлеба; но каким образом в этом случае добровольные работники получают от потребителей ту сумму, которую они затрачивают на эту операцию? Если им будет дано право взимать свои расходы с публики и при этом добиваться удовлетворения своих требований наказаниями или арестом неплательщиков, то их организация превратиться сейчас же в государственный департамент, который повышает налоги для общественных целей; и коммунизм доставки хлеба будет иметь так же мало общего с анархизмом, как и наше теперешнее коммунистическое освещение улиц. Пока подати не будут уплачиваться добровольно, пока потребителю хлеба не будет предоставлено право платит ь или не платить, не подвергаясь за это никакому другому наказанию, кроме упреков собственной совести и упреков со стороны своих соседей, анархический идеал не будет достигнут. Но укоры совести и общественного мнения нельзя оценивать низко.

Миллионы мужчин и женщин, жертвуют без всякого законного принуждения на поддержание всевозможных учреждений просто из потребности жить в согласии со своими соседями. Но заметьте себе, что принуждение, которое оказывает общественное мнение, приобретает свою силу, главным образом, благодаря тому, что весьма трудно добывать себе средство к существованию, не пользуясь почетной репутацией. При коммунизме можно не считаться с общественным мнением и не умирать из-за этого с голода. Кроме того, ни одного мгновения нельзя полагаться на общественное мнение, как на равномерно действующее принуждение, поступать справедливо. Его действие в практическом отношении безусловно произвольно и так же справедливо, как и несправедливо. Оно также враждебно относится к реформатору, как и к преступнику. Оно вешает анархистов и почитает динамитных королей. Оно настаивает на том, чтобы человек носил цилиндр и ходил в церковь, чтобы он венчался с той женщиной, с которой он живет, чтобы он верил в то, во что верят другие; и оно проводит эти предписания в достаточном количестве случаев без помощи закона; его тирания фактически гораздо тяжелее тирании закона. Но не существует такого истинного общественного мнения, что кто-нибудь должен зарабатывать свой хлеб, если он может получить его даром. И даже в действительности бывает совершенно наоборот: общественное мнение воспитано таким образом, что оно считает выполнение ежедневной физической работы обязанностью презираемых классов. Общее стремление направлено на то, чтобы скопить себе капитал и прекратить работать. И даже члены ученых сословий по своему положению стоят ниже независимого среднего поместного дворянства, которое называется так, потому что он свободен от личного труда.

Эти предрассудки распространены не только в высших и средних классах; они господствуют также и среди рабочих. Человек, работающий ежедневно девять часов, презирает человека, работающего ежедневно шестнадцать часов. Землевладелец может считать себя социально стоящим выше своего управляющего или своего врача, но он живет с ними гораздо более дружески, чем лавочник с ломовым извозчиком, машинист с носильщиком и кельнерша со служанкой. Почти можно сказать, что в этой стране, чем беднее человек, тем более он слаб; но когда мы спустимся еще ниже мы увидим, что люди до такой степени подавлены, что они уже не сохраняют достаточно самоуважения для снобизма, и таким образом в состоянии извлекать из своего ужасного положения известное чувство безответственности, назвать которое настоящей искренностью и свободой было бы насмешкой. В тот момент, когда вы вступаете в высшую атмосферу дохода в один фунт стерлингов в неделю, вы находите там полный расцвет зависти, сплетни, болтовни, скучной и неискренней формальности, мелочного стремления к чинам, преимуществам и званию. Очевидно, представление о том, что в бедности процветает добродетель было выдумано для того, чтобы убедить бедных в том, что на том свете они получат то, что они потеряли здесь.

По моему мнению, Кропоткин оценивает среднего человека слишком оптимистически, приписывая его антисоциализм давлению той негодной системы, от которой он страдает. Устраните это давление и человек будет думать правильно, говорит Кропоткин. Но если человек по природе своей действительно так же социален, как и общителен, то как могли вообще когда-либо возникнуть то угнетение и тот разврат, от которых он страдает? Могли ли бы когда-либо образоваться те учреждения собственности, которые нам известны в настоящее время, если бы почти каждый человек не стремился и не жаждал открыть и бесстыдно жить праздно за счет труда других людей и властвовать над ними, когда закон предоставлял им такую возможность? Допустим, что он морально не ответствен за несправедливость нашего современного распределения благ; что если бы он мог понять и предвидеть феномен хозяйственный прибыли он никогда не допустил бы частного присвоения земли и промышленных капиталов; что социалистическое движение является доказательством того, что теперь, когда он видит все ужасные последствия, он ищет средства для устранения их; что он добровольно платит массу подоходных налогов, чего он мог бы избежать, если бы хотел; допустим также, что четыре пятых населения действительно обыкновенно проявляют наибольший эгоизм, чему способствует существующий в настоящее время строй, и мы увидим, что общество при таком положении вещей не выдержало бы и шести недель. Поэтому мы можем претендовать на то, что мы лучше наших учреждений. Но тот факт, что для несоциального строя мы слишком хороши, вовсе не доказывает, что мы достаточно хороши для совершенного добровольного коммунистического строя. Следующий практический вопрос остается все еще нерешенным: на какое количество людей, воспитанных при нашем существующем строе, можно положиться, что они добросовестно будут платить за средства для своего существования, если они смогут безнаказанно получать таковые даром? Конечно, анархический коммунизм должен обанкротиться, если большая часть не будет платить.

Ответом на этот вопрос является то, что весь вред, против которого направлен анархизм, наносится людьми, которые пользуются учреждением собственности, чтобы совершать тот же грех, т. е. пользоваться средствами для существования, не зарабатывая их. Почему же можно сомневаться в том, что многие из них попытались бы злоупотреблять таким же образом анархическим коммунизмом. И на каком основании можно сомневаться в том, что общество, исчерпав все свои запасы хлеба, не бросит сейчас же на все четыре стороны свой анархизм и не прибегнет к сильной защите закона, чтобы заставить нарушителей порядка уплатить следуемые с них суммы, совершенно так же, как в настоящее время их самих заставляют платить подоходный налог? Итак, я указываю моим коммунистическим-анархическим друзьям на то, что коммунизм требует или принудительной работы или же социальной нравственности, достигнуть которой, как показывают недостатки существующего общества, нам пока не удалось. Я не отрицаю возможности, в конце концов, достигнуть подобной или какой-либо другой степени состояния общественной совести: но я утверждаю, что для этого нужно пройти через переходную систему, которая, вместо того, чтобы давать человеку новые возможности не трудясь получать средства к существованию, совершенно уничтожит эти возможности и отучить нас от привычки считать эту аномалию возможной, не говоря уже о том, чтобы считать ее почетной.

Не следует думать, что те экономические затруднения, которые я считал опасными для индивидуалистического анархизма, совершенно устраняются коммунизмом. Во всяком случае, если бы весь хлеб и весь уголь в стране был бы собран в один общий запас, из которого каждый мог бы брать, не платя непосредственно, столько, сколько ему понадобиться и тогда, когда ему это захочется, тогда никто бы уже не мог извлекать выгоды из того факта, что некоторые земельные участки и некоторые угольные копи лучше других. И если бы каждый имел право без билета войти в вагон и ехать куда ему заблагорассудится, то никто уже не мог бы представить себе в чем заключается разница между железнодорожном сообщении от Charing Gross и до Mansion House и сообщением от Hatfield’a и до Dunstabl’a. Одно из больших преимуществ расширения при социализме нашего не – анархического коммунизма, будет без сомнения заключаться в том, что огромные массы хозяйственной прибыли будут им автоматически социализированы. Всякий предмет, который по степени потребности общества производится, потребляется и снова производится, может быть путем коммунизирования освобожден от налога. Но из этого должны быть исключены, во-первых, все те предметы, которые не находятся в достаточной мере в общем употреблении, чтобы быть вообще коммунизированными; во-вторых, те предметы, неограниченное пользование которыми могло бы оказаться вредным, как например, водка; и в-третьих, те предметы, спрос на которые превышает предложение.

В последнем случае снова возвращается тягость налогов. Чтобы сделать всякое жилище в Лондоне таким же приятным, как в Park Lane или напротив Legents Park’a или же как дом с видом на Embankment Hardens нужно было бы произвести необыкновенные разрушения, новые постройки и насаждения. А так как в существующих хороших жилищах не всем найдется места, то, конечно, те люди, которые находятся в исключительно благоприятных условиях и пользуются этими жилищами, должны будут предложить остальным какой-нибудь эквивалент за свое преимущество. Без этого невозможна была бы настоящая социализация жилищ в Лондоне. На практике это, свелось бы к тому, что общественные учреждения стали бы сдавать эти дома тем, кто предлагал бы за них наибольшую плату, и собирали бы прибыль для общественных целей. Подобные учреждения, как бы демократичны они ни были, вряд ли можно назвать анархическими. Я мог бы еще очень многое сказать о возможности осуществления коммунизма; но одно непреодолимое затруднение так же убедительно, как и двадцать.

Для нашей настоящей цели вполне достаточно того, что мы показали, что коммунизм не может быть идеально анархическим, так как он нисколько не устраняет той необходимости, заставлять людей платить за то, что они потребляют; и даже тогда, когда социальная совесть возрастет настолько, что устранит это затруднение, вопрос, как поступать с продуктами, по отношению к которым простая коммунистическая метода так называемого «свободного распределения» неприменима, останется открытым.

Существует еще одно практическое обстоятельство. Представьте себе то затруднение, которое возникает при попытке коммунизировать какую-нибудь отрасль не обобществляя ее сначала. Так, например, мы могли бы легко коммунизировать почту, просто на просто объявив, что вперед письма без марок будут так же аккуратно доставляться по назначению, как теперь доставляются письма с марками: расходы ложились бы всецело на казну.

Но если бы почта, как и большинство наших необобществленных отраслей хозяйства, находилось в руках тысячи конкурирующих частных лиц, то подобное изменение не могло бы произойти непосредственно. Коммунизм может произойти из коллективизма, а не из анархического частного предприятия. Это значит, что коммунизм не может возникнуть непосредственно из существующей в настоящее время системы.

Личная свобода

Теперь возникает вопрос, должна ли переходная система быть деспотической принудительной системой? Если это так, то переходная система будет разрушена присущим человеческой природе анархическим элементом. В 1888 году один русский подданный, дававший показания при тягостном допросе в английской палате лордов, заявил, что он оставил Россию, где он ежедневно работал по тринадцати часов, для того чтобы в Англии работать по восемнадцати часов в день, потому что «в’ этой стране он свободнее». Рассудок умолкает, сталкиваясь с человеком, который предпочитает после тринадцатичасовой изнурительной работы работать еще пять часов только для того, чтобы при этом иметь возможность свободно говорить, что лорд Гладстон лучше, чем лорд Солсбери и для того, чтобы в течение остающихся ему шести часов для сна читать Милля, Спенсера и Reynolds News paper. Это напоминает мне ту историю, когда американский судья пытался уговорить сбежавшего раба возвратиться на плантацию, указывая на то, насколько лучше с ним обращаются там, чем со свободным наемным рабом в государствах, отрицающих рабство. «Да,» отвечал сбежавший, «но вы возвратились бы, если бы вы были на моем месте?» И судья с тех пор сделался противником рабства. О таких вещах невозможно рассуждать. Человек подчиняется судьбе, обстоятельствам, обществу, всему тому, что касается его безлично, но против личного угнетателя, будь то отец или мать, учитель, надзиратель, глава правительства или король, он восстает постоянно. Как тот русский, он предпочитает, по необходимости работать восемнадцать часов, чем быть принужденным каким-нибудь начальником работать тринадцать часов. Никакая современная нация, лишенная личной свободы или национальной автономии, не будет продолжать заботиться о своем экономическом положении. Если провести такую форму социализма, которая лишит народ личной свободы, то даже и в том случае, если она увеличит вдвое его доход и уменьшит количество рабочих часов, то все-таки не пройдет и одного года, как против нее начнут составляться заговоры. Монополистов мы только не одобряем, а повелителей мы ненавидим.

Итак, раз мы слишком не честны для коммунизма без налогов и без принудительной работы и слишком строптивы для того, чтобы терпеть навязанную нам работу при личном принуждении, то каким образом можно устранить переход так, чтобы ввести справедливое распределение без коммунизма и поддержать стремление к работе без принудительной власти? Это возможно при посредстве демократии. И теперь, так как я, наконец, занял позитивную точку зрения, я могу прекратить критиковать анархистов и защищать демократию против анархической критики.

Демократия

Согласно этому я возвращаюсь к критике Туккера государственного социализма, который ради точности было бы лучше называть социал-демократией. Существует один государственный социализм, – социализм Бисмарка, социализм погибшей партии молодой Англии, социализм защитников морализованного капитализма и вообще социализм ненавистников черни; – этот государственный социализм не является социал-демократией, а есть социальный деспотизм и может быть оставлен, так как в сущности он не обещает более, чем система «умеренного обжорства» или «правдивой лживости». Туккер, как американец обходит это, как нечто, не стоящее и горсточки пороха. Он указывает на демократическое государство, как на учреждение, в котором господствует принцип большинства, на что в конституции государственно-социалистической страны существует только один параграф: права большинства абсолютны. Загнав подобным образом демократию в ее крепость, он начинает ее обстреливать:

«При той системе государственного социализма, которая делает общество ответственным за здоровье, благосостояние и знания индивидуума, общество будет стремиться к тому, чтобы предписывать условия благосостояния, здоровья и знаний и таким образом будет все более и более суживаться и, в конце концов, совершенно пропадет чувство личной независимости и с ним вместе чувство личной ответственности.»

И так чего бы ни требовали и отчего бы ни отказывались государственные социалисты, их системы, или она будет проведена, осуждена на то; чтобы окончиться государственной религией, которую все должны признавать и перед алтарем которой все должны преклоняться, государственной школой медицины, врачи которой при всяких обстоятельствах должны пользовать больных, государственной системой гигиены, которая предписывает, что именно должны все есть, пить, носить, что делать и чего не делать, государственным кодексом нравственности, который не удовлетворится только тем, что он будет наказывать преступления, а будет еще запрещать то, что большинство признает пороками; государственной системой преподавания, которая уничтожит все частные школы, академии и гимназии; государственным детским садом, в котором все дети будут воспитываться сообща на общественные средства; и, в конце концов, государственной семьей, причем будет сделана попытка произвести расовый отбор на научном основании; и ни один мужчина и ни одна женщина не смогут иметь детей, если им запретит это государство и они не смогут отказаться иметь их, если государство прикажет им это. Таким образом авторитет достигнет своей вершины, а монополия своей высшей власти. – Когда читаешь это, то вспоминаешь об опасности того предположения, что все что не бело должно быть черным.

«Так как тенденцией власти было всегда самовозвышение, расширение сферы своей деятельности и нарушение положенных законов», то Туккер для полного порабощения индивидуума не видит другого исхода, кроме полного уничтожения государства. Если бы до этого могло, действительно дойти и дошло бы, то я боюсь, что индивидууму пришлось бы во всяком случае погибнуть; так как полное упразднение государства означает в этом смысле полное упразднение коллективной силы общества; а чтобы упразднить ее было бы необходимо упразднить самое общество. Для того, чтобы сделать это существуют два способа, Один способ – уничтожение составляющих общество индивидуумов – не может быть проведен без вмешательство в их личные права (это вмешательство должно было бы быть гораздо более серьезным, чем то, которое требовалось от социал-демократии согласно личному представлению Туккера). Второй способ расселение всего человеческого рода по всему земному шару в независимые поселки по двадцати пяти человек на квадратную милю, вызвал бы значительное неравенство положения и возможностей, какое, например, существует, между жителями Terra del Fuego и жителями Ривьеры. Разрозненные единицы очень скоро соединились бы; и в тот момент, когда бы это произошло: прощай господство индивидуума!

Если бы большинство верило в злого и ревнивого Бога, оно не позволило бы индивидууму оскорблять этого Бога и возбуждать его злобу против них; скорее оно в знак примирения побило бы этого индивидуума камнями и сожгло бы его. Оно не позволило бы человеку ходить в своей среде голым; и если бы он оделся как-нибудь необыкновенно, что показалось бы ему смешным или непристойным, оно осмеяло бы его запретило бы ему вход на свои празднества, не желало бы, чтобы его видели в разговоре с ним на улице и, может быть, заперли бы его, как сумасшедшего. Оно не позволяло бы ему пренебрегать санитарными мерами предосторожности, которые оно считает важными для своей ответственной безопасности от заразительных болезней. Если бы у него существовали такие же семейные отношения, то оно не позволило бы индивидууму вступать в брак с лицами, находящимися с ним в определенной степени родства. Спрос большинства до такой степени господствовал на рынке, что отдельный индивидуум нигде не мог бы найти другого товара в лавках, кроме того, который предпочитается большинством покупателей, ни каких школ, кроме тех, которые управляются согласно желаниям большинства родителей, никаких испытанных врачей, кроме тех, способности которых внушают доверие целому кругу пациентов. Это не «грядущее рабство» социал-демократии: это существующее рабство. И еще более того; в тщательно разработанной практической программе, которую до сих пор выпустил анархизм нет ничего, что обещало бы хотя малейшего смягчения этого рабства. Невозможно отрицать, что оно по сравнению с идеальной, безответственной абсолютной свободой является настоящим рабством. Но по сравнению с рабством Робинзона Крузо, которое является наибольшей анархической возможностью, представляемой нам природой, его простительно называть свободой. Робинзон Крузо фактически в любой момент согласен променять свою неограниченную свободу и свои незначительная средства власти на ограниченную свободу и сравнительно колоссальные средства власти «раба» большинства. Так как если индивидуум желает верить в то и поклоняться тому, во что веруют и чему поклоняются другие люди, то он находит готовые храмы и организованные богослужения, которые требуют от него едва заметных обязательств. Одежда, пища, мебель, которые по всей вероятности, понравятся ему, лежат для него готовыми в лавках; школы, в которых его дети учатся тому, что они должны знать по мнению их сограждан, находятся в пятнадцати минут ходьбы от его дома; и красная лампа образцового врача успокоительно светит на углу улицы. Ему предоставляется право жить вместе с женщинами его семьи, не возбуждая этим подозрения или неудовольствия; и если ему не позволяется жениться на них, то это нисколько ему не мешает, так как он и не желает жениться на них. И таким образом он преуспевает несмотря на свое рабство.

«Да», раздается возглас какого-нибудь экзальтированного индивидуума, но все это не относится ко мне. Я хочу жениться на сестре моей умершей жены. Я готов доказать, что ваша авторизированная медицинская система не что иное, как испорченный пережиток веры в колдовство. Ваши школы – это детские тюрьмы и исправительные учреждения для мальчиков, в которых наши будущие граждане укрощаются и дрессируются, как звери которые должны размножаться. Ваши университеты выдают людей за образованных, когда они теряют всякую способность самостоятельно мыслить. Те цилиндры и крахмальные рубашки, которые вы заставляете меня носить и без которых я, как врач, как духовное лицо, как учитель, как адвокат или купец не могу успешно практиковать, не удобны, не здоровы, отвратительны, бросаются в глаза и оскорбляют зрение. Ваши храмы посвящены Богу, в которого я не верю; и если бы я даже верил в Него, ваши общеупотребительные формы почитания Бога, по моему мнению, отличаются от суеверия лишь их очевидной неискренностью. Наука учит меня, что настоящей пищей является хлеб и плоды; а вы предлагаете мне вместо этого быков и свиней. Ваши заботы о моем здоровье заключаются в том, что вы проводите общий отводный канал с его смертельными тифозными бациллами через мой дом и кроме того вы выливаете его содержимое в реку, которая является для меня естественным купаньем и естественным родником. Под предлогом защиты моей личности и моей собственности вы берете у меня насильно мои деньги, идущие на содержание армии солдат и полицейских, приводящих в исполнение варварские и отвратительные законы; вы оплачиваете моими деньгами расходы по войнам, которые я презираю; вы подчиняете мою личность законным правам собственности, которые заставляют меня продаваться за вознаграждение классу тунеядцев, существование которого я считаю наибольшим злом нашего времени. При вашей тирании моя собственная индивидуальность делается для меня политикой; надо мной берут перевес и вытесняют меня люди со средними способностями, покорные и льстивые. При таких обстоятельствах развитие является вырождением; поэтому я требую уничтожения всех этих тягостных принудительных учреждений и объявляю себя «анархистом».

Это объяснение при господствующих условиях совершенно не удивительно; но оно не улучшает дела и не улучшило бы его, если бы каждый повторял это объяснение с воодушевлением и весь народ взялся бы за оружие, борясь за анархизм. Большинство не может изменить своей тирании, даже если бы оно этого не хотело.

Великану Винкельмейеру наши входные двери должны казаться неудобными так же, как лица ростом в пять футов находят наклон пола в театре не достаточно покатым, чтобы иметь возможность смотреть через голову лиц, сидящих перед ними. Но до тех пор, пока средний рост человека равняется пяти футам и восьми дюймам нет никаких средств для уничтожения подобных неудобств. Строители приспособляют двери и полы для большинства, а не для меньшинства. Так как раз уже должно быть обижено или большинство, или меньшинство, то, очевидно, что большинству удается выполнить свои желания. Не существует никакого неоспоримого доказательства, почему оно должно это делать, и каждый умный тори может привести прекрасные доказательства, почему оно не должно было бы этого делать; но факт остается фактом: оно это делает, не считаясь с тем должно оно это делать или не должно.

И фактически это разрешает спорный вопрос между демократическим большинством и меньшинством. Где их интересы сталкиваются, там должна уступать более слабая партия, так как, раз вытекающее из этого зло не более того зла, которое могло бы произойти, если бы уступили более сильные, то большинству в их отношении к менее слабым не препятствуют никакие соображения. И даже это зло является гораздо более ничтожным, если расчет производить по общепринятому способу, согласно которому то, что претерпевают сто человек в сто раз более того, что претерпевает один человек. Конечно, это абсурд. Сто голодающих людей не в сто раз более голодны, чем один голодающий человек, совершенно там же, как сто человек ростом в пять футов восемь дюймов не имеют роста в 566 футов и 8 дюймов. Но как политическая сила они сильнее в сто раз.

В действительности в этом не заключается ни абсолютной силы большинства, ни «непогрешимости отдельной личности». Бывают случаи, когда обстоятельства, предпочитаемые меньшинством нисколько не мешают обстоятельствам предпочитаемым большинством. Бывают такие обстоятельства, когда легче переносить обструкцию, чем тратиться на подавление ее. Так как что-нибудь да стоит подавить хотя бы меньшинство, состоящее только из одного человека. Самым обыкновенным примером такого меньшинства является сумасшедший с его безумными представлениями; и все-таки, несмотря на власть большинства, можно беспрепятственно иметь дюжины таких безумных иллюзий и быть вообще чрезвычайно эгоистичным и тягостным идиотом; так как пока ты не дошел до того, что тебя выгоднее запереть, чем представить самому себе, большинство не станет трудиться» предпринимать что-нибудь против тебя. Таким образом меньшинству при всякой системе гарантирован известный минимум личной свободы.

Во всяком случае меньшинство соответственно тому, как оно возрастает – иногда вследствие того, что оно лишается при этом защиты незначительности – теряет более во льготах, чем выигрывает в числе; так что, по всей вероятности, наиболее слабым является не наиболее незначительное меньшинство, а скорее такое меньшинство, которое все-таки велико, чтобы игнорировать его и слишком слабо, чтобы его бояться; но до и после этого опасного пункта меньшинство представляет собой значительную силу. Если люди думают, что значение меньшинства равняется нулю, так большинство, при попытке решить, кто из них сильнейший, побеждает меньшинство, то они упускают из вида тот вред, который меньшинство наносит победителям во время борьбы. Обыкновенно безоружный человек с определенным весом тела может победить человека, который весит меньше, но очень редко бывают такие крайние случаи, когда стоит это делать, так как победитель, если более слабый оказывает наибольшее сопротивление (что всегда возможно), после борьбы находится в гораздо более худшем положении, чем до борьбы. В 1861 году происходила борьба между северными и южными штатами Америки; север победил, но должен был так дорого оплатить свою победу, что значение южных штатов с тех пор ни в коем случае не свелось к нулю; победившее большинство с тех пор постоянно чувствует, что гораздо лучше во всех, кроме наиболее важных вопросов, уступить, чем еще раз вызвать подобную войну. Но не часто случается, что окончательное разрешение вопроса возникает между большинством и меньшинством целой нации. В большинстве случаев только часть нации бывает заинтересована в том или другом направлении; и тот же самый человек, который относительно одного вопроса принадлежит большинству, в другом же вопросе присоединяется к мнению меньшинства и таким образом по личному опыту узнает, что меньшинство имеет права, с которыми следует считаться. Меньшинство, как, например, в случае ирландской партии в английском парламенте, поддерживает равновесие между большинством, признающим ее права и большинством, отрицающим их. Далее путем децентрализации может быть сделано многое для того, чтобы ограничить власть большинства нации теми вопросами, относительно которых не может быть двух различных мнений.

Коротко говоря, демократия не дает большинству ни абсолютной власти, ни возможности сводить меньшинство к нулю. Такая ограниченная власть принуждать меньшинство в такой же незначительной степени предоставляется большинству демократией, в какой она может быть отнята у него анархизмом. Два человека сильнее одного: и это все. Существуют только два способа сделать этот естественный факт недействительным. Один способ заключается в том, чтобы убедить людей в бесчестии злоупотребления властью большинства и до такой степени облагородить их, чтобы они по этой причине сами отказались от подобного злоупотребления. Второй способ заключается в осуществлении мечты Литтона, в изобретении такого средства, при помощи которого каждый индивидуум будет в состоянии уничтожать других людей молнией своего собственного электричества, так что большинство будет иметь столько же основания бояться индивидуума, сколько этот последний имеет основания бояться большинства. Ни одного из этих способов нельзя найти в индивидуалистическом или коммунистическом анархизме; следовательно, эти системы, что касается зла деспотизма большинства, не лучше социал-демократической программы с правом голоса совершеннолетних, с системой народных представителей и т. п. средствами, без сомнения довольно неудовлетворительными, но все же дающими возможность превратить государство в представителя нации, сделать государственное управление достойным доверия и обеспечить каждому индивидууму и следовательно меньшинству, по возможности, наибольшую власть. Что лучшее можем мы иметь до тех пор, пока неизбежна общая деятельность? В действительности слово анархизм в устах истинных анархистов означает просто на просто наивысшее достижимое совершенство демократии.

