Александр Сивинских

Восьмая жизнь Сильвестра

Восьмая жизнь Сильвестра

Похоронив под приметной рябинкой своего человека, Сильвестр запил горькую.

В дело шло всё. «Красная шапочка» на боярышнике или перце; стекломой «Хрусталик» из пластиковых канистр; метиловая до синевы «тормозуха» с ближайшего птицедрома, где техником служил одномышник Сильвестра Цыган; остатки человеческого «Гленфиддика» – торфяного, как Гримпенская трясина… и, конечно же, валериана на перваче. Последняя – в таких количествах, что впору словить бесконечный, под завязку заполненный мартовскими драками, любовными томлениями, покражей телячьей печени и медитативным лизанием пылающих колоколец глюк. Благое, пусть и воображённое избавление от кошмара внезапной потери.

Но глюк не ловился.

Зато поймалась тяжесть в правом боку под рёбрами – там, где печень. Своя, не телячья.

Тоска тоской, да только и разменивать восьмую, предпоследнюю жизнь на цирроз Сильвестру как-то не мурлыкалось. Собрав оставшиеся ёмкости с алкоголем в котомочку, он отправился к заветной рябинке да и вылил всё богатство у западной стороны аккуратного холмика, приговаривая: «Тебе-то уже не повредит».

Человек под холмиком лежал покойно, не бранился, не ворочался. Видать, и впрямь не вредило ему спиртное. Сильвестр постоял ещё немного, вывел когтями на нежной рябиновой коре глиф «хвосттрубой» (вышло кривовато, но под холмиком и на это не осерчали) да и двинул прямым ходом в больничку.

В больничке подвизался другой его одномышник, Кузьма. Мордатый, вальяжный и хоть полностью беспородный, но с габитусом коренного сибиряка. Специализировался на окоте и сопровождении беременности – всегда был падок до бабьих нежных мест.

Сидеть в компании с круглопузыми кошечками, ожидая приёма, Сильвестр стеснялся, поэтому упросил хорошенькую полосатую ветсестричку вызвать Кузьму в когтилку. Обошлось это в пакетик сушек со вкусом ягнёнка и минут десять ожидания.

Кузьма влетел в когтилку как молоденький, начисто забыв о солидности. Сгрёб Сильвестра в крепкие объятия, начал мять и гулко колотить по хребту – так, что в больной печени откликалось. Сильвестр не отставал: знай наших, интеллигенция! Набаловавшись, друзья расцепились и повисли на обмотанных пеньковым шнуром столбах. Будто в детстве.

– Ну, рассказывай, отец, зачем пожаловал? – спросил Кузьма. – Решили-таки с Буськой котяток завести?

– Нет, – коротко мотнул головой Сильвестр. – Я по другому вопросу. Ливер у меня того… Кажись, серьёзно.

Диагнозы он мог ставить и без докторской помощи. Образование получал там же, где Кузьма, только после выпуска пошёл не по женской части, а по военной. Впрочем, недолго врачевал он солдатиков: яростная идиосинкразия к подчинению быстро сделала его врагом начальства. Да таким, что главный тогдашний супостат, полярные лисы – и те могли позавидовать.

– Ясно. – Кузьма враз сделался деловит. – Жизней много осталось?

– Две. Считая эту.

– Экий ты, отец, расточительный, – укорил друга бабский дохтур. – Ну да ладно, для современной ветеринарии нет ничего невозможного. Сколько денег наскребёшь?

Сильвестр прикинул, сказал. Усы у Кузьмы поникли.

– Негусто, отец, негусто. За такую сумму мы тебя только кастрировать сможем. Да и то без наркоза. – Он невесело хохотнул. – А если дом продать?

– Дом дедовский. Не продам! – зашипел Сильвестр.

– Ладно, ладно. Тогда другой вариант. Совершенно бесплатный, но не вполне безопасный.

– На халяву и вискас – стерлядь. Предлагай.

– Всегда ты был рисковым, отец, – не то похвалил, не то упрекнул друга Кузьма. Спрыгнул со столба и принялся расхаживать по комнате, подёргивая кончиком хвоста. Волновался. – В общем, так. Есть одна конторка. По документам частная, а на деле государственная. Занимается всякими интересными да перспективными, но сомнительными с точки зрения морали и законности проектами. Одно из направлений – полное возвращение потраченных жизней.

Сильвестр от неожиданности аж присвистнул: у человека своего, покойничка, научился.

– Ох ты ж, в пёсью конуру! С господом богом решили поспорить?

Кузьма развёл лапами.

– Решили, ага. Так вот, им нужны добровольцы.

– Ну, это понятно. Я буду первым?

– Разогнался! Нет, конечно. На мышах, на собачках да на помойных бродяжках больше года тренировались.

О результатах тренировок Сильвестр предпочёл не спрашивать, спросил о другом:

– Ты-то каким боком к этому делу притёрся?

– Конкретно к этому – никаким. Только у них ведь и другие проекты имеются. В аккурат по моему профилю.

– И этот кот называет меня рисковым! – восхитился Сильвестр, поневоле припомнив, что злые языки врали, будто Кузьма за хорошую мзду может не только принять роды, но и утопить нежелательных слепышей. – Куда идти-то?

– Никуда. За тобой заедут, – сказал Кузьма. Он вдруг заторопился. – Бывай, отец. Пора мне. Девочки ждут. А в их положении терпеливость – далеко не главное достоинство.

– Бывай, – сказал Сильвестр. – Девочкам привет.

Кузьма несильно ткнул его лапой в плечо и ушёл, лупя себя хвостом по бокам. Понять его было можно. Не каждый день друга на опыты сдаёшь.

* * *

Заехали за Сильвестром ввечеру. Он подрёмывал, прижимая лапы к ноющему правому боку, когда в дверь забарабанили, будто не замечая звонка. Сильвестр встал, наскоро протёр усы и уголки глаз, открыл круглое окошечко в двери. На крыльце приплясывал в нетерпении рыжий, будто дикий лисовин, котяра. На голове у него возвышался блестящий антрацитом шапокляк с лазоревой лентой, залихватски сдвинутый к левому уху. Кожаная жилетка распахнута, яловые сапоги в гармошку. Типичный ухарь с Бездушного Конца. Встретившись взглядом с Сильвестром, рыжий ухмыльнулся, продемонстрировав железные коронки на клыках.

– Что, барин, извозчика на тот свет вызывали? – поинтересовался он голосом, которым только «Атас, братва!» кричать.

Сильвестр открыл дверь и выработанным за армейскую карьеру тоном проскрежетал:

– Прекрати кривляться, боец. Доложись по команде.

Морда у рыжего стала кислой. Он поправил цилиндр и сказал:

– Господин Сильвестр? Приказано доставить вас. Куда следует.

Заключительная фраза, понятно, была призвана отыграть ситуацию в пользу ухаря, но Сильвестр и вибриссой не повёл. Пугал один такой…

– Поехали, – сказал он сухо.

На улице их ждала пролётка, запряжённая парой механических дроф. Птицы были новейшей служебной модели – компактное крепко сбитое тело, укороченная шея, клювастая башка с яркими глазами-прожекторами и главное украшение – голенастые ноги полированной стали с могучими шишками суставов и огромными когтистыми лапами. Рыжий взлетел на облучок, Сильвестр с куда меньшим проворством вскарабкался в пассажирскую люльку.

Свистнул хлыст, дрофы сорвались с места.

Скорость у пролётки оказалась запредельной. Пневматические клапаны оглушительно хлопали, блестящие смазкой сочленения двигались во всё возрастающем темпе. Стальные когти выбивали из брусчатки длинные искры. Флогистоновые котлы в животах дроф издавали почти орлиный клёкот, перья под набегающим воздухом пели торжествующий гимн стремительности. Ухарь вертелся на облучке вьюном, а хлыстом выписывал такие петли, что Мёбиус с Эйлером свихнулись бы, возьмись переводить их в математические формулы. Поразительное дело, шапокляк с лазоревой лентой не свалился во время этой дикой гонки! Так и сидел на рыжей башке, будто приклеенный.

Они обогнули центр города, махнув через кварталы смешанного заселения, где слышалось потявкивание енотов да уханье сов и филинов, затем миновали собачье гетто, где густой псовый дух поневоле заставлял шерсть вставать дыбом, а когти нестерпимо чесались от желания располосовать чью-нибудь плоть. И ведь не был Сильвестр расистом, а поди ж ты! Природа, брат.

Потом город кончился. Пролётка понеслась ещё быстрее, хоть и казалось ещё недавно, что быстрее просто некуда.

Солнце закатилось, окрасив горизонт сперва в нежный цвет голубиной крови, а потом – в цвет бычьей, запёкшейся. Быстро потемневшее небо внезапно брызнуло влагой. Вдалеке расцвела зарница, другая. Докатился гром, сперва обманчиво мурлыча, как дорогая гризетка, потом ахнув как осадная мортира. Возница от избытка чувств засвистел по-разбойничьи, а Сильвестр натянул на грудь кожаный полог.

К высоким воротам подъехали уже в полной тьме, под проливным дождём. Дрофы, казалось, не по дороге бежали, а плыли, раздвигая мускулистыми грудями струи ливня, как выдры – водную толщу. От ворот влево и вправо уходили литые чугунные копья ограды, сквозь которые протягивала наружу лохматые ветви какая-то зелень. Точно на волю из тюрьмы просилась. Рыжий привстал на цыпочки, взмахнул хлыстом. Кончик угодил по невидимому из глубокой люльки колоколу.

Ворота открылись, когда протяжный чистый звук ещё не успел затихнуть.

По подъездной дорожке пролётка ехала медленно, степенно даже, а остановилась перед домом, который выглядел скорее загородной усадьбой миллионщика, чем научным центром. Возница спрыгнул с облучка, раскрыл невесть откуда взявшийся большой зонт. Под его прикрытием Сильвестр взошёл на крыльцо.

Возле двери уже ждали.

Сильвестр рассмотрел встречающего и от недоумения сипло мяукнул.

* * *

Она была чистейшей абиссинкой, с неповторимо изящным и в то же время сильным телом, безупречно вырезанной мордочкой и остроконечными ушами такой формы и размера, от одного взгляда на которые рот Сильвестра немедленно наполнился вкусом и запахом шерсти с женского загривка. Её шерсти.

– Здравствуй, Ада, – сказал он.

– Здраствуй, Сильва, – ответила она. – Неважно выглядишь.

– Зато ты красивее прежнего.

Она улыбнулась – так быстро, что другой нипочём не заметил бы. Но Сильвестр знал её лучше, чем любую из множества кошек, которым кусал загривок в любовных играх. Да и как не знать – из-за расставания с Адой он потерял вторую жизнь. Самую цветущую, юную и насыщенную. Самую короткую. Однако ж, повторись их недолгий роман снова и снова оборвись как тогда, – без размышлений разменял бы ещё одну.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, войдя вслед за нею в хорошо освещённую и просторную, как общественная когтилка в торговом центре, парадную.

– Руковожу отделом возвращения, – ответила Ада.

– Возвращения куда? – словно персонаж скверно переведённой лисьей синема, удивился Сильвестр.

– Не куда, а чего, – поправила абиссинка. – Мой отдел возвращает утраченные жизни. Разве ты не за этим сюда приехал?

– Да-да, прости. Я слегка взволнован.

– Понимаю. Любой на твоём месте волновался бы.

Ему захотелось возразить, встряхнуть её, крикнуть, что любой другой волновался бы из-за пёс её раздери, операции, а он – из-за близости Ады, её запаха, её тепла, поступи её лап и изгиба её шеи, но это выглядело бы как нытьё слабака. А ему сейчас меньше всего хотелось выглядеть слабаком.

– В чём заключается операция? – спросил Сильвестр. – Впрочем, дай-ка угадаю. Вы упрячете меня в машину времени и зашвырнёте в прошлое. Учти, первую жизнь я просадил ещё котёнком, и двигать меня придётся чуть ли не в младенчество.

Шутка, судя по всему, не удалась. Ада без улыбки кивнула:

– Ты всегда был проницательным, Сильва. Мы действительно работаем со временем. Только не с прошлым или будущим. Даже не с настоящим. С промежуточным.

Они уже давно покинули парадную. Длинным коридором со множеством тяжёлых деревянных дверей дошли до винтовой лестницы, ведущей вниз. Радиус лестничной спирали был велик, как и всё в этом здании. На стенах висели картины, изображающие то алхимиков прошлого, то кровавые сражения, а то и совершенно неподходящие для столь величественного места весёленькие пейзажики с играющими человеческими детишками. Закончилась лестница тоже не самым ожидаемым предметом – полукруглой литой дверью, похожей на печную заслонку высотой и шириной в три кошачьих роста. Сплошь покрывающие «заслонку» барельефы изображали геометрические кривые – столь же сложные, как те петли, что давеча описывал кнут рыжего возницы.

Ада с видимым усилием провернула колесо запорной кремальеры, потянула дверь и предложила:

– Входи.

Сильвестр вошёл. Тут же вспыхнул слепящий свет ртутных фонарей. Помещение практически целиком занимал глубокий бассейн. Под неестественно синей поверхностью воды – или не воды? – виднелись угловатые абрисы странных агрегатов. Настолько отличных один от другого, что их скопление казалось скорее свалкой механического лома, чем лабораторным оборудованием. Одни агрегаты походили на военные машины, другие – на качели и карусели, созданные инженером-кубистом, третьи – на медицинское оборудование. Были там устройства, подобные выпотрошенной мебели, и подобные выпотрошенным живым существам. Большие и малые, блестящие и матовые. Между ними совершало сложные эволюции сдвоенное колесо с парой опорных катков – точь-в-точь искорёженный зарядом шрапнели детский велосипед. Один из рогов руля был непропорционально длинен и задирался высоко вверх, до самой поверхности бассейна, повторяя безумную траекторию «велосипеда», как перископ разведывательной субмарины – её путь в приполярных фьордах. Пахло озоном, металлом и почему-то водорослями.

У Сильвестра вдруг с неожиданной силой разболелось в правом боку. Он задохнулся и всадил когти в собственные подушечки – чтобы не заорать. Ада заметила, подхватила его под лапу и усадила куда-то. Поднесла чашку с напитком, чуть ли не с силой влила в рот. Он проглотил жидкость, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Почти сразу полегчало.

– Рассказывай дальше, – пробормотал он. – Что за промежуточное, пёс его дери, время? Между чем и чем?

– Между любыми мгновениями, – сказала Ада, тревожно всматриваясь в его зрачки. Увиденное её успокоило, она откинулась на спинку жестковатой кушетки. – Как думаешь, откуда берутся лишние дни, которые добавляются в високосные годы? Или откуда, например, взялась разница в тринадцать дней между нашим календарём и Трезорианским календарём псов-схизматиков?

– Сутки несколько длиннее двадцати четырёх часов. Погрешность накапливается.

– Никакой погрешности нет, Сильва. Есть промежуточное время, которое мы не умеем замечать. Называют его также избыточным. Терминология до сих пор не устоялась, однако факт наличия этого времени безусловен. Представь две одинаковые книги, одну новую, другую читанную. Которая из них толще?

– Читанная, конечно. Страницы треплются, между ними попадают пылинки, где-то закладка останется или загнутый уголок.

– Ну вот. Ты практически дал научно-популярное объяснение промежуточному времени. Страницы – это наши часы и минуты. Соринки и морщинки бумаги – кванты избыточного времени. Только, в отличие от вполне материальных соринок, лишнего времени мы не видим. Ощутить его невозможно. То есть было невозможно, пока не появилось это. – Ада кивнула на бассейн.

Сильвестр бросил взгляд на синюю гладь. «Перископ» рисовал вытянутые восьмёрки неподалеку от них. В глубине, над башенкой массивной хреновины вроде танка набухали серебряные пузыри, отрывались, плыли вверх и вдруг исчезали, не достигнув поверхности.

– Интересно. Но какое отношение весь этот междустраничный сор имеет к моей печени?

– Я помещу тебя туда, в один из таких промежутков. Теоретически, оставшись без связи с нашей реальностью, твой организм откатит все параметры к нулю. К началу шкалы. В том числе, растраченные жизни.

– Теоретически, – ехидно повторил Сильвестр.

– Да, именно так. Обманывать не стану, практики у нас крайне мало. Мыши, крысы. Два приговорённых к смерти преступника. Не коты, енотовидные собаки.

– И как результаты?

– Удовлетворительные. Мышей и крыс удалось вернуть, причём все излечились от весьма опасных болезней. Включая чуму.

– А еноты?

– Енотовидные собаки, – машинально поправила Ада. – Мы не смогли извлечь их обратно.

– Погибли?

– Вряд ли. Я думаю, они просто не захотели возвращаться. Здесь они в любом случае остались бы изгоями, вдобавок объектами постоянного наблюдения. А там… может быть, там рай. Мы до сих пор не знаем. Синемографы, закреплённые на крысах, не сняли ничего. Поэтому-то нам и нужен доброволец. Отчаянно нужен, Сильва!

«Который, вдобавок ко всему, будет стремиться обратно, надеясь на благосклонность прекрасного экспериментатора», – подумал Сильвестр.

– Хорошо, я готов, – сказал он.

Ада поднялась с кушетки и повелительно взмахнула лапой.

* * *

Его наскоро обследовали – давление, пульс, нервные реакции, – усадили в неудобную металлическую корзину и крепко притянули к прутьям ремнями. Ада самолично, не доверяя никому, сделала Сильвестру полдюжины болезненных инъекций, залепила уши воском и наложила на морду мягкую латексную маску с крошечным дыхательным баллончиком. Воздуха в нём было на пять-шесть минут. После того, как кислород закончится, сработает реле, ремни отстегнутся, а крышка корзины откроется. Сильвестр к тому времени уже будет «между страницами». Чтобы вернуться, ему потребуется влезть обратно в корзину и повернуть два рычага. Вот и вот. Пока что они будут прикрыты предохранительными колпачками.

Сильвестр поинтересовался, нельзя ли обойтись без этой опасной сбруи, которая по закону подлости возьмёт, да не расстегнётся. Ему терпеливо объяснили, что без сбруи – нельзя. Организм погружённого в бассейн кота рефлекторно будет рваться наружу. Этого не победить ни напряжением воли, ни тренировками. На которые, к слову, совершенно нет времени. А волнуется он напрасно, механизм открывания надёжный, отлаженный и проверенный сотнями испытаний.

Корзину со съёжившимся Сильвестром подвесили над центром бассейна. Свет приглушили. Монотонный голос, похожий на щелчки взводимых курков, начал обратный отсчёт. От шестидесяти.

Зачем так долго, мучители вы драные?! – захотелось спросить Сильвестру, но в этот момент, на счёте сорок три, зацепы разъединились, и корзина бултыхнулась в воду.

Он сразу понял, зачем нужны ремни. Ледяная вода прохватила до самых костей и вогнала его в такой тёмный, хтонический ужас, какого он не испытывал даже на войне, под артиллерийским обстрелом. Он не мог думать ни о чём, кроме одного: наверх, к воздуху! Он извивался, выл в маску, бессильно выпускал и втягивал когти, а холодная жуть вокруг него лишь уплотнялась. К нему сдвигались агрегаты, протягивали рычаги, вращали зубчатками, щёлкали храповиками, открывали и закрывали похожие на беззубые пасти крышки люков и лючков. Это, собственно и было одним из предназначений подводных агрегатов – напугать до усрачки. Вторым – расшатать структуру времени, чтобы рехнувшийся от страха подопытный ринулся в открывшуюся прореху, не задумываясь о том, что она такое.

Сильвестр почти агонизировал. Вода с силой вдавливала воск в уши, обжигала глаза, которые никто не догадался защитить.

Потом кончился воздух.

Ремни отстегнулись.

Никакого рая не возникло.

Никакого, пёсья кровь, рая! Совсем!

Возникло бесконечное холодное пространство, заполненное сыростью, страхом, омерзительными запахами, каменными плоскостями до неба и движущимися тенями. Сильвестр вымахнул из корзины и шмыгнул в какую-то щель. Там валялась грязная тряпка. Словно издёвки ради, она имела форму раскинутых ангельских крыл. Под тряпкой что-то копошилось.

Сильвестр зашипел и попятился.

Кто-то чудовищно огромный и сильный подхватил его и вознёс высоко вверх. Сильвестра омыл знакомый, но многократно усиленный запах.

Пахло его покойным человеком. То есть, очень даже живым.

– Ох, мокренький-то какой, – прогремело над ухом. – И в уши чего-то натолкали. Руки бы оторвать уродам.

– Это не уроды, – пробормотал ошарашенный Сильвестр, – это Ада. Чтобы вода не попала.

– Ну-ну, не плачь. Всё закончилось. – Человек погладил его по спине и бережно упрятал куда-то, в тепло и сухость. Голос его звучал с той же нежностью, какую сам Сильвестр испытывал когда-то к нему. Ещё до появления холмика под приметной рябинкой. – Сейчас придём домой. Там тебя накормят и будут любить. И не кастрируют, нет-нет! Я обещаю.

– Но мне нужно вернуться, – без уверенности в голосе проговорил Сильвестр. – Меня ждут. Результаты эксперимента…

С каждым словом он говорил всё тише, осознав вдруг, что плевать ему на эксперимент, – и даже на Аду, в общем-то, плевать. Что возвращаться из этого междувремени ему нисколько не хочется.

Он свернулся клубочком и закрыл глаза. Только от идеи замурлыкать, поразмыслив, отказался. Может быть, позже. Если человек заслужит.

Печень совсем не болела.

Rasputin

1. Петербург, 30 декабря 1916 года. Около 3 часов пополуночи.