Кропоткин, например, говорит о свободном развитии простого в сложное при посредстве «свободного соединения свободных групп»; и его иллюстрирующими примерами являются «учебные и торговые союзы, союзы для развлечений и отдыха», которые образовались для удовлетворения многочисленных требований современного индивидуума. Но каждый из этих союзов управляется магистратом, выбираемым ежегодно большинством избирателей; таким образом Кропоткин совершенно не боится демократического механизма и большинства, Туккер говорит о «свободном союзе», но не дает никаких иллюстрирующих примеров и фактически признает, что «анархисты просто на просто бесстрашные Джефферсоновские демократы». Правда он говорит, «что если индивидуум имеет право, управлять самим собой, то всякое внешнее управление является деспотизмом», но «если управлять самим собой» означает: делать то, что нравится, не считаясь с интересами соседей, то индивидуум во всяком случае не имеет такого права. А если он не имеет такого права, то вмешательство его соседей в его социальное поведение, не смотря на то что эти соседи представляют собой «внешнее управление», не является деспотизмом; и если бы оно даже и было таковым, то все-таки из-за этого они не отказались бы от подобного вмешательства. Если же, с другой стороны, «управлять самим собой» означает, заставлять себе действовать, обращая должное внимание на интересы своих соседей, то тогда это является таким правом, которое индивидуум не в состоянии провести без вмешательства внешнего управления, так как в таком случае, и соседи должны иметь право голоса. Так или иначе слова не имеют значения, так как каламбуром можно показать, что любовь к ближнему является в действительности внешним управлением, или же что демократический государственный авторитет является в действительности самоуправлением.

Употребляемое Туккером слово «свободный» в его применение к союзам для целей защиты и управления, не является словом, указывающим на то, что в таких вещах существует очень большой выбор. Такой союз в действительности является принудительным; так как если пренебречь им, то дела будут не выполнены, а государство останется беззащитным. Природа очень скоро справляется с нашим стремлением к полной безнаказанности. Ни в коем случае не предоставляет она государством права «свободного» выбора, хотят ли они работать и управляться. Это необходимо, так как иначе наступит голодная смерть и хаос! Законы природы строго установлены; наказания ее неизбежны, и расплата ее определенна; «расплата результатами». Все что может сделать индивидуум это свалит свою работу на другого или украсть у другого что-нибудь из его «естественного вознаграждения» и присоединить к своему. Если индивидуумы настолько глупы, чтобы терпеть это, то с точки зрения природы, это их личное дело. Цель социал-демократии заключается в том, чтобы ввести правильное распределение в неизбежную работу, накладываемую вечной тиранией природы, и таким образом обеспечить индивидууму приходящуюся на его долю часть общественного продукта, как вознаграждение за часть совершенной им общественной работы. Это наилучшее соглашение, в которое может вступить человечество со своей мучительницей. В восемнадцатом столетии философам и Адаму Смиту было легко смотреть на этот закон природы, как на «естественную свободу» в противоположность к презираемому и глупому деспотизму каст, духовенства и королей, к отвратительному «господству человека над человеком». Но мы – видя опрометчивость Адама Смита в его доверии к частной собственности и признавая рецептом для естественной свободы принцип «laisser faire» начинаем понимать, что есть политическая свобода, но нет никакой естественной свободы, а существует только немилосердно навязанный естественный закон. И мы качаем головой, когда читаем в заглавии газеты Туккера слово «свобода» совершенно так же, как мы смеемся, когда читаем о «Грядущем рабстве» в сочинении Герберта Спенсера «Человек и государство».

Теперь мы можем подвести итоги наших рассуждений. Мы видели, что частное присвоение земли в какой бы форме оно не производилось, – будет ли оно распространяться на трудовые собственности, согласно положениям индивидуалистического анархизма – является несправедливым распределением значительного фонда социального благосостояния, на который отнюдь нельзя смотреть, как на продукт труда какого-нибудь определенного индивидуума или определенного класса индивидуумов. Мы уже видели, что коммунистический анархизм, несмотря на то, что он отчасти – и только отчасти – обходит тягость налогов, не может быть проведен при резвившейся при существующем несоциализме морали. Мы видели, что представительство личной власти выражается в выборах, в создании уполномоченных общественных союзов, в верховной власти большинства в последней инстанции и или в прямом и официальном, или же в косвенном и бессознательном установлении и даже поддержке обычных форм в религии, браке, медицине, воспитании, пище, одежде, уголовном законе; все это может быть хорошо или дурно, но оно заложено в существе самого общества и всему этому необходимо подчиняться, пользуясь защитой от злоупотреблений, какую дают нам демократические учреждения. Если демократия окажется не на высоте своего призвания, то не найдется никаких средств против нетерпимости, кроме как распространения более’ здравых понятий. Ни один из предложенных до сих пор видов анархизма не создает никакого выхода. Нетерпимость, как плохая погода зимой, производит много бедствий. Но так же, как мы должны переносить зиму, принимая всевозможные меры в виде теплой одежды, зонтов, печей, так же должны мы мириться с государством раз мы сделали все от нас зависящее относительно демократизации.

Изложив таким образом несообразности анархизма, я раскинул сеть, которая достаточно широка для того, чтобы уловить и покончить со всеми общераспространенными заблуждениями. Так как я вместе с тем изложил и несообразность обычного консерватизма и либерализма. Эти последние также не умеют оценивать феномена хозяйственной прибыли и предполагают, что прилежные и воздержанные люди будут преуспевать, а праздные и нерадивые должны будут умереть с голода, если только полиция будет принуждать к исполнению договоров на основе частной собственности и если будет поддерживаться мир. Это заблуждение, в конце концов, погубит всякую цивилизацию независимо от того, будут ли существовать анархисты или нет.

Анархический дух

Мне кажется, что я не должен закончить моей темы, не сказав нескольких слов о ценности того, что я, называю анархическим духом и что является элементом прогресса. Я не желаю этим обезоружить анархического оратора, делая ему комплименты. Напротив, когда мне приходится иметь дело с господами, которые ополчаются против национальных и коммунальных проектов и требуют упразднения парламентов и общинного управления; которые требуют уничтожения аренд, налогов, цивильных листов и требуют общего выступления при каждом случае, – я всегда прошу их смотреть на меня, как на своего противника, который считает такое учение, как бы искренно оно ни было, в лучшем случае поощрением рабочих, оставить то, что выполнимо человеческими силами под предлогом ожидания невозможного, а в худшем случае средством для того, чтобы снабжать материалом реакционные газеты Англии и полицейских агентов о грозящих как – утверждают – со стороны социализма опасностях и безумствах.

Вместе с тем я должен заметить, что я не защищаю государства в том виде, в каком оно известно нам. Настоятельное стремление Бакунина уничтожить все государства и государственные церкви с их религиозными, политическими, правовыми, финансовыми, школьными, государственно-экономическими и социальными законами и учреждениями, кажется мне вполне справедливым и понятным с точки зрения обыкновенного «образованного человека», который думает, что учреждения создают людей, а не люди учреждения. Я вполне допускаю и особенно отмечаю то обстоятельство, что государство в настоящее время является мощной машиной, назначение которой заключается в том, чтобы с грубой силой обирать и грабить нищих. Человек пустой и живущий по раз заведенному порядку может думать, что полицейский, стоящий на углу улицы является охранителем закона и порядка; что тюрьмы с их орудиями пытки; одиночным заключением и виселицей являются местом, где преступников заставляют впредь не делать ничего дурного и где их учат хорошему. Но главная деятельность полицейского заключается в наблюдении за тем, чтобы не ложились спать, не заплатив какому-нибудь тунеядцу подати, чтобы не ели хлеба, не уплатив за него какому-нибудь лентяю; чтобы не оказывали сопротивления какому-нибудь нарушителю забастовки, который в пользу праздных людей сводит вознаграждение на минимум, соглашаясь совершать работу других за ничтожное вознаграждение. Попробуйте сделать что-либо подобное и вас схватят и будут мучить как бродягу, вора и крамольника во имя закона и порядка, честности, социального равновесия, безопасности собственности и личности, общественного государственного долга, во имя христианства, морали и всех других возможных добродетелей.

Наш солдат, который кажется героем и защитником своей родины, в действительности несчастный человек, которого нужда заставляет предлагать себя, как пушечное мясо, чтобы взамен этого получать продовольствие, пристанище и одежду; из страха быть посаженным в тюрьму, быть наказанным, как непослушный ребенок, быть приговоренным стоять на часах в полной амуниции, быть избитым или расстрелянным, он должен всегда во имя «дисциплины» делать все, что ему приказывают, начиная с дежурства в зале оперного театра исключительно для декоративных целей, вплоть до избиения своего же товарища и до убийства. И его главная деятельность заключается в том, чтобы помогать полицейскому, когда тот не может справиться один.

Члены парламента, единственными достоинствами которых, дающими им право быть выбранными в парламент, являются тысяча свободных фунтов стерлингов, «независимый доход» и заурядные, честолюбивые наклонности; священники цитирующие священное писание для целей помещиков; юристы, продающие свои труды тому, кто даст больше и защищающие на суде преимущества богатых классов; профессора университетов, старательно занимающиеся тем, что принадлежит к образованию джентльмена; художники, стремящиеся к тому, чтобы угождать фантазии аристократов или плутократов или льстит их тщеславию; рабочие, работающие так медленно и плохо, как они только смеют, чтобы извлечь при этом все, что только возможно; фабриканты которые эксплуатируют своих людей и наваливают на них слишком много работы и которые подделывают товары поскольку это безопасно: все это тот действительный живой материал тех импонирующих абстрактных понятий, которые нам известны, как государство, церковь, законодательство, конституция, образование, искусства и промышленность.

Всякое учреждение, касается ли оно религии, политики, финансовой или судебной части, искажено, как видел Бакунин, тем фактом, что люди в этих учреждениях или сами принадлежат к владетельным классам, или же продаются им, чтобы иметь возможность жить. Вся покупательная сила, нужная для того, чтобы купить человеческую душу после того как удовлетворено его тело, сосредоточена в руках богатых; и всюду, начиная с парламента, владеющего непреодолимо принудительной силой дубины, штыка, машинного ружья, динамитной гранаты, тюрем и эшафота, и до самого маленького кружка паршиво-утонченного общества включительно. Конечно, они употребляют свою власть на то, чтобы красть все больше и больше денег, чтобы иметь постоянно возможность платить музыкантам; и таким образом всякое общество становится одним огромным заговором и лицемерием. Обыкновенный человек не чувствует этого обмана так же как он не ощущает вкуса воды, которая вообще кажется ему безвкусной, потому что она постоянно приходит в соприкосновение с его слизистой оболочкой. Низкие моральные условия, на которых основан наш социальный строй, по необходимости постоянно соприкасаются с нашей моральной слизистой оболочкой и таким образом мы теряем ощущение вездесущей пошлости и бесчестия. Но нечувствительность всё-таки не полная; так как в жизни бывает промежуток времени, который я называю периодом разочарования: это тот возраст, когда человек открывает, что его благородные и честные побуждения несоединимы с практическими последствиями; что те учреждения, которые он уважал являются сплошным обманом; и когда он видит, что ему необходимо присоединиться к заговору, несмотря на то, что он чувствует, что заговор губителен как для него, так и для других заговорщиков.

Тайна таких писателей как Рёскин, Моррис и Кропоткин заключается в том, что они насквозь видят весь обман; несмотря на его обычность и несмотря на те иллюзии, которые он вызывает благодаря своей мирской власти, своим богатством, своему блеску, своему виду, своим неустанным благочестием и высокоморальными претензиями. Но Кропоткин, как я уже показал, является адвокатом свободной демократии; и я осмеливаюсь утверждать, что он выдает себя за анархиста с точки зрения русского, который боится деспотизма, по сравнению с которым демократия, по-видимому, вообще не является правительством, но не за анархиста с точки зрения американца или англичанина, который достаточно свободен для того, чтобы уже ворчать на демократию, как на «деспотизм большинства» и как на «грядущее рабство». Я смело утверждаю это, так как воззрения Вилльяма Морриса во многих отношениях согласуются с воззрениями Кропоткина; но Моррис, после терпеливого и основательного наблюдения анархизма коммунистов, выразившегося в более спокойной пропаганде в Англии, решительно отказался от подобных воззрений и в своем очерке коммунистического собрания графства в «News from Nowhepe» он показал, как живо ощущает он невозможность всякого развития независимого элемента, которого было бы достаточно для того, чтобы дать возможность отдельным личностям или меньшинству взять на себя общественную деятельность, не добиваясь предварительно согласия большинства.

Поэтому в общем я не считаю чрезвычайную враждебность по отношению к существующим учреждениям, которую проявляет коммунистический анархизм, ни на йоту опаснее для социал-демократии, чем тоже самое чувство, которое внушает специальный торизм Рёскина. В гораздо более сильном противоречии с нами находится тот пережиток ревности ко власти управления индивидуумом, которая была главной побудительной причиной прогресса восемнадцатого столетия. Только те, которые забывают уроки истории в тот момент, когда эти уроки исполнили свое дело, будут чувствовать кое что другое, кроме чувства успокоения вследствие существования в нас жизненной силы этой ревности. Но это соображение не устраняет тех экономических возражений, на которые я указал относительно практической программы индивидуалистического анархизма. И даже не считаясь с этими противоречиями, социал-демократ принужден, благодаря горькому опыту, оставить бесполезные обвинения государства. Легко сказать: уничтожь государство; а государство продаст твое имущество, запрет тебя в темницу, доведет тебя до банкротства, унизит тебя, застрелит, задушит, повесит – коротко говоря, уничтожит тебя, если ты поднимешь на него руку. К счастью в груди полисмена и солдата живет прекрасная беспартийность. Они получают вознаграждение и повинуются приказаниям, не спрашивая ни о чем. Солдат повинуется, если ему приказывают разрушить дом всякого крестьянина, который отказывается вырвать кусок хлеба из рта своего ребенка для того, чтобы помещик сделался еще богаче и мог бы как праздный джентльмен проживать в Лондоне. Но если бы солдату приказали помогать полиции при сборе подоходного налога (только по двадцати шиллингов с фунта) с каждого не зарабатываемого дохода, то он делал бы это с той же добросовестностью и, может быть, даже с известным скрытым удовольствием, которое в первом случае могло отсутствовать. Эти приказания исходят от государства – причем в Англии подразумевается «House of Commons». «House of Gommons», состоящий из 660 человек знати и 10 рабочих, прикажет солдату отобрать у народа деньги для помещиков. Но «House of Gnomons», состоящий из 660 рабочих и 10 человек знати, по всей вероятности, если эти 660 человек не дураки, прикажет солдату отнять у помещиков деньги и выкупить землю для народа. Этим я заканчиваю мою тему в полной уверенности, что классы, несмотря на анархизм, будут продолжать пользоваться государством против народа до тех пор, пока народ с той же ловкостью и с той же решимостью не начнет им пользоваться против классов.

Необходимость внутреннего единства

Теперь, когда русская революция уже совершившийся факт, мы здесь, на Западе, можем быть, наконец, откровенными с нашими русскими друзьями.

Вот что мы носили в своих сердцах: хотя мы и не могли обойтись без военной помощи царя, наш союз с ним считался в свободомыслящих кругах позором и даже наши реакционеры находили такой союз крайне неудобным. Мы все знали, что правительство царя в десять раз хуже правительства кайзера, и когда немцы нас упрекали и высмеивали нас в Америке за то, что мы соединились с самым варварским и узко фантастическим самодержавием Европы для того, чтобы раздавить самую культурную державу в мире, мы ничего не могли ответить, кроме того, что русская армия нам необходима в качестве парового катка. Ваших дипломатов беспокоила деликатность наших отношений со Швецией. Швеция, несмотря на влияние немецких кругов, отнеслась бы дружественно к четверному согласию, если бы не боялась царского режима; у нее был перед глазами опыт соседней Финляндии, как пример того, чего можно было ожидать, если бы она попала в управление царей, которые со времен Петра и Карла XII стремились распространить свою власть по ту сторону Балтийского моря.

Некоторые английские писатели пробовали смягчить то чувство отвращения к русскому правительству, которое сделалось глубоким жизненным инстинктом у всех любящих свободу.

Их усилия оказались бесполезными. Когда Трепов обнаружил, что царь ожидал в качестве вознаграждения за свою помощь отдачу Англией Константинополя под его тираническую власть, в Англии вырастало молчаливое, но твердое решение, что, как бы русский царь ни угнетал собственный народ, ему не позволим мы перечеканить нашу кровь в восточные монеты для собственного кармана.

Один депутат во французской палате чуть не вызвал деморализацию всей французской армии, когда спросил: неужели еще сотни тысяч французов должны умирать для того, чтобы султана заменил царь?

Все это время, помните, мы испытывали постоянный страх, как бы Гогенцоллерны в момент вдохновения не сделали из Польши независимое королевство, и как бы затем не обратились к нам с вызовом перед всем миром, чтобы мы отняли у Польши независимость и вернули ее обратно под власть Романова.

Пока русские этого не поймут, они не могут представить себе огромного чувства облегчения и восторга, с которыми весть о революции была принята в Англии. Люди, которые ненавидели войну и не видели в ее последствиях ничего, кроме скверного, признали, что это – благовест всему миру и что если война ничего не даст, кроме того, что покончит с царизмом и поставит Россию в авангард свободных народов, рядом с Францией и Соединенными Штатами Америки, она в десять раз себя оправдает.

Кровь, которую мы пролили в Галлиполи, теперь не кажется нам пролитой в сомнительном деле, ряде сомнительных целей. В Персии мы уже не разбойники и не соучастники разбойников. Все прекрасное, написанное о том, как Бастилия пала в Париже в 1789 году, цитировалось и декламировалось нашими популярными государственными деятелями, когда они узнали, что, наконец, русские революционеры заняли Петропавловскую крепость.

У нас есть свои реакционеры, как и у вас, в России, но никто из них не посмел обмолвиться ни единым словом в защиту павшей тирании.

Наконец, мы воюем с чистыми руками! Теперь нам уже не приходится извиняться за союз с Россией. Скорее нам надо теперь уверять ее, что в будущем ей не придется стыдиться нас, несмотря на монархические формы нашей конституции. Я должен сказать, что никакая дурная весть даже о самой ужасающей германской победе не может быть так страшна для нас, как весть о том, что Петроград, Москва и русская армия пали, и что вновь появилась опасность восстановления старой власти в России. Камни на улицах наших городов возопияли бы против этого ужаса. Я сомневаюсь, чтобы даже Гогенцоллерны посмели бы перед лицом демократического общественного мнения помочь царю устроить контрреволюцию. Благодаря поступкам и деятельности бывшего царского правительства монархизм навсегда стал зловонным. Только безумцы, только темные невежественные фанатики смеют ввергнуть Россию обратно в ту яму, из которой она только что вылезла на свет Божий. Во всяком случае, нельзя позволить ни безумцам, ни невеждам, ни придворным повернуть часовые стрелки назад.

Если России суждено иметь своих эмигрантов из аристократов, она должна их раздавить одной рукой, а другой она должна освободить Германию, раздавив Гогенцоллернов. Уже германский солдат начинает питать благодарность к русскому солдату, потому что одни отклики трубных звуков русской свободы уже сломили суровую прусскую дисциплину и заставили германских офицеров немного уважать своих подданных. Свергнувшая Романовых Россия впервые завоевала себе право свергнуть Гогенцоллернов без лицемерия.

Неужели же она должна вернуться назад, – если бы Романовы вернулись, – ничему не научившись, ничего не добывши? Если бы это случилось и Романовы вернулись бы, они стали бы так кроваво, так ужасно мстить, что пришлось бы снова сызначала устроить революцию с беспощадностью, о которой не хочется даже мыслить. Революция не должна провалиться ни в тылу, ни на полях битвы.

Германия, еще не устроивши у себя революции, теперь уже неизбежно, благодаря русскому примеру, все еще верит, что она обязана своей славой и военным престижем Гогенцоллернам. Германская армия увидела, что русский народ, пока он был в рабстве у Романовых, принужден был уступить перед их натиском, несмотря на свою беззаветную храбрость. Теперь же германским войскам придется на опыте почувствовать, что может сделать революционная армия свободной России. Теперь в этом отношении для России настал час испытания. Но никто на западе не сомневается в результатах его, если только России удастся сохранить внутреннее единство.

Надо отдать справедливость даже Романовым, – некоторые из них как будто понимают, что для России сейчас необходимы единодушие, единая воля и непреклонное решение. Если бы какой-нибудь придворный захотел теперь провалить революцию, он был бы более монархичен, чем сам царь, и менее патриотичен, чем те великие князья, которые признали революцию. Этим последним, несомненно, пришлось проглотить не одну горькую пилюлю, прежде чем принести эту жертву.

Русский народ должен кое-что пожертвовать ради единства и победы. Социалисты не должны навязывать свою программу либералам, либералы не должны навязывать своей программы социалистам; эти взаимные уступки необходимы во имя неразделения сил перед лицом общего врага. Сперва нужно спасти Россию и свободу, а когда Россия и свобода будут в безопасности, тогда настанет время для таких вопросов, которые разделяют русских от своих же русских, англичан – от англичан, французов – от французов и, не забудем этого, немцев – от немцев. В данный момент объединяющие всех вопросы должны стать выше вопросов, разъединяющих. Все должны пока пожертвовать партийными лозунгами так же, как они жертвуют имуществом и жизнью ради блага родины.

Диктатура пролетариата

Пролетариатом называется огромный слой человеческого общества, не имеющий иных средств существования, кроме своего труда.

Диктатурой называется государственная власть отдельного лица, которому народ, доведенный до отчаяния отсутствием правительства и неспособный к самоуправлению, поручил или позволил определить политический строй страны и стоять во главе ее управления, раз такое лицо обладает необходимой волей и сознанием, чтобы пользоваться своей властью вплоть до полного подавления всякой враждебной ему точки зрения. В настоящее время этим термином определяется власть олигархии, образованной энергичным меньшинством политических доктринеров. Если доктрина признает, что диктатура должна стоять на пролетарской точке зрения и что класс собственников (людей, живущих собственностью, а не трудом) должен быть лишен прав, экспроприирован и фактически уничтожен (путем ли убеждения или массового избиения), то мы называем такую олигархию, или позволяем ей называть себя «диктатурой пролетариата».

Так как в современных промышленных государствах пролетариат неизбежно составляет подавляющее большинство населения и потому может быть принуждаем только самим собой, то ничто не сможет долгое время стоять между ним и такой диктатурой, кроме его собственного отказа ее поддерживать. Пролетариат угнетают не потому, что его угнетатели презирают его и не доверяют ему, а потому, что он не оценивает и не доверяет своим собственным силам.

Пролетариат не только не считает ворами людей, которые его грабят, но даже уважает их и облекает их привилегиями, как людей, особо почтенных, которых он сам со спокойной совестью ограбил бы, если бы они обменялись положением. Когда он обрушивается на самого себя и избивает себя массами, стирая с лица земли свои собственные города, разрушая свои собственные храмы, взрывая своих собственных детей или обрекая миллионы их на голодную смерть, он поступает так не потому, что дипломаты и генералы имеют сами по себе какую-либо власть заставить его совершать эти ужасы, а потому, что он не только не считает это самоубийством, но думает, что поступает геройски и патриотично. Он повинуется своим правителям и заставляет недовольных подчиняться им, потому что совесть у него ничем не отличается от совести правителей.

Пока такое внутреннее сродство существует между пролетариатом и его правителями, никакое расширение свободы, а тем менее то, к которому стремится так называемая диктатура пролетариата, не приведет ни к каким переменам. Всеобщее избирательное право сделает всякую перемену невозможной. Революционные изменения совершаются обыкновенно самодержцами. Петр Великий ужасный негодяй по существу, который был бы безжалостно уничтожен, если бы он был рабочим или крестьянином, оказался в состоянии произвести радикальные перемены в русских условиях. Кромвель с мечом в руках превратил английское королевство в республику после того, как вышвырнул на улицу своих парламентских противников, – прием, который спустя два столетия позаимствовал у него Бисмарк. Ришелье превратил могущественных феодальных баронов старой Франции в простых придворных лакеев, не спрашивая совета у пролетариата. Современный демократический избиратель лишил бы власти их всех трех и заменил бы их людьми, которые, даже если бы хотели того, не посмели бы и заикнуться о каком-либо существенном изменении установленного социального порядка.

Революционное происхождение Наполеона заставляло его бояться больше французского народа, чем армий старого режима. Есть большая доля правды в утверждении французских синдикалистов, что обездоленные слои народа могли легче добиваться улучшения своего положения при старом автократическом строе, когда они вмешивались в политику лишь в виде бунтующей толпы, чем при современном демократическом парламентарном, когда они принимают участие в политической жизни страны в качестве избирателей, голосуя, по большей части, не за то, что следует.

Поэтому истинную диктатуру пролетариата нельзя защищать как режим, ведущий к лучшим результатам, чем современная диктатура собственников. Диктатура пролетариата может повести и к худшим результатам. В некоторых отношениях так, несомненно, и будет на первых порах. Пролетарскую диктатуру защищают потому, что некоторые изменения, которых добиваются социалисты, не могут быть осуществлены при господстве собственников-капиталистов, и не могут быть закреплены, пока пролетариат не займет прочно господствующего положения. Мы имеем, с одной стороны, страх, что пролетариат, добившись власти, вконец расстроит хозяйство страны и вызовет реакцию в виде олигархии или наполеонизма, а с другой – уверенность, что капитализм неизбежно разрушит цивилизацию, как это неоднократно случалось в прошлом, если он не будет принужден уступить дороги коммунизму.

По существу это вопрос совести. Пока рядовой англичанин считает очевидным не то, что он имеет естественное право на жизнь, свободу и счастье, а то, что лорд Керзон есть высшее существо, а Ленин – грязный мерзавец и не джентльмен, – пока обыкновенный британский суд присяжных выносит оправдательные приговоры тюремной администрации, явно убившей сознательного противника существующего строя насильственным введением пищи в его легкие, под предлогом искусственного питания, – до тех пор политическая власть пролетариата, достанется ли она ему, как добыча в революционной борьбе, или будет брошена ему его господами, как ловкий ход в парламентской игре, ничего не изменит в существующей системе, кроме разве уничтожения тех немногих гарантий против тирании, которые были добыты в прошлом энергичным меньшинством.

Из этого следует, что задача проповедников социализма, называют ли они себя рабочими лидерами, социалистами, коммунистами или большевиками, заключается в создании социалистической совести. (Задача капиталистов и империалистов гораздо легче: она заключается в том, чтобы спекулировать на уже существующих убеждениях и только питать их соответствующим воспитанием детей в детских и школах, а взрослых – в речах и газетах.) А когда эта задача будет исполнена, останется еще очень тяжелая задача выработки новых начал общественного строя, соответствующих новой этике и новым убеждениям. Ибо между управлением старым паровозом (а правительство по существу представляет собою паровоз) и изобретением и постройкой аэроплана – целая пропасть. И такая же пропасть лежит между управлением существующей капиталистической системой и изобретением, созданием и управлением политическим, юридическим и промышленным аппаратом социалистической системы. Пока это не будет достигнуто, никакое проникновение в парламент, или даже в кабинет министров, рабочих лидеров, социалистов, коммунистов или большевиков не сможет установить социализм или уничтожить капитализм. Г. Хендерсон и г. Клайнс могут быть такими же противниками капитализма, как Троцкий и Ленин, но они так же мало могут заставить нашу политическую машину произвести социализм, как заставить швейную машину приготовить яичницу. Машина была создана не для этой цели, и те, кто работают на ней, работают на капиталистической машине, которая ничего не может произвести кроме капитализма, хотя бы они и стояли за лучшую заработную плату и лучшее обращение с рабочими, и даже, быть может, добились бы этого.

Представление, будто мы имеем в британской конституции удивительный инструмент, бесконечно приспособляющийся ко всякому изменению настроения британского народа – только простой самообман. Вы с таким же успехом могли бы сказать, что феодальная система могла бы приспособляться к малейшим изменениям настроений манчестерской хлопковой биржи.

Что значит в сущности создать новый общественный строй? Это значит изменить условия жизни людей в обществе. Если при этом изменяются отношения между правящим и управляемыми классами, то мы называем такое изменение – революцией. Проповедники такого переворота должны, в случае успеха, взять на себя управление страной, или уступить свое место людям, которые захотят и сумеют это сделать. Новым правителям придется взять на себя такую ответственность, от которой простые смертные отшатнулись бы с отвращением и ужасом. Им придется не только, подобно всем правителям, отдавать приказы об убийстве себе подобных за совершение преступлений, но им придется заново определить, какие именно преступления будут караться смертью. Им придется следить за тем, чтобы в каждой школе внушались такие идеи, которые могли бы примирить совесть подвластных им чиновников с исполнением подобных жестоких приказов. Вот почему реформаторы так отчаянно цепляются за постепенность изменения существующих систем, предпочитая ее революционным переменам. Очень легко подписать смертный приговор или приказать войскам стрелять в толпу, когда это не выходит из рамок давно установленной рутины, не вызывающей никаких сомнений, сложившейся вне воли исполнителя, и за которую исполнитель не несет личной ответственности. Но взять человека и убить его за то, что раньше никогда не влекло за собой смертной казни, но, более того, за что людей чтили и боготворили, или стрелять в массу людей, отстаивающих права, которые в течение столетий считались самыми священными гарантиями народной свободы, – это – отступление от установленного порядка, требующие стальных нервов и фанатических убеждений! И, действительно, подобное явление не может войти в обиход нового общественного строя, пока общественное сознание не станет считать преступным то, чем раньше восхищалось.

Есть несколько областей, в которых введение социализма потребовало бы такого революционного изменения нашей конституции; но мне приходится говорить только об одном основном изменении, которое повлечет за собой все остальное. Это – безжалостное истребление паразитической праздности. Принудительный труд, со смертной казнью, как высшей мерой наказания для ослушников, является краеугольным камнем социализма. Формула: «Нетрудящийся – да не ест», в настоящее время читается: «Если у человека нет денег, чтобы купить пищу, – пусть он умирает с голоду». Социалистическое государство заставило бы миллионера работать, не взирая на его деньги, точно так же, как наши недавние военные трибуналы заставляли его сражаться. Чтобы выяснить это положение вполне, мы должны углубиться в общую мораль социализма, которая, подобна всякой общей морали, должна быть основана на религии; то есть на общей вере, связывающей воедино всех людей инстинктивным приятием основного догмата. Догмат этот заключается в сознании того, что мы во что бы то ни стало должны не только поддерживать свое существование, но и увеличивать нашу силу и знание, несмотря на положение (высказываемое любым рационалистом), что игра не стоит свеч, поскольку она не дает выгоды отдельному индивидууму.

Какова же в конечном счете общая мораль социализма? Начнем с непреложных фактов, на которых она основана. С момента зачатия ребенок начинает эксплуатировать свою мать и косвенно то общество, которое кормит его мать (эксплуатировать людей значит жить паразитически на их счет). Для существования общества совершенно необходимо, чтобы подобная эксплуатация не только допускалась, но и поощрялась путем оказания возможно щедрой поддержки ребенку. Ребенка приходится несколько лет кормить, одевать, снабжать помещением, лечить, воспитывать и так далее в кредит. К тому моменту, когда ребенок окажется в состоянии производительно трудиться и будет в долгу за все, что он потребил с момента зачатия, – социалистическое государство предъявит ему соответствующий счет. Ему придется, следовательно, не только поддерживать себя производительным трудом, но работать также для погашения своего долга. Но и старость влечет за собой долг обществу, подобно младенчеству, и об уплате этого долга следует позаботиться заранее. Поэтому производитель в период своей трудоспособности должен уплатить долг своих младенческих лет, поддержать свое существование и озаботиться накоплением средств на то время, когда он потеряет трудоспособность, или же, когда общество сочтет возможным освободить его от труда.

Эти факты не новы: они являются естественной необходимостью и не могут быть изменены капитализмом, коммунизмом, анархизмом, и каким бы то ни было другим «измом». Может быть изменена и изменена в корне только общественная оценка этих фактов.

Социалистическая мораль по этому вопросу весьма проста. Она рассматривает человека, уклоняющегося от уплаты своего долга обществу (этот долг в сущности есть долг природе), как подлого вора, который должен быть лишен прав, сослан, изгнан, расстрижен, вычеркнут из списков; и если уж его нельзя, как советовал Шекспир для Пароля, перевести на какой-нибудь остров, где находились бы женщины, не менее его опозоренные, и где он мог бы основать бесстыдное племя (ибо социалисты не только не стремятся основывать бесстыдные нации, а, наоборот, хотят покончить с ними), то он должен быть по крайней мере подвергнут всем карам преступника и бесправию банкрота. В социалистическом государстве каждого ребенка с самых малых лет учили бы испытывать отвращение к социальному паразиту гораздо более сильное, чем то, которое теперь кто бы то ни было испытывает к стоящим вне закона капиталистической системы. Там не будут скрывать того, что паразит причиняет обществу такой же вред, как взломщик и карманник, что паразитизм мог пользоваться привилегиями лишь в таком обществе, где законы составлялись паразитами для паразитов.

Наша капиталистическая мораль диаметрально противоположна. Она не только не считает труд долгом чести, но признает его лишь позорной необходимостью, которой каждый в праве избегать, по мере возможности, во имя идеала счастливой и почетной жизни, свободной от всяких обязанностей и обставленной всевозможной роскошью. На языке такой морали успехом называется успех в достижении таких условий, а неуспехом – трудовая жизнь. Этот нелепый взгляд делается возможным благодаря тому, что труд настолько производителен, что трудящийся может не только выплатить долг своих младенческих лет, покрыть издержки рабочего периода своей жизни и позаботиться о своей старости, но также поддержать непроизводительное существование других людей. Если девять человек работают, то они могут позволить десятому жить возмутительно праздно и расточительно. Чем беднее будут жить эти девять, тем богаче будет десятый. Все рабские системы основаны на этом начале и имеют целью принудить девять десятых населения поддерживать «высшую десятую», производя возможно больше и позволяя лишать себя всего, что они производят сверх минимума, необходимого для поддержания их собственного существования.

Достаточно сформулировать сущность морали капитализма и социализма, чтобы стало ясным, что переход от одного к другому может быть только революционным. Капитализм допускает такой значительный внешний прогресс, что поверхностным мыслителям очень легко убедить себя в том, что этот прогресс в конце концов приведет к социализму; в действительности – к социализму нельзя притти без революционного переворота. Рабство, как система, постоянно совершенствуется. В начальной стадии оно непосильной работой доводит рабов до преждевременной смерти. Затем оно убеждается, что при дурном обращении рабы (если только они не так многочисленны, что могут быть дешево заменяемы другими) производят для своих господ меньше благ, чем при хорошем. Этому соответствует значительный гуманитарный прогресс. Позднее, когда конкуренция совершенствует способы эксплуатации, оказывается невыгодным прикрепление раба к одному господину. Господин желает получить возможность избавляться от раба на время, когда он ему не нужен, и снова ставить его на работу в периоды промышленного оживления; он не желает нести ответственности за раба старого или потерявшего трудоспособность. Немедленно горячая любовь к свободе охватывает капиталистическое государство; и благодаря агитации, освященной самыми возвышенными гимнами поэзии и самым великолепным красноречием риторики, раб получает свободу наниматься к тому, кто в нем нуждается, умирать с голоду, когда он никому не нужен, гибнуть в рабочих домах и слышать, что во всем этом виноват он один. Когда наконец начинает выясняться, что такое торжество прогресса является лишь регрессом, прогрессивные реформаторы снова принимаются за работу, чтобы смягчить его худшие последствия при помощи фабричного законодательства, пенсий, страхования от безработицы, камер заработной платы, примирительных камер и т. п., производящих впечатление «века прогресса». Но и этот «прогресс» допускается лишь постольку, поскольку он увеличивает производительность рабочих – рабов и соответственно богатства их господ – эксплуататоров.

Дальнейшее сравнение обеих моралей показывает, что в то время, как социалистическая мораль может быть открыто провозглашаема, капиталистическая мораль настолько спорна, что пришлось прибегнуть к всевозможным ухищрениям, чтобы, скрыв ее истинную природу, примирить с ней рабочих. Она никогда не была терпима общественным мнением, как разумная система. Хотя она и была изложена с полной откровенностью целым рядом талантливых политико-экономов и профессоров юриспруденции и оправдана в целом, как наилучшая система, на какую только способна человеческая природа, единственным результатом было то, что «политическая экономия», как называют это изложение, стала ненавистна. Капиталистическая система сохранилась не благодаря достоинствам своим (как экономической системы), а благодаря систематическому прославлению и обоготворению богатых и опорочению и принижению бедных. Однако, она дает каждому бедняку один шанс из миллиона, или около того, сделаться богатым (как сказал Наполеон: карьера открыта для талантов, и каждый солдат имеет фельдмаршальский жезл в своем ранце), и никто не обрекается ею на полное отчаяние. В Англии в особенности, где существует система первородства и младшие сыновья, привыкшие к образу жизни, превышающему их доходы, оказываются в состоянии хронического безденежья и доходят до полной нищеты, сознание принадлежности к привилегированному классу может быть найдено во всех слоях общества; а докер, который не относится к себе и своей работе с должным уважением, вряд ли обладает чувством собственного достоинства в достаточной степени, чтобы быть полезным рекрутом революции.

Против тех, кто крадет любым способом, кроме узаконенных капитализмом, издаются свирепые законы; и хотя женщина, производящая за 16-часовой рабочий день ценностей на 10 шиллингов, получает всего один шиллинг заработной платы; хотя никто не может ничего купить, не приплачивая к стоимости производства дани землевладельцу и капиталисту, однако, всякая попытка со стороны пролетария проделать подобную же операцию над собственником подавляется тюрьмой, кнутом, винтовкой, виселицей и всем моральным оружием остракизма, потери репутации и работы.

Но как бы велики ни были лицемерие и насилие капитализма, не они являются главными причинами власти капитализма над пролетариатом. В конце концов лицемерие редко импонирует тем, кто не желает ему поддаваться, а насилие проводится в жизнь при помощи самих пролетариев. Истинная и действительная приманка капитализма заключается в кажущейся возможности для каждого быть праздным.

Было бы бесполезным доказывать, что такой свободы не существует для всех, что если Адольф живет в праздности, то Джек и прочие должны работать за него и таким образом лишаться своей доли свободы. Какое до этого дела Адольфу? И кто не надеется быть Адольфом, хотя бы случайно, хотя бы на один день, на неделю? В ту минуту, когда социализм выступает на сцену с своей программой всеобщей промышленной и гражданской трудовой повинности, разница между Деканом Инджем и трудовой партией исчезает: они готовы претерпеть все, даже капитализм в худшем его виде, лишь бы не потерять права в любой момент бросать работу и веселиться. Таким образом, их жажда свободы держит их в рабстве. И после самых решительных попыток улучшения своего положения они терпят поражение и возвращаются к беспросветной тяжелой работе под скрытой, но непреоборимой, угрозой голодной смерти.

Какая жуткая комедия в том, что пролетарии лелеют это право на праздность, которое держит их в рабстве, не только как привилегию, но и как свое оружие. Они называют его правом стачки, не замечая, что оно представляет собой лишь особый вид права на самоубийство или на голодную смерть у порога врага. Это безумие достигает высших пределов в идее всеобщей стачки, единственного вида стачки, которая не может иметь даже временного успеха, так как чем полнее была бы такая забастовка, тем внезапнее и позорнее был бы ее неуспех. Идеальной стачкой является мгновенная стачка официантов в модном ресторане, которая не бьет никого, кроме врага, загоняя его на время в тупик, делая его тем самым сговорчивым и склонным идти на жертвы. Всеобщая же забастовка – всеобщее самоубийство. Наполеон, который предложил бы перевести свое интендантство из кухонь в траншеи, был бы посажен в сумасшедший дом. А французская генеральная конфедерация труда, раздираемая спорами между коммунистами, синдикалистами, тред-юнионистами и всякими другими «истами», вполне солидарна лишь в своей приверженности к идиотскому набору фраз, называемому Амьенской хартией, из которой нельзя извлечь ничего понятного, кроме утверждения, что спасение труда заключается во всеобщей забастовке.

Социалистическое государство ни на мгновение не потерпело бы такой угрозы обществу, как стачка. Если какой-нибудь профессиональный союз попытался бы прибегнуть к стачке, старый капиталистический закон против тред-юнионов, как общества заговорщиков, был бы вновь введен в действие в двадцать четыре часа и безжалостно приведен в исполнение. Такое чудовищное явление, как недавняя забастовка шахтеров, когда горнорабочие использовали все свои сбережения для причинения вреда своим соседям и уничтожения национальной промышленности, была бы немыслима при социалистическом строе. Она закончилась полным поражением. Но если бы она проводилась социалистическими, а не тред-юнионистскими методами (которые, по существу, являются коммерческими), она могла бы закончиться иначе. В этом случае лидеры труда в парламенте должны были бы предложить правительству остановить стачку путем введения трудовой повинности и обязались бы сами голосовать за это предложение. Это сразу примирило бы с ними общественное мнение и явилось бы историческим актом в рабочей политике. А правительство таким шагом было бы поставлено в весьма затруднительное положение. Все коалиционисты крайней правой, так же мало разбирающиеся в вопросах капитализма, как и социализма, думая только о том, чтобы раздавить ненавистные им тред-юнионы и обуздать рабочий класс, с восторгом присоединились бы к этому предложению. Но правительство скоро принуждено было бы увидеть, что уничтожение права стачки – то есть права на праздность – равносильно крушению капиталистической системы. Легко взять горнорабочего за шиворот и бросить его в шахту с предупреждением, что если он не выработает положенного числа тонн угля в неделю, то с ним будет поступлено как с сознательными противниками войны в военное время. Совсем иное – наложить руку на высокородного Реджинальда Кайкасля и его приятеля Томми Бригса, сына Брэтфордского шерстяного миллионера, и вышвырнуть их бесцеремонным образом из их отеля в Монте-Карло или из квартиры в аристократическом квартале Лондона, не имея при этом возможности прибегнуть к помощи дам, которые во время войны упрекали в трусости, пробуждали храбрость у высокородных джентльменов. Освобождение Реджи и Томми от трудовой повинности, даже если бы и удалось найти линию, отделяющую их от прочих соотечественников, явилось бы революцией класса собственников против свободы договоров и возвратом к открытому рабству. Призыв же их к трудовой повинности был бы равносилен лишению капиталистической системы той приманки, которая до сих пор заставляла ее жертвы примиряться с ней. В таком положении правительство, вместо того, чтобы помогать собственникам, вероятно, посоветовало бы им во что бы то ни стало, сговориться с рабочими.

Удобный случай был упущен единственно потому, что тред-юнионизм не взял правильной линии в забастовке. Так как его лидеры либо не хотели и думать о трудовой повинности, либо были убеждены, что их последователи покинут их при одном лишь намеке на нее, они смогли выдвинуть требование только не понижать заработной платы. Владельцы угольных копей ответили, что они не могут и не станут платить той же заработной платы, как раньше; а так как собственники имели возможность голодом заставить горнорабочих подчиниться им, то они победили, приведя рабочих в состояние унижения и рабства, вскрыв при этом всю никчемность политики трудовой партии, что дало капитализму всю храбрость успеха, не дав рабочим даже мужества отчаяния.

Рабочие в качестве независимой партии проложили себе дорогу в парламент пятнадцать лет тому назад; его лидеры проникли даже в кабинет министров. И вот результат. Анархисты и синдикалисты издеваются: «а что мы вам говорили?» Но они тут же спешат добавить, что, как бы они ни были разочарованы в парламенте, правительстве, в тронах и церквах, они остаются все же неизменно преданы Амьенской хартии и всеобщей забастовке.

Удивительно ли после этого, что реалистически настроенные люди кричат: «К черту ваших правых и левых, ваших красных, белых и бледнорозовых, ваши первый, второй и третий Интернационалы, ваши громкие фразы, которые отличаются от слов Ллойд Джорджа только тем, что они переведены с иностранных языков: мы будем голосовать за делового кандидата, которого мы, по крайней мере, понимаем и который нас еще не продал!»

К этому нечего прибавить, пока не будет признано, что не может быть жизни без выполнения долга природе и что нет свободы вне беспристрастного распределения работы и принудительного ее исполнения. Долг природе нельзя рассматривать, как коммерческий долг, платеж по которому один человек может взять на себя за другого, подобно платежу по векселю. Это личный долг, который может быть погашен только тем индивидуумом, который сделал его. Если кто скажет: «Мой дед работал за шестерых», – ответ должен быть: «Превзойди своего деда и поработай за семерых. Таким образом, мир выиграет от твоего существования, так же как он выиграл от существования твоего деда; и ты не испортишь его доброго дела праздностью»… А если кто скажет: «Мой дед владел собственностью, которой хватило бы на тысячу», то трудно ответить словами такому безнадежному глупцу; разве только поставить его к ближайшей стенке и предложить ему, внимательно присмотревшись к полдюжине наведенных на него винтовок, решить, серьезно или нет он собирается следовать примеру своего деда. Во всяком случае нечто подобное случится, если так называемая диктатура пролетариата станет совершившимся фактом здесь, как в России.

При введении всеобщей принудительной общественной службы, сопротивление другим мерам, связанным с социализмом, сделалось бы не только бесцельным, но и вредным для самих сопротивляющихся. Точно так же, как бедный землевладелец в большинстве случаев является плохим землевладельцем, а бедный предприниматель очень плохим предпринимателем, так и находящееся в стесненных обстоятельствах, несовершенное, бедное, борющееся с врагами социалистическое государство сделало бы жизнь своих членов гораздо менее приятной, чем мощное и процветающее. В настоящее время богатый собственник вовсе не свободен от забот: его прислуга, дома, помещение капиталов, его арендаторы причиняют ему много беспокойства; но он примиряется с этим отчасти потому, что он так же мало виноват в своем богатстве, как бедняк в своей бедности, но главным образом, конечно, потому, что к его услугам роскошь, прислуга, развлечения и фешенебельное общество, и он может до известной степени делать, что хочет, даже если ему нравится ничего не делать. Но если бы его слуги были призваны на принудительную гражданскую службу, и он сам вместе с ними, какая польза была бы ему от его дворянских грамот и акций? Возможность держать богатый дом исчезает вместе с прислугой; и даже если бы государство поручило ему управление его собственным имением, – как это, вероятно, и случится, если он был в прошлом хорошим хозяином, а не передавал своего имения разным управляющим, приказчикам и поверенным, – он, «законный владелец», оказался бы не в лучшем положении, чем какой-нибудь главный лесничий или другой ответственный чиновник на службе у государства. Ему не было бы никакого смысла оказывать малейшее сопротивление переходу его прав собственности в руки государства, и даже наоборот, – так как: чем богаче государство, тем больше был бы доход, распределяемый между его членами, и тем короче был бы период жизни, посвящаемый принудительному труду, – он стал бы рассматривать право личной собственности, как попытку навязать ему, без всякого эквивалента, ответственность и обязанности, от которых более счастливые его сограждане были бы избавлены. При таких обстоятельствах люди стремились бы к титулам, чинам, славе и всяким не материальным отличиям, а также к изысканным предметам личного употребления; но, конечно, они не стали бы цепляться за право собственности; а так как социалистическое государство не скупилось бы на моральные отличия и прославление гражданских доблестей и позволяло бы своим гражданам умножать изысканные предметы для личного пользования, то их честолюбие и жажда приобретения получали бы полное удовлетворение. Сохранилась бы также привилегия благородства. Человек, с избытком выплачивающий свой долг природе и этим улучшающий положение своей родины, считался бы джентльменом в противоположность так называемому джентльмену капитализма, который оставляет свою страну беднее, чем она была до него, и гордится таким грабежом.

Как ни малы кажутся на первый взгляд такие изменения, однако, ясно, что они слишком революционны, чтобы можно было провести их простым большинством в парламентском голосовании. Гражданские власти не стали бы проводить их, суды отказали бы им в своей поддержке, граждане не подчинились бы им при современных общественных взглядах. Пресса напрягла бы все силы своей угрожающей риторики, чтобы обесславить их. Поэтому при нормальных условиях потребуется несколько лет убедительной пропаганды, чтобы создать хотя бы зародыш общественного сознания в пользу таких изменений, и первым шагом должно было бы стать обращение самих рабочих лидеров и официальных социалистов. Тред-юнионизм должен быть вывернут на изнанку и должен отвергнуть, осудить, а не защищать то право на праздность, ничегонеделание и разгильдяйство, которое делает вполне законным социальный паразитизм. «Оружие стачки» должно быть отброшено, как хартия праздных богачей, которые находятся в постоянной стачке и являются истинными лентяями и трудоспособными лодырями нашего общества. Марксисты должны прекратить невыносимое полоскание рта марксистскими фразами, которых они не понимают (так как не читали Маркса), и перестать надоедать и внушать отвращение обществу своими речами на напыщенно-сварливых конгрессах, кончающихся Амьенскими хартиями, которые призывают к всеобщей забастовке – этой квинтэссенции антисоциализма. Если они не могут предложить ничего лучшего, пусть они лучше отправляются домой спать; по крайней мере, там они не будут никому надоедать и никого не введут в заблуждение кроме самих себя. Они должны наконец начать говорить о том, что значит социализм на практике.

Но обстоятельства могут и не остаться нормальными. Класс собственников, видя, что нормальный ход событий ведет к уничтожению права собственности, может попытаться создать благоприятные условия, воспользовавшись приемом Екатерины Второй – маленькой войной для развлечения народа. Рабочее движение может само испортить свое дело, если при помощи тройственных и проч. союзов попытается снова вызвать всеобщую стачку. Важно помнить, что в России самой отсталой из великих европейских держав, почва для коммунизма была расчищена не столько коммунистами, сколько империалистами, которые в своем беспечном невежестве и неспособности загнали свой воз в канаву и оказались во власти энергичной кучки реалистических коммунистов, которые, взяв управление страной в свои руки, непреодолимой логикой фактов и реальной ответственности были приведены к принудительному общественному труду под угрозой смертной казни, как к первому условию не только коммунизма, но самой возможности существования. Они расстреливали людей не только за уклонение от работы и безделье, но за пьянство во время работы. Теперь ясно, что в смысле невежества, неспособности, социальной близорукости, классовых предрассудков и всего того, что дискредитирует государственных людей и приводит к крушению их страну, та порода людей, которая избирается в парламент при послевоенных (цвета хаки) выборах в Западной Европе и в Соединенных Штатах Америки, поспорит с любым государственным мужем, который когда-либо стоял у власти во время царизма в России. На Западе капитализм гораздо сильнее, чем в России, где он был сравнительно мало развит; но хотя в России он не достиг своего кульминационного пункта и находился в младенческом состоянии, у нас он уже пережил высшую стадию развития и начинает шататься на своих глиняных ногах. Он также может завязнуть со своим возом в канаве и предоставить наиболее способным реалистам спасать положение.

В этом случае мы можем получить диктатуру пролетариата в том смысле, в каком это выражение употребляется русскими государственными людьми коммунистами. Для них диктатура значит обуздание демократии. Например, по всей России существуют избранные советы, но иногда случается так, что по какому-нибудь существенному вопросу 20 голосов подается за правительство, а 22 против него (при чем оппозиция состоит из социалистов-революционеров, меньшевиков, синдикалистов и других людей, в такой же мере ненавистных газете «Морнинг Пост», как и господствующие в России коммунисты). Правительство не говорит на это: «Ваша воля будет исполнена: глас большинства – есть глас Божий». Оно весьма быстро распускает этот совет и заявляет его избирателям, что пока они не изберут совета с преобладанием в нем большевиков, у них не будет никакого совета. Оно даже может обращаться с большинством, как с бунтовщиками. Британский демократ возмущается этим. Даже те, кто слишком циничен или слишком безразличен, чтобы возмущаться, говорит: «какая польза вообще иметь совет при подобных условиях». Но правители России возражают, что польза в том, что они знают, с кем имеют дело. Они таким образом узнают, в какую сторону склоняется общественное мнение и какие округа являются отсталыми и нуждаются в воспитании. Британский демократ в недоумении спрашивает, справедливо ли исключать оппозицию из правительственных учреждений. Русский государственный деятель отвечает, что они ведут классовую войну и что во время войны оппозиция является врагом. Их спрашивают далее, в праве ли они навязывать своей стране новые учреждения, пока они не убедили большинство населения в их необходимости. Они отвечают, что если бы ни одна политическая мера не проводилась без того, чтобы население понимало и требовало ее, никакая вообще политическая мера не могла бы быть проведена. Они добавляют, что всякая партия, как бы революционна она ни была в теории, великодушно отказывающаяся предпринять какое-либо действие, пока оно не будет поддержано конституционным большинством, очевидно, руководима лодырями (чтобы не сказать трусами и неспособными), прикрывающимися своими демократическими принципами, чтобы избежать неприятностей.

Я здесь не занимаюсь опровержением или защитой этих возражений. Я просто указываю на то, что они были сделаны и всегда будут делаться правительствами, которые обвиняются в отсутствии у них конституционных демократических мандатов или в лишении прав тех людей или классов, на чью поддержку они не могут рассчитывать. Если то, что совершенно неправильно называют классовой борьбой (ибо значительная часть пролетариата так же паразитична, как и работодатели-собственники, и будет голосовать и бороться за них), будет вызвано в Англии неправильными действиями правительства или какой-нибудь катастрофой, происходящей вне его воли, пусть никто не думает, что борющиеся стороны проявят больше уважения к демократии, чем русские коммунисты, ирландская республиканская армия, британская оккупация Египта, Дублинский замок, или любое правительство в военное время. Демократы, как и в Европе, будут инертны; они будут собирать митинги и клеймить обе стороны как тиранов и убийц; а воюющие стороны будут сажать их в тюрьму, когда они станут слишком беспокойными, – чтобы можно было не обращать на них внимания. Демократам придется утешаться мыслью, что в конце концов ни одно правительство не может удержаться без известного минимума общественного одобрения, заключающемся в крайнем случае в признании, что всякое другое правительство было бы хуже.