Надрывно хрипя и матерясь от тяжести борьбы с моим весом и своим грехом, меня волоком подтащили к проруби, пешнёй выбили зубы, каркнули что-то не по-русски и столкнули тело под лёд. Чёрная, смертельно-холодная вода расступилась сразу до дна – будто открылся колодец в Преисподнюю. Течение с натугой перевернуло меня лицом вверх, смыло грязь стянувших тело пелён, раскинуло руки крестом и понесло. Я то открывал глаза, то вновь закрывал; от этого почти ничего не менялось. Толстый лёд вверху, колючий лёд под веками, вечный лёд в груди. Но вдруг, весь в шлейфах пузырьков, на меня рухнул пожарный багор. Кованый крюк вонзился под нижнюю челюсть, сразу глубоко, до языка.

На этом всё кончилось – для моих убийц, моего Отечества, моего Государя.

Для меня – только началось.

2. Ленинград, 12 июля 1944 года. Время неизвестно.

Сладко ли нежиться в меду? Спроси у того, кто провёл в нём четверть века и ещё три года, и получишь по роже.

Хранители разбили коньячную бочку, топорами скололи с моего тела засахарившийся до стеклянной твердости мёд, а остатки смыли горячей водой. Грохочущие цепи спустились с потолка, чтоб подхватить под мышки мясницкими крючьями, но я гневно оттолкнул их, воздвигся на колени и вознёс хвалы Господу. Не подложному божку никониан-щепотников, милосердному и всепрощающему, а истинному, карающему, грозному Вседержителю старого обряда.

Потом я начал падать, и крючьям нашлось-таки применение.

Те, кто управлял ими, не церемонились, да я и не ждал сестринских нежностей от этих женщин в мужской одежде и с мужскими лицами. Тем больше удивился, когда на железном корыте с колёсами привезли меня не к выгребной яме и не в пыточную, а к лекарю. Величавый старик в белом халате и с нелепой шапочкой на темени долго мял меня сильными пальцами, выстукивал молоточком, светил в глаза слепящим лучом, ковырялся в телесных дырах блестящими инструментами, а под конец больно сжал ятра.

Я отбросил его руку прочь.

– Прекрасно, прекрасно, – сказал лекарь. – С учётом того, что вам довелось перенести, можно сказать, что вы настоящий крепыш. Раны зарубцевались, мышечный тонус высокий, все реакции в норме. Немного подлатать, подкормить, и будете как новенький. Простите за каламбур. – Он сделал паузу, ожидая моей реакции. Пауза затянулась сверх всякого приличия, и он не вытерпел: – Ведь ваша настоящая фамилия Новых?

Я безмолвно перебирал бороду, разделяя слипшиеся волоски.

– Почему вы молчите, Григорий Ефимович?

Растянув губы в ухмылке, я обнажил беззубый провал рта.

– Ах вот оно что! Ну, это не страшно, протезы мы вам вставим. Желаете золотые? Фарфоровые?

– Из воронёного Златоустовского булату, – прошепелявил я, брызжа медовой слюной. – Да смотри, чтоб с молитвой делали!

3. Ленинград, 19 июля 1944 года. 17–30.

Зубы вставили через неделю, да так ладно, что казалось – свои. Наконец-то я смог поесть варёной телятины и ржаного хлеба, и хрустящего малосольного огурца, а не той сладковатой размазни, которой меня потчевал не то слуга, не то тюремщик – косоглазый и кривоногий киргизец Федька.

Трапеза ещё не была закончена, когда в комнату вошли трое военных. Два солдатика с револьверами сразу встали у двери. Третий, обладатель твёрдых будто щебень глаз, прошагал к столу и по-хозяйски уселся за него.

– Хлеб да соль, Григорий Ефимович.

– Мы едим, а ты не облизывайся, – ответил я, как учил отвечать незваным гостям отец, и отодвинул снедь на край стола.

– Не волнуйся, я сыт, – сказал камнеглазый. – Меня зовут Виктор Семёнович Абакумов. Начальник контрразведки Наркомата обороны СССР.

– Наркомат и Эсэсэсэр – имена воистину демонские. Сатане служишь?

Так просто вывести из себя Абакумова не удалось.

– Я служу своей стране, – сказал он спокойно. – Союзу Советских Социалистических Республик. Одна из республик – Советская Россия. Наркомат расшифровывается как народный комиссариат. Впрочем, у моей организации есть ещё одно название. СМЕРШ. Можешь называть так, если больше нравится.

– Ладно, – сказал я. – Говори, что надо.

– Сейчас идёт война, Григорий Ефимович. Война с Германией, большая и очень тяжёлая. Мы побеждаем, но платим громаднейшую цену. Миллионы советских людей уже погибли и неизвестно, сколько погибнет ещё. Тебя оживили, чтобы ты уничтожил Гитлера.

Я нахмурился. Распутина убивали многажды, но Распутин не убивал никогда.

– Кто таков этот Гитлер? Кайзер? Император?

– Фюрер. Главный вдохновитель немецкого народа. Если его не станет, гитлеровцы мгновенно растеряют боевой дух. Тогда мы их просто раздавим.

– Россия воюет с германцем в одиночку? – Произносить этот самый Союз каких-то там Республик у меня язык не поворачивался.

– Нет. Соединённые Штаты Америки и Великобритания – наши союзники. Япония, Италия и куча мелкой европейской сволочи вроде румын и венгров – на стороне Гитлера.

– Франция?

– Франция разбита. Польша разбита. Сербия сражается. Немцы очень сильны. Поэтому их нужно обезглавить. Гитлер сейчас находится в своей главной военной ставке – «Вольфшанце». Туда тебя и забросят.

– «Вольфшанце»? – переспросил я. Слово было мерзостным и ранило рот, словно обломок зуба.

– «Волчье логово». Это в Восточной Пруссии, район Растенбурга. Операция готовилась совместно отечественной и британской сторонами.

– Обманут вас джентльмены.

– Ты мне эту панику прекрати, – с угрозой сказал Абакумов. – Пророк херов. Своё убийство предвидеть не мог, а туда же…

– Какая паника? Ведомо мне, что так будет. Они ведь всегда обманывают. Умный народ, но подлый. А смертушку-то свою я видел. Как в синематографе видел. Да бежать от неё не желал. Ибо всё в руке Господней. – Я размашисто перекрестился двуперстием.

Абакумов поморщился, будто и впрямь был клеймён Сатаною.

– Далее. Диверсионных групп будет несколько. На случай, если ты не дойдёшь. Кроме того, у нас имеются союзники в окружении самого Гитлера. Главный расчёт – на них. Завтра, с двенадцати до часу пополудни, они взорвут бомбу в кабинете совещаний. Если по какой-либо причине Гитлер останется жив, его наверняка попытаются эвакуировать. Либо бронепоездом, либо самолётом. В районе аэродрома фюрера будешь ждать ты. Но не один, а с напарником, который в тонкостях знаком со всей операцией. Тем не менее, командуешь ты.

У него и в мыслях не было, что я откажусь. Да я и не собирался.

– Что за напарник?

– Англичанин. Вернее еврей. Надеюсь, ты не антисемит?

– Галилеяне – божий народ. Моего секретаря звали Арон Симанович.

– Вот и прекрасно. – Абакумов повернулся к солдатикам: – Позовите господина Даяна.

4. Воздушное пространство над Польшей, ночь с 19 на 20 июля 1944 года.

Огромный, выкрашенный в густо-чёрный цвет аэроплан стряхнул наш планер в ночном небе, как мужик стряхивает соплю с пальцев. Аппаратик из дерева и шёлка клюнул носом, у меня перехватило дыхание, но Мойша выровнял полёт за считанные секунды. Я покрутил головой, однако не смог ничего рассмотреть. Даже звёзд не было. Будто мы не в небесах парили, рядом с ангелами и птичками Божьими, а тонули в океане, заполненном вместо воды отменной китайской тушью. Да и впрямь, какие ангелы ночью? Не встретить бы бесов.

– Долго лететь? – спросил я, наклонившись к затылку галилеянина.

– Часа полтора.

– Тогда спать буду. Разбуди перед приземленьем.

Он соорудил кружок из указательного и большого пальцев.

Надеясь, что это не изображение срамного места или другой какой пакости, я закрыл глаза и в минуту заснул. Приснилась Хиония Гусева, но не сующая с дикими проклятьями нож мне в живот, а ласково кормящая грудью – большой и мягкой, как у Аньки Вырубовой.

5. Восточная Пруссия, лес Гёрлиц, 20 июля 1944 года. Раннее утро.

Облачённый в пятнистый балахон русского пластуна, гибкий и подвижный, галилеянин был почти незаметен в лесу. Плоская тридцатифунтовая банка с керосином, висевшая у него за спиной на лямках, и скорострельный пистолет-пулемёт Дегтярёва были обмотаны зеленовато-бурыми тряпками. Для маскировки. Лицо закрывала тёмная противокомарная сетка, сквозь которую едва виднелась золотая звезда пророка Давыда на чёрной кожаной заплате поверх пустой глазницы.

Я же не скрывался. Незачем. Не тать, но архангел воздаяния, идущий, чтоб свершить Божий Суд. Чёрная косоворотка отменного шёлку, плисовые штаны с лампасом, заправленные в низкие яловые сапожки; расшитый петухами алый кушак. Смазанные коровьим маслом волосы блестели под ранним солнцем, борода топорщилась дворницкой метлой. Тощий солдатский сидор с немногими нужными вещами был по-таёжному смещён на грудь.

Жадный лесной гнус не приближался ко мне ближе, чем на аршин. Зоркие глаза лесных тварей не видели меня, чуткие носы не обоняли, настороженные уши не слышали. И лишь трепещущие неизъяснимым ужасом сердца гнали прочь – хоть хищника, хоть жертву.

Шагалось легко и даже весело. Лес был не по-нашему чист. Ни бурелома, ни сухих деревьев – всюду чувствовалась рука привыкшего к порядку германца. На что им сдалась Россия, дуракам? Дикую да вольную, её не обиходишь и за тысячу лет. Будь ты хоть сам император Карл Великий.

Спустя три часа резвого хода я поднял длань.

– Стой. Можешь перекурить и оправиться.

Пока галилеянин шумно мочился в ложбинке за кустом черёмухи, я достал из сидора лаковый портсигар с вензелем дома Романовых. Раскрыл. Внутри, в замшевых ямках, лежали востроносые ампулы тёмного стекла и стальной шприц с гранёной иглой. Быстро закатав рукав, я перетянул левый бицепс кушаком, сжал кулак. Синие вены вздулись сибирскими реками в половодье. Из разломленной ампулы потянуло не то цветами, не то коньяком.

– Э-э-э… – протянул мой спутник. – Морфий?

– Прополис. На бензольном спирте. – Я вогнал иглу в вену и медленно надавил на плунжер шприца. Через миг тело затрясло как в лихорадке.

– Ого. Но, кажется, прополис – это сперма пчёл. – Мойша усмехнулся. – Вводить её себе? Отдаёт гомосексуализмом.

Я выждал до поры, когда трясучка начала стихать и ответил:

– Не сперма, но уза. Клей. Да и тому ли, чей народ горел в Содоме и Гоморре за грехи мужеложества, корить меня?

Галилеянина словно ударили по лицу – упоминание о гибнущих в огне единоверцах срезало его улыбочку как ножом. Он щёлкнул зажигалкой, остервенело втянул едкий дым.

– Затуши, – приказал я, опоясываясь. – Выдашь нас своей коптильней.

– Сам разрешил перекурить, – огрызнулся он.

– Затуши.

Он пробурчал какой-то вздор, присел и растёр тлеющий конец сигары о каблук. Башмаки у него были видом безобразные, но крепкие – рыжие, шнурованные, с высокими голенищами и толстенными рубчатыми подошвами. Такими только яйца давить. Или, положим, челюсти. Я провёл пальцем по занывшим вдруг булатным зубам с гравировкой «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» и скомандовал:

– Двинули. Я первый.

Теперь идти следовало более осторожно. Патрулей я не опасался: даже столкнувшись с нами нос к носу, они и их псы пройдут мимо. Куда страшней были минные поля, петли, ямы и другие подлые ловушки, которыми густо нашпиговали лес немцы. Будто самый цивилизованный народ Европы превратился вдруг в раскрашенных дикарей Нового Света, добытчиков скальпов и пожирателей человечины.

– Что это? – Галилеянин схватил меня за плечо. – Вон там. Трупы?

В широкой, но неглубокой ложбинке, почти сливаясь цветом с травой, виднелось несколько удлиненных бугорков. Над ними вились мухи.

– Посмотрим, – сказал я.

Тела, истоптанные и разорванные в клочья, уже начали припахивать. Судя по одежде и оружию, это были солдаты, но не русские и не немцы. На некотором отдалении валялся виновник их гибели: боевой тевтонский кабан. Огромный зверь с аршинными клыками, от пятака до хвоста закованный в железные доспехи. Часть бурых от крови броневых пластин была сорвана. Перепаханная пулями плоть под ними напоминала паштет. Приживлённая к кабаньему загривку голова погонщика – белобрысого подростка лет двенадцати в рыцарском шлеме – удивлённо смотрела в небо белёсыми чухонскими глазёнками через дыру на месте отвалившегося забрала.

Экая мерзота! Германцы и впрямь одичали, раз творят такое. Я с гневом плюнул на бесовскую тварь.

Мойша перевернул тело одного из погибших, чертыхнулся.

– Наши.

– Англичане?

– Американцы. Группа «Бастэрдс» лейтенанта Рейна. Я думал, парни действуют во Франции. Какая бесславная гибель – быть затоптанным свиньёй…

– Подбери сопли, – сказал я. – И вперёд. У нас мало времени.

6. Аэродром военной ставки «Вольфшанце», 20 июля 1944 года. 13–10.

Фюрер немецкого народа, человек, заливший полмира кровью, выглядел жалко – трясущийся мелкий сморчок, контуженный, посечённый щепками, в запорошенном известковой пылью мундирчике. Я взял поганца за шкирку, как Руслан Черномора, поднял на уровень лица и посмотрел ему в глаза. Он пискнул и тотчас опустил синюшные, набрякшие веки. Но я успел разглядеть в зрачках то, чего не видел никто. Нет, это было не безумие, не одержимость; это была смертная тоска гусеницы, заживо пожираемой изнутри личинками осы. Когда-то этот человечек впустил в себя паразита, надеясь на величие, которое тот пообещал. Величие было достигнуто, только какой ценой? Человечек больше не принадлежал себе. Паразит питался его добротой и любовью, упромысливал его в мозг длинным ядовитым стрекалом и обильно срал ему в душу.

Душа, превращённая в уборную, смердела.

Мне встречались такие страдальцы и раньше. Обычно это были люди гордые, честолюбивые, часто богатые. Купцы, дворяне, писатели, актёришки. Фабриканты, военные, куртизанки. Даже священники. Ко мне самому во время радений на Афоне приходил такой паразит. Червяк в локоть длиной, а толщиной с мизинец, мягкий и кольчатый. С маленькими ручками числом четыре, крошечным личиком непорочной девицы, но бесстыдными чёрными губами дудочкой. Непостижимым образом выполз из обычного камня, весь в сиянии, будто святой, и приступил ко мне, обещая милым голоском безбедную жизнь, злато и власть над людьми. Нужно было лишь впустить его к себе внутрь, чтоб он улёгся вдоль позвоночника. Я порвал гадину надвое и в ужасе отбросил корчащиеся останки. Они светились всю ночь, как бы вопрошая: не ангела ли ты убил, Григорий?

Наутро пришли монахи, забрали увядший прах искусителя и рассказали, что подобные аспиды живут на Луне, в гигантских пещерах, где у них целые города, и являются не демонами, но лунными людьми. К нам попадают со звездопадами. Убивать их грешно, а только и принимать в себя грех сродни прелюбодеянию. Изгонять их должно строгим постом. Одного не сказали монахи, как поступать с изгнанными аспидами.

Позднее оказалось, что изгоняются они также хлыстовскими оргиями, молитвами, оскоплением, тяжёлым трудом, удушением, прижиганием либо утоплением, а вместо убийства можно отдавать их курам. Глупые птицы клевали ползучих лунных человечков веселей, чем мочёный в вине хлеб.

Я видел сотни лунных аспидов, но разжиревших до такой тучности, как у плюгавого фюрера – никогда. Изгнать его было невозможно. Только убить.

Сунув Гитлера вверх ногами в мешок – он уместился почти целиком, – я поворотился к галилеянину. Тот с бесстрастным выражением на одноглазом лице забивал черномундирных офицеров из усыплённой мной свиты Гитлера. Точно библейский патриарх козлищ. Ножом, в сердце. Рука мерно вздымалась и опускалась. На кулаке, обмотанном кожаной повязкой, поблёскивал золотой магендавид. Я ждал, что Мойша будет при этом творить иудейскую молитву или выкрикивать проклятия, но он молчал.

– Хватит, – сказал я. – Уходим.

Он замер с поднятой рукой.

– Я должен прикончить всех. Даже этого будет мало, но я должен…

– Нет, – оборвал его я и, крякнув, забросил мешок с фюрером на плечо.

Мойша разжал пальцы. Нож брякнулся о бетонный пол ангара. Галилеянин аккуратно смотал повязку с кулака, обтер о штанину и надел на голову, спрятав под кожаной полосой пустую глазницу.

Второй глаз был пуст ничуть не менее.

7. Восточная Пруссия, лес Гёрлиц, 20 июля 1944 года. 15–30.

Мы остановились в знакомой ложбинке. Усадили Гитлера верхом на канистру и примотали медной проволокой, чтобы не сползал. Похоже, он окончательно перестал понимать, что происходит: мелко кивал головой, сбивчиво лопотал, время от времени тихо, но яростно вскрикивал. Я предложил сжечь вместе с ним тела американцев, но Мойша воспротивился.

– Не дело славным парням гореть рядом с падалью.

Фюрер вдруг замер, выпрямил спину, вскинул голову. Прояснившимся взглядом уставился на галилеянина и, тряся сальной чёлкой, прокаркал фразу из трёх и ещё трёх слов. Не русскую, не немецкую, не иудейскую. Вообще не человеческую. Это был язык лунного аспида. Очнувшегося после контузии, собравшегося с силами и приказавшего убить меня.

Сопротивляться силе, способной повелевать целыми народами, Мойша не мог. Он вздрогнул и рывками, как заводной манекен, демонстрирующий в витрине модную шляпу, потянул с плеча пистолет-пулемёт.

Тогда я обеими руками вцепился в бороду, рванул её – до боли, до хруста в челюсти – и промолвил:

– Умри!

Вместе с последним звуком из пылающего жерла моей глотки вырвался снаряд, в который сплавились пули Пуришкевича, юсуповские цианиды, моя дикая ненависть и моя святая вера. Оседланного лунным аспидом сморчка разорвало надвое. Рухнувшие наземь останки мгновенно вспыхнули, будто охваченные адским пламенем. Я сшиб оцепеневшего галилеянина с ног, упал рядом.

Взорвалась канистра.

…Мойша раздавил башмаком то, что осталось от фюрерского черепа, вмял прах в землю и глубоко затянулся трещащей сигарой. Ладони у него были сплошь в мозолях: хоронил американцев. Хоть почва в ложбинке и была песчаной, но для рук, отвыкших от крестьянской работы, рытьё братской могилы стало тяжёлым испытанием.

– Бросал бы ты всё-таки курить, – сказал я. – Бесовская привычка.

– Может быть, после войны. Что ты там вырезаешь?

– Закончу, увидишь.

Когда я отошёл от берёзы, по стволу сверху вниз тянулась надпись: «Здесь погребена собака».[1]

8. Подмосковье, 21 ноября 1944 года.

В этот раз Абакумов пришёл один, без солдатиков.

– Вчера утром Гитлер покинул «Вольфшанце», – сказал он. – Говорят, очень плох, почти потерял голос, подавлен. Но всё-таки жив и продолжает командовать. Десять дней назад лично отдал приказ атаковать союзников в Арденнах.

– Не он. Не настоящий. – Меня колотило после недавнего укола, язык онемел, поэтому я старался говорить коротко. – Двойник. Или артист.

– Теперь это не имеет значения. Наша операция провалилась. Гипноз, магия, сжигание колдунов на кострах окончательно дискредитировали себя. Только броня, снаряды, самолёты. Да ещё русский Ваня со вшами, матом и трёхлинейкой. – Абакумов хлопнул ладонями по столу. – Ты нам больше не нужен, Григорий Ефимович. Ни в каком качестве. Приказом от двадцатого ноября ты лишен инъекций. Сегодняшние уколы – мой личный подарок.

Против воли вырвалось бабское:

– Я же сгнию.

– Ну-ну, отставить нытьё. Не такие мы и звери. Бочка с мёдом уже готова. Мёд алтайский.

– Не пойду в бочку, хоть казните. – Я изо всех сил сжал кулак. Стальная трубка шприца смялась как бумажка.

– Что же, – спокойно сказал Абакумов, – мы ждали такой реакции. Поэтому приготовили другое предложение. Вода Ледовитого океана. Холодная и солёная. Товарищам из экспедиции «Северный полюс» будет поставлена задача не только наблюдать за дрейфом полярных льдов и тем, как любятся белые медведи, но и присматривать за объектом «Г.Е.Р.». Выбирай.

Океан ледяной солёной горечи против бочки тёплой душистой сладости. Разве это выбор? Это готовое решение.

– По лицу вижу, Ледовитый тебя устраивает, – сказал Абакумов. – Признаюсь честно, рад. Свыкся с тобой. Есть в тебе что-то правильное, основное, первоначальное. Исконное. То, что мы незаметно потеряли вместе с проклятым царизмом. – Он усмехнулся, впервые за время нашего знакомства. – Хочешь что-нибудь напоследок? Женщину? Спиртное? Цыган с медведем?

– Помолиться, – сказал я. – За победу русского оружия.

9. Воздушное пространство над проливом Маточкин Шар. 22 ноября 1944 года.13–00, полярная ночь.

Грозный русский вал, ускоряясь, нёсся на Запад. На глазах у потрясённой планеты Россия меняла пол, превращаясь из строгой и целомудренной Родины-матери в жадного до крови и плотских радостей Перуна. Он могучими толчками всё глубже и глубже вторгался в тело Германии, чтобы в конце концов под рёв артиллерии выплеснуть своё торжество алым полотнищем над Рейхстагом.

А меня всё дальше и дальше на север уносил огромный ТБ-3. Там, где пролегает граница между открытой водой и подвижными льдами, пилоты снизятся, отворят бомболюк, и я шагну вниз. Ледовитый океан примет меня и укроет ещё на семьдесят лет. Вернусь я, когда исполнится ровно век со дня моей гибели. Вряд ли большие и малые фюреры с аспидами внутри к тому времени полностью исчезнут. А значит, мне понадобится дюжина прожорливых кур, керосин, медная проволока и решительный помощник. Не обязательно галилеянин.

И уж тем более не обязательно – одноглазый.

Изгиб зеркала

Отсюда, с земли, монтёры, шагающие по проводам высоковольтной линии, казались россыпью нот на нотной линейке. Какая-то из них была певучей, звонкой и высокой «си» – синеглазой Зиной Масленниковой.

Лагунов вытянул губы трубочкой, словно собрался просвистеть эту самую «си», но так и не свистнул. Он подтянул перчатки и взялся за железную перекладину лестницы.

– Ну това-арищ полковник, – заканючил лейтенант Федин из штаба, приплясывая от волнения. – Ну зачем вам это? Сейчас товарищ Зерикидзе покричит в мегафон, она сама спустится.

Усатый бригадир булькнул горлом, энергично кивнул и взмахнул своей иерихонской трубой, словно хоккеист клюшкой. Этот самый Зерикидзе с первой минуты смотрел на Лагунова со смесью изумления и восторга, будто впервые приехавший в Москву провинциал – на зеркальную иглу здания ВЦСПС. Должно быть, узнал. Сам Дмитрий ему не представлялся, однако вал газетных статей о «подвиге самого молодого полковника мирного времени» схлынул совсем недавно. Сказать по правде, на фотографиях Лагунов походил скорей не на себя, а на какого-то былинного витязя с плечами в сажень и подбородком, которым только арктические льды раскалывать, но поди ж ты – кому-то и этого мимолётного сходства было достаточно.

– Отставить панику, лейтенант. Мне в любом случае не мешает проветриться.

– Тогда хоть очки наденьте! – обреченно сказал Федин.

– Надену, – пообещал Лагунов.

Перекладины гремели под ногами, ветер хлестал по шее, толкал в спину, пытался залезть под ремень и даже в голенища сапог. Верхушка фермы приближалась куда медленнее, чем ожидал Дмитрий. Зато с каждым побежденным метром всё шире распахивался горизонт, всё чётче становились величавые контуры выросшей в семи километрах к востоку Саяно-Шушенской громадины. Её пуск был запланирован к восьмидесятилетию Сталина, но Зерикидзе, обмирая от собственной смелости, сообщил, что первую очередь пустят уже в этом году. Пожалуй, к сентябрю. «Вы же встречались с Иосифом Виссарионовичем, товарищ полковник. Как думаете, не обидится?». Пришлось заверить бригадира, что вождь не из тех, кто обижается на перевыполнение плана.

Лестница закончилась решетчатой площадкой с хлипковатым на вид ограждением, сваренным из металлических полос. Когда Лагунов утвердился на площадке и помахал рукой, сигнализируя крошечным человечкам на земле, что у него всё в ажуре, снизу донесся усиленный мегафоном рев бригадира.

– Масленникова! Это к тебе пришли! Живо, живо!

Одна «нота» отделилась от остальных и заскользила в сторону Лагунова. Она двигалась по тугой жиле провода приставными шагами, но при этом стремительно и грациозно – куда там цирковым танцовщицам на канате! Дмитрий залюбовался её фантастическим бегом, а когда опомнился, Зина была уже рядом. Передвинула защитные очки на лоб, скупо улыбнулась.

– Лагунов, – констатировала она спокойно и ничуть не удивлённо. – Ты зачем здесь, Лагунов?

Он не отвечал. Смотрел на милое лицо, обветренное и загорелое, на растрескавшиеся губы, на русую прядку, выбившуюся из-под танкового шлема, подаренного когда-то Зиночке Масленниковой без памяти влюблённым лейтенантом Митей Лагуновым – смотрел, и не мог насмотреться.

– Впрочем, знаю, – сказала Зина. Она ловко шагнула на площадку, защелкнула замок страховочной цепочки на поручне, стащила перчатку, протянула узкую ладонь. Для рукопожатия. Для товарищеского рукопожатия. – Опять куда-нибудь уезжаешь. И как всегда надолго.

– Угадала. – Он осторожно взял её руку в свою.

– Это нетрудно, дорогой полковник. Можно даже не обращаться к прогнозической машине. Тем более что к здешней – ужасная очередь из влюблённых. На год, не меньше! – Зина расхохоталась. Ослепительной синевой блеснули накладки из победита-4 на резцах, клыках и премолярах: зачищать изоляцию и перекусывать нетолстые провода без инструмента. Она наконец отняла руку, запрятала выбившуюся прядь под шлем, сделалась серьёзной. – А знаешь, в этот раз не только ты уезжаешь далеко и надолго. Я тоже.

– На Ангару?

– В Египет, на Нил. Будем строить Асуанский гидроузел.

– Ух ты. Здорово, – выдавил Лагунов. – Передашь привет сфинксу?

– Замётано, полковник. Ну, что, давай прощаться. Меня ребята ждут.

Она шагнула к нему, обняла – так крепко, что Лагунов даже сквозь многие слои одежды почувствовал жар сильного, гибкого тела. Хотел найти её губы своими, но не успел. Зина отстранилась. Через секунду она уже стояла на проводе, держась вытянутыми руками за второй. Качнулась и пошла, с каждым шагом наращивая скорость.

Зина Масленникова, певучая, звонкая и высокая нота «си» не оборачиваясь, убегала от «самого молодого полковника мирного времени» к своему нотному стану. По-видимому, навсегда.

* * *

Все люки танка стояли нараспашку. Внутри на два динамика – в отсеке механика-водителя и в башне – орало радио. Впрочем, причина для столь громогласного звучания имелась, и весомая.

«Атомный ледокол «40 лет Великому Октябрю» благополучно достиг географического Северного Полюса! – жизнерадостно вещал диктор. – Состоялось торжественное водружение советского флага! На лёд сгружено около двадцати тонн оборудования для советско-американской экспедиции. К сожалению, исследователи из США, движущиеся к полюсу на новейших снегоходных тракторах от мыса Колумбия, до сих пор не подают никаких вестей. Связь с ними прервалась неделю назад и всё ещё не возобновилась. Капитан атомохода, Герой Советского Союза Андрей Геннадьевич Лазарев, принял решение продолжить движение навстречу американцам. Попавшие в беду путешественники будут спасены! Теперь к другим новостям. В небе над Сахалином вновь замечен стратосферный цепеллин «Микадо», принадлежащий вооруженным силам империалистической Японии. МИД СССР направило ноту протеста…»

Лагунов решил, что остальные новости подождут, и загрохотал по броне «башенным» ключом. Радио тотчас смолкло. Из ближнего люка высунулась лопоухая голова старшины Донских – лучшего расчётчика и связиста дивизии. А может, и всех Вооруженных Сил. Веснушчатое лицо выражало нешуточную озабоченность.

– Что творят, самураи! – возмущенно проговорил старшина и отработанным движением выбрался наружу. – Летают, будто дома. Вот объясните мне, товарищ полковник, почему их до сих пор не сбили?

– Слишком высоко. У нас пока нет истребителей, способных действовать в стратосфере.

Донских чертыхнулся.

– А если ракетой?

– Тоже никак. «Микадо» почти не выделяет тепла и практически не содержит металлических частей. Вдобавок покрыт радиопоглощающей плёнкой. Радары его попросту не видят. Мы о нём и узнали-то лишь после того, как астроном-любитель обнаружил тень, заслонившую участок звёздного неба. Ладно, разговоры подождут, – Лагунов резким жестом оборвал старшину, совсем было собравшегося задать новый вопрос. Донских был способен продолжать трепотню часами. – У тебя всё готово?

– Обижа-аете, товарищ полковник…

– Я задал конкретный вопрос, Саша.

– Так точно, оборудование в порядке.

– Хорошо. Галеев?

Подошедший механик-водитель спрятал за спину папиросу, кивнул и скороговоркой проговорил:

– Машина полностью готова, товарищ полковник.

– Молодцы. С минуты на минуту должны прибыть пассажиры.

– Гражданские? – спросил Галеев.

– Да. Учёные. Из Ленинграда.

– С гражданскими вечно куча проблем, – пробормотал Донских. – Надеюсь, хотя бы баб не будет.

– Кого, старшина? – Лагунов нахмурился. – Повтори-ка, я не расслышал.

– Да женщин, женщин, товарищ полковник.

– Зря надеешься, – сказал Галеев. – Одна точно будет. И тебе она точно не понравится.

Лагунов быстро развернулся. К танку направлялись четверо. Впереди вышагивал неизменный лейтенант Федин; видать, его приставили к Лагунову надолго. Остальные трое двигались группой. Длиннющий и худющий майор с общевойсковыми знаками различия – особист из штаба армии с напрочь забытой фамилией. Бритоголовый мужчина – низенький, почти карлик, но при этом чрезвычайно широкий, кряжистый, едва ли не кубический; весил он, должно быть, под сотню. Крепыш без натуги пёр на себе гигантских размеров баул, определённо зверски тяжёлый. Третьим посетителем была темноволосая женщина в комбинезоне «сафари» и рыжих туристических ботинках. В руке алюминиевый чемоданчик. Высокая, прямая, возраст… скорей всего, под сорок. С лицом столь же красивым, сколь властным. Полковнику она остро напомнила заведующую учебной частью в Суворовском училище, куда Митю Лагунова направили после детдома. Завучиху боялись все курсанты поголовно, а Митя нет. Он знал, что плохих женщин не бывает, потому что все они для кого-то мамы. Для необыкновенно счастливых детей.

Федин, добежав до танка, сделал широкий жест руками, словно плясун из ансамбля народного танца Игоря Моисеева.

– Вот, товарищ полковник, привёл.

– Спасибо, лейтенант. Свободен.

Федин ещё раз махнул руками и побежал обратно.

– Здравия желаю, полковник. – Особист небрежно козырнул. – Принимай пассажиров. Это товарищ Суркис, Рудольф Борисович.

Карлик дружелюбно оскалился, продемонстрировав крупные желтоватые зубы.

– И товарищ Крылова Алевтина Игнатьевна.

Женщина трижды кивнула – каждому из танкистов персонально. Взгляд у нее был внимательный и немного насмешливый, а губы – почти как у Зины Масленниковой. Пунцовые и обветренные. Да и сорока ей не было. Максимум – тридцать.

Лагунов назвался, представил экипаж. Приказал Галееву, чтоб тот помог Суркису избавиться от груза.

– Напомню, товарищи прибыли из Ленинграда, с ЛОМО-ГОМЗ, – продолжал тем временем особист. – Их целью является Суксунский оптико-механический завод. Вернее, изготовленное там уникальное зеркало для телескопа. Телескоп будет размещён на Кавказе, в обсерватории близ станицы Зеленчукской.

– Можешь не продолжать, майор, – сказал Лагунов. – Мы в курсе.

Они действительно были в курсе. Уже два дня. С тех пор, как на железнодорожной станции Кишерть, что в тридцати километрах от городка Суксун, потерпел крушение состав, перевозивший груз монацита – песка, содержащего редкоземельные и радиоактивные элементы. Надёжно упакованный в ящики, монацит был практически безопасен, но тут… Крушение стало результатом отчаянно дерзкой диверсии. Поезд взорвали в четырёх местах разом, причем заряды разместили так, чтоб разрушить максимальное количество ящиков. Вспыхнул пожар. Погода была ветреная, и облако, состоящее из радиоактивной пыли и продуктов горения, за считанные часы накрыло весь Суксунский район. Население успели эвакуировать, а вот вывезти результат двухлетнего труда оптико-механического завода – уже готовое, упакованное и погруженное на автомобильную платформу шестиметровое астрономическое зеркало – в суматохе не смогли.

Сейчас этим предстояло заняться экипажу экспериментального танка на воздушной подушке под командованием гвардии полковника Лагунова.

– Скажите, Дима, почему выбрали именно вашу машину? – спросил Суркис, погладив толстую резиновую «юбку», нагревшуюся на солнце. – Разве нельзя было использовать обыкновенный гражданский тягач? Воздушная подушка хороша по бездорожью, а в Суксун из Перми ведёт прекрасная широкая бетонка. Специально для транспортировки зеркала строили.

– У танка высочайшая степень защиты. В первую очередь от проникающей радиации и продуктов радиоактивного распада. То есть от того, чем заражён населённый пункт.

– Даже вычислитель у нас установлен не электроламповый, а пневматический! – похвастался главным предметом своей гордости Донских. – Может работать в любых условиях. Хоть в эпицентре ядерного взрыва. Был бы сжатый воздух да перфокарты. Ну, и мои золотые ручки, само собой.

– Пневматический вычислитель? – заинтересовалась Крылова. – Много о них слышала, но поработать не довелось. И как быстродействие?

– Несколько медленней лампового, – отозвался расчётчик без прежнего пыла.

– Зато намного шумней! – весело прибавил Галеев. – Как начнут «лягушки», в смысле глушители хлопать, так хоть беруши вставляй. Салют на Красной площади, да и только!

– Будто ты видел тот салют, – сердито огрызнулся Донских.

– А надёжность?

– Абсолютная, – сказал Лагунов. – Это военная техника, Алевтина Игнатьевна.

– Вижу, что военная. Пушка вон. Пулемёт. Зачем они? С кем собираетесь воевать, товарищ полковник?

– Диверсанты, подорвавшие поезд, могут ещё оставаться на территории района – это во-первых. А во-вторых, если снять вооружение, нарушится герметизация.

– Да брось ты, Аля, – неожиданно вступился за танкистов Суркис. – Ну сама посуди, что за танк без пушки? Кстати, и пушчонка-то крошечная.

– ТВП-56 – танк глубокой разведки. Ему крупный калибр ни к чему. Намного важнее скорость, бесшумность, проходимость. А с этим проблем нет.

– Вот! – обрадовался маленький крепыш. – Глубокая разведка, звучит-то как! А тебе бы только ворчать.

– Мне бы только до зеркала добраться, – парировала Крылова.

– За этим дело не станет. Вертолёт уже здесь, – сказал Лагунов.

С северо-запада, опережая звук собственных двигателей, плыла огромная летучая конструкция. Раскинутые в стороны решетчатые «руки» оканчивались гигантскими туманными дисками вращающихся лопастей. Длинный хвост был лихо задран вверх, полностью стеклянная кабина казалась крошечной, хотя в ней не без комфорта размещался весь экипаж винтокрылого контейнеровоза – шесть пилотов и высокоскоростная прогнозическая машина на новейших лампах абсолютного вакуума. Коленчатые грузовые захваты были поджаты под брюхо – будто когтистые ноги хищной птицы.

– «Жуковский»! – благоговейно проговорил Галеев. – Вот это я понимаю – аппарат! Товарищ полковник, какая у него грузоподъемность?

– Сто сорок тонн.

– А в кабину нас пустят? – задался более прозаическим вопросом старшина Донских. – Или будем, как горох в погремушке, в танке болтаться?

В кабину их пустили.

* * *

«Жуковский» поставил танк ровнёхонько на ту самую бетонку, что шла из Суксуна в Пермь. Облачённые в защитные костюмы, скрывшие лица под противогазными масками, танкисты и учёные съехали вниз на лязгающей и раскачивающейся платформе цепного подъемника – по два человека в партии. Болтливый от волнения больше чем обычно Донских спускался в компании Галеева, Лагунов на пару с Крыловой, и только Суркис – со своим чудовищным баулом.

Двигатели танка запустились с первого импульса. От низкого гула привычно заложило уши. Звуковая маскировка сейчас не требовалась, и Галеев пустил выхлоп напрямую, минуя «тампоны». Камбаловидная машина с лобастым горбом башни величаво всплыла над дорогой, покачнулась, словно на волне и, плавно набирая ход, пошла на юг.

Перчатки и противогазы сняли. Даже если некоторое количество зараженной пыли проникло в танк, избыточное давление вынесло всю дрянь наружу за считанные секунды.

Через километр открытое пространство закончилось, по сторонам от бетонки встали ровные ряды сосен. Под солнцем стволы отливали золотом, пушистые кроны мерно покачивались, и не хотелось верить, что всю эту красоту покрывает тонкий слой смертоносной пыльцы.

Ехать было скучновато. Лагунов следил за обстановкой просто по привычке – опасаться диверсантов, которыми он пугал давеча Крылову, можно было лишь теоретически. Своё злое дело они уже сделали. Правда, Дмитрию так и не удалось сообразить, с какого перепугу им приспичило взрывать состав здесь, практически в тайге.

Старшина Донских развлекался обычным способом – задавал вычислителю математические задачки из журнала «Квант». К полному восторгу пристроившейся рядом Алевтины Игнатьевны, вычислитель щёлкал сложнейшие задания, как орешки. Лысый Суркис флегматично крутил в пальцах пятак. Монета то появлялась, то исчезала, то самостоятельно каталась по волосатому запястью. Понимающий толк в фокусах Лагунов следил за её эволюциями искоса, однако с интересом. В какой-то момент пятак вдруг превратился в трубочку.

Дмитрий рассмеялся.

– Ловко. А где настоящий?

– Это он и есть, – сказал Суркис. – Смотри.

Он зажал трубочку между указательным и большим пальцем и с некоторым усилием распрямил, вновь превратив в монету.

– Ого, – уважительно сказал Лагунов.

– Да нет, Дима, «ого» было раньше. Когда я чемпионом Ленинградской области по тяжёлой атлетике стал. На Спартакиаду собирался…

– Что помешало? Работа?

– Сердечко, – пригорюнившись, ответил Суркис. – Врачи запретили даже близко к штанге подходить. Плаванье, бег трусцой да бадминтон – вот и весь мой спорт.

– Бадминтон – хорошая штука, – провозгласил Донских, отсоединяя вычислитель от пневмосети и накрывая дерматиновым чехлом. – А если с девушкой играть, так вообще песня. Сыграете со мной после возвращенья, Алевтина Игнатьевна?

– Разумеется, – ответила женщина и с непонятным выражением лица покосилась на Суркиса. Тот всецело погрузился в важнейшее занятие: складывал пятак конвертиком.

Зашипела громкая связь.

– Не заснули там? – спросил Галеев. – Подъезжаем.

Городок выглядел так же, как лес – то есть абсолютно мирно и покойно. Трепетали флажки вокруг стадиона, по тротуарам прыгали воробьи, солнце отражалось в чистеньких окнах опрятных двухэтажных домов. Секунд тридцать параллельно танку бежала собака – тоже с виду вполне здоровая. Потом пёс куда-то отвернул, а бетонка упёрлась в металлические ворота. Ажурную, высокую арку над ними украшала надпись из полированной нержавейки: «Министерство среднего машиностроения СССР. СуОМЗ».

– Среднего машиностроения? – простодушно удивился Донских. – А какая связь между стёклами для телескопов и машиностроением?

Ему никто не ответил.

Лагунов натянул противогаз и полез наружу – отпирать ворота. Небо стремительно затягивали тучи. Кажется, вдалеке громыхнул гром. «Дождь, это хорошо, – подумал Дмитрий, шагая к воротам. – Смоет всю гадость, дышать можно будет». Потом спохватился. Смытая гадость обязательно попадет в речку. Как её, Сылва, что ли? А дальше – в Чусовую. Вот зараза!

Из танка выбрался Суркис.

– Без меня не справишься! – прокричал он.

Голос из-под маски звучал глухо и чуточку зловеще. Снова громыхнуло, уже значительно ближе.

– Гроза нам не помешает? – озаботился Лагунов.

– Нет. Зеркало прекрасно упаковано. Сейчас сам увидишь.

Он будто ртутный шарик прокатился мимо полковника, подскочил к воротам, что-то там нажал, что-то повернул. Потом так же шустро подбежал к будке охранника, отпер дверь извлеченным из недр ОЗК ключом и скрылся внутри. Вскоре ворота вздрогнули и начали распахиваться наружу.

Открылся просторный заводской двор, вымощенный шестиугольными чугунными плитами, с виду очень старыми. Может быть, еще дореволюционными. Посреди двора, как памятник поспешной эвакуации, стояла ручная транспортная тележка, доверху загруженная коробками со школьными микроскопами. Несколько коробок свалилось, но ни одна не порвалась. Сразу за двором возвышался открытый ангар. В ангаре виднелась приземистая восьмиосная платформа, на ней стоял огромный квадратный контейнер. На каждой стороне контейнера располагалось по два столба гидравлических подъемников. Судя по толщине труб, крышка имела колоссальный вес.

– Крышка довольно лёгкая, изготовлена из вспененного алюминия, – опроверг догадку Дмитрия подошедший Суркис. – Поэтому её можно без опаски поднимать на высоту до двух с половиной метров. Впрочем, максимальный вылет телескопических стержней – два восемьдесят.

– Так вот почему они такие толстые, – сказал Лагунов. – А зачем её поднимать?

– По технологии предусмотрено, – уклонился от прямого ответа коротышка. – Давай-ка, полковник, уберём с дороги школьный инвентарь.

Они оттолкали тележку в сторону, убрали выпавшие коробки. Сдержанно подвывая, в ворота кормой вперёд вплыл танк. Механик вёл машину крайне аккуратно, будто не по заводскому двору, а по цветнику пробирался. Лагунов побежал к платформе, вскарабкался на сцепку и начал руководить маневрами.

Суркис тоже надумал помогать. Забегал то справа, то слева, что-то кричал, размахивал руками – словом, как всякий гражданский только мешал. Полковник терпел эту суету минуты две, а потом прогнал Рудольфа Борисовича прочь. Сказать по совести, не совсем культурно. Учёный в своём Ленинграде таких выражений, поди, и не слыхивал.