Не следует предполагать, что капитализм имеет больше защитников, чем коммунизм, если под защитником подразумевать человека, который понимает, за что он стоит. Народ привык к капитализму, вот и все; и потому он имеет много последователей. Когда капитализм будет забыт и народ привыкнет к коммунизму, этот последний также будет иметь многочисленных приверженцев. А пока те группы, которые желают изменения общественного строя, с решительностью, достаточной для того, чтобы посвятить себя проведению их в жизнь, будут поступать так, как всегда поступали такие люди, т. е. будут стремиться к власти, чтобы навязать миру свою волю. Но эти группы нуждаются одновременно в сочувствии и поддержке: мало, конечно, удовлетворения даст вам навязывание коммунизма вашему соседу, ненавидящему вас и ваш коммунизм, хотя бы вы считали коммунизм исключительным благодеянием. Пока вы не внушите стремления к коммунизму, такого же страстного, какое имеется у вас, вы не только не можете быть счастливы, но и не можете быть уверены в своей безопасности. Вот почему русские коммунисты так настойчивы в своей пропаганде коммунизма, хотя меры военного и гражданского насилия, которыми они пользуются против контрреволюции, ничем не отличаются от насильственного навязывания коммунизма своим подданным. Подобно английскому офицеру, который скажет вам, что если бы Англия отдала Индию индусам, то Индия немедленно была бы опустошена гражданской войной, ведущей к хаосу, русский красный офицер скажет вам, что если бы большевики отдали Россию кулачным бойцам контрреволюции и пустым доктринерам – болтунам конституционных демократов, Россия вернулась бы к царизму (о котором так жалеют великие княгини и просто княгини в Константинополе и Лондоне), при котором женщины годами просиживали в крепости за то, что учили детей читать (чтобы они не могли читать Маркса), рабочие жили в подвалах и зарабатывали 1 фунт четыре шиллинга в месяц, а милые княгини могли за четыре пенни нанимать извозчика в оперу. Они могут подкрепить свое утверждение указанием на контрреволюционный Владивосток и на великую республику капиталистической свободы на Дальнем Западе, где восемнадцатилетние девушки приговариваются к пятнадцати годам заключения за распространение нелестных для капитализма листовок. Я не произношу здесь никакого приговора над британским белым офицером, или над русским красным офицером, я только говорю, что когда так называемая классовая война разразится в Англии (а я боюсь, что наши белые собственники не уступят без борьбы даже если Рабочая партия будет иметь в парламенте 600 голосов), белые и красные будут спорить точно таким же образом, и сбитый с толку рядовой обыватель, не имеющий ни знания ни убеждений, будет напрасно бросать в урну свою реакционную записку.

Однако, в настоящее время капиталисты могут еще бодриться. Они имеют на своей стороне колоссальную инерцию установленных учреждений; детские души в школах находятся в их руках. На их стороне так называемые представители умственного труда; недаром Троцкий, на глупый упрек, что он зовет на службу и хорошо оплачивает специалистов (точно коммунизм означает организацию промышленности без мозгов и опыта), ответил: «Да, но сперва нам пришлось хорошенько их выпороть». Даже наши инженеры с высшим образованием, зарабатывающие меньше, чем простой монтер, боятся коммунизма, который довел бы их заработок до уровня заработка простого монтера.

Мое прямолинейное рассуждение, которое могло бы быть опасно (а в таком случае оно было бы излишне), если бы люди были политически интеллигентны, и рабочий класс не был бы превращен в торгашей до мозга костей двумя столетиями рабства заработной платы, – упадет в море политики лидеров труда, как камышек, брошенный мальчиком со скалы в море. Рабочие лидеры будут по-прежнему потрясать оружием забастовки. Трэд-юнионы, убедившись в несостоятельности тройственного союза, создадут союзы еще большей численности, так, чтобы провести в жизнь возможно полное приближение к всеобщей забастовке и тем сделать неудачу вполне несомненной. Многие из них верят, что тройственный союз мог бы иметь успех, если бы его организаторы решились выстрелить из пушки, которую они так тщательно зарядили.

Одного слова в пользу принудительного труда, или какого бы то ни было принуждения, кроме принуждения угрозой голодной смерти, или молящим взглядом голодных детей, было бы достаточно, чтобы послать любого рабочего лидера назад к станку или в шахту, как разжалованного и не могущего быть прощенным изменника свободе. Наши правители не поют публично о том, что «Керзон в министерстве иностранных дел и кое-кто может нажить кучу денег в грядущей войне с Америкой за обладание морями»; но они, примерно, хотят сказать именно это, когда им случается петь: «Слава Богу на небе, а на земле все в порядке». Может, это так. Может быть, наши цивилизации погибнут и возвратят нас в первобытное состояние именно потому, что мы не предназначены быть цивилизованными животными и что падение империй представляет собой не катастрофу, а торжество здоровой жизни, блаженное пробуждение от лихорадочных снов. Если это так, то нам, по-видимому, скоро придется снова пережить такое торжество, и тогда мы – или во всяком случае горсточка оставшихся в живых – отдохнем от капитализма и коммунизма, пока лихорадка снова не охватит нас. Но я лично не поклонник Аркадии, и мне хотелось бы испробовать на время коммунизм, прежде чем отказаться от цивилизации, как явления патологического. Во всяком случае, он вряд ли может привести к худшим результатам, чем капитализм.

Послушай, ты, первый с конца! Радиообращение к Америке

Привет, Америка! Привет, все мои американские друзья!

Привет, глубокоуважаемые старые лопухи, вы, кто весь прошлый месяц твердили друг другу, что я помешался на России!

Что ж, если последние новости с вашей стороны Атлантики соответствуют действительности, вряд ли вы твердите это сейчас.

Россия посмеялась над нами, смеявшимися над ней. Она обштопала нас, обскакала, посадила нас в лужу, утерла нам нос, победила нас по очкам и только что не нокаутировала. Мы читали ей нотации с высот нашего морального превосходства, а теперь рады бы спрятать за горными высями краску стыда в ее присутствии. Мы порицали ее за безбожие, и вот теперь над Россией сияет солнце, как над страной, возлюбленной богом, тогда как гнев господний всей тяжестью обрушился на нас и мы не знаем, где искать поддержки и утешения. Мы кичились своим мастерским умением заправлять торговлей и промышленностью, так прочно основанным на знании человеческой природы, и вот теперь мы обанкротились: ваш президент Герберт Гувер, прославившийся тем, что накормил миллионы голодавших в разоренной войной Европе, не в состоянии накормить своих собственных соотечественников в мирное время; отчаянные вопли наших финансистов здесь, в Англии, разнеслись по всему свету и привели к массовому изъятию вкладов из Английского банка и его подрыву; наш бюджетный дефицит достиг 850 миллионов долларов, а ваш – 4500 миллионов; наши промышленники не могут обеспечить работой три миллиона пар рабочих рук, а ваши должны были выбросить на улицу целых шесть миллионов рабочих; государственные деятели в обеих наших странах не находят ничего лучше, как разбивать голодающим головы или откупаться от них пособиями да благотворительными подачками; наше сельское хозяйство разоряется, а наша промышленность разваливается под бременем своей собственной производительности, поскольку, научившись производить богатство, мы не научились так же хорошо распределять его. И перед лицом всей этой деловой некомпетентности, политической беспомощности и финансовой несостоятельности Россия может похвастаться активным бюджетным сальдо в размере 750 миллионов; полной, до последнего человека, занятостью всего населения; научной постановкой сельского хозяйства, дающего удвоенные и утроенные урожаи; преуспевающими и все более многочисленными фабриками; дельными руководителями; атмосферой такой надежды и защищенности для самых бедных, какой никогда не бывало ни в одной цивилизованной стране на земле.

Понятно, что русские взирают на нас с полным презрением.

«Почему вы, дурни, не поступаете как мы? – обращаются они к нам. – Вы не можете обеспечить работой и прокормить своих соотечественников – так давайте присылайте их к нам, и, если это достойные люди, мы дадим им работу и средства к жизни. Вы даже не можете защитить своих граждан от обычных жуликов и убийц, не можете приструнить своих вооруженных гангстеров и рэкетиров, размахивающих пистолетами на улицах средь бела дня!» […]

Так вот, скажу вам в утешение, кое-какие из тех замечательнейших идей, которые претворяют в жизнь русские, были предложены полсотни лет назад американцами – кстати, многих из них за все их старания упекли в тюрьму. Я не американец, я ирландец, но разница невелика. В молодости я подпал под влияние американца по имени Генри Джордж, который открыл мне глаза на такие удивительные вещи, что я счел своим долгом развить дальше его взгляды. И вот я засел за сочинения немецкого еврея по имени Карл Маркс, который открыл мне глаза еще шире: мне стало ясно как день, что наша капиталистическая система с неизбежностью приведет к краху цивилизации, пусть даже некоторое время мы сумеем продержаться на плаву, обрекая на ужасающие страдания и унизительную нищету девять десятых населения. А четырнадцать лет спустя русский по имени Ульянов, более известный вам как Ленин, последовал моему примеру и тоже прочел Маркса.

В 1914 году наши империалисты ввергли нас в войну. Вы пытались остаться в стороне от этой войны, но вас втянули в нее. Благодаря вашему участию война, вместо того чтобы оправдать расчеты империалистов, ликвидировала три империи, сделала монархическую Европу республиканским континентом и превратила единственную европейскую державу, которая была больше Соединенных Штатов, в федерацию коммунистических республик. Это ведь не совсем то, чего вы ожидали, правда? Ведь ваших парней слали на бойню не под лозунгами «Да здравствует Карл Маркс!» и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». И однако вот что в результате получилось. За ваш «Заем свободы» и за кровь, пролитую вашими парнями, вы получили эту замечательную новую мировую державу, Союз Советских Социалистических Республик, или, сокращенно, СССР. Это не входило в ваши планы, но похоже, что в планы господа бога входило, чтобы вы получили именно это. Как бы то ни было, вы это получили и теперь должны примириться с этим.

Я знаю, вам трудно это сделать, потому что и вы, и бедная старушка Англия предстали перед судом по делам несостоятельных должников, где Франции уже пришлось заключать компромиссное соглашение с кредиторами из десяти центов за доллар, в то время как СССР, ваше детище, находится на крутом подъеме. Создается впечатление, что русские лучше нас управляются со своими делами, правда?

Впрочем, не вся ответственность за установление в России коммунизма лежит на вас. Вы разделяете эту ответственность со мной – да, со мной, Бернардом Шоу, который сейчас обращается к вам. В 1914 году, как, может быть, вспомнят некоторые из вас, я заявил, что, если бы у солдат обеих воюющих сторон была хоть капелька здравого смысла, они отправились бы по домам и занялись своим делом, вместо того чтобы бессмысленно убивать друг друга, потому что это приказали им их офицеры.

Кое-кто из вас страшно рассердился на меня: как мог я посмотреть с точки зрения здравого смысла на войну, которая является славным и патриотическим делом и не имеет никакого отношения к здравому смыслу! Так вот, у английских солдат не оказалось здравого смысла, и они продолжали убивать. У французских солдат не оказалось здравого смысла, и они продолжали палить по неприятелю. Так же глупо повели себя германские и австрийские солдаты. Итальянские солдаты тоже отправились воевать, а затем ринулись в бой и американские солдаты – эти оказались самыми глупыми из всех.

Но в 1917 году произошло удивительное событие. Русские солдаты послушались моего совета. Они сказали: «Хватит, навоевались» – и разошлись по домам. Они создали органы власти рабочих и солдат – их назвали Советами – и выдвинули лозунг «Вся власть Советам». Самодержавие, насквозь прогнившее и безобразно деспотичное, развалилось, как карточный домик, но Советы ничего не смогли бы сделать без вожаков и без плана преобразования общества. Вот тут и возникла благоприятная возможность для Ленина и его друзей, которые последовали моему примеру и политически образовали себя, читая Маркса. Они проявили смелость и воспользовались предоставившейся возможностью. Взяв в свои руки руководство в Советах, они создали Союз Советских Социалистических Республик, точь-в-точь так же, как Вашингтон, Джефферсон, Гамильтон, Франклин и Том Пейн создали за 141 год до этого Соединенные Штаты Америки. Если же у вас имеются какие-нибудь сомнения относительно сходства обоих этих случаев, то позвольте мне предложить вам в качестве воскресного развлечения занимательную игру в загадки: материалы для нее могла бы подыскать одна из ваших воскресных газет. Итак, составьте подборку статей в роялистских газетах и роялистских политических памфлетов, как английских, так и американских, напечатанных за последнюю четверть восемнадцатого века. Вычеркните даты, название страны и имена ее руководителей. А теперь предложите вашим друзьям отгадать, что вы вычеркнули.

Спросите, например, у них, о какой стране написано, что она порвала все социальные узы и, подстрекаемая бандой безбожников, пьяниц, распутников, воров и убийц, предалась анархии и всяческим низостям? Ваши друзья угадают неправильно. Они скажут – Россия, тогда как правильный ответ – Америка. Они выкрикнут – Троцкий, тогда как правильно – Вашингтон. Они заявят, что это слишком простые загадки, тут и отгадывать нечего, и назовут вам вместо Джефферсона Ленина, вместо Франклина Литвинова, вместо Пейна Луначарского и вместо Гамильтона Сталина. Когда вы откроете им правду, они, вероятно, перестанут с вами разговаривать, но вы преподадите им важный моральный урок, что и должно быть целью всякой воскресной игры.

Сегодня в Лондоне есть памятник Вашингтону, а завтра, без сомнения, в Нью-Йорке поставят памятник Ленину. Между прочим, вы можете закончить эту игру, обратив свои взоры на газету, которую вы сами имеете обыкновение читать, и если – что вполне возможно – вы обнаружите, что она изо дня в день пичкает вас и ваших ближних все теми же грубыми и злобными домыслами, какие вбивали в голову вашему дедушке об основателях Соединенных Штатов Америки, напишите письмо редактору и намекните ему, что вы предпочли бы что-нибудь поновей и что, если он не сможет предложить вам достаточно правдоподобных и не пропитанных ядом новостей о самом интересном политическом эксперименте в мире, вам придется выписать газету с более разумным взглядом на вещи или, если таковой не найдется, читать вместо газеты Библию.

А теперь вы, наверное, хотите узнать, какие впечатления я вынес из поездки в Россию. Американцы всегда интересуются моими впечатлениями от самых последних событий. Так вот, первым моим впечатлением было, что Россия полна американцев. Вторым – что каждый образованный русский был в Америке и Америка ему не понравилась, так как там ему не хватало свободы. Впрочем, первое впечатление оказалось не больше как иллюзией, возникшей в силу того факта, что все русские, полагающие, будто они умеют говорить по-английски, на самом деле говорят по-американски. Однако такое же впечатление оставляют теперь все европейские страны. По дороге в Россию и обратно я проезжал через Францию, Бельгию, Германию и Польшу. В каждой из этих стран мне оказывали тот или иной официальный прием. Но в каждом случае официального представителя или депутацию, приближавшихся ко мне для церемонии встречи, отталкивал восторженного вида американец, который весь светился радушием и приветливо восклицал: «Мистер Шоу, добро пожаловать во Францию (или в Польшу, Россию, Германию, смотря по обстоятельствам)! Я американец».

Вот чем объясняется такая ваша популярность во всем мире: вы всюду чувствуете себя как дома и всегда успеваете высказаться первыми. Представьте, какой это приятный сюрприз для меня, когда я, думая, что сдержанно и официально пожимаю руку местному королю, президенту, министру иностранных дел, архиепископу либо председателю местной литературной академии, оказываюсь в объятиях у бойкого американца, который приехал в эту страну на пару часов раньше, чем я.

Обратите внимание, я не жалуюсь, мне это нравится. Но не думаю, чтобы это нравилось тем королям, президентам, министрам и председателям, поэтому я и решил сказать об этом. Вы ведь не возражаете?

А теперь позвольте мне дать вам в дорогу несколько советов на тот случай, если вы присоединитесь к массам американцев, что рвутся поехать в Россию и собственными глазами увидеть, так ли все это в действительности. Если вы квалифицированный рабочий, особенно рабочий-машиностроитель, подходите по возрасту и имеете хорошую репутацию (в России придают очень большое значение репутации), у вас не возникнет особых трудностей: вам будут только рады, пролетариев всех стран там охотно принимают, если они способны добросовестно грести вместе со всеми в русской лодке. Даже если вы не способны работать и являетесь всего только бесполезной дамой или господином с большим достатком, они любезно позволят вам потратить в России сколько угодно денег и удобно вас устроят. […]

По правде сказать, они будут относиться к вам со смешанным чувством жалости как к беженцам от ужасов американского капитализма и колоссального интеллектуального презрения к политическим недоумкам, не сумевшим ввести коммунизм в своей собственной несчастной стране. Впрочем, обращаться они с вами будут дружелюбно и покровительственно, как с заблудившейся голодной обезьянкой. […]

Но вы должны быть настороже. Не рассчитывайте на то, что человеческая природа всюду одинакова, будь то в России или Америке. Мой друг генерал Чарлз Гейтс Дауэс, ваш посол у нас, на днях поделился со мной своим взглядом на человеческую природу: мол, как ни меняй политические институты, ее переменить невозможно. Так вот, прежде чем ехать в Россию, вам следует научно изучить человеческую природу. Самый простой способ сделать это – послать к ближайшему стекольщику за куском замазки. Замазка – это точное подобие человеческой природы. Ее природу не изменишь, что с ней ни делай. Она не годится ни для еды, ни для выращивания яблок, ни для починки одежды. Зато ее можно давить, мять, придавать ей какую угодно форму. И после того, как вы вылепите из нее некую форму, она затвердевает, да так, что тебе уже кажется: никакой иной формы она и не способна принять. Понятное дело, русская замазка – точно такая же, как американская, разве что в американской придури больше да твердеет она круче. Так вот, советское правительство приложило большие старания к тому, чтобы вылепить из русской замазки фигуру, непохожую на американскую; замазка затвердела, и стало видно, что это зверь совсем-совсем другой породы. Вроде бы и носы у них такие же, подбородки, уши и глаза мало чем отличаются, но нутро устроено не по-американски. В частности, сознание у русских разительно не похоже на американское, так что достижения, которыми американец гордится и восхищается, являются в глазах русского позорными преступлениями.

Например, настоящий, стопроцентный американец, попади он в Россию, первым делом подумал бы, что в этой стране с ее огромными природными богатствами должны быть большие возможности нажиться. Даже оставив в покое ее природные ресурсы, можно крупно заработать, спекулируя на разнице в валютных курсах рубля, за который в Москве дают полдоллара, а в Берлине – шесть центов. Заработная плата низкая, а прибыли высокие, так зачем попусту отдавать всю прибыль государству, когда умелый человек может открыть свой собственный бизнес и класть прибыль к себе в карман? Что толку зря выбрасывать хорошие деньги на нужды общества? Как сказал один покойный американский финансист во время публичного расследования: «К черту публику!» Зашибая деньги, люди пекутся о себе, а не о публике.

Если вы будете держаться подобной линии в России, вы вскоре разбогатеете. Но когда этот факт станет известен фининспекторам, они попросят ГПУ, небезызвестную тайную полицию, которая действует наподобие инквизиции, расследовать ваши способы обогащения. Агент похлопает вас по плечу и препроводит куда следует. В ГПУ вас попросят рассказать о вашей коммерческой деятельности и поделиться своими взглядами на жизнь вообще. Вам позволят сколько угодно распинаться в защиту ваших американских деловых принципов и вашей веры в индивидуализм и в то, что каждый должен заботиться о себе.

Вас не будут упрекать, запугивать, опровергать, ставить в неудобное положение. После того как с вами все станет ясно, произойдет лишь одна-единственная вещь: вы вдруг очутитесь на том свете, если тот свет есть. А если его нет, вы просто перестанете существовать, и вашим родственникам вежливо сообщат, что беспокоиться о вас не надо, поскольку домой вы не вернетесь.

Поначалу все это может показаться несколько странным, но, как только до вас дойдет идея коммунизма, вы поймете советскую точку зрения. […]

Однако не рассчитывайте увидеть там рай на земле. Россия так велика, что никакое правительство не в состоянии избавиться за четырнадцать лет от ужасающей нищеты, невежества и грязи, оставленных в наследство царизмом. Россия раскинулась на огромной территории в восемь миллионов квадратных миль – это на четыре с лишним миллиона квадратных миль больше территории Соединенных Штатов. Население России – около 160 миллионов, на семнадцать миллионов больше, чем у вас. Боюсь, у них все еще в избытке и нищета, и невежество, и грязь – этого добра хватает у каждого из нас дома. Но в России повсеместно царит надежда, потому что это общественное зло отступает под натиском побеждающего коммунизма. […]

Но вы же и не отправитесь в Россию для того, чтобы выискивать язвы, которые можно наблюдать и не покидая родного порога. Некоторые из вас поедут туда, потому что во время обрушившегося на нас грозного финансового шторма ваш собственный корабль начал тонуть, а русский корабль остается единственным большим кораблем, который не стал игрушкой волн и не посылает в эфир сигналы бедствия. Однако в большинстве своем вы поедете, как я надеюсь, с решимостью в сердце и пониманием того, что нищета в наших странах вызвана не естественными причинами, а одним только глупым, плохим управлением и социальной ленью, отдавшей общественные интересы на откуп частному своекорыстию и грубому честолюбию. Услышав, что русские покончили с этим, вы захотите посмотреть, как они этого добились. Ведь то, что могут сделать русские, сможете сделать и вы. Зря вы сомневаетесь в своих силах – вы сможете.

А пока что вы напоминаете одного старого узника в Бастилии, который подпиливал часовой пружиной решетку на тюремном оконце и, с головой уйдя в это занятие, не заметил, что дверь в камеру давным-давно настежь открыта.

Может быть, все вы там, у себя в Америке, до гробовой доски будете подпиливать решетку, но, надеюсь, ваши сыновья окажутся мудрее вас и не допустят, чтобы в великом соревновании цивилизации их обогнал какой-нибудь русский бегун.

Ну а теперь попрощаемся до следующего раза, желаю вам успеха.

Ленин

Я – революционер, я думаю, что я родился революционером. До 1917 года я никогда не слышал имени Ленина так же, как и большинство жителей Англии, где я жил и откуда я приехал. Мы не много знали о Ленине. Другие вожди говорили нам о его трудах, открытиях, о его охвативших весь мир идеях. Любопытно, что в других странах он произвел то же самое впечатление, какое он произвел в России. Я не знаю, почему это было так, быть может, это был какой-то таинственный магнетизм. Он был только человеком, но человеком, превосходящим всех остальных, человеком, которого можно поставить в один ряд лишь с немногими. Но и в ряду этих немногих он на голову выше остальных. Он выделялся не только в России, но и в Европе, где долго о нем ничего не знали…

Вы не должны думать, что значение Ленина – дело прошлого, потому что Ленин умер. Мы должны думать о будущем, о значении Ленина для будущего, а значение его для будущего таково, что если опыт, который Ленин предпринял, – опыт социализма – не удастся, то современная цивилизация погибнет, как уже много цивилизаций погибло в прошлом. Мы знаем теперь из истории, что существовало очень много цивилизаций и что они, достигнув той точки развития, до которой дошел теперь западный капитализм, гибли и вырождались.

Неоднократно представители человеческой расы пытались обойти этот камень преткновения, но терпели неудачу. Ленин создал новый метод и обошел этот камень преткновения. Если другие последуют методам Ленина, то перед нами откроется новая эра, нам не будет грозить крушение и гибель, для нас начнется новая история, истерия, о которой мы теперь не можем даже составить себе какого-либо представления.

Если будущее с Лениным, то мы все можем этому радоваться, если же мир пойдет старой тропой, то мне придется с грустью покинуть эту землю.

В погоне за удовольствием

Церковь и сцена

Однажды по поводу одной церковной сцены в драме «Михаил и его падший ангел», шедшей на сцене театра Лицеума, была поднята маленькая буря. Лица, живущие рецензиями о театре, утверждают, что церковные церемонии и все что относится к церкви не должно воспроизводиться на сцене, и что такие представления оскорбляют хороший вкус и являются проступком против общественных устоев. Попытаемся точно исследовать, что должно означать все это.

Из всех самых постыдных учреждений на земле, которые не противозаконны, самым постыдным является тюрьма для преступников. Самое постыдное, что есть в этой тюрьме, это виселица, и самое постыдное, что там происходит, это осуждение. И несмотря на это, всякая тюрьма имеет свое духовное лицо, и его молитвы являются необходимой составной частью отвратительного акта повешения. Самым языческим и пагубным, чтобы не сказать самым животным, буржуазным празднеством является City-dinner (обед в Сити). Люди идут туда с намерением побольше попить и поесть; и многие заходят даже за пределы своего намерения. Но это обжорство всегда начинается ритуалом, который называется «застольной молитвой». Что же касается зверства, насилия, ужаса и возмутительной жестокости, то в этом отношении ничего не может сравниться с войной, в особенности, когда жертвами являются люди, завлеченные в это дело шиллингом ежедневной заработной платы, и когда это делается для возвеличения кровожадных дураков и трусов, спокойно и удобно сидящих дома и просматривающих сенсационные специальные корреспонденции. И все-таки ни одна победа не завершалась без «Тедеума», в котором христианские воины называют Бога соучастником своих преступлений и прославляют Его за это.

Но существует еще одно законом разрешенное учреждение, которое хуже, чем виселица и поле битвы, и существует терпимое занятие, которое пошлее, чем пьянство и более достойно проклятия, чем массовое убийство. И этим учреждением является театр; и этим занятием – посещение театра. Мы можем топить символы нашей религии в кровавых морях и опустошениях, осквернять их обжорством и грабежами, лишь бы только они были охранены от последнего позора, от воспроизведения на сцене. Если это имеет какой-либо смысл, если актеры бесчестные люди, которые отдают себя на удовлетворение страстей толпы, раболепствующей перед отвратительными пороками, то что же тогда я, критик, готовый за деньги знакомить широкую публику с этим ужасом, соблазнительно описывать и восхвалять те пьесы, которые мне особенно нравятся? И кто же тогда мои еще более падшие коллеги, которых наши театральные директора привлекают к себе лестью? Мы, очевидно, настолько более погрязли в пошлости, чем Мольер, которому во Франции отказали в христианском погребении, или чем тот балетный танцовщик, которому Лондонский епископ отказал в причастии (хотя это произошло, конечно, раньше, чем сэр Генри Ирвинг был возведен в дворянство), насколько сводник более пошл, чем тот, кто дает ему поручения.