Когда они наконец закрыли замок сцепки, хлынул дождь.

* * *

Танк медленно плыл над бетонкой. Лагунов приказал держать скорость не выше двенадцати километров в час, и Галеев выполнял распоряжение безукоризненно. Сам полковник сидел сейчас на броне, напряженно озирая окрестности. Дождь чертовски мешал, заливал стёкла противогаза, поэтому Дмитрий наплевал на безопасность и снял маску.

Обиженный грубостью полковника Суркис забрался в маленькую кабинку, примостившуюся на левой скуле платформы, и чем-то там занимался. Наверное, опять баловался с монеткой. Алевтина Игнатьевна и Саша Донских сидели в танке. Крылова за время погрузки успела наведаться в административный корпус завода, притащила оттуда несколько толстенных папок, и сейчас взмыленный старшина выполнял для нее некие чрезвычайно важные расчёты. Выведенные наружу «лягушки» вычислителя похрюкивали с пулемётной скоростью, сбрасывая отработанный воздух.

Дождь понемногу слабел, гроза сваливалась к северу. И когда вновь громыхнуло, звук показался Лагунову необычным. Слишком сухой, тихий и… близкий, что ли? На гром это совсем не походило. Дмитрий закрутил головой.

Дымная полоса скользнула с неба, появившись ниоткуда. Упёрлась в заднее колесо платформы и лопнула огненным шаром, мгновенно превратившимся в чёрную кляксу из чада и гари. Полетели ошмётки резины. Второй дымный вектор возник практически сразу за первым. Удлинился, клюнул в землю рядом с местом первого взрыва. Ещё одно колесо перестало существовать. Платформа накренилась, вильнула.

– Галеев, стой! – заорал Дмитрий в ларингофон.

Танк остановился сразу, но тяжелая платформа, прежде чем замереть, по инерции проехала еще пару метров, толкая его перед собой. А остановившись, сразу осела на корму. Издав душераздирающий скрежет, контейнер сдвинулся с места.

Дверца маленькой кабинки, расположенной на платформе, с треском распахнулась. Пушечным ядром из нее вылетел Суркис, стремглав бросился к танку, сорвал с креплений лом и помчался назад. Сунул лом под платформу рядом с уничтоженным задним колесом, присел, уперся в получившийся рычаг плечом и со сдавленным ревом, больше похожим на стон, начал вставать.

– Галеев, домкрат к платформе! – страшным голосом закричал полковник. – Сашка, заряжай осколочный. Живо!

Он до рези в глазах всматривался в затянутое тучами, располосованное струями дождя небо, и в какой-то момент вдруг прозрел. Он увидел то, что искал. Сразу целиком, подробно и абсолютно чётко. Гигантская сигара цепеллина, а под ней, словно рыба-прилипала под акулой, – треугольная гондола. Винты вращаются еле-еле, а на боку гондолы открывается чёрный зрачок. Его взгляд смертелен.

Лагунов рванул люк на башне и солдатиком нырнул внутрь.

Выпущенный с цепеллина снаряд, нарисовав ещё одну дымную полосу, ударил в башню. Танк присел. Все приборы наблюдения мгновенно ослепли, сметённые беспощадным ураганом осколков. Но полковнику Лагунову они были не нужны. Он помнил расположение вражеского аппарата настолько точно, будто тот был нарисован жирными мазками на огромном листе бумаги, пришпиленном к горизонту.

Маховики ручной наводки орудия вращались мягко и плавно. Подпружиненная крышечка, прячущая клавишу спуска, будто сама откинулась, приглашая большой палец нажать, надавить. Поставить точку.

– Снаряд? – спросил Лагунов.

– В стволе, – отозвался Донских.

Пушка рявкнула, танк качнулся. Затвор выплюнул отстрелянную гильзу. Вентиляторы рассержено зажужжали, отсасывая удушливый дым.

– Ещё осколочный.

– Готово, командир.

Лагунов знал, что попал и в первый раз, но он привык бить наверняка. Пушка снова рявкнула.

* * *

Крышку командирского люка заклинило, выбираться пришлось через люк наводчика. «Микадо» падал. Он ещё боролся за место в небе, цеплялся разорванными боками за воздух, но его уже ждала, манила мокрыми зелёными ладонями сосен пермская земля. Закруглённый нос клонился всё ниже. По обмякшим бокам бежали волны маскировочных пятен – будто судороги. От гондолы практически ничего не осталось. Два осколочных трёхдюймовых снаряда развалили её пополам, подожгли. Из растерзанного брюха что-то сыпалось – не то люди, не то просто хлопья сажи.

Галеев бешено качал рычаг гидравлического домкрата. Платформа понемногу выравнивалась. Полковник ринулся на помощь. Когда он подбежал, горизонтальное положение было практически восстановлено. Оставив командира добирать последние миллиметры, Галеев рысцой припустил к сцепке. Там были закреплены два запасных колеса – кажется, даже накачанных. Старшина Донских вылез из танка и уже вовсю орудовал гаечным ключом.

– А ведь я удержал её, Дима, – прохрипел Суркис. – Сам не верил, но удер…

Он вдруг обмяк и повалился ничком. Лицом в раскисшую землю. Рядом шлёпнулся лом.

Лагунов опустился рядом с ним на колени, перевернул тяжелое тело. Дыхание у Рудольфа было прерывистым, смуглая кожа побледнела, будто выбелили. На губах лопались пузырьки пены.

Подбежала Крылова. Без противогаза, как и все остальные.

– Что с ним?

– Кажется, инфаркт. Он говорил, что у него сердце…

– Да знаю я, что сердце! Ах, дьявольщина, как же не вовремя. Ведь нам его не довезти.

– Скорей всего, – сказал Лагунов.

Он запустил руку под плащ, нашарил в нагрудном кармашке портсигар. Вытащил, открыл, достал из зажимов пластиковый шприц-тюбик. Зубами скрутил колпачок с иглы. Воткнул Суркису в бедро, сильно сжал тюбик пальцами.

– Это промедол, обезболивающее. От смерти не спасёт, но…

– Умирать здесь я ему не позволю, – сказала Алевтина твердо. – Во всяком случае, не так. Не в грязи.

– Сейчас позову ребят. Перенесём на танк.

– Оставьте. Всё будет по-другому. Да, по-другому. Только не мешайте мне. И ради всего святого, постарайтесь и дальше держать платформу ровно.

Крылова быстрым шагом направилась к передней части платформы. Забралась в кабинку. Послышались щелчки переключаемых тумблеров.

Крышка, запирающая контейнер с зеркалом, приподнялась. Поползли вверх блестящие штоки гидравлических столбов.

– Что она делает, товарищ полковник?

Галеев и Донских подкатили запаску и сейчас стояли, недоуменно уставившись на контейнер.

– Не знаю. Но думаю, скоро выясним.

Крышка остановилась, поднявшись примерно на полтора метра. С приятным шорохом в её центре открылось забранное диафрагменным затвором отверстие. Крылова выпрыгнула из кабины, подошла к танкистам.

– Полковник, снимите верхнюю одежду с Рудика и положите его в центр зеркала. Донских, ты пойдёшь со мной. Нужно сделать ещё несколько расчётов.

– Алевтина Игнатьевна, – сказал Лагунов. – Никто с места не сдвинется, пока мы не получим объяснений. Что это за линза? Почему её так хотели получить японцы? Они ведь не разрушить её хотели, а именно уронить. Чтобы остановить нас, перестрелять, а потом забрать зеркало. Не за звёздочками же наблюдать через неё, верно?

Крылова выругалась – совсем не по-женски.

– Ладно, чёрт с вами, полковник. Слушайте. Это зеркало, разумеется, не астрономическое. Оно выполнено вовсе не из стекла – вернее, не только из стекла, и предназначено совсем не для Зеленчукской обсерватории. Мы должны его доставить в Пермь, вместе с аппаратурой, что находится в рюкзаке Суркиса. С помощью этого зеркала можно переправлять объекты на дальние и сверхдальние расстояния. В корпус вмонтирован колебательный контур. При возбуждении волн определённой длины любые объекты, находящиеся в фокусе зеркала, могут быть перемещены сколь угодно далеко. Мгновенно. С помощью всего лишь полуметрового экземпляра мы сумели забросить радиомаяк на Луну. Это зеркало во много раз мощнее.

– В двенадцать раз, – выпалил Донских.

– Ошибаешься, Саша. Зависимость дальнодействия и ну, скажем, грузоподъёмности от диаметра зеркала – не линейная.

– То есть вы хотите попробовать перебросить Суркиса… куда?

– В Ленинград. В нашу лабораторию. Я знаю её точные координаты в сетке эм-перемещений. Уверена, там сейчас есть люди. Надеюсь, они сообразят, как помочь Рудику.

– Ничего не выйдет, – сказал Лагунов. – Мы не сможем поместить Рудольфа в фокус зеркала. До крышки всего-то полтора метра, а это куда меньше, чем требуется.

– Знаю. Но ведь попытаться-то можно? – сказала Алевтина почти жалобно.

Лагунов кивнул.

– Да. Мы попытаемся.

* * *

Крылова затянула последний винт, отступила на пару шагов назад, удовлетворённо кивнула. Сейчас, оборудованное добрым десятком дополнительных устройств, зеркало выглядело аппаратом из далёкого будущего. Не то фантастической подводной лодкой, не то орбитальным маяком-прожектором для межпланетных космолётов. Скорчившийся на нём Суркис казался глубоко чужеродным, как младенец на льду хоккейного поля, и от этого ещё более страдающим.

– Я бы рекомендовала всем укрыться в танке, – сказала Крылова. – Побочные флуктуации могут быть крайне неприятными.

– Экипаж, в машину, – скомандовал Лагунов.

– А вы, товарищ полковник? – спросил Донских.

– Разговорчики, старшина.

Недовольно ворча, танкисты выполнили приказ. Впрочем, бухтели они больше для порядка. Задние триплексы башни уцелели, наблюдать за процессом можно было и через них.

– А вы решили остаться, – вздохнув, констатировала Крылова. – Тогда идёмте со мной.

Они залезли в кабинку. Было чертовски тесно. Лагунову приходилось прилагать значительные усилия, чтобы случайно не притиснуться к Алевтине. Мало ли что женщина подумает? А ну как решит, будто он нарочно, по армейской привычке использует подходящий случай, чтоб подержаться за тёпленькое?

Крылова загрузила пачку перфокарт в приёмник, защёлкала клавишами и тумблёрами. Осветился круглый, расчерченный концентрическими линиями экран – примерно как на панели управления радиолокатором. Женщина начала медленно вращать два ребристых верньера. По экрану заскользило зелёное перекрестие, преследуя пульсирующую точку. В сегментных окошечках на пульте поползли цифры. Со стороны зеркала донёсся гул, над серебристо-желтой параболой задрожал воздух.

Наконец перекрестие и точка на экране совпали.

– Готово, – выдохнула Крылова. – Дальше – дело автоматики.

Она с видимым усилием откинула подпружиненный эбонитовый колпачок, под которым обнаружилась вполне обыкновенная кнопка с надписью «Пуск».

– Хотите нажать?

– Да, – без колебаний ответил Лагунов.

– Ну так действуйте, товарищ полковник.

Чтобы дотянуться, ему пришлось податься вперёд. Щеку защекотали короткие жёсткие волосы, пахнущие полынью и противогазным тальком. Лагунов затаил дыхание и надавил кнопку.

Дрожание воздуха над зеркалом стало ещё заметнее. Гул же, напротив, стих. Тело Суркиса оплели красноватые извилистые энергетические плети. Рудольф выгнулся, раскинул напряженные руки и ноги. Количество красных разрядов всё увеличивалось, скоро они скрыли человека полностью. Заключили в кокон. Кокон начал подниматься. Медленно, словно с запредельным усилием. Точно так же недавно сам Суркис поднимал ломом платформу.

Наконец кокон достиг диафрагмы в крышке. Замер на секунду, и вдруг стремительно втянулся в отверстие.

По ушам ударили невидимые ладони. Сделалось адски жарко, захотелось сбросить, содрать с себя всю одежду. Лагунов с неописуемой отчётливостью понял, что рядом с ним – женщина. Нужная ему сейчас, как никогда ранее. И что он необходим ей тоже.

Крылова повернула к нему лицо. Щёки её пылали, ноздри раздувались. Обветренные губы были влажными. Манящими.

– Побочные флуктуации, – проговорил Лагунов сквозь сжатые до хруста зубы и спиной вперёд вывалился из кабинки.

Удар о бетонку отрезвил.

Алевтина запустила в волосы пальцы, судорожно сжала их и отвернулась.

* * *

Впереди, там, где дорога выбегала из леса, дымилась туша рухнувшего «Микадо». Большая часть оболочки с него сползла. Остов цепеллина напоминал скелет синего кита, виденного Лагуновым в Дальневосточном музее океанавтики. Гондолу не было видно вообще. Трупов тоже.

– Ух, шайтан-арба! – с восхищением сказал Галеев. – Ну вы и мастер, товарищ полковник. Такого гиганта завалили.

– Ринат, останови возле него машину, – приказал Дмитрий. – Донских, к пулемёту. Я проведаю самураев, посмотрю, что да как. Танк никому не покидать.

Старшина с готовностью приник к оборудованной загодя позиции. Без прицельной оптики оружие сделалось малопригодным, поэтому курсовой пулемёт сняли и кое-как приладили на импровизированную турель («палка, палка, две верёвка» – критически оценил собственноручно сооруженную конструкцию Галеев), после чего разместили на башне.

Лагунов спрыгнул на землю и невольно бросил взгляд в сторону платформы. Чего скрывать, в первую очередь его интересовало не зеркало – вновь укрытое в контейнере да вдобавок затянутое танковым брезентом – а так и оставшаяся в кабинке Крылова.

Женщина смотрела на него. Полковник неловко махнул ей рукой, вынул складной нож и быстро зашагал к цепеллину.

Маскирующее покрытие «Микадо» выглядело будто лист пористой резины, заключённый в «рубашку» из мелкоячеистой сетки наподобие той, что у модных чулок. Внутри «резину» тоже пронизывали какие-то волокна. Материал был почти невесомым, чрезвычайно пластичным и очень-очень прочным. Полковник измучился, пока отдирал его от «рёбер», а потом отрезал кусок, наименее пострадавший при пожаре.

Ему осталось перепилить совсем чуть-чуть, когда за спиной раздался резкий щелчок выстрела, а следом – разочарованный возглас на чужом языке. Лагунов отлично знал ощущение, которое следует за попаданием пули. Сейчас он не чувствовал ничего подобного. Стрелок промазал.

Полковник развернулся. В нескольких шагах стоял маленький, худой человечек. Его одежда – кожаный реглан, кожаные штаны, высокие ботинки – практически полностью обуглилась, лицо скрывал слой сажи. В дрожащей вытянутой руке человечек держал пистолет. Выкрикнув что-то, японец выстрелил ещё раз. Пуля звонко стегнула по сосновому стволу далеко в стороне.

– Брось, – сказал ему Лагунов почти ласково.

Он видел, как с башни танка бешено маячит старшина Донских: в сторону! Полковник отрицательно помотал головой. Пленный пилот цепеллина был куда ценнее, чем ещё один труп.

– Брось, дурак.

Лагунов пошел на японца. Тот попятился и тоненько завыл. Дмитрий подошёл к нему, выбил пистолет из руки. Несильно ударил ладонью по щеке – вразумить. Тот будто только этого и ждал. Пошатнулся, упал. Лагунов присел над ним на одно колено. Японец обгорел страшно. Головешка, да и только. Было настоящим чудом, что он до сих пор оставался в сознании.

Чертыхнувшись, полковник вытащил портсигар с промедолом.

* * *

Раздалась приятная музыка, двери поезда распахнулись. Лагунов поблагодарил седенькую проводницу за приятную поездку, спрыгнул на перрон. Осмотрелся. Невзирая на раннее утро, встречающих было много.

Алевтина и Суркис его ещё не заметили, глядели в другую сторону. На Алевтине было легчайшее цветастое платье без рукавов, перетянутое в талии беленьким пояском, и белые туфли-лодочки. В крупных кудрях модной завивки вспыхивали жемчужные зернышки. Рудольф Борисович восседал в механизированной коляске, похожей на мотоциклетный прицеп. Лысина Суркиса сверкала будто полированная, но пуще того сияла лазоревым лаком и хромированными накладками коляска. По её бокам на треугольных рамах размещались колёса – пузатые, как кольца варёной колбасы. Ходить Суркис пока не мог. Во время памятной экспедиции он не только надорвал сердце, но и повредил позвоночник.

– Эгей, товарищи ленинградские оптики! – гаркнул Дмитрий. – Я здесь!

Но те и сами уже увидели его. Оба заулыбались. Алевтина махнула рукой. Коляска Рудольфа, басовито жужжа и фукая полупрозрачным сизым выхлопом, сорвалась с места. Достигла Лагунова за пару секунд, лихо описала вокруг него сужающуюся спираль, остановилась.

– Здорово, полковник! Видал, каков я нынче? Прямо-таки механический кавалерист. Только шашки не хватает. Говорят, ровно такой же аппарат у Иосифа Виссарионовича. Ты ж встречался с ним. Что скажешь?

– Ну что ты, у товарища Сталина куда проще! Да и не бензиновый, а электрический, вроде троллейбуса.

Лагунов засмеялся, обнял Суркиса, похлопал по твёрдой спине. Подошла Алевтина, протянула руку. Но Дмитрий отважно шагнул вперёд и обнял женщину тоже. Она тихонько взвизгнула.

– Молоток! Сразу видно советского офицера, – одобрительно сказал Суркис. – Надолго к нам?

– Рассчитываю на две недели.

– Ну, так прекрасно же! Если будет хороший гид вроде нашей Али, успеешь всё посмотреть, везде побывать. На футбол тебя свожу. «Зенит» – «Динамо» Киев. Полуфинал кубка СССР. Матч века!

Крылова засмеялась. В этом платьице, с этой причёской, она была ослепительно молода и красива.

– Может, он футбол и не любит вовсе.

– Я всё люблю, – сказал Лагунов.

– И снова молоток! – воскликнул Рудольф. – Слушай, Алевтина, ты бы поймала пока такси. Нам с Димой посекретничать нужно. Этак по-мужски.

Дождавшись, пока женщина отойдёт, Суркис посерьёзнел.

– Знаешь, полковник, она ведь влюблена в тебя. Места себе не находила, когда узнала, что приедешь. Отпуск выбила. Причёску вон за какие-то совершенно бешеные деньги соорудила. Ты уж её не обижай.

– Да я и не собирался, – растерянно сказал Лагунов. – Наоборот. Честно говоря, Рудольф Борисович, она мне тоже очень нравится. Только…

– Что ещё за «только»? Какие, к чертям, могут быть колебания в таком деле? Ты офицер или интеллигент вроде меня?

Дмитрий усмехнулся.

– Но ведь у неё муж есть. Тогда, в экспедиции я видел обручальное кольцо.

– Ну да, муж есть. То есть был. Сейчас от него половина осталась.

Лагунов опешил.

– Вы?

– Я, полковник.

– Как же тогда?

– А вот так. Не хочу, чтоб женщина, которую люблю, растратила молодость на инвалида, понял?! Ей жить надо, а не «утки» за мной выносить. Всё, дискуссия окончена. Беги за ней. Быстрее, Дима, пока я не передумал. – Суркис протянул руку, взял Дмитрия за предплечье и сжал – сильно, до боли. – Но если обидишь, клянусь, встану из этого гроба на колёсиках и в Неве утоплю. Не посмотрю, что герой.

Лагунов кивнул и быстрым шагом, не оборачиваясь, пошел прочь.

Алевтина ждала на площади перед вокзалом.

– Представляешь, ни одного такси! Спят до сих пор, что ли. А где Рудик?

– Сказал, что у него много работы. И что отдаёт меня в твоё полное распоряжение. – Лагунов подхватил женщину под руку. – Поэтому предлагаю не терять времени и немедленно заняться чем-нибудь интересным.

– Музеи пока закрыты, – проговорила она задумчиво. – Мосты уже сведены. Может, съездим на Васильевский? Там строят здание Медицинской Академии. Обещают двести этажей и поворотную конструкцию, следующую за солнцем. Этажей пятьдесят уже имеется. К тому же у меня там квартира поблизости, – добавила она. – Угощу завтраком.

– Завтрак с ослепительной красавицей на Васильевском острове. Это именно то, о чём я мечтал! – сообщил Лагунов. – Ты, наверное, умеешь читать мысли.

Алевтина порозовела.

– Тогда идём в метро?

– В метро ещё успеем. Я хочу видеть этот город.

– Значит, трамвай, – решила женщина. – Бежим, как раз наш подходит!

Чистый, блестящий, обтекаемый, похожий на лимонный леденец трамвай № 6 остановился и приветливо распахнул двери. Взявшись за руки, Дмитрий и Алевтина вошли в пустой, пахнущий фиалками, вагон.

Целоваться начали прежде, чем вагоновожатый повернул рукоятку контроллера.

Грибной дождь

Стремительно набежавшее облачко было совсем небольшим и походило на цветок сакуры. Солнце подрумянивало его «лепестки», окрашивая молочно-розовым, точно щёки фарфоровой куклы. Дождь из облачка сыпанул весёлый, быстрый, тёплый, с аккуратной радугой по краешку. Глядя на него, хотелось улыбаться и ловить капли языком.

Люди, попавшие под этот наполненный светом дождь, будто спятили. Кто-то заметался, словно обожженный кислотой. Кто-то просто лёг на землю и закрыл голову руками, тихо воя. Несколько бойцов начали палить по облачку из автоматов – странным образом это больше походило на приветствие, чем на оборонительный огонь, абсолютно сейчас бессмысленный. Комроты Свешников безумным кузнечиком запрыгнул на бронетранспортёр, заколотил рукояткой пистолета по бронелюку. Ему не отперли. Капитан, чудовищно матерясь, скатился с брони и нырнул под машину – в тот самый миг, когда она, выбросив клуб чёрного дыма, сорвалась с места. Рёв мотора заглушил и мат, и мокрый хруст раздавленного тела.