Рассмотрим этот факт еще и с другой точки зрения. Говорят, что некоторые вещи слишком священны для того, чтобы их изображать на сцене. Слова «некоторые вещи» очень характерны; они напоминают мне того одаренного члена парламента, который обосновывал свою попытку исключить покойного Чарльза Бредлафа из нижней палаты, положением, что «человек должен верить в то или иное». Но так как тем не менее не следует выражаться легкомысленно неясно, когда говоришь о священных вещах, то мы заменим выражение «некоторые вещи» выражением таинства религии, что соответствовало бы мнению противников, если бы они относились к этому предмету достаточно серьезно, чтобы, вообще, иметь какое-либо мнение.

Пожалуйста, скажите нам, в чем заключаются эти таинства религии? Заключаются ли они в вере, надежде, любви, храбрости, жизни, творчестве; или же они заключаются в церковных стульях и кафедрах, молитвенниках, воскресных шляпах и праздничных платьях? Даже то громадное большинство населения этого острова, религия которого представляет собой чистое идолопоклонство вещественным символам, не будет отрицать, что первые являются сущностью религии. И я спрашиваю тех господ, которые думают, что церковные стулья и молитвенники слишком священны, чтобы показывать их со сцены, почему они никогда не протестовали против того, что в наших драмах разбираются вопросы веры, надежды, любви и все остальные главные вопросы религии? С уст наших сценических героев и героинь очень часто срываются самые святые имена, и на сцене они изображают переживание самых святых чувств.

В одной мелодраме, недавно ставившейся в Адельфи-театре, героиня произносит на сцене заупокойную молитву в то время, как ее отец бегает вокруг неё, как помешанный, борясь с решением застрелить ее, прежде чем индейцы возьмут их в плен. Критики, протестовавшие против четвертого акта «Михаила», против этого не протестовали. Конечно возможно, что они не поняли в чем тут дело, потому что на артистке в этой сцене не было никакой особой одежды; но я очень легко мог бы найти пример, для которого не было бы даже и такой невероятной извинительной причины. Главной причиной против драмы Джонса было то отношение к религии, которое отводит ей такое же место, как и самой жизни: что обличает чисто католическое воззрение. Но тому, для которого религия является лишь непроницаемым для дождя зданием, годным для общественного контроля по воскресеньям, такое воззрение будет не только неудобным, но оно решительно устрашит его; мне его жалко, но я должен его заверить, что британская драма всегда покидает ту территорию, на которой она себя неприятно чувствует. И кто захотел бы сделать попытку помешать этому, сам не избег бы неприятностей. Если я захочу показать силу критики, я смогу попытаться свести с рельс курьерский поезд, но никто не сможет упрекнуть меня в том, что я стараюсь задержать незаметное медленное движение глетчера.

Я изберу еще одну точку зрения. Утверждают, что театральное представление – это только ослепление и обман, нечто имеющее своею целью при помощи освещения, грима и мимики изобразить то, чего нет на самом деле. Допустим; но как нужно в таком случае относиться к картинам «Национальной Галереи», на которых при помощи полотна и разных красок изображены не только церкви и священнослужители, но и Триединое Божество? Разве распятие есть оскорбление той святости, которую оно изображает? Разве должны преследоваться религиозные сочинения, какими, с одной стороны, являются «Barabbas» и «The Sorrows of Satan», a с другой стороны, – «Фауст» Гете. Пуритане Кромвеля ответили бы утвердительно на все эти вопросы. Среди них были такие, которые, как реверенд (пастор) Михаил, думали, что жизнь и религия имеют одинаковое значение, и стояли не только за уничтожение театра, но также и за уничтожение всех портретов, всех картин, статуй, символов и представлений всякого рода. Те же, которые придерживались более удобной теории о «непроницаемом для дождя здании» и делили жизнь на священную и мирскую, покровительствовали мирскому искусству, наслаждались им, но ни под каким условием не хотели ничего знать о священном искусстве. Они хотели иметь портреты лиц своей семьи, но не желали иметь изображения святых и Божией Матери; они были музыкальны, но не желали иметь никакой музыки в церкви. Они охотно опустошили бы «Национальную Галерею» и сожгли бы на Трафалгар-сквере ее самые ценные сокровища; и в действительности они ворвались в соборы и уничтожили там все, что было подобно статуям, разрушили орган и разорвали в клочки ноты; короче говоря, они слишком любили искусство, чтобы желать его истребить, но все же наложили на него опалу. Расположены ли наши критики «непроницаемого для дождя здания» принять тоже самое направление? Готовы ли они совершенно проклясть искусство, или же это проклятие должно коснуться исключительно театра, а соборы, картинные галереи и библиотеки должны остаться в стороне? Если так, то нельзя будет избежать того следствия, что театр сделается местом позора и стыда; и мне придется вторично утверждать, что на самих критиков нельзя будет смотреть иначе, чем на бесчестные, презренные создания, добровольно сделавшие посещение театра своей профессией. А как таковые, они недостойны опережать общественное суждение о каком-нибудь предмете. А так как я не придерживаюсь такого нелестного мнения о театральных критиках, то я постарался бы их уговорить оставить их профессию, чем видеть, как они будут истекать кровью в борьбе с обеими альтернативами этой бесчеловечной дилеммы. Им не остается ничего другого, как последовать примеру Шеридана Кноульса, оставить свою профессию и посвятить остаток своих дней на то, чтобы предостерегать других от своего прежнего занятия.

Публика, к которой принадлежат и лица, не посещающие театр, вовсе не обязана, как критик, или оставаться преданной театру, или отказаться от него. Но публика, посещающая театр и покровительствующая искусству, должна раз навсегда решить – должно ли искусство служить религии или нет. Совершенные прежде промахи могут служить уроком в этом отношении. Так, например, музыка издавна играла большую роль в народной фантазии. Воображали, что жители небес занимаются только этим искусством. Пророки, появлявшиеся на земле, могли писать сочинения, и передают, что святой Лука нарисовал портрет Девы Марии; но кто бы мог предположить, что на небе существуют рисовальные станки, чернильницы или пишущие машины? Но чем было бы небо без ее арф, труб и хора ангелов? Благодаря соединению таких представлений Генделю не встретилось никаких препятствий при популяризации его оратории.

В концертном зале воспроизводили его Самсона и Далилу, Маноа и других лиц из библейской истории, и никто не возмущался по этому поводу. Но 130 лет спустя Сальвини узнал о том, что Самсон не подходить для воспроизведения на сцене. Театральной публике очень хотелось и было очень любопытно увидеть, как он спокойно уходит с воротами города Газы на спине, как он одной рукой перекидывает через плечо собственного отца и, наконец, как он гибнет между колоннами среди толпы немых филистимлян. Но среди публики, не посещающей театр, это могло вызвать неудовольствие; и поэтому Сальвини мог выступать в роли Самсона только в гораздо более пуританской стране, – в Америке. И даже музыка должна была делать нелепые уступки этому ханжеству. По поводу сочиненной Бетховеном оратории «Der Olberg» возник вопрос о том, распространяется ли привилегия Генделя и на новое сочинение. После, приблизительно, тридцатилетнего раздумья пришли к удивительному решению, изменить «Den Olberg» в «Engedi» и сделать Давида главным действующим лицом.

Тридцать лет спустя эта самая оратория воспроизводилась, не возбуждая ни малейшего протеста, на празднествах в Лидсе; и тогда только стало ясно, какой бессмыслицей было это превращение «Olberg’a» в «Engedi». По тем же самым причинам от нас долгое время скрывали одно из величайших людских достояний «Mattiaus-passion» Баха. О, если бы дело касалось только добычи нескольких несчастных бриллиантов, мы не пожалели бы на это наших сил! И пусть никому не придет в голову, что наше теперешнее освобождение от таких пошлых ограничений является следствием какого-нибудь возвышения или перемены общественного мнения! Не было никакого возвышения и никакой перемены подобного рода. И, напротив, сорт тех людей, которые были против «Olberg’a», когда он впервые был исполнен в 1814 году постом в Друри-Лен-театре, еще более увеличился с тех пор. И они, так же, как и тогда, могут стоять в стороне от тех представлений, которые им не нравятся. Подобные ограничения всегда были плодом старания той полдюжины важничающих господ, побуждаемых меньше трусостью, чем своим желанием выставить напоказ свое ужасное качество, которое они называют «хорошим вкусом».

Так как вкус Гёте был еще хуже того вкуса, который обнаружил Генри Артур Джонс в четвертом акте своего «Михаила», то он избрал местом действия своего пролога к «Фаусту» не церковь в Кливигеддоне, а небеса и заставил Всемогущего так же приятно болтать с сатаной, как в книге Иова. Некоторые наши критики (в особенности же те, на которых не может пасть подозрение в том, что они читали Гете) будут возмущены этим и будут торжествовать по поводу того, что никогда не была сделана и не могла быть сделана попытка поставить пролог на английской сцене, хотя случай для этого представлялся при постановке Фауста в театре Лицеума. Но я, старый музыкальный критик, могу уверить моих коллег, что я многократно видел этот пролог ни более ни менее, как на английской сцене Ковент-Гарден – театра, который находился под управлением такого директора, как сэр Август Гаррис. И ничто не соответствовало более английскому духу, чем постановка этой сцены. На – переднем плане помещалось полотно с нарисованными на нем облаками. В самом верхнем углу справа (смотря от зрителя) находилось большое, освещенное белым светом отверстие, а в левом углу заднего плана находилось такое же отверстие, горящее красным пламенем. В этой красной дыре появлялся живой сатана и пел свою партию. Из верхнего отверстия в облаках пробивался белый свет и хор пел свои слова совершенно так же, как поется в оратории Мендельсона: «Саул, за что преследуешь меня?» Это повторялось столько раз, сколько ставился на сцене «Мефистофель» Бойто, и до сих пор мне не приходилось слышать, чтобы это производило какие-либо серьезные социальные последствия, и чтобы кто-нибудь был обижен, оскорблен или задет и деморализован, а напротив, – все были в восхищении и в восторге, разве только за исключением тех случаев, когда хор пел на тон ниже, что он, к сожалению, обыкновенно делает, когда поет за сценой.

Если в Англии желают воспроизвести что-нибудь художественное, это надо делать без лишних слов, как что-то само собой разумеющееся. Больше ничего не надо. Если же возбудить вопрос о том, допустимо ли это, то сейчас же подымится крик, что это невозможно и неприлично, и в особенности в том случае, если вопрос касается того, что уже постоянно делалось в течение столетий. Если бы собственники французской галереи спросили английскую [прессу и английскую публику о позволении выставить картину Уде, на которой Христос изображен сидящим в одной комнате и беседующим с людьми в цилиндрах и пальто, то те же лица, которые отдали бы многое, чтобы хотя украдкой посмотреть на эту картину, выразили бы категорическое запрещение. И обладатели французской галереи были достаточно умны, чтобы не спрашивать позволения. Они просто-напросто выставили эту картину и истинно религиозные посетители были глубоко тронуты и обрадованы. Если бы какой-нибудь скульптор спросил бы общественного разрешения выставить голую статую мужчины или женщины в Берлингтоне, то ему бы этого безусловно не разрешили. Но подобные вещи происходят ежегодно без разрешения и никому от этого не делается хуже. Человек, который старается разъяснить публике мораль какого-нибудь произведения искусства, является глупцом. Нужно показать только самое произведение искусства и пусть затем уж публика судит. Если оно ей не понравится, то она не упустит ни малейшей возможности обнаружить это. Если бы драма «Михаил» понравилась критикам, которые вообразили, что четвертый акт ее возбуждает сомнение, то г-ну Джонсу также удалось бы показать на сцене не только благословение, но и крещение, конфирмацию, свадьбу и причастие, как спокойно произносили в театре Адельфи молитву за упокой души.

Относительно всего этого я не хочу устанавливать никаких законов, согласных с кодексом хорошего вкуса или с теорией допустимого. Я принимаю вещи такими, каковы они есть. Мне пришлось видеть не только «Михаила и его падшего ангела», но также и «Парсифаля» в Байрейте и изображение «Страстей Господних» в Обераммергау. Они очень понравились мне, и я был бы рад включить их в репертуар английского театра. Я видел также и «Gentleman Joe» и не сомневаюсь в том, что многие из моих коллег, в которых господин Джонс возбудил сомнение, были бы очень рады, если бы эта пьеса была включена в репертуар баварского театра. Я пока закончу мой очерк предостережением, что невозможно запрещать одни пьесы, которые не нравятся одному, не запрещая в то же время других пьес, нравящихся другим лицам и что гораздо удобнее терпеть беспартийных религиозных людей, которые, принимая участие в разрешении театральных вопросов, воображают, что тем самым они отдают дань духовным запросам, нежели дать оружие в руки религиозных людей – сектантов, которые, если бы только могли, совершенно уничтожили бы театр.

Промысел госпожи Уоррен

В 1905 году Арнольд Дэли поставил в Нью-Йорке «Промысел госпожи Уоррен». Местные газеты сейчас же подняли по этому поводу крик; они утверждали, что создание, подобное госпоже Уоррен, такая «дрянь», о которой в присутствии порядочных людей не следует говорить. Такое отвратительное грубое насилие над человечеством и социальной совестью в такой мере овладело нью-йоркскими журналистами, что те немногие, которые в моральном и интеллектуальном отношении сохранили свой здравый смысл, ничего не могли сделать для того, чтобы приостановить эпидемию, которая выразилась в низкой болтовне, грубых намеках и в совершенно безмерном бесстыдстве слов и мыслей. Все писатели, уверенные в том, что они заступаются за добродетель, тогда как они ее оскорбляли, оставили в стороне свое самообладание. Они до такой степени заразили друг друга своей истерией, что уже никакому разумному рассуждению не придавалось никакого значения. В конце концов, они заставили полицию арестовать господина Дэли и его труппу и подали правительству повод выразить свое неудовольствие по поводу возложенной на него обязанности, заставившей его прочесть такое ужасное произведение. Это сильное возбуждение, понятно, улеглось само собой. Магистрату было, конечно, несколько неприятно, когда он узнал, что та драма, которую ему нужно было прочесть, является произведением с несомненно этической подкладкой и составляет часть той книги, которая уже в продолжение восьми лет беспрепятственно находилась в обращении и без всяких возражений была принята лондонской и нью-йоркской прессой. Он выразил пристойным образом журналистам свое мнение относительно их морального вкуса in punkto театральной пьесы. Он направил единодушно это дело в высшую инстанцию, которая разъяснила, что эта пьеса не является антиморальным произведением, освободила господина Дэли и положила конец попытке воспользоваться законом для того, чтобы иметь возможность называть женщин «дрянью» и обходить молчанием тот факт, что нельзя понижать рыночную цену женщин для промышленных целей, не понижая одновременно их цены и для всех других целей. Я надеюсь, что «Промысел госпожи Уоррен» будет ставиться везде и до тех пор, пока госпожа Уоррен не внедрит этот факт в общественную совесть и не пристыдит те газеты, которые поддерживают тариф, охраняющий цену на каждый товар, за исключением цен на мужчин и женщин.

К несчастью, господину Дэли пришлось уже испытать обычную участь тех, которые направляют общественное внимание на доходы сутенеров и на удовольствия развратников. И он вместе со мной был предан суду Линча. Прошли месяцы, раньше чем приговор суда освободил его; и даже тогда, когда следствием этого явилось осуждение прессы, которая к этому времени сократилась и устыдилась своей оргии, все-таки торжество Дэли получило несколько неприятную и нежелательную известность. За это время он не имел возможности приблизиться к какому-нибудь американскому городу, – и даже к тем городам, которые прославляли его, как защитника семьи и домашнего очага, когда он играл «Candida», – без того, чтобы не столкнуться лицом к лицу с вопросом, можно ли матерям позволить своим дочкам присутствовать на представлении таких пьес, как, например, «Jon never can tell», принадлежащих перу автора «Промысла госпожи Уоррен» и представляемых таким чудовищем, который ставил названную пьесу. Все это сделалось еще более невыносимым, когда журналисты, виновники всего несчастья, не принимая во внимание достоверность того факта, что моральное недоверие к театру всегда имеет своим следствием материальный неуспех, усердно льстили этому пороку! и льстили в предположении, что это очень доходное. и популярное занятие, что мы, т. е. господин Дэли и я, как эксплуататоры порока, должны были составить колоссальное состояние из тех упреков, которыми мы были завалены, и что мы именно для этой определенной цели просто сами вызвали эти упреки и с радостью их приветствовали. Незнание действительной жизни вряд ли может идти еще дальше.

Господин Дэли, устоявший против бури, может быть, сможет совершенно снять с своей души камень, предвкушая новые успехи в пьесах более молодых авторов. Но в моей душе есть места слишком чувствительные. Я не могу переносить слова «дрянь». Если его применяют по отношению к моему произведению, я могу себе позволить улыбнуться этому, так как свет улыбнется вместе со мной; но применить его по отношению к женщине с улицы, душа которой такой же конструкции, как и наша душа, и тело которой не менее свято, чем наше тело, и затем посмотреть в лицо нашим женам и после этого не пойти и не повеситься: это не принадлежит к числу простительных грехов.

Сейчас же после того, как я написал это, пришло из Америки известие о том, что одна из руководящих нью-йоркских газет – одна из тех, которая, грубо издеваясь, требовала запрещения «Промысла госпожи Уоррен» – строго наказана за то, что источником части ее доходов являлись публикации уорреновских домов.

Многие были изумлены тем фактом, что сценические развлечения, которые не скрывают своего намерения действовать на зрителя эротически, везде терпимы, в то время, как на пьесы, производящие совершенно противоположное действие, ужасно нападают такие лица и газеты, которые по отношению ко всем другим вопросам морали совершенно равнодушны. Это можно объяснить совершенно просто. Доходы от промысла госпожи Уоррен поступают не только в ее карман и в карман сэра Джорджа Крофтса, а ими пользуются также и владельцы домов, в которых обитают эти люди, те газеты, в которых они помещают свои объявления, рестораны, в которых они едят, короче говоря, – все те промыслы, в которых они являются потребителями, не говоря уже о чиновниках и власть имущих, которых они заставляют молчать вовлечением в соучастие и взятками. Если причислить еще к ним тех работодателей, которые используют дешевый женский труд и тех акционеров, дивиденды которых зависят от этого (таких людей можно найти везде, даже на судейском кресле и на самых высших должностях государства и церкви), то образуется большой и значительный класс людей, сильно заинтересованных в том, чтобы защищать промысел госпожи Уоррен и также сильно заинтересованных в том, чтобы скрывать действительные источники ее доходов, как от собственной совести, так и от людей. И именно эти же люди заявляют, что женщин гонит на улицу не бедность, а женская порочность, как будто порочные женщины с обеспеченным доходом когда-либо шли на улицу. Эти лица держат себя по отношению к эротическим пьесам снисходительно или равнодушно, но поднимают страшный крик о морали, протестуют по поводу постановки «Промысла госпожи Уоррен» и тащат артисток в суд, где их оскорбляют, запугивают и где им угрожают за то, что они исполняют свои обязанности. Так как, надо себе заметить, что благоприятное для пьесы судебное решение не положило конец этому скандалу в Нью-Йорке. В Канзас-Сити, например, муниципалитет, чтобы предотвратить постановку этой пьесы, основывался на местных законах против непристойности, обходя таким образом законы Соединенных Штатов. Артистку, игравшую роль госпожи Уоррен, пригласили в суд и предложили ей и ее коллегам на выбор, – или оставить город, или же быть привлеченными к ответственности в силу этих местных правил.

Поэтому вполне возможно, что члены муниципалитета, внезапно обнаружившие такой интерес по отношению к театральной морали, являются домохозяевами какой-нибудь госпожи Уоррен или хозяевами, нищенски оплачивающими женский труд, или владельцами ресторанов, или издателями газет, или вообще лицами так или иначе заинтересованными в промысле госпожи Уоррен. Также, без сомнения, возможно, что это просто-напросто были глупые люди, которые думали, что непристойность заключается не в том зле, которое она приносит, а в упоминании о ней. Впрочем я сам был членом муниципального совета и не нахожу, чтобы вообще его члены были так просты и неопытны; поэтому я не желал бы допустить этого смягчающего обстоятельства по отношению к членам канзасского муниципалитета и гораздо более советую широкой публике, которая, в конце концов, будет решать этот вопрос, обратить особое внимание на тех господ, которые допускают в театре все, только не постановку «Промысла госпожи Уоррен», и которые в один голос уверяют, что эта пьеса слишком отвратительна, чтобы ее могла терпеть цивилизованная публика, и что, если не будет запрещена ее постановка, весь город будет стремиться увидеть ее. Может быть такие люди только экзальтированы и вздорны, но я должен предостеречь публику: это могут быть также и сознательные негодяи.

Во всяком случае, запрещать пьесу это значит покровительствовать тому злу, которое она отмечает и, принимая во внимание этот факт, я не вижу никакого основания предполагать, что сторонники запрещения постановки этой пьесы являются бескорыстными моралистами, а что автор, театральный директор и артисты, средства к существованию которых зависят от их личных достоинств, а не от сдавания в нем домов, от публикаций или дивидендов, по существу уступают им в нравственных качествах или в сознании общественной ответственности.

Конечно, в «Промысле госпожи Уоррен» злодеем пьесы является общество, а не какой-нибудь отдельный индивидуум, но из этого не следует, что те лица, которые чувствуют себя обиженными этой постановкой, являются защитниками общества. Их документы требуют всегда самой тщательной проверки.

Ибсен в Англии

Умер величайший драматический гений девятнадцатого столетия и большинство наших английских критиков может гордиться тем, что, грубо ошибаясь, считало его преступником, глупцом и эфемерной знаменитостью. Но все равно – оставим это! Современная журналистика, как и демократия, признает величины второго ранга легче, чем величины первого ранга. Противники Ибсена вступили в настоящее время на путь противников Вагнера, ведущий к мусорной куче грубых, сделанных мелкими людишками ошибок, и Европа и Америка отлично знают, что известие о смерти Ибсена никогда не дошло бы до их границ, если бы он не был более велик, чем это предполагали многие из наших крикливых ничтожеств.

Сильная пощечина, которую Ибсен дал самодовольному купеческому среднему классу, прозвучала весьма внушительно на нашей гордой британской физиономии, когда в 1889 году Жанет Эчёрч сыграла Нору Гельмер в Novelty-театре на Great Queen Street’е. До этого в Комической опере в прекрасной постановке шли «Столпы общества» с Женевьевой Уард в роли Лоны Гессель. В этой пьесе трогательное впечатление произвела Елизавета Робэн в роли Марты, а когда госпожа Кендаль вошла в конце пьесы и невинно представила Остлера Джо перед публикой, все еще трепетавшей от своего первого знакомства с операционным столом Ибсена, то она вызвала целую сенсацию, которую она сама не могла понять. Затем появились Флоренс Фарр в роли Ребекки Вест в «Росмерсгольме» с Бенсоном в роли Росмера, затем снова Елизавета Робэн и Марион Леа в «Гедде Габлер» и Герберть Уоринг в роли Строителя Сольнеса. Необходимо упомянуть еще о знаменитом представлении «Привидений» с Теодорой Врайт в роли Фру Альвинг и господином Линдо в роли Освальда (роль, которую позднее исполняли Леви Уоллер и Куртеней Торп), и о представлении «Дикой утки» с Винифред Фразер в роли Гедвиги Абингдоном и Лауренс Ирвингол в ролях Хьяммара и Реллинга. Обоими представлениями мы обязаны «Independent Theatr’y» господина Грейнса – теперь более не существующему. Теперь, когда перемена времени осветила это предприятие с настоящей точки зрения, мы сознаем, что оно было самым значительным английским театральным предприятием своей эпохи.

Следствием только что названных постановок явилось Ибсеновское побоище. Крики побежденных доходили до небес, а язык, которым они говорили был ужасен. Когда ныне умерший Клемент Скотт делал однажды Вильяму Арчеру замечания относительно его слишком резких выражений, Арчер, не выдержав, отвечал: «Ну, а вы считаете это вежливым, когда меня называют копошащейся в грязи собакой?» Приверженцы Ибсена, несомненно, боролись гораздо более горячо, чем бы они стали это делать, если бы только могли понять, насколько сильно их дело. Все умы и все добрые нравы были на их стороне; и победу можно было уже предвидеть. «Анти-ибсенианцы» должны были каким бы то ни было образом проиграть свое дело, а так как они прежде всего потеряли голову, то они и вызвали гораздо более худшее отношение к себе, чем это может быть, было необходимо.

Своеобразным отличием этой, кампании было то, что «ибсенианцы» в большинстве случаев вовсе не были «ибсенианцами». Они были обольщены чарующей поэтической силой Ибсена, драматической яркостью его произведений, его любовью к истине и его «morbidezza», но они вовсе не были захвачены его идеями. Перевод Вильямом Арчером драм Ибсена сделал возможным все движение и обеспечил, в действительности, признание в Англии заслуг Ибсена еще раньше, чем сама Норвегия последовала примеру Германии и признала его великим драматургом. Но Вилльям Арчер все-таки не является тем, кого я называю ибсенианцем; он еще недавно сказал следующее: «Если бы путем химического процесса можно было бы вытравить из произведений Ибсена всякий след доктрины или тенденции, их значение в моих глазах едва ли понизилось бы». Елизавета Робэн, самая одухотворенная из всех актрис, игравших когда-либо в драмах Ибсена, затмила свою собственную сценическую славу своим поразительным успехом писательницы. Как ни интересны ее книги, все-таки в них не больше ибсенизма, чем в романах Джоржа Элиота. Мой собственный опыт объяснить произведения Ибсена далеко не понравился всем приверженцам писателя, а еще менее мог он их убедить; он был гораздо более во вкусе оппозиции, потому что она усмотрела в нем пункты, направленные против Ибсена.

В действительности дело обстоит так, что право считаться приверженцем Ибсена заключается не в том, чтобы быть согласным с его воззрениями, а гораздо более в достаточной силе характера, дающей возможность устоять, не моргнув глазом, перед его страшным прожектором и в достаточной человечности, позволяющей разделять вместе с Ибсеном презрение жалкого идолопоклонничества, которое современная респектабельность называет своим идеализмом, и радоваться этому. Ибсен ужасно обидел и возмутил всех слабых, чувствительных, всех невоздержанных расточителей с «достаточным» доходом, всех более бедных снобов, желавших, чтобы их принимали за таковых, и всех милых людей, которые охотно смотрят на свет сквозь розовые романтические очки и видят его слегка окутанным приятной дымкой. Он вывел на свет Божий их отягощенные грехом тайны, он раскрыл их намерения и сорвал с них их маскарадные одежды. Лед, который он проломил, был тем льдом, по которому эти люди бегали на коньках; и вулкан, который он изверг был той горой, на которой эти люди строили свои виллы. Если вы сами не были возмущены, если вы по той или иной причине – которая вовсе не безусловно должна была быть причиной, заставлявшей действовать Ибсена – не желали, чтобы этот лед трескался, и чтобы вулкан извергался, вы просто-напросто спасались, крича о помощи. В этом заключается настоящее различие между Ибсеном и анти – Ибсеном. К счастью более благородные души и более сильные духом всегда находятся в состоянии возмущения. Ибсенианцы представляли собой силу избранную; противники же Ибсена не имели за собой ничего, кроме слабейшего из всех чудовищ, – толпу, во главе которой стояли робкие консервативные предводители.