У Акихиро от этого неуслышанного, но воображенного с необычайной достоверностью звука стало кисло во рту и задрожали колени, но он продолжал снимать происходящее. Через несколько минут и он повалится на землю, чтобы никогда больше не встать. Однако сохранённые на плёнке кадры уцелеют – тяжёлый и чертовски неудобный фотоаппарат «Кристалл» герметичен и даже, кажется, бронирован. Пришедшие сюда позднее люди увидят наконец-то действие «грибного дождя» в, так сказать, процессе. Будь он проклят, этот лживый как вся здешняя красота, процесс.

Постепенно всё стихло, лишь взрёвывал запутавшийся в огромном кусте волосянки БТР. Истеричное бегство было коротким и напрасным – экипаж, видимо, опоздал задраить люки, и влага проникла внутрь. Прекратился и дождь. Бойцы теперь лежали все поголовно, совершенно неподвижные и как будто умиротворённые.

Мокрый насквозь Акихиро щёлкнул затвором последний раз и опустил руки. Он ждал. Ждал, когда умиротворение придёт и к нему, но оно почему-то не спешило. Не было ни боли, ни даже слабости. Он облизнул губы. Влага слегка отдавала полынной горечью. Акихиро сел на землю, складным ножом – другого оружия у него не имелось – подрезал пласт дёрна и засунул под него фотокамеру. Накрыл бугорок каской, закрыл глаза и стал ждать.

Было тепло и покойно. Он почти уже задремал, когда его не грубо, но настойчиво потрясли за плечо.

* * *

Здравствуй, Машенька.

Ты, должно быть, изумлена, что я пишу на бумаге, и спрашиваешь себя, что за очередная блажь настигла твоего обожаемого Васеньку? Не удивляйся, душа моя, современные средства связи здесь не работают. Совсем. Связь осуществляется только по проводам да в каком-то из радиодиапазонов, но ни то, ни другое до Земли не достанет. Ты, вероятно, скажешь, что я мог бы записать видео на флешку и отправить вместо этого доисторического конверта её? Увы, не мог бы. В терминале Фокина любая электроника выходит из строя. По этой самой причине у нас тут полный двадцатый век, притом самое его начало: деятельное и энергичное, как первые пятилетки в СССР. Дизельпанк на стероидах.

Между прочим, на стероидах тут все новички, включая твоего покорного. Для скорейшей адаптации. После прохождения через терминал Фокина адаптация настоятельно необходима, а на то, чтобы солдатики оклемались естественным образом, времени нету. Вот и засаживают каждый вечер нам в задницу по пять ампул чёртовой фармакологии. Видела бы ты шприцы, которыми это делается!

К слову о заднице, на которую до странности похожа арка межзвёздного терминала. Наших англоязычных братьев по оружию (их здесь немало, преимущественно чернокожие) фамилия великого российского физика приводит в состояние небывалого восторга.

«Фок ин! – орут они с хохотом, демонстрируя отличные зубы. – Ан-фокин-кредибл!». И прочее в том же духе. Сами они именуют терминал Фокина эф-термом, и утверждают, что принципы мгновенных перемещений разработаны NASA ещё в годы Лунной программы. И что не были они претворены в жизнь исключительно по недоразумению.

А потом изобретение украло кейджиби.

Спорить с упёртыми джи-ай бессмысленно, да только и морды бить не получается. Ну, то есть мы-то готовы выщёлкивать их замечательные зубки со всей русской обходительностью хоть каждый божий день, но за драки вмиг отправляют обратно на Землю. С дикими штрафами, которые испарят всё жалование, как ласковое здешнее солнышко – капли «грибного дождя» с шелковистой здешней травы-муравы.

Этой смертоносной холеры, которая «дождь», все очень боятся, хоть и мало кто из солдат представляет, что она такое. Вроде как биологическое оружие недружеских нам аборигенов, заражающее человека спорами шибко быстро растущей грибницы. Моргнул глазом – и ты уже не венец творения, а трухлявый пень, поросший опятами. Достаточно одной капли, как говаривал персонаж старой комедии. Толком я об этой гадости ещё не разузнал, поэтому и писать не стану. Напишу лучше об аборигенах, благо их в нашем лагере достаточно.

С виду они напоминают прямоходящих белочек метров полутора ростиком. Шёрстка, хвостики, мордашки, все дела. Голоса мультяшных персонажей и непосредственность пятилетних детей. Миленькие, прямо беда. Тебе бы точно понравились.

Они, в общем-то, никакие не белки, а зверушки наподобие земных насекомоядных. Обитают в двух с половиной стихиях – живут на суше, размножаются в воде, а столуются на деревьях. Жуков кушают (жуки тут аппетитные, сам бы ел, да макарон хватает), червей и гусениц кушают, плоды разные. Птичьи яйца очень уважают. От самих птичек тоже не отказываются. Вообще мало от чего отказываются. Прожорливые, заразы. Почти как солдатики после дозы стероидов.

Мы зовём их иудами, но не за предательский нрав, а просто так получилось.

Самоназвание у них «иу-еу», и сперва простодушные военные остроумцы окрестили их иудеями. (Надеюсь, Машенька, ты оценила мой каламбур с «окрестили»?). Однако после того как база сделалась международной, за антисемитские шуточки стали строго наказывать. Остроумцы не сдались, сократили иудеев до иуд. Блюстители толерантности угомонились, а имечко прижилось. Да и как не прижиться? Коннотации, христианский бэкграунд, то-сё.

Вот, кстати, о коннотациях. Стыдно признаться, но я ведь образованностью блистаю, как сердцеед очами, только перед тобой, ангел мой. А в боевой нашей жизни самоотверженно играю роль туповатого и в меру исполнительного солдатика. И это, Машенька, острая необходимость. Потому что с умного в армии спрашивают, как с умного, а с дурачка – какой спрос?

На сём казарменном афоризме закругляюсь, ибо подошло время отбоя. Спать хочется зверски, да ты, наверное, уже и сама заметила, как гуляют сикось-накось последние строчки. Рука моя в этот поздний час неверна, в отличие от сердца. Оно твоё, Машенька.

Целую нежно.

Рядовой отдельного корпуса (название и номер засекречены), Бэзил Ю.

В смысле, твой Вася.

Урания, хх. хх.2023.

* * *

Он ожидал чего угодно – допросов, пыток, заключения в лагерь для военнопленных; показательной казни, наконец, – но иу-еу обошлись с ним на удивление человечно. Первым делом покормили, затем предложили окунуться в холодный бочажок, полный крошечных головастиков, которые всё купание поклёвывали Акихиро кожу – так щиплет лицо после бритья крепкий одеколон. После чего переодели в пуховый комбинезон, и повели с собой, не связывая и как будто, вовсе не контролируя.

От мыслей бежать он отказался сразу. Глупо рассчитывать, что он сможет добраться до своих по этим невообразимым лесам. Да и зачем? Шанс побывать в лагере «диких» стоил баснословно дорого, даже не будь Акихиро военным корреспондентом.

Тяжело переход давался только поначалу. Через час-другой Акихиро полностью освоился, а ещё через три-четыре почувствовал нечто вроде восторга от того, как легко даётся преодоление всё новых и новых преград. Водных ли, грязевых ли, растительных ли. Он всё ловчее и ловчее вскарабкивался на гладкие как полированный металл стволы деревьев-гигантов, ужом проскальзывал сквозь лохматые «шапки» волосянки, цирковым эквилибристом перебегал по стремительно тонущим в болоте кочкам. Он без усилий поймал в кулак пролетавшего жука и поднёс толкающееся сильными лапками насекомое ко рту, но в последний момент, когда ноздрей уже коснулся сладкий аромат жучиной плоти, опомнился.

– Что со мной? – испуганно спросил он ближайшего иу-еу.

Тот закрыл мордочку концом пушистого хвоста. Тактичный жест нежелания говорить, Акихиро помнил его из обучающего фильма. Существовал у «иуд» и нетактичный отказ, крайне неприятный для того, кому он предназначался. Познакомиться с ним на практике Акихиро вовсе не хотелось и он молча двинулся дальше. Несколько минут он внимательно следил за собой, но потом плюнул и отдался удовольствию прекрасного в своей свободе движения.

В лагерь отряд пришёл после захода солнца. Темнота на Урании была не полной – давала о себе знать близость центра галактики, наполненного звёздами, как давешний бочажок головастиками. Однако рассмотреть лагерь Акихиро не успел. Усталость накатила внезапно, и сразу свалила с ног, точно полный стакан водки на голодный желудок. Он плохо запомнил, как его куда-то вели, как заставили проглотить сладковатое пюре, как показали постель. Восторженно охнув, он, рухнул в сон, будто в шахту лифта. Однако в нижней точке падения его встретил не мрак беспамятства, а калейдоскоп лиц. Это были лица парней, смытых в небытие «грибным дождём». Мёртвые солдаты смотрели на Акихиро прямо и строго, словно святые с икон.

Акихиро не умел молиться, поэтому просто склонил перед ними голову.

* * *

Здравствуй, Машенька.

Более месяца пролетело с моего прошлого письма, и событий в этом отрезке времени уместилось столько, что возьмись описывать, потеряешь ещё месяц. Поэтому для сегодняшнего рассказа я волевым усилием вырву из ткани действительности лишь один клок, самый яркий.

Не сомневаюсь, душа моя, ты уже поняла по корявым красотам первых строк, что я нетрезв. Это абсолютно верное наблюдение, Машенька! Больше того скажу – я пьян, пьян вдребезги. И не без причины. Мы только что вернулись с операции, где сука-жизнь бесстыдно показала мам, в смысле нам, своё раскрашенное как у бляди еб… прости, табло. За блядь тоже прости.

А ведь ещё утром ничто не сулило этой сучьей демонстрации. Нас направили сопроводить небольшую колонну с горючим для соседней заставы. Пара бензовозов, пара БМП охранения, командирский джип-амфибия и я на мотодельтаплане в качестве передового разведчика. «Диких» иуд в окрестностях базы не встречали уже с полгода, и народишко расслабился. Не расслаблялся только я, потому что в воздухе надо держать ухо востро, а нос по ветру. Иначе можно крупно влипнуть – как в переносном, так и в прямом смысле. Джунгли тутошние плюются во все летающие предметы разнообразными семенами. Некоторые семечки размером с кулак и сплошь усеяны колючками, а некоторые в липкой слизи и воняют так, что неделю не отмыться. К счастью, готовые к зенитной стрельбе растения видно издалека – они трясутся, как припадочные и наливаются багрянцем. Именно поэтому в воздухоплаватели не берут дальтоников!

Ну так вот, порхал я лёгким пёрышком, любовался на действительно великолепную природу Урании, выполнял своевременно маневры уклонения, и знать не знал, что очень скоро радость полёта сменится глухой тоской и звериной ненавистью.

Ненавистью к иудам.

Потому что соседней заставы, куда я прибыл первым, больше не было. На её месте лежал волнистый ковёр мха, а сверху клубилось облако гнуса. Картина, к стыду моему, показалась в первый момент даже красивой. Ведь здешний гнус – он в точности как наши мотыльки, а мох такой шелковистый, такой свежий… Потом я опустился пониже и разглядел удлиненные моховые бугорки.

Под каждым из них лежал солдатик, дочиста умытый грибным, мать его, дождичком!

Как я тебе писал раньше, «дождь» этот – сильнейшее биологическое оружие иуд. Видимо, оно очень дорого в производстве, или ингредиенты хрен достанешь. Применяют его наши жуколюбивые белочки крайне редко, и слава богу. Иначе давно похоронили бы под таким мхом всех земных гостей. Попадая в организм человека, долбаные споры запускают рост грибницы. За считанные минуты наступает паралич. Человек впадает в кому, из которой ещё никто не выходил. Да и хорошо, что никто. Мицелий, или как там эта бля… гадская херь называется, он же хуже раковых метастаз! Им заполняется всё. Мышцы, внутренности, мозг, даже кости. Быстро, очень быстро. Уже через день грибнице становится тесно внутри, и она прорастает наружу ровненькой синенькой «шёрсткой». Человек при этом всё ещё чуточку жив. Первые окуклившиеся бедолаги, находятся в «коконах» уже по полгода. И ни один не стал, мать её, бабочкой!

И не станет, говорят наши учёные. В говне, сука, мочёные. Толку от них, от паскуд…

В общем, приземлился я, запустил сигнальную ракету и отодрал сдуру с одной из могилок пласт мха. Ох, Машенька, что я там увидел! Щас намахну стописят беленькой и продолжу.

Лежал под бугорком не «кокон», а раздавленный, изувеченный капитан, начальник погибшей заставы. Я его только по нашивке узнал. Мох, который вырастает там, где прошёл «грибной дождь», обладает множеством полезных свойств. И все уникальные. Останавливают процессы гниения, обеззараживают, лечат и так далее. Бесценный, сука, эликсир! Его собирают до последнего кусочка и на Землю отправляют.

Капитан сохранился под ним как новенький, даже кровь не свернулась. Нет, я всё могу понять, даже «коконы», но зачем было так уродовать человека? Просто убить не в кайф иудам, что ли?

Крышу у меня снесло от этого зрелища конкретно. Что творил, лучше не описывать. Остановился только после того, как саданул ногой по чему-то твёрдому. Хорошо саданул, аж в колене отозвалось – обувь-то у дельтапланеристов лёгкая. Наклонился, смотрю, а это фотоаппарат. На заставе фотокор с Земли гостил, это мне уж потом сказали. Известный российский журналист Акихиро Великанов, может, слышала. Так вот, тело его так и не нашли. Что с ним иуды сотворили, страшно представить.

Стоп, стоп, Вася, тебя уже несёт.

Прости, ангел мой, за написанное. Должен был выговориться. Должен. Чтобы не рехнуться. Посылать это письмо, ясное дело, не стану.

Лобзаю нежно, твой Василёк.

Урания, хх. хх.2023.

* * *

Акихиро поцеловал Сиатту в пятнышко белого пуха на животе, и она засмеялась.

– Щекотно, – сказала она по-русски.

«Щ» у неё было дробным и почти звонким. Человек так произнести не сможет никогда. Акихиро не мог до сих пор, хотя от человека в нём оставалось не так уж много. Запущенная «грибным дождём» перестройка организма протекала поразительно быстро и без малейших эксцессов. Теоретически, так она должна была протекать у всех, но на практике он оказался всего лишь восьмым счастливчиком за весь период эксперимента.

Иу-еу не любили слово эксперимент, считая, что в нём слишком много ненастоящего, предполагаемого, временного. Слово теоретически они не любили по той же причине. У них вообще было потрясающе много ограничений в повседневной речи, с этим предстояло разбираться всю жизнь. Акихиро трудности не пугали. Он был готов заниматься здесь чем угодно – любая совершённая малость приносила огромное удовлетворение. Если она оказывалась совершенной.

Игра слов получилась неидеальной, в русском из-за малого количества ограничений она и не могла быть идеальной, но сам факт!.. Игру слов иу-еу ценили чрезвычайно. И то, что Акихиро иногда мог если не сравниться, то хотя бы приблизиться к ним, делало его счастливым.

Но самым огромным счастьем была любовь Сиатты.

– Ты всё ещё считаешь себя предателем? – от сострадания цокая и щёлкая сильнее обычного, спросила она, уловив перемену в его мыслях.

– Нет. Наверное, нет. Но я всё ещё верю, что людей можно убедить закончить войну. Нужно только подобрать правильные слова. И оттого, что я не бегу, сломя голову на базу, выкрикивая эти слова, мне худо.

– Семеро до тебя уже пытались. Их убили.

– Да, – сказал Акихиро. – Значит, они не нашли нужных слов.

– Они слишком спешили.

– Я спешить не буду. Времени-то у меня сколько угодно.

– И даже больше, – сказала Сиатта. Затем строго нахмурилась и потребовала: – А теперь повтори это на тэччи.

– Мои слова или твои?

– Те и другие!

Он повторил, разумеется, с ошибкой. Разумеется, с дичайшей, и от этого страшно смешной. Сиатта расхохоталась, Акихиро тоже. Потом он сгрёб её в охапку, закружил, выщёлкивая слово за словом признание в том, в чём нельзя признаваться на людях по-русски, а на тэччи не только можно, а попросту нужно. Запретов в языке иу-еу хватает, но запрета на слова о любви, в том числе плотской, в нём не существует.

Потом он опустил Сиатту на землю и они, не сговариваясь, побежали туда, где можно перекусить. Есть теперь хотелось постоянно, и в удовлетворении этой страсти Акихиро был столь же неутомим, как в остальных новоприобретённых страстях.

Ели они торопливо и жадно, выражая удовольствие торжествующими возгласами и обмениваясь блюдами, как того требовал ритуал совместного приёма пищи. Закончив, погрузились по шею в имеющуюся здесь же ванну с головастиками и принялись ласкать друг друга – сначала осторожно, почти пугливо, а затем всё более бурно.

Наблюдающий за ними владелец еды и ванны млел от восторга. Его дом посетили влюблённые. Разве может быть что-то прекрасней?

* * *

Здравствуй, Машенька.

Не помню, отправил ли тебе предыдущее письмо, с матом и пьяными откровениями. Надеюсь, что нет. Надеюсь, я его сжёг. Если нет, сожги ты.

А впрочем, мне уже всё равно. Урания калечит не только «грибным дождём». Здешние красоты созданы не для людей. Я чувствую, что меняюсь, и далеко не в лучшую сторону. Так что может, и хорошо, если ты, начитавшись моих последних писем, решишь забыть своего когда-то милого, а теперь злого и чужого Ваську.

Тех ребят, которые попали под «дождь», отправили на Землю. Все знают, что это всего лишь способ эвтаназии – в терминале Фокина обитатели «коконов» погибают, – но никто не протестует. Лучше умереть по пути домой, чем разлагаться заживо от рукотворного рака на чужбине.

Однако есть надежда, что скоро всё переменится в лучшую сторону.

Сегодня сюда прибыла парочка специалистов по «активной обороне». Супруги. Привезли погодную установку «Гроза». Здоровенная решетчатая елда на гусеничной платформе. Торчит вертикально, в прорехах маскировочной сетки сияет начищенным медным куполом. Должна нейтрализовать действие «грибного дождя». Каким макаром, можно только догадываться, но офицеры все как наскипидаренные. Демонстрируют радость, переходящую в крайний восторг, и оптимизм, переходящий в предвкушение и чуть ли не в, извиняюсь, эрекцию.

Уж мы-то теперь-то о-го-го, дескать! Засадим иудам по самое не шевелись и даже глубже! Зрелище жутковатое, если честно. Но прикол не в этом, а в том, как зовут специалистов.

Кен и Барби, Машенька! Вот ей-богу, она – Барби, а он – Кен, ни грамма не вру. Правда, внешность у супругов подкачала. На кукол-тёзок совсем не походят. Оба небольшие, жёлтенькие, узкоглазые. Не то китайцы, не то корейцы. Разговаривают исключительно по-английски. Барби, впрочем, довольно секси, этакая анимешная «тян». Очочки, причёска с хвостиками, худенькие ножки с миленькой такой косолапостью…

Или её привлекательность мне только с голодухи мерещится? Нет, пора, пора уже к девочкам-белочкам сходить.

В этом месте ты, наверное, расхохочешься или поморщишься, а зря! Зря, Машенька! Самочки иуд – существа пресимпатичные, а главное – блудливы как кошки и безотказны как автомат Калашникова. Хотя отставить, тут я зарапортовался. Главное – они чистенькие. Биология-то нечеловеческая. Их зараза к нам не липнет, да и наша к ним тоже. Денег с нашего брата не берут, скверной болезнью наградить не могут. Словом, идеальные женщины для отрезанного от Родины бойца, – не смотри, что шерстистые и с хвостиком. По слухам, наше начальство даже поставляет их земным сластолюбцам за большие деньги. За очень большие.

(Здесь, Машенька, я прервался на целую неделю. Так получилось. Армия!).

В связи с прибытием «Грозы» возросла наша разведывательная деятельность. Я, будучи одним из немногих дельтапланеристов, задействован в ней на полную. Гоняют меня как лошадь, то есть пегаса. В хвост и в гриву, до мыльного пота. Летаю на пределе дальности, и это – учитывая дозаправку в воздухе с аэростатов.

Эх, Машенька, опасная штука эта дозаправка! Каждый заход на неё как последний. Сперва цепляешься на лету к бую, потом кружишь вокруг гондолы на шланге, будто муха на ниточке, а снизу в тебя деревья шипастыми зёрнышками пуляют. Иногда попадают, да пребольно! Все ляжки в синяках. Приключение, сука! Один коллега-американец уже наприключался. Четырежды промазал мимо буя, а тут и топливо закончилось. Кувыркнулся в джунгли, только его и видели. Я с ним за последние дни почти сдружился. Хороший был парень, хоть и упоротый по теме коммунистической угрозы. Кажется, он даже иуд считал стихийными комми. Ну, меня-то – безусловно.

Американцы вообще ребята ничего, зря я им рожи бить собирался. А как специалисты и вовсе молодцы, дело знают. Именно они разыскали поселение иуд, где те производили своё чудо-оружие. Кен и Барби уже готовят «Грозу». Скоро будем поливать белочек. Не всё же им нас.

Мне и с Кеном удалось переброситься парой-тройкой слов. Очень мне сказанное им не понравилось, Машенька. Наш кукольный мальчик утверждает, что вся земная возня здесь ради одного. Ради того самого мха, который вырастает на месте биологической атаки иуд. Потому, дескать, и война до сих пор не прекращена, что его ценность во много раз превосходит ценность всех окуклившихся под «грибным дождём» солдатиков. И ещё он добавил, что сейчас мох научились выращивать на Земле, поэтому «дикие» иуды больше не нужны. Можно их того-самого. «Грозой».

Если всё это правда, то «Грозой» надобно бы не их, а нас.

На этих словах я, пожалуй, закруглюсь, чтобы не наворотить ещё сорок бочек арестантов сверх той дури, которую уже наворотил.

Высылаю тебе, Машенька, засушенный «цветок наяды». Говорят, положенный под подушку, он делает людей красивее и моложе. Тебе это, понятно, ни к чему, ангел мой, но разве устоит женщина перед соблазном владения редким предметом?

Целую, твой болтливый дурачок Вася.

Урания, хх. хх.2023.

* * *

Надвигающаяся туча не предвещала ничего хорошего. Клочковатые лохмотья цвета венозной крови обрамляли жирную, наполненную движением утробу, как неряшливая борода – опухшее лицо бомжа. В туче погромыхивало и посверкивало. Воздух сделался душным и словно бы липким. Лесная живность панически разбегалась и разлеталась. В тот миг, когда туча будто по волшебству сформировалась в небе и, быстро набирая скорость, поплыла к городу, Акихиро тоже хотел бежать, но почти сразу понял, что бежать бессмысленно. Не успеть. Ничего не успеть. И это сейчас, когда он наконец-то нашёл те единственные слова, которые навсегда остановят вражду между человечеством и иу-еу. Как же обидно.

– Она убьёт нас? – спросила Сиатта, неотрывно глядя на тучу.

– Иш кеч, – соврал Акихиро и повторил по-русски: – Нет. Это человеческий «грибной дождь». Видимо, они тоже устали от войны и решили очеловечить нас принудительно. Дурной пример заразителен.

– Как глупо, – сказала Сиатта, продолжая смотреть в небо. Она, конечно же, раскусила неловкую ложь и боялась показать это, взглянув любимому лжецу в глаза. – Глупо и поучительно. Дождь иу-еу соединил нас, дождь людей разъединит. Мы совершили страшную ошибку, когда хотели сделать вас лучше, не спросив вашего желания. И вот расплата. – Она всё-таки повернула лицо к Акихиро. – Я боюсь, Аки. Обними меня.

Последнюю фразу Сиатта произнесла на тэччи, и звучала она намного более откровенно, чем позволительно говорить по-русски в присутствии других людей.

Акихиро взял её за руку и повёл к реке. Спуск в купальню был вымощен корой дерева, чьё название Акихиро так и не запомнил. Они сошли по шершавым, тёплым пластинам, погрузились в воду по шею и начали ласкать друг друга. Головастики словно обезумели – кусали их с неистовостью пираний. Боль лишь распаляла страсть.

Туча накрыла город целиком. В ней зарокотало на грани инфразвука. Потом хлынуло. Струи были черны, как волосы демона Юки-онна и холодны, как её объятия. Чтобы спастись от них, Акихиро и Сиатта ушли под воду с головой. Воздух им больше не был нужен. Они сплетались и кувыркались точно молодые выдры, а чёрный дождь над поверхностью реки тем временем стал сизым, будто железная окалина.

Падая на землю, он закипал огромными пузырями.

* * *

Здравствуй, Машенька.

Прости, что давно не писал. Честно говоря, у меня и сейчас времени в обрез.

Там, где прошла «гроза» Кена и Барби, природа взбесилась. Вся биомасса на месте нашей атаки сплелась в огромный отвратительный ком. Он пахнет гнилым мясом и выглядит как гнилое мясо, только в мире не бывало ещё такой огромной кучи падали. Сейчас она уже километров десять в диаметре, метров двадцать высотой и продолжает расти. По ночам она светится, в ней прорезаются язвы вроде ртов и хохочут, как тысяча Мефистофелей. А днём она снова расползается вширь.

Мы жжём её огнём, но она увеличивается быстрее, чем нам подвозят напалм. Я работаю рядом с Кеном. Он весь почернел, и не только от копоти. Вчера погибла Барби. Перед наступлением темноты она ушла в гнилое месиво, сказав, что за грехи нужно расплачиваться сторицей.

Этой ночью Мефистофели гоготали вдесятеро сильнее обычного.

Вероятно, мы сбежим с Урании. Процесс не сдержать, это понимают все. Офицеры шепчутся, что на Земле аварийными темпами клепают атомную бомбу. По старинным чертежам, без электроники – ведь электроника в портале Фокина дохнет навсегда. Если даже успеют, континенту всё равно конец. Радиация или гниль – не один ли хрен?

Но у меня даже в самый жуткий час, когда язвы бесовских ртов разинуты шире всего, теплится надежда. Может быть, где-нибудь в самых глухих лесах ещё остались «дикие» иу-еу, которые умеют превращать живое не в мёртвое, а в в изумрудный животворящий мох. Может быть, он придут и исправят нашу страшную ошибку.

Я за это всё готов отдать. Даже любовь к тебе, Машенька.

Женщине такие слова говорить нельзя, поэтому завтра я брошу это письмо в огонь.

Как и все предыдущие.

Твой Вася.

Урания, хх. хх.2023.

Верочка и подлецы

«И в дерьме кипит жизнь!» – прочитала Верочка начало статьи, и её круглые щёки тотчас порозовели от смущения. Статья была критическая, за авторством недоброй славы господина Цедимяна. «Какой подлец! – с эклектичной смесью восхищения и негодования подумала Верочка о критике. – Хорошо ещё, не добрался до меня». Мишенью для отравленных нутряным ядом критических стрел явился новый роман Гоши Беркутова – красавца, атлета, плодовитого писателя… и что скрывать, властелина Верочкиных ночных грёз.

Увы, рассчитывать на взаимность Верочка не могла даже в сладостных сновидениях. Недостатки её фигуры были воистину катастрофичны, а что хуже всего – удручающе нескрываемы. Будучи абсолютно честной с собою, Верочка могла признать: она уродилась толстухой. Избалованный женским вниманием Беркутов её попросту не замечал. Вернее, замечал, но лишь как досадную и крайне объёмистую преграду на пути стремительного бега от победы к победе. Перемещаться спокойным шагом Гоша не умел, да и не желал.

Впрочем, за последний год Беркутов заметно подрастерял былой лоск и былую уверенность. Причиной стал Лео Цедимян – злой гений (если не сказать гиений!) критики, уверенно жонглирующий острыми фразами и беспощадными умозаключениями. Неизвестный никому лично, но широко известный в сети литературный обозреватель, по слухам, одесский армянин, решил сжить Гошу со света. И надо сказать, это ему удавалось. Точные и ехидные до последней степени статьи этого Зоила раз за разом обрушивались на кудрявую голову Беркутова, словно кувалда забойщика скота на лоб казнимого телёнка. Общественность показательно соболезновала Гоше, на деле тихо потешаясь. У Цедимяна был верный взгляд и крайне живое перо, которое кололо не просто в глаз, а точно в зрачок.

Верочка ещё раз перечитала возмутительную, но надо признать, на зависть броскую фразу, и опустила крышку ноутбука. Довольно тянуть время! Задуманное следовало выполнять.

Она встала из-за стола, провела подрагивающими пальцами по гладким корешкам книг, аккуратной стопочкой стоящих рядом с ноутбуком. Каждый был украшен звучным авторским именем – Александр Атаманов. Восемь лишь вчера доставленных из издательства экземпляров последнего (или, как выражаются в суеверных писательских кругах, крайнего) Верочкиного фэнтези-романа «Валькирии Дикой Степи». Романа во многом спорного, но захватывающе интересного, а главное, изданного приличным тиражом и хорошо оплаченного.

К сожалению, даже малая часть боевого духа и решимости книжных валькирий не передалась Верочке через прикосновение. Может быть, помешало несовпадение настоящего имени и псевдонима? Или прекрасные амазонки просто-напросто презирали свою создательницу за столь неказистый вид?

Глубоко вздохнув, Верочка направилась в прихожую, где уже заждался брат Вова.

* * *

Намучившись в пробках (кондиционер в вовкиной «Нексии» сроду не работал), они прибыли-таки к Центру молодости и красоты «Кипарис» почти без опоздания. Брат остался возле машины, а Верочка, потеющая от волнения пуще, чем от жары, вошла в зеркальный сверху донизу Центр Грандиознейших Надежд. Туда, где из жирной – да-да, жирной! – неудачницы сделают стройную красотку, которой не нужно будет прятаться за мужским псевдонимом.

Внутри было прохладно и очень уютно. Живая зелень, модерновые картины, кожаная мебель, приветливая дама на ресепшене. К Верочке сразу же скользнул загорелый молодой адонис с торсом пловца, ногами легкоатлета и улыбкой кинозвезды. На бэйдже, приколотом над кармашком ослепительно-белой рубашки-поло значилось: Константин, альфа-консультант. Второй бэйдж, точно такой же, обнаружился на поясе лёгких кремовых брюк. Замшевые мокасины, все в фигурных отверстиях, обошлись без бэйджа. «Альфа-самец», – сразу же переименовала его Верочка, безошибочно уловив источаемые им флюиды мужественной сексуальности.

– Добрый день, мадемуазель Чачко, – промурлыкал Константин. – Мы несказанно рады приветствовать вас в «Кипарисе».

«Ещё бы вы были не рады», – подумала Верочка, с мимолетной печалью вспомнив сумму, на которую пришлось раскошелиться ради посещения Центра. От гонорара за «Валькирий Дикой Степи» остались одни слёзки. Едва хватит на пару комплектов белья, которое обязательно придется купить, если всё пройдет, как того желается.

– Здравствуйте, – ответила она несмело.

– Идёмте, идёмте. Долой робость! Я буду вашим личным проводником в счастливое будущее, – жизнерадостно сообщил Константин, подхватывая её под локоток восхитительно твердой ладонью и увлекая к лифту.

Против ожиданий, лифт не вознёс их к сверкающему куполу, а с головокружительной скоростью переместил под землю. «Так началось её грехопадение», – живо отреагировал внутри Верочки писатель Александр Атаманов. Полная блаженного ужаса Верочка не дерзнула возразить своему альтер эго.

– Вы, вероятно, озабочены мыслью, зачем вас везут в подвал? Разве под землей может находиться что-то светлое и радостное? – спросил Константин, когда двери лифта раскрылись. – Ведь это место обитания вампиров и чудовищ, место для темниц и кандалов…

В подтверждение его слов снаружи хлынула темнота, глухая, словно в усыпальнице под степным курганом. Падающий из кабины свет обрисовывал лишь небольшой полукруг бордового ковра. «На таком не разглядишь следов пролившейся крови», – услужливо подсказал Александр Атаманов, специалист по валькириям и их неженским развлечениям.

– Н-нет, – солгала Верочка. – Ничего подобного я не думаю.

– Да бросьте, я же всё вижу по вашим глазам, – как-то чересчур развязно сказал альфа-самец и будто нарочно притиснулся к ней плотнее. – Абсолютно всё!

«Неужели обольщает? Какой подлец!» – подумала Верочка.

Сердечко у неё застучало быстро-быстро, а крепкие ноги завибрировали, будто «макаронины» какой-нибудь анорексички.

«Надо было позвать Вовку с собой, – запоздало спохватилась Верочка. – Он, конечно, рохля, но всё-таки мужик».

– Но не бойтесь. Под землей хранятся не только самые страшные тайны, но и самые главные сокровища. Одним из них центр «Кипарис» сегодня поделится с вами. Прошу!

Константин выбросил вперёд руку в приглашающем жесте. Из-под короткого рукава рубашки выглянул бицепс, гладкий и крепкий, как боковина флакона из-под шампуня Сьёсс. Верочке почему-то до жути захотелось потыкать в бицепс пальцем. А ещё – полоснуть ногтями. Она смутилась и прикусила губу.

Повинуясь взмаху, начали загораться утопленные в деревянных панелях светильники. Две дорожки огней побежали от лифта вдаль, чтобы, наконец, взорваться фонтаном белого и розового света.

В центре освещенного пространства переливался мелкими гранями хрустальный цилиндр, внутри которого…

– Ой, – сказала Верочка изумленно, – что это там?

– Стол! – провозгласил Константин, доказав, что помимо ролей Мистера Сексуальность и Господина Оторопь способен исполнять роль Капитана Очевидность.

– А на столе?

– Ваше будущее!

– Можно? – Верочка сделала осторожный шажок вперед.

– Разумеется. – Константин поощрительно улыбнулся.

Ступая по ковру со всей возможной для её телосложения грацией, Верочка приблизилась к цилиндру. Диаметром он был с шатёр степной валькирии, преследующей караван работорговцев, а высотой… Высотой, пожалуй, до самого купола Центра «Кипарис». Когда Верочка протянула руку, чтоб прикоснуться к ребристой стенке, приличный фрагмент цилиндра с мягким хлопком ушёл в пол. Щель в полу тут же затянулась металлической пластиной с греческим орнаментом. Верочка, впрочем, не обратила на это ровным счётом никакого внимания. Она зачарованно разглядывала стоящий на столе узкий кувшин, едва ли превышающий объемом бутылочку пива Реддс. Кувшин был заполнен изжелта-зелёной жидкостью.

В жидкости извивалась бесцветная змейка.

* * *

А может, и не змейка. Во всяком случае, Верочка не помнила змей с таким плоским, состоящим из сегментов телом, и безглазой головкой, ощетинившейся пучком не то щупалец, не то усиков, имеющих на концах крошечные крючочки. Несмотря на общую странность, существо не вызывало отвращения. Пожалуй, оно было по-своему привлекательно. Двадцатисантиметровый символ свободы передвижения, гибкости и изящества.

– Что это? – второй раз за время посещения «Кипариса» спросила Верочка.

– Прежде, чем ответить на ваш, безусловно, законный вопрос, я должен кое о чём рассказать, – замурлыкал Константин. – Прошу выслушать не перебивая. Хорошо?

Верочка кивнула, не сводя зачарованного взгляда с изящной гадины. Та будто почувствовала интерес к собственной персоне и тотчас скрутилась штопором, породив шлейф мельчайших пузырьков.

– Полагаю, вы знаете, что способов победить избыточный вес существует огромное множество. Это и всевозможные пилюли, и утомительные диеты, и изматывающие спортивные занятия. Наконец, хирургическое вмешательство. Как ни печально, но все эти методы приносят только временный результат. Стройность, достигнутая с большим напряжением сил, рано или поздно улетучивается. Чаще всего рано. – Константин прикрыл глаза и опустил уголки губ, показывая, что от всей души сожалеет о подобной несправедливости. Но через мгновение вновь оживился: – Наш метод отличается от прочих кардинально! Мы дарим скульптурные линии телам клиентов навсегда. Без диеты и мучительных физических упражнений. Все лишние калории забирает наш питомец! Без следа! Без неприятных ощущений! Всего-то и нужно – ввести его в кишечник.

– Как ввести? – пробормотала Верочка. Ее розовые щёчки тронула бледность.

Константин мимикой и жестами показал, как.

– Стоп-стоп-стоп! – Верочка замотала головой и вскинула ладошку. – Это что же получается, вы мне предлагаете самой проглотить гли…

– Молчок! – Константин молниеносно приложил палец к ее губам. – Не произносите слов, которые гарантированно испортят настроение и вам и мне. Мы пользуемся термином «питомец специальной селекции». Предлагаю вам употреблять его же.

Верочка с ненавистью взглянула на альфа-самца, которого только что единогласным голосованием с Александром Атамановым переименовала из обольстительного подлеца в законченного мерзавца, и процедила:

– Самое время сообщить, что красота требует жертв.

– Совершенно верно, – ответил тот, мило улыбаясь. – Требует. Заметьте, ваша жертва будет не самой большой. Всего-то двадцать пять сантиметров в длину, простите за невольный каламбур.

«Да уж конечно, – не дала себя обмануть Верочка. – Каламбур явно отрепетированный».

– Многие, очень многие известные люди принесли такую жертву. Например, популярный писатель и любимец прекрасного пола Беркутов. – Константин сделал многозначительную паузу, давая Верочке время осознать, что такая штука, как тайна личной жизни в нынешнем, продуваемом суховеями социальных сетей обществе, может считаться негодной, отжившей рухлядью. – Уверяю, никто не остался разочарованным. Да вы и сама об этом знаете, иначе не пришли бы сюда.

Мерзавец был кругом прав.

– Что я должна сделать?

Константин взял кувшин («питомец специальной селекции» начал извиваться вдвое энергичней) и протянул Верочке.

– Пейте.

* * *

Всю ночь в животе у Верочки громыхали копытами аргамаки, с хрустом срубали чьи-то головы и конечности хищно изогнутые акинаки, хлёстко свистели волосяные арканы и звучно хохотали колокольными голосами скифские воительницы. «Питомец специальной селекции», которого писательница ради краткости окрестила Пссом, энергично готовил среду будущего обитания. Абсолютно не считаясь с самочувствием хозяйки, паразит такой.

Проснувшись, Верочка прямым ходом отправилась на кухню. Самым лучшим, самым испытанным, никогда не подводившим её средством от любых потрясений была еда. Садясь завтракать, она несколько опасалась, что Пёсс каким-либо образом испоганит ещё и утро, однако обошлось. В животе стоял умиротворяющий покой. Парочка бутербродов с ветчиной и сыром, парочка варёных яиц под майонезом, восьмушка купленного вчера Вовкой «Наполеона» и большая кружка очень горячего, очень сладкого какао со сливками вернули писательнице удовлетворительное расположение духа. А показания напольных весов сделали его воистину прекрасным. Минус полтора килограмма всего за одну ночь.

– Дас ис фантастишь! – воскликнула Верочка, постаравшись придать голосу волнующую альковную хрипотцу, и бросилась к ноутбуку.

Отличное настроение следовало немедленно актуализировать, сиречь магией писательского дарования превратить в строки нового текста. Степные валькирии засиделись в душных шатрах, устали от покорности худощавых гибких невольников, выполняющих любые прихоти ненасытных властительниц. Пылкие сердца амазонок вновь требовали летящего в лицо ветра, грозового горизонта в росчерках молний, запахов ковылей, конского пота и требухи, что выскальзывает из вспоротых вражеских чрев лиловыми змеями.

Пока ноутбук разогревался и загружался, Верочка, поскуливая от нетерпения, слупила ещё один кусок торта. Александр Атаманов, который мало-помалу захватывал контроль над правым полушарием её мозга, не возражал – как и все писатели-мужчины, он был тем ещё сладкоежкой. Пёсс тоже вёл себя спокойно. Верочка решила, что, возможно, ужиться с ним будет не так сложно, как мнилось ночью, в жарком коконе постельного белья.

Точно пианист, вскинула она руки над клавиатурой, привычно вытянула губы трубочкой, набрала в лёгкие побольше воздуха… и вдруг с жутчайшим разочарованием поняла, что писать не может. Хуже того, не хочет! А хочется ей съесть ещё один кусочек торта, потом забраться с ногами в кресло, обнять большого мягкого коалу, купленного на первый книжный гонорар, и посмотреть, наконец, на «плазме» с полным звуком тот фильм, который она скачала с густо облепленного компьютерными вирусами, троянами и баннерами сайта.

Это было катастрофой. Верочка так растерялась от внезапного, вероломного приступа писательской беспомощности, что совершила непростительную ошибку. Запустила интернет и набрала в поисковой строке: «Атаманов, Валькирии Дикой Степи, рецензии».

Первая же ссылка вела на сайт «Нового книжного кафе», где, как гюрза в конском черепе, притаился Лео Цедимян со свеженькой статьей под невинным на первый взгляд заголовком: «Скифский поход атамана».

Аналогия с гюрзой оказалась, к сожалению, на редкость точной. Проклятый критик обнажил клыки. Кусался он бесчеловечно и крайне ядовито. «Кто же употребляет этих валькирий? – вопрошал злодей. – Ответ следует искать у психологов, специализирующихся на слабоумных детях. Если у вас получится хорошенько подпоить кудесников резинового молоточка и засаленной кушетки, то они наверняка поведают, что мозги их сопливых подопечных нафаршированы обрывками глупейших комиксов, где вместо Робинзона Крузо и Гека Финна мелькают педерасты в красочных костюмах из латекса да мускулистые бой-бабы с саблями и сиськами наголо. Кстати о сиськах. По многим признакам мы заключаем, что господин Атаманов – особа женского пола и самого нежного возраста…»

Дрожа, будто в лихорадке, Верочка дочитала статью до финала, за что была вознаграждена чудовищным в своей несправедливости пассажем: «Мы рассчитываем, что кто-нибудь отведёт авторшу дебильных „Валькирий“ в секс-шоп. Пусть девушка купит там вибратор, да и займётся делом более приятным и полезным, а главное, более соответствующим её интеллекту, чем сочинение книжек!»

Закончив чтение, Верочка сначала бурно расплакалась, а потом вскочила из-за стола и, хотя у неё самой содержалось несколько промилле воровской цыганской крови и неодобряемой патриотами польской, выкрикнула в экран монитора неполиткорректное:

– Гадина носатая! – После чего добавила привычное: – Подлец!

Не то одобряя поведение хозяйки, не то наоборот осуждая, «питомец специальной селекции» встрепенулся и устроил в животе настоящий шабаш – с козлами и ведьмами, взапуски прыгающими через адски горячий костёр.

Верочка согнулась практически пополам и тихонько ойкая, посеменила к дивану.

* * *

Страдания продолжались целую неделю. Верочка не смогла написать ни строчки нового романа, плохо высыпалась, у неё пропал аппетит, и совершенно прекратились шаловливые девичьи сны с участием поджарых, по-дикарски волосатых мулатов. Не радовало даже стабильное уменьшение веса – по килограмму за сутки. Наливные щёчки ввалились, румянец сошёл с них, уступив место подвальной бледности.