Триумф Ибсена настолько полон, что в настоящее время нам приходится говорить о нем слишком много бессмыслицы. Например, общим местом сделалось то мнение, что Ибсен изменил все направление английской драмы и преобразовал ее технику. Я должен сознаться, что не в состоянии найти ни одного примера для доказательства этого утверждения. Влияние его произведений пресса прежде всего усмотрела в одной из моих драм, которая была поставлена на сцене в 1902 году, а написана в 1885 году, т. е. раньше, чем я вообще знал о существовании Ибсена. Ряд пьес, которыми Пинеро очаровал публику, воспроизведя в них известный женский тип, который в своих половых отношениях чрезвычайно характерен для нашей столичной цивилизации, неоднократно и бессмысленно приписывается влиянию Ибсена на Пинеро, несмотря на то, что эти пьесы не только являются безусловно и сильно характерными единственно и исключительно для таланта Пинеро, но и по их моральному выводу совершенно противоположны ибсенизму. Как моралист Пинеро является учеником Теккерея и Энтони Тролоппа; как драматург он сам является своим собственным учителем. Генри Артур Джонс страдал от той же самой глупости критики, хотя никто кроме него – не исключая даже Роберта Блечфорда – не вел так непосредственно по прямой линии своего происхождения от нашего великого английского учителя Чарльза Диккенса, который никогда не читал ни строчки из произведений Ибсена.

Тот факт, что Ж. М. Барри удалось избежать подобной критической оценки, вполне объясняет нам причину этих заблуждений. Критики, находившие, что произведения Ибсена не достаточно радостны и что характеры, им обрисованные, не достаточно героины, и не шедшие далее подобного признания, пришли к заключению, что всякого драматурга, не придающего значения счастливому исходу пьесы и делающего хотя бы слабые попытки воссоздать на сцене жизненные характеры, вместо того, чтобы давать обычные сценические фигуры ангелов и демонов, употребляя на это ведро штукатурки и мешок сажи, можно спокойно объявить циником, пессимистом и ибсенианцем – три благословенных, излюбленных слова неправедных судей. У Ж. М. Барри мы встречаемся с чрезвычайно приятным обращением с людьми, что всегда мешает ему мучить публику. Даже и в том случае, когда он открыто издевается над кем-нибудь (как, например, в «Supurpunch’е»), он в то же время так чрезмерно льстит ему, с такой почти жуткой ловкостью, так совершенно несвойственной Ибсену, который не пощадить даже лучшего друга. Сиднею Бренди удалось также избежать судьбы вышеназванных авторов, потому что он, поскольку это касается его лишенных условности драм, предупредил Ибсена.

То проникающее ходячую мораль ясновидение, которое придало простой остроте Оскара Уайльда силу, последовательность, гордость и страсть, было чересчур его собственной, свойственной только ему манерой, чтобы на нее можно было наложить клеймо «made in Norway»; а в своих менее оригинальных произведениях Уайльд совершенно очевидно являлся запоздалым романтиком из школы Теофиля Готье. Что же касается лично меня, то я вовсе не должен говорить, что все мои идеи, которые так легко приписываются Ибсену, Шопенгауэру, Толстому, Стриндбергу и Ницше, были высказаны английскими социалистами – гораздо раньше, чем лондонская пресса заговорила о них. Теория Ницше» трактующая христианство как рабскую мораль, является лишь остроумным предположением в сравнении с предшествовавшей ей, разработанной Стюартом Гленни той же теорией, являющейся действительной основой философии истории цивилизации, начиная с 600 года до Рождества Христова. Но лица, сейчас же ссылающиеся на Шопенгауэра и Стриндберга, как только намекают о том, что женщина не ангел, очевидно, совершенно не знакомы со страстной, полной горечи, антифеминистской пропагандой Бельфорта Бакса, а также и с его очерками о буржуазной морали. Для нас моральная штукатурка отвалилась с домашнего очага и семьи и ее «Кормильца» (который является подражанием королю Артуру Теннисона) гораздо раньше, чем в нашу прекрасную литературу, произведя целую сенсацию, вошли «Нора», «Маленький Эйольф» и «Крейцерова соната».

Английским журналистам приписывают недостаток в национальном самоуважении поскольку это касается вопросов искусства и науки, потому что они постоянно утверждают, что Англия в этих областях – совершенная пустота, и что всякий драматург, имеющий какие бы то ни было идеи, должен был непременно воспринять их откуда-то извне. Но что действительно ужасающе в наших драматургах, это их невежество. Держась вдалеке от социализма и от свободомыслия, они совершенно ушли с поля борьбы современных идей. Они постоянно ужасаются по поводу новшества и богохульства какого-нибудь воззрения, которое у мыслителей последнего тридцатилетия уже превратилось в совершенно обыденное воззрение.

Что же касается влияния ибсеновской техники, то всякий профессиональный драматург может видеть, насколько старомодны ее подражательные и традиционные свойства. Ранние опыты Ибсена в роли режиссера должны были быть для него, как для практического драматурга, неоценимы. Но в действительности этот опыт только затруднял и вводил его в заблуждения. Когда вы в первый раз смотрите Нору, вы до такой степени захвачены темой пьесы, что совершенно не замечаете той плохой искусственности в построении, которая при вторичных посещениях бросается вам в глаза. В «Столпах общества» топорная работа неоднократно накладывает печать тривиальности на самое произведение. Вернемся к «Госпоже Ингер», которая недавно была исполнена Stage Society, и нам придется подумать, что Ибсен умышленно подражал безвкусицам Ричардсоновского кабаре, так как главное действие большею частью переходит в невозможные второстепенные действия. Но что еще хуже, это то, что, по-видимому, Ибсен без всякой борьбы подчинился старому воззрению, согласно которому драма не является настоящей драмой, если в ней нет убийства, самоубийства или вообще чего-нибудь из газетной судебной хроники. Все великие люди, родившиеся в начале девятнадцатого столетия, были таковы; приезжая в Париж они всегда посещали морг и строго придерживались рецепта Рёскина для народного романа: убийство маленького ребенка.

Маленький Нель и Пауль Домой, ребенок из «Бранда» и «Маленький Эйольф», все это действует так же ощутительно, как удар в поясницу; но как поэтические вымыслы, они далеко не заслуживают удивления; потому что они являются следствием болезненного страха перед смертью и болезненного наслаждения ужасами. В «Маленьком Эойльфе» этот искусственный прием, может быть, оправдывается целью; но этот искусственный прием отвлекает внимание от конечной цели. Сцена в «Бранде» ужасно болезненна; конечно, верный путь для освобождения от тех мучений, которые будили воспоминания о ребенке, заключался в том, чтобы освободиться от них и согреть ими члены живого малютки. Но Ибсен все-таки, в конце концов, превращает это счастливое освобождение в муку и страдание. Я допускаю, что Ибсен прекрасным и удивительным образом изображает здесь пытку; но я надеюсь, что его пример не извинит того возвращения к литературе девятнадцатого столетия, которая сводится к длинным народным балладам о разбоях и о лицах, над которыми теперь мы можем только смеяться.

Если желать плакать только ради того, чтобы плакать, то в смерти Лира гораздо больший пафос, чем в смерти ребенка госпожи Бранд; и так как Ибсен в наблюдении и критической оценке жизни стоял значительно выше, чем Шекспир, то всегда, раз он только уступает ему, можно спокойно сказать «тем менее это Ибсен». Шекспир никогда достаточно точно не придерживался жизни, чтобы делать свои разбои, войны, сцены с привидениями и сумасшествием невыносимыми для тех, кто был так воспитан, что мог их выносить – даже я могу их выносить, не теряя при этом заметно терпения – но катастрофы в драмах Ибсена на меня производили всегда такое впечатление выдуманности, что даже вся сила его очарования не могла заставить признать их. Та логичность, с которой Греджерс Верль уговаривает Гедвиг убить дикую утку для того, чтобы передать ей в руки ту пулю, от которой она сама должна умереть, предъявляет к нашей легковерности слишком большие требования.

То, что Ибсену это ставилось в упрек, объясняется тем приемом, при помощи которого он перенес войну во вражескую страну посредством опустошительного нападения в «Гедде Габлер», где Брак повторяет одну и ту же фразу: «Этого все-таки не делают» даже и после самоубийства Гедды. Как ни восторгаюсь я Ибсеном, все-таки я слишком часто прибегал к этой же самой хитрости, чтобы смутиться от этого. И в действительности критика Брака применима ко всем катастрофам Ибсена. Падение строителя с колокольни, конечно, нужно понимать символически. Что же касается смерти Боркмана и лавины в конце «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», то я думаю, что символизм, который можно видеть в этих катастрофах, является лишь прозрачной маской для развязок, применявшихся в прежних драмах, как, например, в «Адриэнне Лекуврер», в «The Iron Chest» и во всех других сложных трагедиях пережитого театра. Таким образом я осмеливаюсь утверждать, что у Ибсена мы не можем научиться никаким техническим приемам, конечно, не говоря уж о таких вещах, которым вообще никто никогда не мог научиться от другого, но даже и таким вещам, которым можно научиться от дюжины других современных драматических писателей. «Йун Габриэль Боркман» с технической стороны, конечно без сомнения, мастерское произведение; но этот род технического мастерства неразрывно связан с драматическим гением, его измыслившим. Несомненно, и Пинеро написал и поставил свою драму «His House in Order» без упущений Суита Лавендера и без такого распределения дверей на сцене, которое подвергало даже госпожу Танкерей сквозняку; но разве кто-нибудь предполагает, что эта техническая эволюция не произошла бы также, если бы Ибсен никогда не родился? Чему мы могли бы научиться у Ибсена, это сознанию того, что наш недостаточный драматический материал, поскольку он рассчитывает на современных образованных людей, совершенно исчерпан; то, что действительно интересует этих людей на сцене вовсе не состоит в том, что мы называем действием – когда два, хорошо нам известных, довольно близоруких актера делают вид, что они должны драться на дуэли без своих очков, или когда какой-нибудь красивый, задающий тон мужчина угрожает какой-нибудь прекрасной даме очевидно неисполнимыми насилиями, – а интересуют их жизненные истории, обсуждения какого-нибудь действия, раскрытие мотивов, столкновение характеров, обнаруживание опасности, коротко говоря, освещение жизни. Я не нахожу, что обыкновенный театр – коммерческое предприятие – более проникнут этими идеями, чем, приблизительно, тридцать пять лет тому назад, когда Уилки Коллинз и Ада Кэвендиш ужаснули филистеров «Новой Магдаленой», совершенно так же, как семнадцать лет тому назад привели их в ужас Ибсен и Джанет Эчёрч.

Кроме того, влияние Ибсена не имело еще времени оказать своего действия на нашу сцену. Драматурги, господствовавшие в последние десять лет к 1889 году были уже слишком стары, чтобы снова начать изучать свою профессию у Ибсена. Те же, кто тогда еще были детьми будут первыми, кто заставит нас почувствовать всю глубину его влияния. Никто старше сорока и даже старше тридцати лет не может быть назван учеником Ибсена. От современников Гренвил Баркера, а не Пинеро, мы можем ожидать тех плодов, которыми мы обязаны величайшему драматургу девятнадцатого столетия – который, быть может, был величайшим драматургом всех столетий.

Импрессионизм

Когда критика живописи была моим главным занятием, импрессионистское движение в Лондоне переживало стадию борьбы за свое существование; я оказывал этому движению посильную поддержку, так как оно, как следствие повышенного внимания и обостренного сознания своих приверженцев, было, по-видимому, предназначено для того, чтобы значительно улучшить живопись, заменяя естественным, согласным с действительностью стилем, тот условный стиль, который согласны были признавать единственно истинным. Результат вполне оправдал мою приверженность к этой партии. Я помню, как Уистлер, чтобы заставить публику оценить те новшества, которые он ввел в живопись, должен был выставить прекрасный портрет девушки, голова которой нарочно была перечеркнута двумя грубыми штрихами; он прекрасно знал, что если бы он просто на просто выставил портрет женщины, то британский филистер посмотрел бы на него только с той точки зрения, хороша ли эта женщина, или нет, или же является ли она изображением одного из его излюбленных поэтических типов, не заметит ни одного из тех качеств, которые составляют художественную ценность картины. Но для критиков было гораздо легче признать этот поступок Уистлера бесстыдной фантазией и обнаружить свои хорошие манеры, назвав его «Jimmy», чем подумать о том, что собственно он хотел этим выразить.

Необходимо было многих лет «пропаганды действием», раньше чем те качества, которым придавал значение импрессионизм, сделались в живописи само-собой понятными, так что, в конце концов, прилежные посетители картинных галерей, сталкиваясь с картиной Бугеро «Девушка во ржи», не могли уже более признавать ее, за вид из окна на природу и видели сейчас все, что в действительности девушка стоит в мастерской при свете, который наши агенты по сдаче квартир называют «хорошим северным Светом», а что поле есть лишь условный обман. Этот успех в воспитании наших любителей искусства был достигнут лишь упорным выставлением таких картин, которые, как девушка с замазанной головой Уистлера, являются лишь примерами пропаганды метода, а не совершенными произведениями искусства. Но в то время, когда Уистлер и его партия старались заставить продавцов и художественные союзы, выставлять подобные этюды, и старались приучить публику к тому, что сначала казалось безвкусицей, двери неизбежно широко были открыты и перед настоящей безвкусицей. Чрезвычайно трудно хорошо рисовать, но зато чрезвычайно легко так измазать бумагу и полотно, чтобы это выглядело, как нечто похожее на картину, совершенно так же, как похожи на картину пятна на старых обоях или же темные места в горящем угле. В то время, когда не могли заметить разницы между каким-нибудь маранием с анилиновыми тенями и ландшафтом Монэ, было произведено много дряни подобного рода, которую выставляли и терпели. Дело заключалось вовсе не в том, что люди признавали это марание таким же прекрасным, как и произведения Монэ, а в том, что они считали произведения Монэ такими же смешными, как это марание; но они боялись говорить это, потому что видели, что лица, считавшиеся хорошими критиками, не находили Монэ смешным.

Затем, кроме простых обманщиков, был целый ряд в высшей степени честных художников, которые создавали неестественные произведения, потому что они видели ненормально. Мои собственные глаза с точки зрения окулиста случайно «нормальны»; т. е. я вижу вещи простым глазом такими, какими большинство людей видит их лишь при помощи очков. Мне пришлось раз выдержать спор с одним художником, показавшим мне прекрасную картину, написанную им, на которой раскрытые губы в лице прелестной женщины позволяли видеть нечто, что мне представилось в виде куска только что выпавшего снега. Художник прочел мне, целую проповедь о том, что я не считаюсь с моим зрением, а с моими фактическими знаниями. «Вы не видите промежутков, между зубами, когда вы смотрите на человеческий рот», говорил он, «все что вы видите, это белая, желтая или жемчужная полоска, смотря по обстоятельствам. Но так как из анатомии вам известно, что между зубами существуют промежутки, вы желаете, чтобы на картине они были изображены черточками. Это похоже на вас, художественных критиков и так далее». По всей вероятности, он мне не поверил, когда я ему сказал, что когда я смотрю на ряд зубов, я замечаю не только промежутки между ними, но и их форму, а также и их контуры, как и их общую окраску. Очевидно, некоторые из наиболее талантливых импрессионистов видели формы не так определенно, как они умели разбираться в гармонии красок, и так как в искусстве большую часть всегда составляет подражание, у нас вскоре появились молодые художники, имевшие совершенно нормальное зрение, которые до тех пор смотрели на какой-нибудь ландшафт или на модели полузакрытыми глазами и несколько вбок, пока то что они видели не начало представляться им похожим на картины их излюбленных художников.

Импрессионистское движение привело к очень старательному изучению атмосферы, которая обычно считается невидимой, но что очень редко бывает в действительности, а также к изучению так называемых ценностей, т. е. соотношения света и тени между различными нарисованными предметами. От правильности этого соотношения зависит в высокой степени правильность впечатления. Как трудно это соблюдать на полном свету, где различные краски видимы в блеске, так сравнительно легко это в тех тесных пространствах, где недостаток света превращает все краски в коричневые и серые тона различной глубины. Если бы портрет Саразатэ, написанный Уистлером, который является мастерским произведением своего рода, повесить рядом с портретом Гольбейна, то он выглядел бы как монохромный этюд; и те маленькие цветные букеты, которыми Гольбейн иногда украшает свои модели, носят в большинстве случаев, несмотря на все их совершенство, характер эмали, мозаики, ювелирной работы и никогда не похожи на первоначальную модель. Его ученики могли рисовать темные интерьеры и фигуры, которые очевидно были помещены в угольных погребах, с замечательной правдивостью и художественностью освещения, все еще не умея нарисовать зеленого дерева или голубого неба, уже не говоря о том, что они не умели нарисовать помещения в таком же ярком освещении и окраске, которые мы находим на картинах Питера де Хугса. Конечно, публика при ее утилитарном знакомстве с местной окраской и при ее мещанском непонимании валеров и атмосферы, не видела вначале к чему стремятся импрессионисты, и отвернулась от них, как от извращенных, гоняющихся за известностью странных чудаков.

Таким образом, это движение было безусловно благодетельным и успешным и ни в каком отношении бессмысленным или декадентским. И несмотря на это оно повело к публичным выставкам такой пачкотни, которую прежде сами создатели ее не отважились бы предложить для выставки; оно обнаружило уклонения от правильности зрения художников, которые раньше, согласно старым академическим правилам постарались бы скрыть свои недостатки тем, что стали бы рисовать предметы (например, зубы), не считаясь со свой, им зрением, а считаясь со своими знаниями; импрессионизм заставил своих последователей, обладавших хорошим зрением, упражняться в своего рода оптическом извращении, чтобы видеть предметы астигматически и так, как их видят близорукие и заменил картинами, похожи на увеличения недодержанных фотографий, хорошо известные портреты охотников в красивых красных кафтанах, сидящих на блестящих каштаново-коричневых конях. Все это и еще многое другое должно было неизбежно привести человека, не понимавшего ничего в недостатках обыкновенной живописи, к мысли, что импрессионисты и их современники должны быть умственно гораздо менее здоровы, чем их отцы.

В погоне за удовольствием

До известной степени я никогда не страшился мученических пыток. Самое тяжелое требование, которое когда-либо предъявляло ко мне общественное благо, заключалось в том, что несколько лет тому назад я в его угоду должен был жертвовать моими ночами для хождения по театрам и моими днями для писания о них. Если бы я мог предполагать, как ужасно мучителен будет мой опыт, я бы еще некоторое время оставил общественное благо без покровителя, раньше, чем принести ему такую величайшую жертву. Но я предыдущие годы бывал так редко в театре, что не мог себе вполне ясно представить весь этот ужас. Я вполне серьезно и твердо верю, что те наказания за грехи, которые тогда начались для меня, значительно повредили моему духовному благосостоянию. Во всяком случае за последние недели моей критической деятельности дело дошло до кризиса. Я чувствовал, что мне необходимо какое-либо переживание при условиях, которые как можно меньше напоминали бы места заключения, в особенности поскольку это касается свежего воздуха. После некоторого размышления мне пришло в голову, что если выйти за город, выбрать там какой-нибудь опасный холм и как-нибудь, в самый темный ночной час съехать с него полным ходом на велосипеде, то это может создать совершенно своеобразный и реалистический эпизод.

Сказано – сделано!

Мне кажется, никогда еще ни один человек не понимал так плохо другого, как плохо понимал меня врач, когда он извинялся за ощущение, вызванное во мне кончиком его иглы, которой он исправлял чрезмерные отверстия на моем лице после моей ночной авантюры. Кто испытывал почти в течение трех лет уколы актеров, для того уколы хирургической иглы являются желанным облегчением. Я не смел просить его сделать для моего удовольствия еще несколько уколов, так как я и так из чистой потребности наслаждения в такой степени нарушил его воскресный отдых, что мне было совестно за его доброту ко мне; но я сомневаюсь, придется ли мне когда-либо смотреть какую-нибудь пьесу, не стремясь душой к сравнительному спокойствию той тихой загородной операционной комнаты. Тишина вокруг меня нарушалась только отдаленным пением и барабанным боем какой-то армии спасения, а игла нежно касалась моих чувствительных нервов, укол за уколом, с абсолютным чистосердечием действуя в руках артиста, который действительно изучил свое дело и умеет применять его на практике.

Чтобы дополнить сравнение нужно было бы обратиться к экономическим обстоятельствам этого случая и сравнить гонорар врача с платой за место заключения в Вестенд-театре. Но тут я сталкиваюсь с препятствием в виде того факта, что высшее искусство возмущается против сравнения его бесконечной ценности с какой-то жалкой кучкой денег. Случайно мой ирландский голос возбудил во враче симпатию ко мне, обстоятельство, которое, принимая во внимание тот факт, что он сам был ирландцем, по своей невероятности кажется прямо-таки удивительным, но все-таки это было так. Он справедливо почувствовал, что симпатия выше всякого вознаграждения и отказался пользоваться ею как объектом какой-то сделки. Этим он лишил меня возможности вспоминать о нем иначе, как с черной неблагодарностью, так как я не знаю более легкого способа погубить в этой стране человека, чем сделать всем известным его благожелательное отношение – как бы мало оно ни было – к посторонним страдающим лицам. На это директор Вестенд-театра возразил бы укоризненно: «Ну, позволял ли я когда-либо, чтобы вы платили за ваше место в театре?» На это я должен ответить: «Это тоже следует приписать той симпатии, которую в вас возбуждает мой голос, который вам приходится слышать каждую субботу». Я не льщу себе, признавая, что не бываю неблагодарным по отношению к тем, кто оказывает мне честь, приглашая меня к себе, но нельзя же от меня требовать, чтобы я испытывал то же самое чувство к директору, который подвергает пытке мои нервы, ослабляет мою духовную силу и портит характер, какое я испытываю к врачу, который исцелил мое тело, освежил мою душу и польстил моему разработанному голосу, тогда как я для него был лишь посторонним лицом с подбитым глазом, явившимся к нему в самый неудобный момент. Это значило бы низвергать справедливость и отрицать вечное блаженство. Кроме того, доктор еще сказал, что это счастье, что мне удалось сохранить жизнь. Ну, разве театральный директор мог бы когда-нибудь высказать подобное мнение?

Но самым замечательным в этой деревне было, может быть, то, что ее чувство относительной ценности вещей могло быть так легко определено, потому что в ее стенах не существовало никаких сплетен и этот доктор, действительно, не знал, кто я такой. С цинизмом, за который впоследствии меня заставляла краснеть его доброта, я старался его успокоить относительно материального достатка его обрызганного грязью, ободранного и измазанного кровью, пациента, сказав ему: «Мое имя Г. Б. Ш.», как если бы кто-нибудь сказал: «Мое имя Сесиль Родс, или Генри Ирвинг, или Вильгельм Германский». Не сморгнув глазом, он любезно выслушал мою эгоистическую болтовню и с легчим сердцем ответил мне: «Мое имя Ф., а кто вы такой?» Когда я почувствовал себя в атмосфере, в которой до такой степени было безразлично кто и что такое Г. Б. Ш., что никому об этом не было ничего известно, я начал всхлипывать от облегчения; а доктор в это время вдевании в иглу прекрасный белый конский волос и делал тактично вид, будто слушает мое уклончивое объяснение, что я «что-то в роде писателя»; это объяснение должно было заставить его подумать, что я честно зарабатываю свой хлеб расписыванием золотыми буквами имен на вывесках над оконными витринами и на проволочных жалюзи. Запятнать сознание его благожелательной и благоразумной жизни моей небольшой литературной известностью было бы деянием, достойным змеи.

Принимая все это во внимание, результат моего опыта не оставлял желать ничего лучшего, и я вполне могу рекомендовать его для подражания. Мои нервы снова укрепились, а мой характер вполне восстановил свою естественную кротость. С тех пор я до такой степени спокоен, кроток и нежен, что привожу этим моих друзей в полное недоумение. Конечно, моя внешность оставляет желать лучшего; но я надеюсь, что, когда мой глаз снова появится на свет Божий, кротость его выражения с избытком возместит за все опустошения вокруг него.

Но человек все-таки нечто большее чем омлет; и самое тяжкое увечье не может заставить меня подчиниться той софистике, при помощи которой Бербом Три пытался свалить вину под названием «Katherine and Petruchio» с себя и Гаррика на Шекспира. Я всегда стремился относиться к нашему бессмертному Шекспиру с возможной справедливостью, если принять во внимание, насколько его колоссальные нелепости превосходят мои скромные способности к порицанию; но Вилльям претендует на честную игру. Три утверждает, что так как те сцены, которые Гаррик лишил всякой логической связи, все-таки написаны Шекспиром, то они и являются настоящими шекспировскими драмами; к этому дерзкому утверждению он прибавляет еще и дальнейшее: так как пьеса была поставлена для Христофора Слея, паяльщика котлов, то тем лучше, чем меньше она напоминает оригинал. Такое доказательство до такой степени головокружительно, что я едва могу спросить, что подразумевает Три под действительно красноречивыми и прочувствованными словами, которые вложены в уста Слея: «Это прекрасная задача: я бы хотел, чтобы она была исполнена»! Эта черта, относящаяся ко всей интермедии Слея, только как рукоятка к кинжалу, обнаруживает желание Три поставить вкус публики Королевского театра на один уровень со вкусом пьяного паяльщика котлов, при чем этот уровень лежит безусловно ниже, чем настоящее состояние моего левого глаза.