Зато Цедимяна будто наканифолили. Похоже, он решил смешать с грязью все книги Александра Атаманова. Критик строчил злопыхательские пасквили ежедневно, публиковал на различных сайтах, и что самое противное, собирал множество восторженных отзывов, лайков и репостов! Верочка и не подозревала, что у неё столько недоброжелателей. Вслед за Цедимяном потянулись и другие. Даже Гоша Беркутов, казалось бы, сам настрадавшийся от критики, прошёлся в блоге по «Валькириям Дикой Степи», как Атилла по Европе. И вообразите, запись была не под замком! Подлец кудрявый.

А братец Вова, будто нарочно, уехал в командировку, и пожаловаться на жестокость мира было совершенно некому.

Под занавес кошмарной недели нервы у Верочки сдали окончательно. Чтобы не наделать совсем уж жутких глупостей, она съела две таблетки фаназепама, запила бутылкой каберне и уселась перед телевизором. Ткнула в пульт наугад. Включился канал «Культура», какой-то балет. Под грозный рокот барабанов, глядя на женственных танцоров, увивающихся вокруг розовой колонны, которая даже у психологов, специализирующихся на слабоумных детях, не вызвала бы двояких толкований, Верочка и заснула.

Ей приснилось, что она, лёгкая и изящная, голышом танцует в гигантской раскрытой раковине. Перед ней – зрительный зал. Зал пуст, занято лишь два места в первом ряду. В одном кресле сидит мерзостный карлик с карикатурным «кавказским» носом, в другом – Гоша Беркутов. Кресла расположены на концах доски, опёртой посредине на толстое бревно – будто детские качели. Карлик строчит что-то в пухлый блокнот, а Гоша весь подался вперёд. Он любуется танцем. И, разумеется, танцовщицей. Верочка делает последний пируэт, восхищённый Беркутов вскакивает и рукоплещет. Карлик, обиженно вереща, валится на пол, но его слабый голосок теряется за звуком аплодисментов.

Аплодисменты, правда, звучали как-то диковинно. Словно щелчки компьютерной клавиатуры.

От изумления Верочка пробудилась.

* * *

Она сидела за стареньким компом, который не включала уже, наверное, года три. Её пальцы со страшной скоростью колотили по клавиатуре, порождая тот самый дробный стук из сна. По инерции Верочка отбила ещё несколько знаков и остановилась. Вчиталась в написанное. Кровь прилила к лицу, уши запылали. Текст оказался бесцеремонной до бесстыдства и язвительной до оскорбления критической статьёй на сборник рассказов пожилого писателя, который, собственно, порекомендовал Верочкину дебютную повесть в издательство. Она торопливо проскроллила текст в начало.

Автором значился Лео Цедимян.

Верочка оторопела.

– Как я могла? – пролепетала она.

Насмехательство над старым добряком было чем-то запредельно циничным. Всё равно, что убить крокодила Гену исключительно для того, чтоб из шкуры наделать чехлов для айфонов. Или выводок месячных тигрят пустить на похлёбку для столовой в штаб-квартире Гринпис.

– Думаешь, это ты написала? С твоими-то куриными мозгами? Ну, бугага, чо, – прозвучало у неё в левом ухе. Голос был мужским. Негромкий и предельно насмешливый фальцет. Очень, очень неприятный.

Верочка обернулась. Никого.

– Села писать, так не вертись. – Слово «писать» собеседник ухитрился произнести так, что было решительно непонятно, которая из гласных ударная.

Звук тем временем перекочевал в правое ухо.

– Похоже, ты чокнулась, барышня, – печально сказала Верочка себе. – Раздвоение личности, иначе шизофрения. Игрища с Александром Атамановым даром не прошли. А глист и похудание спровоцировали рецидив. Видимо, так.

– Я бы попросил! – голосок приобрёл раздражённые нотки. – Не глист, а «питомец специальной селекции».

– Как?

– Лео Цедимян. Или Пёсс, если угодно.

– Да ну нафиг! – сказала Верочка с искренностью профессора химии, опровергающего наличие в церковном вине крови Христа. – Чтобы червяк-паразит был разумным, да ещё и управлял хозяином? Сумасшествие куда вероятней.

– Боюсь, у тебя неверные представления о том, кто хозяин, – пропищал голосок.

Верочку скрутил страшный спазм. Такого с ней ещё не бывало – ни во время довольно болезненно протекающих месячных, ни даже при воспалении аппендикса. Наверное, такие мучения испытывали враги степных валькирий, когда воинственные девы взрезали им брюшину и медленно наматывали кишки на латную рукавицу.

– Теперь убедилась?

– Да. – Верочка вытерла со лба обильный пот.

– Не слышу в голосе оптимизма! – развязно хохотнув, заявил Пёсс-Цедимян.

– А с чего ему там быть?

– Хотя бы с того, что из рыхлой дурнушки ты, как и мечтала, трансформируешься в соблазнительную деву. Из убогой графоманки превращаешься в блестящего критика, с перспективой стать востребованной писательницей. И наконец, у тебя появился эрудированный собеседник и умный наставник! Разве это не замечательно?

Вместо ответа Верочка горько разрыдалась. Оказывается, она не желала расставаться ни с пухлыми щёчками, ни с Александром Атамановым и его гаремом валькирий Дикой Степи. Ни тем более со свободой.

– Ну, поплачь, поплачь, – великодушно разрешил паразит. – Скорее заснёшь, и я смогу заняться делом.

За окном громыхнуло, и тут же зашелестел дождь.

* * *

Утро выдалось солнечным. Вывеска над круглосуточной аптекой блестела от капелек, точно циновка перед шатром валькирии, на которую заезжий удалец швырнул пригоршню речного жемчуга. Верочка ещё раз прислушалась к себе («питомец специальной селекции» не подавал признаков жизни – видимо, отсыпался после трудовой вахты) и решительно толкнула стилизованную под старину дверь.

Покупателей по причине раннего времени ещё не было. Верочка склонилась к окошечку и, жутко смущаясь, попросила у строгой женщины-провизора:

– Дайте что-нибудь противогельминтное.

– Здесь вам не ветеринарная аптека, – недружелюбно отозвалась та.

– Мне для человека. И посильнее, если можно. Вот только рецепта у меня нет.

Провизорша с сомнением осмотрела Верочку с головы до ног, хмыкнула и удалилась к шкафам. Через мучительно долгую минуту вернулась и выложила на стойку коробочку.

– «Декарис». Средство токсичное, так что во время употребления следите за самочувствием.

– Спасибо, – пролепетала Верочка, расплатилась и выбежала вон.

Прямо на аптечном крыльце она проглотила сразу две таблетки и запила их коктейлем «Милкис» из загодя приготовленной баночки. Таблетки были горьки, как степная полынь, а коктейль сладок, как кобылье молоко с мёдом. Верочка почувствовала небывалый прилив сил. Она смяла в кулаке пустую баночку и победительно улыбнулась.

«Пусть я навсегда останусь толстухой и посредственной писательницей, – думала она, шагая домой, – пусть не так умна, как Лео Цедимян, но я хотя бы не паразит. И никогда им не буду».

Не всё то золото…

Вызов Евгения Спиридоновича настиг меня внезапно, оторвав от мужа, с которым мы упоённо занимались главным семейным интимом. Деньги пересчитывали. Шучу, шучу. Я угостила почтовую птаху капелькой сиропа, поцеловала мужа, надела сарафан с лиственной вышивкой по подолу, провела по волосам щёткой, а по губам вишнёвым блеском и выпорхнула из дупла. Слюдяные крылышки за спиной расправились и запели приветственную песнь утреннему ветерку. В смысле, издали тот особенный шелест, который издают крылья молодой влюблённой феи, только что хорошенько пересчитавшей деньги со своим мужем.

От избытка чувств я сделала несколько воздушных па и устремилась к земле. Дупло начальника располагалось у самых корней Восьмого Древа. Не то чтобы Евгений Спиридонович боялся высоты, сквозняков или налёта закатных филинов. Просто родился ещё в те времена, когда нашу колонию населяли люди, сам имел четверть человеческой крови, а люди – существа приземлённые.

Впрочем, был Евгений Спиридонович не каким-то там косолапым, волосатым уродцем, а мужчиной видным – с выправкой военного и фигурой танцора. Главным украшением его узкого лица служили усы. Нафиксатуренные, грозно торчащие, словно пики или шпаги. Дёрн его знает, для какой надобности были ему такие усы. Может, чтоб больней ранить многочисленных своих воздыхательниц? С воздыхательницами он не особенно церемонился – поступал просто и грубо. Так просто, что описывать нужды нет; и так грубо, что возьмись описывать, в минуту окажешься похабницей.

Я опустилась на мшистый коврик и деликатно побарабанила костяшками пальцев по дверце. Дверца была примечательной: керапластовая заслонка внутреннего люка с корабля первопоселенцев. Мой стук она поглотила, как росянка муху, но Евгений Спиридонович услышал.

– Входи, девочка, – пророкотал он.

Диафрагма заслонки раскрылась, и я вошла. Начальник сидел почему-то не в кресле, а на уголке стола. Красивое лицо было хмуро, острые кончики усов понуро смотрели в пол. Мундир цвета наваринского дыму с пламенем выглядел так, словно и впрямь побывал в дыму, а может и в пламени. Запах стоял соответствующий. Весь кабинет гарью провонял, говоря начистоту.

Дело плохо, сообразила я.

– Знаешь, кто такой золотарь? – не поздоровавшись, спросил Евгений Спиридонович и глянул исподлобья, что твой закатный филин.

– Не-а, – беспечно ответила я. – Наверно, это человеческое название ювелира?

Начальник засопел. Не слишком-то ему нравилось, когда кто-нибудь упоминал о его происхождении, даже косвенно. Он спрыгнул на пол, в два огромных шага придвинулся ко мне, навис и пророкотал:

– Золотарь, он же ассенизатор. Тот, кто убирает фекалии.

– Ты хотел сказать говночист? – спросила я и упёрлась ладошкой в грудь Евгения Спиридоновича. – Отойди, папочка. От тебя дымом несет.

Он грозно пошевелил жучиными своими усами, но отошёл. Попятился и снова взгромоздился на угол стола.

– Вылитая мать. Так же любишь эпатаж. Говночист, надо же!

– Я много чего люблю. Например, чтобы мне не морочили голову. Итак, ты хочешь, чтобы я нашла этого самого гов…

– Золотаря! – перебил отец.

– Да-да, прости. А вообще, забавно получается. Мы питаемся цветочным нектаром и солнечным светом. Какаем бабочками да мотыльками, пукаем цветочными ароматами, тошнит нас радугой… и вдруг нам понадобился ассенизатор. Похоже на шутку.

Всё сказанное мной было чистейшей, дистиллированной, третьей возгонки правдой. Семьдесят лет назад один из кораблей Звёздных Первопроходцев обнаружил в системе Геллады планетоид размером со спутник Юпитера Элару. Корабль шёл неспешно, на дюзовой тяге, но пролетел бы мимо, если бы не одна странность. При диаметре всего восемьдесят километров у планетоида существовала мощная атмосфера, открытые водоёмы, а так же флора: два десятка полукилометровой высоты деревьев были видны даже из космоса. Планетоид назвали Сказкой, высадили на него экспедицию. Оказалось, что атмосфера у Сказки пригодна для дыхания, животный мир богат, а гравитация аномально высока для такой крохи, целых 0,65g. Обнаружились также следы неизвестной гуманоидной цивилизации. Бронзовые статуи, действующие фонтаны сложных конструкций, обжитые дупла в деревьях-гигантах, подземные полости невыясненного предназначения, но никаких следов самих гуманоидов. На Сказке, которая, по всей видимости, являлась искусственным объектом, оставили группу исследователей. Тогда-то и начались настоящие чудеса. В течение нескольких лет исследователи мутировали, превратившись в существ, более всего напоминающих фей и эльфов. У всех серьёзно изменилась биохимия, а у некоторых даже появились крылья наподобие стрекозиных. Выяснить причины мутаций не удалось. Более того, прибывающие исследователи сами очень быстро «офеивались», бросали научные труды и вливались в колонию на правах жителей. Лет через двадцать метрополия махнула на Сказку рукой. Проблем в галактике хватало и без неё.

– Ты же знаешь, Виола, я никогда не шучу, – сказал отец.

– К сожалению, знаю. А где прежний золотарь? Он вообще был?

– Был. Нездешний и даже не человек. Из эфемеров. Но он, понимаешь, окуклился. Совершенно внезапно. А когда вылупится, толку от него уже не будет.

Уж это точно. От гигантской бабочки, пусть даже разумной, толку мало.

– Слушай, папа, можно ведь пригласить специалиста с Земли. Там ассенизатор – одна из самых распространённых и уважаемых профессий.

– Я уже послал запрос. Но ближайший внепространственник пойдёт с Земли к Гелладе-три лишь через неделю. Да потом ещё оттуда до нас – месяц на дюзах. А дело не терпит отлагательств. По секрету, девочка, мы на пороге экологической катастрофы. Я знаю, тебя здесь все любят. Не то, что меня. И убеждать ты умеешь. Найди мне человека, который не боится замараться.

– Человека? – Я усмехнулась. – Папочка, ты неисправим.

* * *

Первым делом я направилась к загонам единорогов. Если кто и умеет лучше других управляться с ведром, лопатой и черпаком, так это конюхи, правильно? Сегодня была смена Веронички и Евсея. Феечка, ненавидящая тесноту даже самых просторных помещений, наверняка угнала единорожий молодняк на выпас ещё до рассвета. Евсей же был домоседом.

Подлетев ближе, я убедилась, что он на месте. Стоя на невысокой, но широкой скамеечке позади смирной старушки Евтерпы, он одной рукой ласково оглаживал кобылу по крупу, а другой зачем-то теребил пряжку ремня, поддерживающего лосины.

– Если даже она провинилась, бить единорогов запрещено, – крикнула я издалека.

Евсей от неожиданности вздрогнул, зашатался, но на скамеечке устоял. Повернул ко мне смущённое лицо и пробормотал:

– Так я, как бы, и не собирался. Я это… ну…

На большее его не хватило. Он закряхтел, похлопал Евтерпу по тугому бедру, пробормотал «беги, славная» и вспорхнул со скамеечки. Треща крыльями, словно гигантский хрущ, подлетел ко мне. От него исходил нежный запах единорожьего пота и терпкий – эльфийской пламенной страсти.

Надо же, как искренне любит животных, поразилась я.

– Ты это… Ты зачем здеся?

– Хочу предложить вам стать спасителем колонии, – сказала я задушевно.

– Как это?

– Нужно поработать золотарём. Месяц-два.

– Кем-кем? Говночистом, что ли?

Не одна я, оказывается, люблю эпатаж.

– Ага, им самым. Не за спасибо, конечно. Два абзаца в будущем учебнике истории Сказки спасителю обеспечено. И премия из фонда начальника колонии.

– Премия, она, это самое… Не помешает. Только почто я-то?

– Вы убираете за своими питомцами. Чистите стойла от навоза и так далее. Вам не привыкать.

Конюх усмехнулся, показав кроличьи зубы. На пухлых щеках возникли младенческие ямочки, резко контрастирующие с клочками пегого пуха, заменяющего ему бороду.

– От навоза? Да ты, девонька, видать, плоховато в школе училась. Прогуливала биологию-то?

– Я на Земле училась. Там единорогов нет.

– Вон оно что! Ну, айда, покажу тебе наш навоз.

Он тяжело полетел в сторону загонов. Я – стараясь держаться левее и выше пахучего кильватерного следа – за ним.

Образованные переплетёнными ветвями ветревалий и черемшанок своды пропускали достаточно света, чтоб рассмотреть внутреннее убранство. Я никогда здесь не бывала, даже девочкой, когда нас водили всей группой кататься на единорогах, поэтому смотрела по сторонам с интересом. Стойла животных, выращенные из желтоватого костяного дерева, кормушки, выточенные из глыб каменной соли, ручей с зеленоватой водой, текущий по каменистому ложу… В дальнем углу обнаружился громадный бак из керапласта, украшенный эмблемой Звездных Первопроходцев. К баку и направился Евсей.

– Ну, смотри. Смелей!

Я с опаской заглянула в ёмкость. Её до половины заполняли лепестки роз вперемешку с лепестками гвоздик.

– Это и есть помёт единорогов? – на всякий случай уточнила я, хотя и так всё было очевидно.

– Он самый! – самодовольно подтвердил Евсей.

– Но ведь лепестки, наверно, гниют… – не сдавалась я.

– Не успевают. Каждый вечер мы их ферментами спрыскиваем. За ночь разлагаются на розово-гвоздичное масло, воду и кислород. Ещё вопросы?

– Только один. Как думаете, стоит мне рассказать всем, что вы собирались пристроиться к Евтерпе с предосудительными целями? – сказала я задумчиво.

Евсей посмотрел на меня со сложным выражением на лице и вдруг расхохотался.

– Дитятко! Сюда половина мужиков колонии за этим самым ходит.

* * *

Алиса начищала статую якающего мальчика. Круглая мордашка бронзового хвастуна выражала предельную степень заносчивости, пухленький указательный палец правой руки упирался в грудь, левый кулак отведён назад, точно для удара. За плечами развевался непомерно большой плащ.

– До чего же он противный, – сообщила я, приземлившись подле Алисы. – Привет, подруженька.

– Привет, Виолка-альвеолка, – весело сказала она, бросив испачканную пастой ветошку на постамент. – Прекрасно выглядишь.

– Замужество феям на пользу, это все знают. Может, и тебе уже пора?

– Хочешь сказать, что я-то смотрюсь неважно? – Алиса притворно насупилась.

Я засмеялась и ткнулась ей лбом в плечо. Она обняла меня.

Выглядела Алиса сногсшибательно.

У неё было треугольное личико египетской храмовой кошки, большие – тоже кошачьи – глаза и короткая стрижка с косой чёлкой до подбородка. На этом кошачье в ней заканчивалось и начиналось тигриное. Пластика движений, крепость мышц, пропорции, которые при чрезмерных для феи габаритах Алисы оставались соразмерными и изящными. Она могла бы танцевать в балете-ню или сниматься в боевиках, в роли непобедимой эльфийской лазутчицы. Такой, которая разрывает врагов голыми руками. Будто червей.

Но она предпочитала чистить статуи и фонтаны в богом забытой колонии.

– Почему бы не убрать его отсюда? – спросила я, покосившись на гадкого сорванца. – Все только спасибо скажут.

– Да я пробовала, и неоднократно. Как-то раз в западное полушарие увезла. Но он же, паразит, через пару недель снова появляется. Только рожица становится ещё неприятней. Решила, пусть стоит. В назидание детишкам.

– А откуда они вообще взялись, все эти статуи? Так и не выяснили?

Алиса помотала головой.

– Нет. Да никто и не пытался. Если уж забросили исследования мутации людей в эльфов… – Она махнула рукой. – Такая мелочь, как происхождение полусотни истуканов тем более никого не интересует. Ты зачем пришла-то? И почему без мужа?

– Я по делу.

– Ну, излагай.

Я наморщила нос, собралась с духом и выпалила:

– Прости за прямоту, но тебе не в новинку руки марать…

Пока я говорила, Алиса оставалась неподвижной, под стать своим бронзовым подопечным. Когда закончила, она подняла с постамента брошенную тряпицу и принялась молча натирать плащ статуи.

– Это значит – нет? – спросила я, так и не дождавшись от нее ни звука.

– Точно, подруженька.

– А почему?

– Посмотри на меня. Я же красивая девка. А фигура! – Она провела свободной рукой по впечатляющей груди, по обнажённому животу с прекрасно очерченными квадратиками пресса, по округлому бедру. – Но ни один, сука, парень, ни один мужчина в колонии даже не пытается заговорить. Боятся. Единорожику трахать ходят, а от меня шарахаются!

– Уроды, – прошептала я.

– И всё-таки у меня ещё остаётся надежда. Но если начну возить дерьмо…

– Понимаю, – сказала я. – Извини.

– Да ерунда. Заходи ещё. Только просто так, ладно? Без предложений.

– Ладно.

– И мужа в следующий раз не забудь. Виолка-альвеолка.

– Не забуду, – пообещала я и полетела прочь.

Отлетев на десяток метров, не вытерпела, обернулась. Алиса сидела на траве, привалившись спиной к постаменту, и рвала ветошку на узкие полоски.

Якающий мальчик смотрел на меня с мстительным высокомерием.

* * *

Дядька Ферапонт точил косу. Сплошь покрытая татуировками мускулистая ручища с зажатым в кулаке камнем размеренно двигалась вдоль изогнутого лезвия, извлекая из него одну звонкую ноту за другой. Рядом стоял ведмедоид и внимательно следил за действиями. У ведмедоида были выбриты и так же густо, как у дядьки Ферапонта, татуированы передние конечности – от плеч до кистей. Отец рассказывал мне, что такова мода лесных пластунов. Даже уволившись в запас, эти страшные ночные бойцы продолжают брить лапы. Один из псевдопальцев ведмедоида был забинтован длинным, узким листом белого подорожника.

Закончив точить, дядька Ферапонт сунул камень в кожаный мешочек на поясе и спросил ведмедоида:

– Понял?

– Тот кивнул тяжёлой башкой, стрельнул в мою сторону взглядом раскосых глазок и протянул лапу к косе.

– Если опять воткнёшь в землю, уши оторву, – пообещал ему дядька Ферапонт.

Ведмедоид снова кивнул, с довольным ворчанием сгрёб косу и начал махать ею с такой энергией, будто не травку косил, а головы корнезмеям отсекал.

Дядька Ферапонт полюбовался на работника и поманил меня. Я подлетела ближе, но опускаться на землю не спешила. Нрав ведмедоидов весьма скверен, раздражаются они по самому ничтожному поводу, а в бешенстве кровожадны и неудержимы.

– Не бойся, племяшка, Херг парень смирный. Да и дружим мы. Лет пятнадцать уже.

– Отец тоже так думал. Пока ему дружок-ведмежок ногу не отгрыз.

– Батя твой сам был виноват, – строго сказал дядька Ферапонт.

– Да теперь-то какая разница, – сказала я и сложила крылышки.