Второй аргумент гораздо серьезнее и может обмануть даже настоящего лондонского театрала. Испытаем его принцип, варьируя его применение. Некоторые здешние и американские антихристианские пропагандисты выбрали из Библии все те места, которые не предназначены для чтения в семейном кругу, и затем предлагали публике целый ряд таких мест, как типичные отрывки из Святого Писания. Некоторые из наших строго верующих писателей, несмотря на то, что они были обезоружены подобной военной хитростью, нисколько не стеснялись делать, по существу, тоже самое с Кораном. Рассчитывал ли бы Три услышать по поводу подобных собраний восхищение, признание и их оценку со стороны тех авторов, из произведений которых были выбраны подобные отрывки? Если же нет, то в чем заключается тогда разница между поступком Гаррика и подобным поступком? Гаррик выбрал из драмы Шекспира все те места, которые могли служить его низменным целям, а остальное выпустил. Если бы он, искренно думая, что почитание Шекспира является достойной порицания ошибкой, задался целью его дискредитировать, мы могли бы все-таки, не смотря на сожаление об испорченном произведении, уважать «Katherine and Petruchio». Но он вовсе не придерживался подобного убеждения: он был даже общепризнанным почитателем Шекспира и без сомнения вполне искренним, поскольку ему позволяло его жалкое отсутствие суждения. Он исказил «Укрощение строптивой» единственно и исключительно потому, что он надеялся составить себе капитал, поощряя пошлость вкусов своих современников. Подобный поступок может защищаться с коммерческой точки зрения; защищать же его с какой-нибудь другой точки зрения будет или искусственным уклонением от истины, или же филистерством. Если бы Три храбро заявил, что он признает «Katherine and Petruchio» лучшим произведением, чем «Укрощение строптивой», и что Гаррик, как актер и директор, понимает лучше, чем простой писатель, то он не зашел бы за пределы своего права. Ему не пришлось бы даже слишком много рассчитывать на нашу доверчивость, так как длинная династия театральных директоров, начиная с Сиббэра до сэра Ирвинга, была несомненно искренна, когда она предпочитала свои собственные обработки для сцены искаженным мастерским произведениям того гения, которого она только на словах окружила глубоким почитанием. Но Три не претендует на такое преимущество; напротив, он без всякого стеснения называет обработку Гаррика духовной пищей для паяльщика и считает за это ответственным Шекспира, потому что материал был украден все-таки у него.

Я не желаю смущать Три академическими вопросами. Я преследую практическую цель: я хочу его настолько запугать, чтобы он впредь не отваживался доверять своему суждению, поскольку это касается Шекспира. Он намеревается поставить одно из величайших произведений Шекспира «Юлия Цезаря», и очень возможно, что он растерзает на части также и это произведение. Человек, способный в настоящее время воскрешать «Katherine and Petruchio», всегда готов совершить что-нибудь, направленное против Шекспира. За это я его не порицаю: это естественное следствие того факта, что он, как и все актеры и руководители театра, Шекспира не любит и не знает, несмотря на то, что он без сознательной искренности подчиняется общему мнению о величии «Лебедя». Я далек от того, чтобы ставить мою любовь и расположение к Шекспиру, ведущих свое начало со времен моего детства, выше, чем зрелое отвращение или равнодушие Три. Но рассуждая здраво, я должен предположить – хотя я и допускаю, что это предположение необычно и не имеет прецедентов – что пьесы Шекспира ставятся для удовлетворения тех людей, которые любят Шекспира, а не для того, чтобы прославлять автора и актера. Поэтому я надеюсь, что когда Три будет урезывать «Юлия Цезаря», он, принимая во внимание то время, в которое будет ставиться эта пьеса, старательно сохранить все те места, которые ему не понравятся и вычеркнет только те, которые ему покажутся достаточно популярными, чтобы удовлетворить воззрениям Христофора Слея. Ни в коем случае ему не удастся произвести такую хорошую сценическую обработку, какою была обработка «Гамлета» Форбеса Робертсона, потому что Гамлет г-на Ф. Р., очевидно, понравился; и его обработка не будет также настолько хороша, как обработка Жоржа Александра «Что вам угодно», потому что, очевидно, г-н Александр считает Шекспира таким же хорошим ценителем произведения, как и себя самого; но в таком случае мы, по крайней мере, избежим ярко выраженного антишекспировского «Юлия Цезаря». Если бы Три пришлось столько же испытать, сколько и мне, при виде того, как искажают Шекспира в угоду лондонскому мещанину, он мог бы сочувствовать и моему раздражению по поводу этого вопроса.

Оскар Уайльд

Существуют три столицы Европы, которые в своем развитии еще не вышли за пределы первой четверти девятнадцатого столетия. Из этих трех городов Париж самый отсталый город, затем следует Вена; наиболее современным городом является Дублин, в котором родились я и Оскар Уайльд. В Вене меня не будут понимать, по крайней мере, еще в течение ста лет, так как я принадлежу двадцатому столетию; но венцам я очень близок благодаря моему стилю, стилю восемнадцатого столетия, который был модным в Дублине, когда я был еще мальчиком.

С манерой же Оскар Уайльда Вена сможет гораздо легче освоиться, так как Оскару Уайльду присуща не только культура восемнадцатого столетия, но также и большая мирская любовь к богатству и элегантности. Он придавал большое значение своему положению джентльмена и своим противникам (в особенности Уистлеру) всегда ставил на вид их плебейство, и хотя он даже в «De profundis» утверждал, что он «enfant de son siècle», он был все-таки во всех вопросах искусства запоздалым романтиком школы Бодлера и Теофиля Готье и был вполне этим удовлетворен, предполагая, что придерживается самых передовых взглядов. Отношение Оскара Уайльда к женщинам было вполне рыцарским и нежным; почти невозможно поверить, чтобы автор «Идеального мужа» был современником Ибсена, Стриндберга, Вагнера, Толстого или же моим современником. Он был во всех отношениях – исключая его понятий о нравственности – отсталым ирландским джентльменом, отсталым в своей приверженности к школе Теофиля Готье, в своем рыцарстве, в своем романтизме, в своем патриотизме, в своей изысканной одежде и в своей привычке жить выше своих средств. Так как Вена, после Парижа, является самым отсталым городом Европы и притом все-таки считает себя «enfant de son siècle par excellence», то она должна была бы гораздо лучше уметь ценить Оскара Уайльда, чем это когда-либо смогут Германия и Англия.

Мне не приходится говорить об Уайльде, как о человеке с силой воображения и как о прирожденном мастере сцены. Всякий одаренный ирландский писатель обладает этими качествами. Но такой мастерской комедии как «De profundis» не написал еще ни один ирландец. Несмотря на ужасные условия, при которых было написано это произведение, оно восхитило и заставило меня смеяться более, чем какое-либо другое произведение Уайльда. Уайльд остался таким совершенно ненадломленным, нетронутым всем несчастием: голодом, наказанием и стыдом; таким совершенно искренним в великолепной позе горестного превосходства над тем обществом, которое показало себя таким слабым, таким ограниченным, таким пошлым по отношению к великому человеку, что сочувствие и сентиментальность были бы здесь просто духовной слабостью и плохим вкусом; и по поводу всего этого приходится лишь восторгаться его непобедимым гением. Уайльд принимает на себя весь позор и всю муку, которым подвергла его Англия; он отклоняет от себя всякое оправдание, которое старается найти для него Англия. Он придает Англии ничего не выражающий и глупый облик, а себе самому – возвышенный, трагический и благородный. Его продержали в течение получаса, на виду у всех, в его отвратительном арестантском платье, в самое оживленное время дня в самой людной части Лондона, на платформе городской железной дороги! Вместо того, чтобы скрыть свой позор, он переносит его на своих мучителей, описывая эту сцену более трогательно, чем описано выставление Христа в Преториуме на поругание. В тюрьме Уайльда посетил его друг, который уверял, что в глубине души считает его невиновным в преступлении, которое ему приписывают; но Уайльд отверг это сочувствие. «Вы ошибаетесь, – сказал он – в моей жизни я очень много придавался извращенным радостям. Возведенные против меня обвинения, в главных чертах, вполне справедливы; я не так невинен, как вы думаете, и я даже не исправился». Этими словами он заставил своего чувствительного друга извиниться и пожать ему руку.

Все это иногда приобретает непреодолимый привкус комедии. Как ни велика способность Уайльда к страданию и наслаждению, его талант быть несчастным так незначителен, что он, несмотря на свое намерение выразить в своем произведении порицание обществу (вследствие его низкого отвращения к нему и жестокого страха перед ним), в большей части своей книги забывает о своей цели и, оставляя ее в стороне, превращает свое произведение в очерк о Христе в духе Т. Готье, который является настоящим образчиком «belles lettres». Внезапно это становится ему очевидным, и так как он вполне сознает весь юмор положения, то в одном месте он и добавляет в виде объяснения, предназначенного для избранных из его читателей: «Мне дали только что вполне достаточно поесть». При чтении этой фразы я громко засмеялся. Англичанин же проронил бы в этом месте слезу и произнес бы: «Бедный человек»! Уайльд даже из гроба насмехается над врагами своей страны и своего своеобразного таланта.

Мое личное отношение к Оскару Уайльду описать трудно. Мы оба так много увеселяли англичан, что они никак не хотели поверить в нашу серьезность. Англичане считают серьезность за главное качество выдающихся людей. Но я знал отлично, что Оскар Уайльд человек гениальный, а он знал, что я гениальный человек. Те несколько раз, что мне пришлось с ним столкнуться, я постарался показать ему как высоко я его ценю и выразить ему мою горячую дружбу. И он по отношению ко мне держал себя совершенно так же. Следствием этого было то, что мы совершенно вскружили друг другу головы. Таким комическим образом мы вывели друг друга из терпения, оба сознавали это и чувствовали весь комизм положения. По этой причине мы, за исключением случайных встреч, очень редко бывали вместе. Единственное сохранившееся изречение Уайльда обо мне следующее: «Шоу не имеет врагов, а из его друзей никто его терпеть не может». Это один из тех скрытых комплиментов, которые большинством людей считаются за больные уколы. Только незначительный человек может иметь друзей, которые его безусловно любят; изречение Уайльда могло исходить только от человека, на самом себе испытавшего угрызения совести, которые испытывают все талантливые люди по поводу неприятностей, иногда причиняемых этим талантом именно их друзьям.

Кроме этого, вкусы мои и Уайльда были совершенно различны. Он любил роскошь, и салон и ателье были его домом; я же, напротив, человек улицы, агитатор, вегетарианец, трезвенник и совершенно не в состоянии переносить салонную жизнь и салонную болтовню. Далее Уайльд предпочитал мужчин, я же – женщин; и в то время, как он очень любил развлечения, для меня развлечения, исключая редкие, и неожиданные случаи, являются самыми скучными, бесцельными занятиями. И так, я пишу о нем без всякого авторитета, который другие могли приобрести, вследствие продолжительной личной интимности.

Его оригинальность заключалась в его превосходстве над заблуждением нашей морали; это давало ему ту высокую степень самоуважения, гордости, ту кажущуюся бессмысленной самоуверенность, от которой зависел его большой талант к эпиграммам. К несчастью, только всякий гений заключен в обыкновенное тело и в обыкновенный мозг, которые дискредитируют его глупостью и недостойными поступками. Гений Уайльда был заключен в тело гиганта (с патологической точки зрения это тоже является болезнью); и этот гигант имел извращенные вкусы, склонность к тому, что сам Оскар Уайльд в своей геройской защитительной статье, где он извиняется за то, что призывает закон в защиту, называет бессмысленной и чувственной жизнь. Его надломленность и смерть после тюремного заключения, которое физически, вероятно, принесло ему пользу, были триумфом случайного человека над гением, хотя даже сама эта надломленность таит в себе кое-что комическое; согласно объяснению Уайльда, страданье, изменив его. характер, углубило его. Он сам мог допустить, что он ленив, самонадеян и болтлив, хотя он слишком много работал, чтобы кто-нибудь имел право приписывать ему такие качества. Он не» продумал, как Ницше, вполне основательно своего положения, чтобы понимать себя самого. Без вполне установленной программы жизни совершенно невозможно отбросить от себя все понятия морали; но все-таки это не бесцельно. Наша современная мораль – это отвратительное и, как сказал бы Уайльд, «пошлое» заблуждение. Эта мораль даже не нравственна. И притязания Уайльда на величие покоятся на том факте, что наша нравственность не могла его обмануть, а наши моралисты не могли сломить его духовную силу и оскорбить его душу.

Он до конца своей жизни сохранил свою позу, потому что это была искренняя поза. И поэтому то она была так невыразимо противна английской нравственности, которая, в свою очередь, тоже поза, только не оправдываемая никакой искренностью.

Художник и драматург

Как мне кажется, еще никем не было замечено, что картинные галереи в Лондоне чрезвычайно интересны для любителей театра, которые правильно понимают выражение, что «существует только единое искусство». В «Grafton Gallery» находится величайшее произведение одного из наиболее драматических художников, Форд Мэдокс Брауна, который придерживался реалистического направления; в «New Gallery» находится произведение Ж. Ф. Уаттса, художника идеалиста; и в «Academy» произведение Лейтона, бывшего только замечательным рисовальщиком.

Я называю Мэдокс Брауна реалистом, потому что он обладал достаточной жизненной силой, чтобы находить глубокую радость и нескончаемый интерес в окружавшем мире в его действительном виде, а не в прикрашенном, идеализированном и всячески принаряженном для художественных целей. Такая любовь к жизни и понимание ее значения представляет собой явление довольно редкое; она высоко превосходит обыкновенный спрос на красоту, современность, облагораживание, элегантность стиля, тонкость чувства, очарование характера, симпатичную философию (философию счастливого исхода) и показные правила морали, которые противопоставляют страдающей добродетели бурные пороки и указывают на «любовь», как на общее средство умиротворения и избавления. Она стоит даже выше того явления, которое поклоняется всему этому, как красоте и добродетели и ставит их на место жизни, суживая и ограничивая ее, вместо того, чтобы расширять ее и наполнять ее. В смысле такого изнеживания большинство художников является настоящими сводниками, так как чувство красоты, которое необходимо, чтобы сделать человека художником, так велико, что чувство жизни в нем должно быть по необходимости прямо изумительным, чтобы победить первое чувство. Для обыкновенного любителя, восхищающегося красотой и обходящего жизнь, навсегда останется тайной, каким образом реалист в искусстве, изображая неприкрашенную, немилосердную повседневную действительность так красиво, приятно, трогательно и благородно, может все-таки занять место среди избранных, не смотря на то, что сначала ему приходится испытывать насмешки, презрение, протест и решительное отвращение к себе почти со всех сторон. Среди художников лучшими примерами могут служить Мэдокс Браун и Рембрандт. Но Мэдокс Браун более реалист, чем Рембрандт, так как Рембрандт идеализировал свои краски: он рисовал жизнь совершенно точно с действительностью, но окрашивал ее всегда в золотистую дымку, – как будто ему больше нравилось отражение солнечного света в сиропном горшке, чем прямой солнечный свет, – и без угрызения совести жертвовал действительной краской для сценического блеска. Совершенно не то Мэдокс Браун. Мы все можем вдыхать его свежий воздух, греться в лучах его солнца и обонять на его портрете Дальтона «зеленую тину на стоячем болоте».

Рембрандт же решился бы скорее умереть, чем окрасить кочан капусты в определенно зеленый цвет или же чем употребить те резкие оттенки анилиновых красок, которые современная изобретательность добыла из разных сырых материалов. Мэдокс Браун отдавался с такой же любовью изображению шотландских шалей и настоящих капустных голов в лавке зеленщика, с какою Вагнер изображал «диссонансы» в гармонии. Но стоит, только перелистовать собрание Рембрандтовских набросков и, в особенности, те бесчисленные маленькие рисунки, которые свободны от излюбленного приема этого художника – светотени, и можно сейчас же узнать, что имеешь дело с непоколебимым ‘реалистом. Можно испробовать его в самом чувствительном месте обыкновенного художника мужского пола: в его женских портретах. Женщин можно выносить в обществе, начиная с тридцати лет, с этого времени они начинают усовершенствоваться; и это усовершенствование доходит до такой степени, которая соответствует их способностям. Но хорошеть они начинают много, много раньше тридцати лет, и в этом отношении иногда, действительно, достигают совершенства гораздо раньше, чем их болтовню – оставляя в стороне редкие исключения – можно предпочесть в серьезные моменты немому сочувствию умного и смирного домашнего животного.

Посмотрите, например, на молодую особу на картине Ингреса «La Source» и представьте себе, что вы принуждены несколько часов подряд разговаривать с ней. Ингрес не был не только равнодушен к этому, а решил даже дать нам понять, что он ценит в этой девушке исключительно только ее прелестную внешность, и что он слишком классик для того, чтобы поддаваться влиянию каких-нибудь рассуждений. Напротив, между портретами Рембрандта можно найти множество женщин всякого рода, и прямо-таки удивляешься и поражаешься обширностью его интересов и его терпимости. Он не стесняется ни моральными, ни классическими соображениями по отношению к своим героиням. Венера может быть семидесяти лет, а Хлоя быть в самом невыгодном положении; для него это безразлично: он рисует ее ради неё самой с громадным интересом, не как шутку или нравственное учение, не как образец прелести, а просто потому, что он считает ее такою, как она есть, достойной быть нарисованной. То же самое мы видим и у Мэдокса Брауна. Сама природа не более беспристрастна по отношению к красивой и некрасивой, молодой и старой женщине, чем он. Сравните с прекрасной женой Джона оф-Гаунт на картине Виклифа супругу Фоскари; – она не обладает прекрасным лицом, которое могло бы хоть несколько скрасить ее ужасные движения; она поддерживает локоть истерзанного пыткой юноши, потому что его изуродованные руки не могут обнять ее без посторонней помощи. Приятный красивый тон картины был бы в данном случае насмешкой над человечностью. А на картине, изображающей жену Джона оф-Гаунт, красивое лицо женщины, которая нагибается и хватается за плащ Джона, – который в качестве возбужденного политикой англичанина публично разыгрывает из себя дурака, – придает последний нюанс юмору и правдивости положения. Нигде в его зрелых произведениях нельзя упрекнуть Мэдокс Брауна в фальшивом пафосе и в художественной позе.

Припомните все те положения, в которых вы видели Франческу да-Римини и ее возлюбленного, и затем посмотрите на находящуюся в Крафтон-Галерее картину, изображающую жалкую смешную парочку: в смертельном страхе, пораженная неожиданностью и в жалком смущении лежит она на земле, сраженная ударом сурового супруга. Спрашивается, куда девались гордый возлюбленный, прекрасная женщина и каиноподобный мститель? Негодуешь по поводу неумелости человека, который мог все это выбросить и сумел только возбудить в нас сознание того, что все это действительно произошло, и что вы сами все это видели; негодуешь против человека, который изображает нам не наше представление о красоте и поэзии этого случая, а только его жизнь и смерть. Я вспоминаю, как однажды, когда я, еще будучи «художественным критиком» и будучи знаком с произведениями Мэдокс Брауна только по нескольким рисункам, угощал господина Фредерика Шильдса критической оценкой недостатков Мэдокса Брауна, указывая в особенности на один, рисунок, где локти были недостаточно красивы и более напоминали о корыте, нежели о «туалете Венеры». Господину Шильдсу удалось, не нарушая правил приличия, дать мне ясно понять, что он считает Мэдокса Брауна за великого художника, а меня за порядочного идиота. Тогда я уважал оба эти убеждения, а теперь я их разделяю. В виде смягчающей причины моей глупости, я могу только сказать, что я так привык заранее считать, что всякий английский художник стремится к сексуальному приукрашиванию и к нравственному идеализированию жизни, стараясь изобразить все совершенно непохожим на жизнь, что мне сначала даже и не пришло в голову, что художник может рисовать некрасивую женщину по какой-либо другой причине, как только потому, что он не в состоянии нарисовать красивую.

Обратимся теперь к Уаттсу и мы очутимся сразу в мире видений, где настоящая жизнь расплывается, а наши представления о благородстве и красоте, которыми мы украшаем жизнь, принимают образ и становятся видимыми. Вся эта галерея картин – одно большое откровение: жизнь, смерть, любовь и человечество теряют свой первоначальный облик; они приобретают более изящества, благородства, красоты, и даже драпировки представляют собой или скрещивающиеся озера гармонии красок или же прекрасные знамена, в роде развивающейся мантии на картине Тициана Бахус, находящейся в «Национальной Галерее». Если бы допустить, что таков мир, то надо было бы допустить, что мы живем небесной жизнью. Это значит потерять все и найти свою собственную душу. Пока мы не дойдем до того, чтобы понять насколько это плохая сделка, мы не можем сомневаться в искусстве Уаттса, конечно, предполагая заранее, что наше зрение достаточно изощрено, чтобы понимать линии и язык красок.

Кто желает подражать моему идиотскому геройству в области критики, – при случае, описанном мною в связи с господином Шильдсом, – тот не может сделать ничего лучшего, как критиковать каждого художника заранее предполагая, что искусство другого является настоящим искусством. Это приведет кратчайшим путем к тому заключению, что или большая картина Уаттса, изображающая кучера с лошадьми, является единственно крупным произведением, какое он когда-либо создал, или же, что в картинах Мэдокса Брауна нет ничего вечного, кроме различных украшений, мебели, нескольких удачных эффектов освещенного воздуха и технических фокусов и его комбинации портретного стиля Гольбейна, Антонио Мороса и Рембрандта в фантастическом портрете Шекспира. В данном случае я желаю моим читателям дать понять, что такое заключение не является доказательством ничтожности Уаттса или Мэдокса Брауна, а есть лишь reductio ab absurdum собственного критического метода.

Но я слышу вопрос: какое отношение все это имеет к драме, о которой вы желали говорить? Милый читатель, если бы все это не имело даже никакого отношения к драме, этот вопрос был бы ничтожной наградой за тот труд, что я трачу на облагораживание твоего духа. Но оставим это! Тебе никогда не бросалось в глаза то сходство между знакомыми нам приступами вражды к Ибсену и теми насмешками, презрением, ужасным отвращением и непобедимым ложным толкованием, которые вызвал Мэдокс Браун? Не думаешь ли ты, что тоже самое действие и та же самая причина заставили Ибсена избрать темой для своих произведений не юность, красоту, нравственность, благородный образ жизни и приличия такими, как они понимаются господином Смитом из Брикстона и Безвотера, а настоящую жизнь, так же мало принимая во внимание мечты и кичливость бедного Смита, как мало обращает внимания на его блестящий цилиндр погода, когда он выходит из дома без дождевого зонта? Разве ты забыл, что Ибсен был раньше также идеалистом, как Уаттс, и что ты можешь спокойно читать в Новой Галерее его «Борьбу за престол» или «Бранда», или «Царя и галилеянина» так же, как ты можешь повесить в Галерее Королевской Академии картины Мэдокса Брауна «Паризина» или «Смерть Гарольда»? Или же не слыхал ты, как идеалисты, презирающие реалистические драмы Ибсена, заявляют, что его идеалистические произведения прекрасны, и что человек, создавший образ прекрасной Сольвейг, никогда не мог бы спуститься до Гедды Габлер, если бы он сохранил свои духовные силы?

Я имел намерение гораздо шире разработать этот вопрос, но отчасти меня стесняет недостаток места, а отчасти я просто не решаюсь перейти к Лейтону и рассмотреть его произведения в связи с театром. Мэдокс Браун был человеком; Уаттс был, по крайней мере, художником и писателем; Лейтон же был только джентльменом. Я сомневаюсь, стоило-ли когда-либо быть «джентльменом», даже раньше, чем это сделалось излюбленной модой нижних слоев среднего класса, но теперь, к счастью, эта мода нетерпима более среди достойных людей, исключая только нескольких старых приверженцев Пальмерстона, которые тоже не принимают ее всерьез. И все-таки нельзя от этого излечить более молодых актеров и директоров. Сэр Генри Ирвинг, как художник и идеалист стоял на одном уровне с Уаттсом, отделенный от Ибсена и действительности жалкими ограничениями своего положения; но, по крайней мере, он не был снобом; и только по официальным причинам, согласно своему собственному определенному желанию, которое ни один обыкновенный джентльмен не отважился бы высказать, чтобы не обидеть двор и не поставить себя самого в смешное положение, он сделался «сэром». Но другие, претендующие на дворянское достоинство! Но я не желаю быть слишком высокомерным по отношению к ним! Если они приверженцы Лейтона, они могли бы быть чем-нибудь и похуже. Нет более прекрасных вещей в мире, чем собрание картин в «Академии» с их мужчинами, которые все сплошь джентльмены, и с их избранными дамами, шелковые платья которых мягко и нежно обрисовывают красивые закругленные формы, и благородным решением этих господ признавать только нежное, а не грубое только Mayfair, а не Hoxton, только Melibnry Road, а не Saffron Hill. Все это очень красиво, все эти дамы и господа, но слишком отрицательно, чтобы стать принципом драматического искусства. Подавлять вместо того, чтобы выражать, избегать вместо того, чтобы побеждать, игнорировать вместо того, чтобы излечивать: все это на сцене кончается тем, что мужчина превращается в палку, лишь бы только не испортить искусное произведение своего портного, а женщина в куклу с парикмахерской выставки из боязни выглядеть слишком комедийно, для того, чтобы быть приглашенной на какой-нибудь элегантный праздник.

О музыке Вагнера

«Кольцо Нибелунгов» – это первая проба сил Вагнера в области политической философии, подобно тому, как «Феи» {Первая опера, написанная Вагнером.} – его первая проба в области романтической оперы. Попытка восстановить дух романтической оперы, предпринятая двадцать лет спустя, когда Вагнер написал музыку «Гибели богов», была попыткой восстановить дрезденские баррикада в храме Грааля. Только люди, никогда не знавшие длительного политического энтузиазма, могли поверить, что такая попытка может удасться. «Кольцо Нибелунгов» со всеми его богами, великанами и карликами, с его водяными девами и валькириями, его волшебной шапкой, магическим кольцом, заколдованной саблей и чудесным сокровищем – драма нашего времени, а не далекой сказочной древности.

Если бы Вагнер захотел отклониться от своей прямой драматической цели, чтобы правильными экзерцициями в форме сонаты снискать благосклонность профессоров, его музыка тотчас же стала бы непонятной неискушенному зрителю, на которого знакомое и отпугивающее опущение «классического» оказывает действие, подобное действию инфлуэнцы. Однако ничего похожего на это не приходится опасаться. Неопытный, неученый музыкант может смело приблизиться к Вагнеру – между ними невозможно какое-либо непонимание, музыка «Кольца» – цельная и простая. Зато искушенному музыканту старой школы приходятся разучиться всему, что он знал, но его я без сожаления предоставляю его судьбе.

В тот момент, когда плутонические силы получают свободу и на сцене появляется нелюбящий Альберик с его развращающими миллионами, боги оказываются лицом к лицу с разрушением: ведь Альберик, при помощи бича голода может заставить карликов трудиться, он может купить услуги великанов, он может затмить всю преходящую красоту в великолепие золотого века и стать господином всего мира, если только боги, которые умнее его, не заполучат его золота. Дилемма церкви в наши дни – эта положение, созданное подвигом Альберика в глубинах Рейна.

«Золото Рейна» наименее популярная часть «Кольца». Причина этого в том что ее драматические моменты находятся абсолютно за пределами сознания тел людей, чьи радости и печали всецело принадлежат к разряду домашних и личных и чьи религиозные и политические идеи чисто условны и пропитаны предрассудками. Для них «Золото Рейна: – это борьба за кольцо между полдюжиной сказочных персонажей, борьба, которая влечет за собой бесконечную брань и надувательства, а также длинное действие в темном отвратительном руднике сопровождаемое мрачной неблагозвучно; музыкой, и за все это время на сцене ни разу ни появляется ни красивый молодой человек, ни хорошенькая женщина. Только те, кто обладает более широким кругозором, затаив дыхание, следя за этой борьбой, видя в ней всю трагедию истории человечества и весь ужас тех дилемм, решения которых избегает современный мир.

Есть одна предвзятая точка зрения, которая безнадежно сбивает с толку зрителя, если только его заранее не предупредили о ней или если он от природы не свободен от нее. При старомодном порядке мироздания сверхъестественны персонажи неизменно задуманы как стоящие выше человека и в добре, и зле. В современном же гуманитарном по рядке мироздания, принятом Вагнером человек стоит выше всех.

Забавно видеть, как среди всех эти: глубоких идей Вагнер все еще полон внедренного в него театрального профессионализма и вводит эффекты (которые теперь кажутся нам старомодными и слишком сценичными) с такой энергией и пылом, точно в них-то и заключается самое высокое его вдохновение.

Юноша Зигфрид, которого никакой бог не научил искусству быть несчастным, не унаследовал неудачливости своего отца, но зато унаследовал всю его отвагу. Отцу его были свойственны постоянство и благодарность; сын не знает иного закона, кроме своего настроения; ненавидит безобразного карлика, выняньчившего его; приходит в ярость, когда тот претендует на какую-либо благодарность за свои нежные заботы, – словом, является вполне аморальной личностью, прирожденным анархистом, идеалом Бакунина, предварением «сверхчеловека» Ницше.

Философски плодотворным элементом в первоначальном замысле «Смерти Зигфрида» была концепция Зигфрида как типа здорового человека, сумевшего возвыситься до полного доверия к своим импульсам путем интенсивной и радостной жизнеспособности, которая выше страха, выше немощной совести, лукавства и сопровождающих их притворства и нравственных костылей закона и порядка. Нашим поколениям, отягченным сознанием своей вины и одержимым совестливостью, такой тип представляется необычайно привлекательным и радостным. Мир всегда восторгался человеком, избавившимся от совести; начиная от Пепча и Дон-Жуана и кончая Робертом Макэйром, Джеремией Дидлером и клоуном в пантомиме, он всегда привлекал обширную аудиторию. Но до сих пор (то есть до Вагнера) его, соблюдая приличия, всегда под конец предоставляли дьяволу.

С того момента, как «Кольцо» переходит из музыкальной драмы в оперу, оно также перестает быть философским и становится дидактическим. Философская часть является драматическим символом мира, каким Вагнер его видит. В дидактической части философия вырождается в предписание романтического «патентованного средства» от всех человеческих бед. Вагнер (в конце концов и он всего только смертный) подобно любому из нас поддался мании панацеи, когда его философия истощилась.

В обоих произведениях («Кольцо Нибелунгов» Вагнера и «Освобожденный Прометей» Шелли) дан один и тот же конфликт между человечеством и его богами и правительствами, конфликт, кончающийся освобождением человека и от их тирании, путем роста его воли, переходящей в совершенную силу и в полное доверие к себе. И оба (художника) впадают в торгующий, панацеями дидактизм и выставляют любовь как средство от всех зол и решение всех затруднений.

Если бы история Германии с 1849 по 1876 год была историей Зигфрида и Вотана, переложенной соответственно тональности реальной жизни, «Гибель богов» была бы логическим завершением «Золота Рейна» и «Валькирии», а не тем оперным анахронизмом, каким она в действительности является.

Оба они (Маркс и Вагнер) предсказали конец нашей эпохи и, поскольку можно предугадать, предсказали его правильно. Они также довели ее промышленную историю до 1848 года и выказали гораздо большую проницательность, чем современные им академические историки.

Подобно всем гениальным людям Вагнеру была свойственна исключительная искренность, исключительное уважение к фактам, исключительная свобода от гипнотического влияния сентиментальных народных движений, исключительное сознание реальности политических сил в отличие от того притворства и идолопоклонства, прячась за которыми настоящие хозяева современных государств нажимают секретные пружины и готовят ружья. Когда Вагнер оркестрировал «Гибель богов», он уже примирился как с фактом с неудачей Зигфрида и с торжеством троицы Вотан – Локи – Альберик. Он отказался от мечтаний о героях, героинях и конечных решениях и задумал новое лицо – Парсифаля, о котором он возвестил но как о герое, а как о глупце, вооруженном не саблей, не знающей сопротивления, а копьем, да и то Парсифаль держит это копье только при условии не пускать его в ход: этот герой не только не торжествует, убив дракона, но полон стыда, что застрелил лебедя. Трудно вообразить более полную перемену в концепции освободителя. В ней отразилась перемена, происшедшая в Вагнере за период между созданием «Золота Рейна» и «Гибели богов», и этим объясняется, почему он с такой легкостью бросил аллегорию «кольца» и обратился к лоэнгринизированию».

Вагнер преимущественно литературный музыкант. Он не мог подобно Моцарту и Бетховену творить декоративные звуковые построения, независимо от какого-либо драматического или поэтического сюжетного материала, а так как это искусство уже не было необходимо для его целей, он и не культивировал его. Симфония Бетховена (за исключением части со словами в девятой симфонии) выражает благородные чувства, но не мысли: в ней есть настроение, но не идеи. Вагнер привнес мысль и создал музыкальную драму.

Вагнер не положил начала новому направлению (в музыке), он только завершил его. Творчество Вагнера явилось вершиной школы драматической музыки XIX века, подобно тому, как творчество Моцарта было вершиной (это выражение принадлежит Гуно) музыкальной школы XVIII века.

Вагнер будучи не только композитором, но и философом и критиком, всегда искал нравственных об’яснений для всего, что он создавал, и он напал на несколько совершенно поразительных об’яснений, но все они разные. Точно так же можно представить себе Генриха VIII, занимающегося весьма блестящими догадками о том, как циркулирует кровь в его теле, но ни разу не подошедшего к истине так близко, как через много лет после его смерти подошел к ней Гарвей.

Шутки Бернарда Шоу

Одна дама попросила у Бернарда Шоу совета, как стать мудрой. На это Шоу ответил: “Нужно только старательно скрывать свои глупые мысли”. Похоже, сам писатель следовал собственному рецепту более чем педантично, ибо прослыл среди современников если и не мудрецом, то человеком потрясающе острого ума и языка, похожего на лезвие бритвы.

Многие его цитаты, ставшие крылатыми, известны на весь мир.

Попробовав на одном из обедов невкусный салат, Шоу заметил:

– Архитекторы прячут свои ошибки под плющом, врачи – под землей, а хозяйки – под майонезом.

Почему так устроен мир, что у людей, которые умеют жить в своё удовольствие, никогда нет денег, а те, у кого деньги водятся, понятия не имеют, что значит прожигать жизнь?

Шоу отозвался довольно критически о живописи в присутствии одного художника.

– Почему вы разрешаете себе быть таким непримиримым? – вознегодовал художник. – Ведь вы же, сэр, не написали в жизни ни одной картины!

– Что верно, то верно, – спокойно согласился с ним писатель. – Однако я могу же высказать свое мнение об омлете, хотя не снес в своей жизни ни одного яйца.

Начинающий актер настойчиво просил Шоу дать ему рекомендацию в театр. Шоу, наконец, согласился и написал для него такое рекомендательное письмо: «Очень рекомендую вам молодого актера. Он играет Гамлета, Шейлока, Цезаря, на флейте и бильярде. Лучше всего он играет на бильярде».

Бернард Шоу почти всю свою жизнь страдал от головных болей, и врачи ничего не могли с этим поделать.

Однажды после сильного приступа головной боли Бернарда Шоу представили знаменитому норвежскому полярному исследователю Фритьофу Нансену.

Шоу сразу же поинтересовался, не открыл ли Нансен средства от головной боли.

Нансен удивлённо посмотрел на собеседника и ответил:

«Нет».

Шоу не успокаивался:

«А пытались ли вы когда-нибудь открыть средство от головной боли?»

Нансен опять был краток:

«Нет».

Тогда Шоу воскликнул:

«Это просто поразительно! Вы потратили всю жизнь, пытаясь открыть Северный полюс, до которого никому в целом свете нет дела, и даже не сделали попытки открыть средство от головной боли, от которой криком кричит всякий живой человек».

Однажды Бернард Шоу обронил фразу, что все женщины продажны. Английская королева, узнав об этом, при встрече с Шоу спросила:

– Верно ли, сэр, что вы утверждаете, будто все женщины продажны?

– Да, ваше величество.

– И я тоже?! – возмутилась королева.

– И вы тоже, ваше величество, – спокойно ответил Шоу.

– И сколько же я стою?! – вырвалось у королевы.

– Десять тысяч фунтов стерлингов, – тут же определил Шоу.

– Что, так дешево?! – удивилась королева.

– Вот видите, вы уже и торгуетесь, – улыбнулся драматург.

Молодой режиссёр пригласил Шоу на премьеру. После спектакля он спросил писателя:

– Мистер Шоу, скажите, какова разница между комедией, драмой и трагедией?

– Молодой человек, – ответил Шоу, – тот факт, что вы не знаете разницы между комедией, драмой и трагедией, лично для меня – комедия, для зрителей – драма, а для вас – трагедия!

После успеха своих пьес Шоу прослыл неслыханным богачом, и многие считали его миллионером. По подсчетам прессы, только экранизация «Пигмалиона» принесла ему 50 тысяч фунтов стерлингов. Когда друзья стали допытываться о реальности этой цифры, он принялся её анатомировать:

– Для начала разделим все на четыре – так будет ближе к истине. Теперь вычтем английские и американские налоги. Банковские операции – ещё 2,5 процента долой. Проценты на капитал тоже облагаются налогом – вычтем по двенадцать шиллингов из каждого фунта. Что осталось? Пустая сахарница!

Один молодой человек прислал Шоу свои стихи, а через некоторое время решил прийти к писателю. Шоу спросил его:

– Интересно, как вам пришла мысль писать стихи?

– Хочу быть полезным человечеству, – гордо ответил молодой человек. – Я по профессии медик, но отказался от нее ради своей мечты.

Шоу добродушно похлопал его по плечу и сказал:

– Вы уже сделали одно благодеяние для человечества, отказавшись от медицины. Сделайте и второе: откажитесь от мечты стать поэтом.

Во время прогулки Шоу был сбит велосипедистом. К счастью, оба отделались легким испугом и небольшими ушибами. Когда смущенный виновник столкновения стал сконфуженно извиняться, престарелый драматург прервал его словами:

– Да, вам не повезло. Прояви чуть больше энергии – и вы бы заработали себе бессмертие, став моим убийцей.

Бернард Шоу, роясь в букинистической лавке, обнаружил первое издание одной из своих пьес. На книжке было написано:

– Роберту Фуксу с уважением от Бернарда Шоу.

Драматург купил книгу и вновь послал ее Роберту Фуксу, присовокупив:

– Вновь подтверждаю свое уважение. Шоу.

Однажды на одном из светских раутов к Бернарду Шоу подсела красивая и глупая почитательница и мечтательно произнесла:

– Вы представляете, какие прелестные у нас могли бы получиться дети! Ведь в них соединился бы ваш ум и моя красота.

Шоу, бывший от природы весьма некрасивым, задумчиво возразил:

– А что, если они унаследуют ваш ум и мою красоту?

– Почему Бог сначала создал мужчину, а потом женщину? – спросила одна дама Бернарда Шоу.

– Потому что он не хотел, чтобы во время сотворения мужчины женщина помогала ему своими советами, – ответил драматург.

Мир состоит из бездельников, которые хотят иметь деньги, не работая, и придурков, которые готовы работать, не богатея.

Танец – это вертикальное выражение горизонтального желания.

Женщины как-то сразу угадывают с кем мы готовы им изменить. Иногда даже до того, как это придет нам в голову.

Алкоголь – это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь.

Чувство объективного восприятия реальности люди, им не обладающие, часто называют цинизмом.

Легче жить со страстной женщиной, чем со скучной. Правда, их иногда душат, но редко бросают.

Тот, кто умеет, тот делает, кто не умеет – тот учит других.

Демократия – это воздушный шар, который висит у вас над головами и заставляет глазеть вверх, пока другие люди шарят у вас по карманам.

Звания и титулы придуманы для тех, чьи заслуги перед страной бесспорны, но народу этой страны неизвестны.

Если у вас есть яблоко и у меня есть яблоко, и если мы обмениваемся этими яблоками, то у вас и у меня остается по одному яблоку. А если у вас есть идея и у меня есть идея и мы обмениваемся идеями, то у каждого из нас будет по две идеи.

Богатые люди, у которых отсутствуют убеждения, более опасны в современном обществе, чем бедные женщины, у которых отсутствует мораль.

Теперь, когда мы научились летать по воздуху, как птицы, плавать под водой, как рыбы, нам не хватает только одного: научиться жить на земле, как люди.

Перед первым представлением «Пигмалиона» Шоу написал Уинстону Черчиллю (которого терпеть не мог): «Вот два билета на премьеру моей новой пьесы – один для Вас, другой для Вашего друга, если, конечно, он у Вас есть».

Черчилль ответил: «Сожалею, что не могу быть на премьере, но буду рад увидеть второе представление, если, конечно, оно когда-нибудь состоится».

Разумный человек приспособляется к миру; неразумный пытается приспособить мир к себе. Поэтому прогресс всегда зависит от неразумных.

Независимые лейбористы попросили Шоу написать поздравление для их специальной рождественской открытки. Шоу написал следующее:

«Не унывайте, товарищи, все мы ненавидим Рождество, но оно бывает только раз в год и длится недолго».

Рождество – это время года, когда мы должны покупать вещи, которые никому не нужны, и дарить их людям, которые нам не нравятся.

Нет такой женщины, которой удалось бы сказать «до свидания» меньше, чем в тридцати словах.

Постарайтесь получить то, что любите, иначе придется полюбить то, что получили.

Когда мне приходится выручать людей из затруднительного финансового положения, ненависть, которую я к ним испытываю, может сравниться лишь с ненавистью, которую они питают ко мне.

Я уверен, что если бы пришлось выбирать: жить там, где детский гам не прекращается ни на минуту, или же там, где он никогда не слышен, то все нормальные и здоровые люди предпочли бы непрекращающийся шум непрекращающейся тишине.

Не люби ближнего, как самого себя. Это наглость, если ты собой доволен, и оскорбление, если недоволен.

Низшие не возвышаются до морали, высшие до нее не снисходят.

Мужчины всегда думают, что будут безжалостны к своим врагам, но, когда доходит до дела, оказывается, что истинно дурные люди так же редки, как истинно хорошие.

Люди старого уклада думают, что у человека может существовать душа без денег. Они думают, что чем меньше у тебя денег, тем больше души. А молодежь в наше время иного мнения. Душа, видите ли, очень дорого обходится. Содержать ее стоит гораздо дороже, чем, скажем, автомобиль.

Англичанин убежден, что он исполняет нравственный долг, когда он всего лишь терпит неудобства.

Американцы потому самый нравственный народ на свете, что они, когда не работают, бывают до того пьяны, что не слышат голоса искусителя.

Я никогда не сопротивляюсь искушению, поскольку я обнаружил, что то, что мне вредно, не искушает меня.

Самопожертвование дает нам возможность жертвовать другими без угрызений совести.

Тому, кто верит в образование, уголовное право и спорт, не хватает только собственности, чтобы стать совершеннейшим современным джентльменом.

Думающие женщины – это те, о которых не думают.

Непостоянство женщин, в которых я был влюблен, искупалось разве что адским постоянством женщин, влюбленных в меня.

Когда я беседовал с Анатолем Франсом, он спросил меня, кем я себя считаю.

– Гением, как и вас, – не моргнув глазом ответил я.

Однако ему с его французской благопристойностью мои слова показались столь нескромными, что он поспешил возразить:

– Что ж, и шлюха имеет право говорить, что торгует удовольствиями.

Я не обиделся, ведь все художники зарабатывают себе на жизнь тем, что торгуют удовольствиями, а не философствуют и пророчествуют.

Многие поклонники Моцарта не выносят, когда им говорят, что их герой отнюдь не был основателем династии. Но вершин искусства достигают последние в роде, а не первые. Почти каждый может что-то начать; трудно закончить начатое – создать нечто такое, что уже нельзя превзойти.

В 1991 году всем станет ясно, что Вагнер завершил музыку XIX столетия, или Бетховенскую школу, но отнюдь не был зачинателем музыки ХХ века; точно так же самые совершенные произведения Моцарта – это последнее слово XVIII столетия, а не первое XIX.

Я стал литератором потому, что автор редко встречается со своими клиентами и не должен прилично одеваться.

Если человек решил убить тигра, это зовется спортом; а если тигр решил убить человека, это зовется кровожадностью.

Каждый человек имеет право на собственное мнение – при условии, что оно совпадает с нашим.

Скажи ему, что на небе 978301246569987 звезд, – и он поверит. Но скажи ему, что эта скамейка только что выкрашена, – и он непременно потрогает пальцем.

Теперь, когда я уже больше не великий человек, а всего-навсего старый маразматик, я могу судить, что это за штука – быть великим. Уверяю вас, что все удовольствие от этого занятия получаете именно вы – люди, которые меня чествуют, развлекаются этим; мне же достается вся тяжелая работа, мне досаждают просьбами об интервью или приглашениями на обед, и я от всего этого едва жив.

Если вы однажды скажете правду, вам уже никогда не поверят, сколько бы вы потом ни лгали.

Мало кто мыслит больше чем два или три раза в год; я стал всемирно известен благодаря тому, что мыслю раз или два раза в неделю.

Чувство юмора не покидало Шоу даже в последние дни его жизни. Его экономка вспоминала: “Одна из ирландских радиостанций прервала программу, чтобы спросить, какую мелодию он хотел бы услышать. Они знали о его любви ко всякой музыке и, наверное, ожидали, что он выберет что-нибудь классическое, а он удивил их всех и выбрал ирландскую мелодию, которая называется “Помирает старая корова”.

Из интервью с Бернардом Шоу

– Кого вы считаете величайшим в мире государственным деятелем в настоящее время?

– В мире сейчас живут три великих человека: один из них – великий государственный деятель. Его имя – Иосиф Сталин. Второй – великий математик. Его имя – Эйнштейн. Третий – великий драматург. Скромность не позволяет мне назвать его.

Из газеты «Газетт энд дейлиз», Лондон, 24 июля 1948 г.

– Я поддерживал Ленина задолго до того, как Черчилль признал и провозгласил его великим государственным деятелем.

Теперь я пытаюсь заставить наших тупиц-дипломатов осознать тот очевидный факт, что Сталин является еще более великим. Он на целую голову выше самого способного из них.

Из газеты «Ньюс хроникл», Лондон, 3 февраля 1949 г.

Анатолий Луначарский. Бернард Шоу

(речь, произнесенная 26 июля 1931 года на вечере в честь 75-летия Б. Шоу в Доме профсоюзов)

В лице Бернарда Шоу мы можем приветствовать одного из самых блестящих паладинов смеха в истории человеческого искусства. Когда вы читаете Шоу, вам становится весело, вы почти беспрестанно улыбаетесь или смеетесь. Но вместе с тем вам делается жутко. Жутко может быть и такому читателю, против которого направлены стрелы смеха Шоу, жутко может быть и сочувствующему читателю, когда Шоу вскрывает перед ним мрачную сущность капиталистической действительности.

У Бернарда Шоу был замечательный предшественник, выразительный и мрачный гений, у которого смех достигал столь же виртуозных и еще более мрачных эффектов. Это паладин смеха такой же, как Бернард Шоу, по обстоятельствам исторического момента, в который он жил, более сумрачный, – это соотечественник Бернарда Шоу – великий сатирик Джонатан Свифт.

Этот человек умел смеяться веселым грациозным серебристым смехом. Его «Гулливер» сделался любимой книжкой детей – буржуазных и пролетарских, и вместе с тем Дж. Свифт с пугающим юмором внес предложение о том, как следует английской буржуазии заготавливать мясо младенцев, излишне рождающихся в бедных английских семьях, как их солить, готовить впрок, делать вкусные блюда, для того чтобы обращать такое несчастье, как сверхнаселение, в источник питания.

Если мы сравним смех Дж. Свифта и смех Шоу, то придем к некоторым очень интересным выводам. Вообще говоря, человек смеется, когда он побеждает. Физиологический смех есть разрешение трудностей психофизиологического напряжения, – мы его преодолеваем, когда оказывается, что та или другая проблема или явление, показавшиеся нам страшными, заслуживающими пристального внимания, оказываются не серьезными. Мы смеемся, когда мы отражаем нервную энергию мозга; разряжая ее на движения лица и мускулов, мы демобилизуемся.

Смех есть великолепная картина демобилизации, потому что мобилизация оказалась внезапно больше ненужной, так радостно человек смеется. Смех – это победа.

Но мы знаем, что смех бывает часто не сверху, с высоты победителя, с которой он поражает голову сломленного врага, а снизу – против господствующего строя, против господствующего класса, против господствующей власти.

Но как же так? Если смех представляет знамя победы, то каким образом он может звучать со стороны классов, групп, еще угнетенных? В нашей литературе мы имеем великого сатирика, имя которого может с честью встать рядом с именами Дж. Свифта и Шоу, – это Щедрин. Щедрин – чрезвычайно веселый писатель. Вы тоже будете беспрестанно смеяться, когда будете его читать, но, так же как у Свифта, вы найдете мрачные облака на его небе, на котором сияет солнце смеха. Вы увидите страшное соединение смеха и гнева, ненависти, презрения, призыва к борьбе, вы увидите часто почти слезы, вы увидите, что к горлу смеющегося человека подступают рыдания. Каким образом возможно такое соединение? Такой смех звучит тогда, когда угнетенный уже давно победил своих угнетателей морально, интеллектуально, когда смотрит на них как на дураков, когда он презирает их принципы, когда вся: мораль господствующего класса представляет для него скопище абсурдов, когда он считает свой класс поколением гигантов по сравнению с лилипутами (когда знает, что гроза разразится над головами обреченных), но когда политически он еще слаб, когда его зрелость для того, чтобы определить немедленность экономического переворота, еще недостаточна, – тогда получается это страшное кипение.

Если мы сравним с нашим мрачно-веселым Щедриным или сатириком XVIII века Свифтом Бернарда Шоу, то увидим, что Бернард Шоу веселее их. Бернард Шоу чувствует близость к победе, чувствует большую уверенность, что нелепость буржуазного строя не может просуществовать особенно долго. Он имеет возможность шутить почти легко. Он больше отдает времени грациозному потоку смеха, поддразнивает противника; напротив, предшественники Бернарда Шоу – Свифт и Щедрин – брали противника сквозь презрение, почти мучительное.

Один американский журналист, очень талантливый, который в свое время посещал Ленина, написал о нем интересные страницы, где говорит: «Когда я говорил с Лениным, меня поразило, что этот человек все время смеется, он смеется иронически и весело. Я задумался. Почему человек, страна которого голодает (как это было в то время), который окружен врагами, находится в таком положении, которое могло бы показаться отчаянным, – почему он улыбается и шутит? Я понял, что это марксистский смех, смех человека, который уверен, что законы социальной природы дадут ему победу, смех, свойственный людям, которые относятся с ласковой иронией к детям, которые не поняли еще явления, для взрослого уже совершенно ясного».

Нечто вроде ленинского победоносного смеха мы находим у Шоу. Однако будет неверным, если мы не заметим у Шоу яда. Он смеется, но прекрасно знает, что далеко не все является смешным: он смеется для того, чтобы этим смехом выжечь известные пороки. Смеется ядовито, с ехидством, с иронией, с глубоким сарказмом. Это не просто цветы невинного юмора, это тонкое и блестящее оружие нового мира против старого мира.

Уже во время своего пребывания здесь Бернард Шоу назвал себя старым революционером. Ему принадлежат «Катехизис бунтовщика», «Афоризмы бунтовщика», где вы находите необыкновенно острые и чрезвычайно метко направленные против наших врагов стрелы. Эти афоризмы частью приведены недавно в «Литературной газете», и каждый может проверить, насколько они заражены революционным духом. Но, главным образом, сатирическая революционная работа Бернарда Шоу сосредоточена в его пьесах.

Шоу написал большую серию пьес, к которой прибавляется много статей, отдельных афоризмов и которые дают право Бернарду Шоу и на огромное внимание наших соотечественников и долголетие в будущей литературе.

Сегодня Бернарду Шоу исполнилось семьдесят пять лет, он входит в поздний возраст своей жизни в то самое время, когда в самый поздний, окончательный возраст входит капитализм, который он так ненавидел и осуждал. Никогда еще фундамент капиталистического общества не был так потрясен, как сейчас. Его стены шатаются, они накренились и дают трещины.

В то время как те, которые являлись адептами старого мира, должны трепетать, ибо начинается Страшный суд над пороками и преступлениями капитализма, Бернард Шоу считает, что быть социалистом – вещь вполне естественная для человека умного и образованного, что человек, который не социалист, несмотря на свой ум и образование, вообще довольно странное существо. Но одно дело быть социалистом в своих убеждениях, – другое дело способствовать приходу социализма. Разрушение капиталистического мира еще не есть социализм. Капиталистический мир мог бы рухнуть и не оставить наследников. В своей речи в честь Ленина, которую Шоу произнес для звукового фильма в Ленинграде, он сказал, что целый ряд цивилизаций рухнул и никто их не спас, – теперь же путь Ленина обещает спасение и переход к высшим формам.

Вы понимаете, почему семидесятипятилетний писатель, который заметил опасные трещины на личном пути, по которому он идет, спрашивает себя: нет ли на свете чего-нибудь положительного, что заменит собою разрушающееся старое? И он обращается к Востоку, приходит к нам потому, что ищет здесь этой замены. Вот почему так торжественно звучат слова Шоу, процитированные тов. Халатовым: если бы оказалось, что великий социалистический опыт СССР безнадежен или сомнителен, нужно покинуть эту землю с грустью. Ему, Шоу, нужно почерпнуть новую уверенность, что человечество молодо, что перед ним будущее.

Content

Бернард Шоу
Социализм для джентльменов

Предисловие

Послушай, ты, первый с конца!

Социализм для миллионеров

Зачем нужен закон?

Иллюзии социализма

Несообразности анархизма

Необходимость внутреннего единства

Диктатура пролетариата

Послушай, ты, первый с конца! Радиообращение к Америке

Ленин

В погоне за удовольствием

Церковь и сцена

Промысел госпожи Уоррен

Ибсен в Англии

Импрессионизм

В погоне за удовольствием

Оскар Уайльд

Художник и драматург

О музыке Вагнера

Шутки Бернарда Шоу

Из интервью с Бернардом Шоу

Анатолий Луначарский. Бернард Шоу (речь, произнесенная 26 июля 1931 года на вечере в честь 75-летия Б. Шоу в Доме профсоюзов)