Упасть не успела, дядя подхватил меня на руки, закружил, хохоча. Я чмокнула его в нос. Наконец он поставил меня на ноги и спросил:

– С чем пожаловала? Вижу ведь, что не просто так.

– До чего ж ты у нас проницательный. – Я подмигнула. – Ты, когда на Гелладе-три воевал, не только в пластунах состоял, но и в похоронной команде, правильно?

– Было дело.

– Значит, с останками возиться приходилось.

– Ну, а как без этого.

– То есть трупным запахом и видом гниющей плоти тебя не смутить.

– А вот тут ошибаешься.

– Не поняла? – удивилась я.

– Наша похоронная команда могилы не копала и тела в них не таскала. Принцип другой был. Места сражений засевались грибными спорами. Открытые пространства с воздуха, закрытые – из распылителей. За пару суток грибница полностью пожирает мягкие ткани трупов, а твёрдые размягчает. Остаются такие, знаешь, кочки вроде моховых. Потом на них выпускают муравьёв. Муравьи поедают грибы и всё остальное. Затем под воздействием феромонов маршируют к передвижным ферментаторам, где их перерабатывают на удобрения. Ну, и ещё на кое-то, о чём тебе знать не нужно. Всё.

– По-моему, это ещё отвратительней, чем мертвецы, – сказала я, поморщившись.

– А много ты мертвецов-то видала, Виолочка?

Возразить было нечего.

– Ну да ладно, – сказал дядька Ферапонт. – Ты, собственно, по какому вопросу прибыла?

– Отец попросил, чтоб я нашла того, кто согласиться быть золотарём.

– То есть гов?..

– Да-да.

– Позволь-ка спросить, где он отыскал то, что золотарь убирать будет?

– Сама в недоумении. Весь день голову ломаю. Неоткуда же взяться!

– Выходит, плохо ты своего папку знаешь.

Мне надоело это жонглирование словами, и я спросила напрямик:

– Ну так что, дядя Ферапонт, поможешь?

– Нет, Виолочка. Однажды я за ним уже разгребал дерьмо. Когда он целую расу против нас настроил. – Мы, не сговариваясь, посмотрели на молодецки размахивающего косой ведмедоида. – Нахлебался я тогда досыта. Всё ещё комок в горле. Хватит.

– Спасибо за откровенность, – сказала я, расправляя крылья.

– Ну а как иначе. Мы ж родня, – отозвался дядька Ферапонт.

После чего отвел взгляд и с криком: «Херг! Опять косу в землю засадил, сухорукий! Ну, всё, прощайся с ушами!» – вперевалку побежал к ведмедоиду.

Мне показалось, что в голосе его звучала не угроза, а облегчение.

* * *

К концу дня я облетела всю колонию. Я побывала у земледельцев и землекопов, у древомагов и раколовов, у пивоваров и даже у единственного бродяги. Всё впустую. Измотанная и утратившая веру в себя, я вернулась в семейное дупло.

Муж ждал меня у накрытого стола. Искрился нектар в высоких бокалах, божественно благоухали уложенные пирамидой шарики из пыльцы толеаты. Солнечный свет даёт нам силы, но ощущения сытости не дарит – сегодня я убедилась в этом сама. Великое Древо, как же мне хотелось есть! Да и пересчитать с любимым денежки, пожалуй, тоже. Но время для этого ещё не пришло.

– Михаил, – сказала я строго. – Скажи, только честно. Будешь меня любить, если я займусь чем-нибудь странным?

– Конечно, – сказал он, шагнул ко мне и обнял. Уткнулся губами в макушку, тихонько дотронулся пальцами до основания крылышек. Я едва сдержалась, чтобы не замурлыкать от удовольствия.

– Даже не спросишь, насколько странным может оказаться моё занятие? Вдруг оно будет странным-престранным? – Рвущая тряпочку Алиса не шла у меня из головы.

– А мне всё равно.

Его пальцы скользнули вниз. Вот хитрюга! Ещё несколько секунд, и я позабуду отцовское задание – да и весь мир, пожалуй. Собрав волю в кулак, я отшатнулась, попятилась и спиной вперёд вывалилась из дупла.

…Отец выглядел ещё ужасней, чем утром. На мундире появились дыры – кажется, от кислоты. Сапоги были заляпаны какими-то химикатами. Усы растрепались, под глазами залегли тени. Мужественные складки, сбегающие от крыльев носа к скулам, сделались будто вдвое глубже. Нос заострился.

– Как успехи? – спросил он хрипло.

– Полагаю, лучше, чем у тебя.

– Неужели нашла? – оживился отец. – И кто же доброволец?

– Твоя дочь, – сказала я.

Он поник.

– Ничего не выйдет. Даже я не могу заниматься этим дольше пары минут. Куда уж тебе, девчонке.

Иногда папочка бывает нуден, иногда несносен, но чаще – удручающе невыносим.

– Ты забываешь, что я училась на Земле. Там у людей пищеварение грубое и примитивное, не то, что у нас. От брезгливости пришлось избавиться, притом быстро. – И мучительно, добавила я про себя. – Кстати, ты мне так и не сказал, откуда у нас появляется… ну, то, что нужно убирать.

– Сама увидишь.

Он поколдовал у дальней стены дупла. С хрустом обломившейся ветки распахнулась неприметная дверца, за ней виднелся коридор, ведущий вниз.

– Крылышки береги, здесь тесно.

Я завернулась в крылья, как в плащ, и отправилась за отцом. Освещённый лишь мерцанием наросших на стены люм-лишайников, коридор углублялся и углублялся. Мы прошли, наверное, с полкилометра, прежде чем добрались до следующей двери. Она была точным подобием папиного входного люка – керапластовая диафрагма земного производства. Рядом, в глубокой вертикальной нише виднелся молочно-белый кокон погруженного в метаморфоз эфемера.

– Прежний работничек, – сказал отец, мотнув головой в его сторону. – Готова?

– Да, – ответила я, ещё плотнее закутавшись в крылья.

Диафрагма разошлась. В лицо ударила волна смрадного воздуха. Мне защипало глаза, но открывшуюся полость я рассмотрела отлично. Она была огромной, высоченной, с множеством узких горловин, ведущих на поверхность – через них внутрь заглядывали острые и пристальные зрачки звёзд.

Пол был покрыт наслоениями зелёной гадости, и лишь возле самой двери виднелся расчищенный пятачок – частью обугленный, частью вытравленный едкими химикатами.

Все стены, значительная часть потолка, нити свисающих корневищ были облеплены мириадами бабочек и мотыльков. Тех самых, которыми мы, жители Сказки…

– Великое Древо, так вот куда они улетают! – пробормотала я.

За спиной утвердительно икнул отец.

– Ну, и в чём затруднение? Пусть гадят. Яма глубокая, на сто лет хватит. Или мне что-то неизвестно? – Я обернулась.

Отец прятал лицо в ладонях и вздрагивал всем телом. Вот тебе и четверть человеческой крови. Он, наконец, собрался с духом и проговорил:

– Когда объём этой массы увеличивается до определённого значения, она обретает свойства живого организма. Очень агрессивного, очень подвижного. Плотоядного. Думаю, предыдущие жители Сказки оттого и исчезли, что были чересчур беспечны.

Я посмотрела на зелёные напластования. Нервы сыграли дурную шутку или тени переместились, но мне вдруг почудилось, что внутри смрадной массы зародилось медлительное тягучее движение. Через мгновение всё исчезло. Я встряхнулась, похлопала икающего отца по плечу.

– Или чересчур брезгливы. Ладно, Евгений Спиридонович, хватит болтать. Мне понадобится широкая лопата, тележка с хорошо зарывающейся ёмкостью, перчатки, респиратор и сапоги.

– Какие сапоги? – спросил отец.

– Высокие, – сказала я. – Резиновые.

Перигей

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя ухмылка. Наливай полнее кружку и послушай мой рассказ. Он о том, как мир спасали героически и пылко два чучмека, лесбиянка, робот, негр и педераст

По орбите биполярной, растопыривши радары, мчит хреновина из жести – это русский комплекс «Мир». Не утоп он в океане, накололи всех на шару и теперь имеем в небе типа гжельский сувенир.

Экипаж рукопожатный. Негр – как есть барон Суббота, он приехал из Анголы в девятьсот лихом году, чтоб на зависть всем расистам первым чёрным стать пилотом. Рост два метра. Должность штурман. Звать Мачомбо Какаду.

Техник – лесбиянка Элли, одноглазая красотка, до полёта подвизалась богатыршей в шапито. Разрывала на спор грелки, гнула прутья и решётки, и крушила, сжав зубами, деревянные дилдо.

Элли с мужиками трудно: получила в детстве опыт, и поэтому помощник у неё не человек, – с тёплой ламповой начинкой устаревший нафиг робот. Ну, ты понял, глючный, ржавый. Тип – «железный дровосек».

Два разнорабочих в трюме. Быт их, в общем-то, паскуден. Пусть один казах, к примеру, а второй, пускай, туркмен. Их позвал в Москву когда-то президент Владимир Путин, чтоб России подсобили поживее встать с колен.

Командиром экипажа по заветам либералов, по инструкциям Лубянки и телеканала «Дождь», – хипстер, гей и топ-манагер Прохор Джонович Безналов. Трус, подлец и прилипала. Настоящий, сука, вождь.

Их задача – не возиться с гидропоникой засраной, не смотреть, как невесомость башню сносит муравью, а растить в секретной колбе на погибель Пиндостану монстра с ядом вместо крови и с заоблачным айкью.

Зверь толстел, сосал глюкозу, наножир и протеины, получал напалм и опий через трубочку в боку. И само собой, однажды колбу превратил в руины, просто напрочь расхерачил. Ноги в руки, и ку-ку!

Рёв сирен вонзился в уши с пневматическим напором, проблесковые неонки стали бешено мигать. Люки, клацнув как затворы, перекрыли коридоры, и казах с акцентом странным простонал: «Пора тикать!»

Не ошибся гастарбайтер. Зверь алмазными когтями раздирает переборки, словно старые трусы. Мчит по «Миру» с диким воем, быстро двигая локтями – так бомжи бегут по свалке за батоном колбасы.

Первой жертвой страшной твари стал казах косноязычный. Зверь отъел лицо казаху за секунд примерно пять. Труп ещё сучил ногами, а палач, рыгнувши зычно, на кошачьих мягких лапах двинул прочих доедать. За лафетом центрифуги обнаружил он туркмена. Тот не мог от страха крикнуть, шевельнуться и вздохнуть. Зверь приблизился, танцуя, обнял с грацией отменной и затем, мурлыча нежно, раздавил бедняге грудь.

Прохор Джонович Безналов, командир и топ-манагер, нет бы – строить баррикады, нет бы – мостик укреплять, живо влез в ракетный модуль и свалил куда-то нахер. Что тут скажешь, гей и хипстер! А по-русски – просто blyad`.

У черты последней встали три актёра в нашей драме: древний робот, лесбиянка и анголец Какаду. Их судьба видна так ясно, как картинка в инстаграме, – шансы отразить атаку прямо скажем – ни в дуду.

Зверь идёт, его гримаса точно вылеплена адом. Хвост трубой, елда поленом, яйца будто валуны. Он идет, и пасть сочится концентрированным ядом. Шкура цвета антрацита, когти снежной белизны.

Мальчик, ты ещё читаешь? Так сожми покрепче булки. Здесь не будет хэппи-энда, только беды всех мастей. Но я вижу – ты смеёшься, будто даун на прогулке. Что ж, вернёмся на орбиту. «Мир» нисходит в перигей…

Страховидло ближе, ближе, дело пахнет керосином (гравитатор, как нарочно, держит тяжесть ровно жэ). Какаду покрылся потом, Элли – кожею гусиной, только робот безучастен как мортира в блиндаже.

Монстр прыгнул. Всё смешалось. Крики, стоны, запах гари. Негр хреначит зверя вилкой, Элли – разводным ключом. Электрическим разрядом жарит робот шкуру твари, но понятно и кретину, их старанья – ни о чём.

И когда казалось – финиш, всем капец, пиши пропало, страховидло торжествует и унижен экипаж, Прохор Джонович Безналов, педераст и прилипала, комплекс «Мир», что в перигее, хоп – и взял на абордаж!

(Он не прятался в пространстве, не скрывался в зоне тени, а летал с конкретной целью до глюонного шкива, где, нажав авральный тумблер на лимбической антенне, запустил в режиме «rattic» протоколы DOTA-2.)[2]

Он врывается по «миду». У него «хэпэ» три тыщи. У него «инвиз» и «сало», и «тараска» при «ульте»! Он хватает сраховидлу за когтистую ножищу. Стопорится гравитатор. Дальше всё по красоте.

Прохор с маху лупит монстром по лафету центрифуги, возит мордой по гальюну и по битому стеклу. Зверь пищит и бьётся птичкой, но смешны его потуги. Огреби-ка, тварь, по яйцам! Отхвати-ка по е*лу!

Что ты плачешь, как девчонка, что сучишь, зараза, лапкой? Не по нраву, если носом тычут в лужу на ковре? Так какого ж, падла, хрена ты попёр на мамку с папкой? (Получать ремня полезно, к слову, всякой детворе.)

День второй. Вернее, сутки. «Мир» летит во тьме кромешной над Европой, над Китаем и над югом США. Вычислитель центрифуги метит цели непоспешно, жерла чётко исполняют дэнс макабр па-де-труа. Зверь теперь сбежит едва ли. Заключён в крепчайшей банке из титана и кевлара, и стекла «горилла гласс». Прохор сделал предложенье Элли, бывшей лесбиянке. Вот тебе и лесбиянка! Вот тебе и педераст!

Всё сейчас не так как прежде. Негр Мачомбо из Анголы – оказался чисто русским, если пристальней взглянуть. Робот (кстати, звать Остапом) был стажёром разведшколы. Да железным, да, чуть ржавым, но не ламповым отнюдь!

Гастарбайтеры из трюма были, знаешь ли, шпионы. У «туркмена» вшит под кожу микрочип-могендавид. У «казаха» на мошонке мелко выжжены драконы – на Китай, видать, работал узкоглазый паразит! Их не выбросили в космос, не сожгли в ракетной дюзе, аккуратно разделили на фунтовые куски. И отныне страховидло мясо кушает от пуза, а китайцы да евреи дезу кушают таки!

Звёзды в космосе далёком мирно водят хороводы, атмосфера над Землёю – как лазурный ободок. Города растут как плесень. Горы спят. Спокойны воды. Но тем временем в Остапе заискрился проводок…

Я спросил у ясеня

– Копернин? – Я с удивлением посмотрел на Варвару. – Должно быть, Коперник?

– Нет-нет, именно Копернин. Можешь навести справки. Если имеешь допуск в спецхран. Реальная историческая личность наравне с Путиным и Цепешем. И тоже Влад, между прочим.

– И так же, как они, пил людскую кровушку? – не удержался я.

– Пил-то он, положим, много чего, – совершенно серьёзно ответила Варвара, – но кровь, по-моему, не пробовал. Хотя… – она состроила гримаску, в которой сомнение смешивалось со страшным подозрением в той же пропорции, как водка с томатным соком в «Кровавой Мэри»… – ручаться не буду.

Меня такой заманухой не надуешь.

– То есть рассказ твой будет о горьком пьянице, – констатировал я, заранее настраиваясь на тоскливую историю с наверняка печальным финалом. Чехов, Горький, Куприн с Буниным на пару и всё такое…

– А вот и ошибаешься. Рассказ мой будет о лесорубах.

– Йоп! – сказал я восторженно.

Варвара ухмыльнулась, довольная произведённым эффектом.

– Дело было в Шуруханском крае, – начала она. – Сам знаешь, какие там леса. В те годы, о которых речь, были они ещё обширней, ещё темнее и безлюдней. Каждая артель лесорубов жила, словно на другой планете. На тыщу вёрст в округе – ни единого человека. Раз в неделю приходит состав с солдатиками, те брёвна грузят и скорее назад. Пока лесорубы военнослужащих не того-с… А они, понятно, могли и того-с и этого-с, и много чего ещё. Бабы, как полагается лесорубам, были на подбор. Ручищи – во! Ножищи – во! Рост гвардейский, дойки по ведру и румянец во всю щёку. С цепными пилами управлялись примерно как ты с электробритвой.

– Я станком бреюсь вообще-то.

– Ну, а как ты станочком, так они топорами владели. – Варвара скользнула взглядом по свеженькому порезу на моём подбородке и поправилась: – Только куда-а-а как поизящнее. Вот и представь, сорок здоровенных баб в самом женском соку – и среди них один мужик. Копернин. Молодой, изрядно меньше тридцати. Причём и богатырём-то не назовёшь. Среднего роста, среднего сложения, но жилистый конечно. Движения резкие, голос гулкий, усищи скобкой, в глазах бесенята приплясывают. Сначала, когда он прибыл, девоньки, само собой, пытались его подмять. Кто лаской, кто угрозой. Не на того напали. Схимником он, конечно, не был, но и под каблук не шёл. Сам выбирал, с кем по мягким мхам за бараком кувыркаться. В общем, за месяцок притёрся к коллективу, и возобновилась у артели имени Марфы Посадницы обычная жизнь. Лес вали, сучки руби, кряжуй, трелюй, обваживай. Влада сперва сучкорубом поставили, потом видят – парень до работы жадный, неутомимый, начали продвигать. Так незаметно и получилось, что стал он первым вальщиком в артели. Пила у него в руках будто сама знала, под каким углом в стволы вгрызаться, а те потом валились ровно куда требуется с сантиметровой буквально точностью. Всё шло замечательно, однако со временем стали артельщицы замечать, что Копернин день ото дня мрачнеет. Гнетёт его что-то. Лесорубы – это тебе не джентльмены высшего света. У них всё просто и прямо. Что с тобой, спрашивают. Он тоже жопой вертеть не стал. Хочу, говорит, Батюшку повалить.

– Батюшку? – переспросил я. – Тоже историческая личность из спецхрана?

– Не совсем. Это дерево. Главное в лесу. Если срубить его и съесть мягкую сердцевину, исполнится любое желание. Только найти Батюшку непросто. Он практически ничем не отличается от остальных деревьев. Кроме одного. На него не садятся птицы, не залезают белки, куницы и прочие зверьки. Даже росомахи его не когтят, а волки не метят.

– Из уважения, наверно.

– Из чувства самосохранения. Батюшка плотояден и вечно голоден.

– Плотоядное дерево? Слушай, Варя, а ты меня не разыгрываешь? – озаботился я.

Она хмыкнула.

– Если бы. Так вот, узнали артельщицы, отчего их лучший вальщик кручинится, обсудили это дело и решили отпустить Влада на поиски. План и без него выполнят, а пропадёт парень – жалко будет. Копернин ломаться не стал, собрал сидор, прихватил топор и отправился наугад, в самую чащобу. Бродил месяца полтора, и ведь нашёл чего хотел! По лосиному скелету. Запутался сохатый во время весеннего гона рогами в ветвях Батюшки, а вырваться не сумел. Ну, дерево его и оприходовало. Шкуру – и ту переварило. А кости не смогло. Или не успело.

Батюшка оказался не вековым дубом, не корабельной сосной, а довольно невзрачным ясенем с выступающими наружу корнями и широким дуплом под «козырьком» из гриба-трутовика. Копернин не сразу поверил собственной удаче. На пробу приложил к стволу руку. Матюгнуться не успел, как кора завернулась вокруг ладони настоящим капканом, древесные соки начали разъедать кожу, а корневища вздыбились по-осминожьи, явно нацелившись приобнять ноги. Благо, шкура у Влада оказалась толстой, а топор за поясом. Вызволил руку кое-как. Но волоски на запястье и мозоли на ладони слизало подчистую, а ногти подровняло лучше вьетнамского маникюрщика. Отдышался Копернин и говорит: так и так, Батюшка, хочу тебя срубить. Правила знаю, не изволь волноваться. Достаёт из сидора свёрток, разворачивает. Там – усыплённая сойка. Крупная, гладкая, в перья цветы вплетены. Сам бы съел, да Батюшке прощальное подношение нужно.

– Погоди-ка. Это что получается, сойка всё это время в мешке лежала, не сдохла, не помялась, и даже цветочки в крылышках не увяли?

– Ох, и зануда же ты, – сказала Варвара. – Птиц Влад каждое утро новых ловил. Ставил силок, клал слегка подтухшую рыбу для приманки. Сойка птица жадная, аппетит у неё отменный, а нюх как у собаки. На гнильё мигом попадается. Прежних птиц Влад при этом отпускал. А может, себе на завтрак жарил – этого я точно не знаю. В общем, поклонился он Батюшке, отправил сойку в дупло – чтобы самому не попасться, тельце на топор положил – да и пошёл затем в сторонку. Поститься. Два дня постился, на рассвете третьего вернулся, расчистил место для работы, поплевал на руки и начал без лишних слов Батюшку рубить. Древесина у ясеня оказалась твёрдая, звонкая. Точно по рельсу лупишь. После первых ударов топора лесной шум притих. Потом зашумело. Да не так, как раньше, а словно бы откуда-то издалека двинулись к Батюшке разъярённые гиганты. Хруст ломаемого дерева, топот тяжёлых шагов, посвисты какие-то, рёв нечленораздельный. Ветер в кронах завыл похоронной плакальщицей, сойки безо всякой падали отовсюду начали слетаться. А может, загодя. Рассаживались на деревьях вокруг ясеня, орали истошно. Скелет лося, который Копернин заранее отделил от намертво застрявшего в ветках черепа с рогами и в сторону оттащил, заворочался, загремел костями в попытках встать. Корни Батюшки вились совокупляющимися полозами, но в этот раз почему-то не могли понять, где обидчик, которого нужно хватать. Небо побагровело, словно при солнечном затменье.

Владу было страшно как никогда в жизни, но он рубил и рубил. Топот бегущих великанов слышался уже совсем рядом. Казалось, ещё минута, и они вымахнут из леса, чтобы растоптать кощунника, соревнуясь за право раздавить голову. Но тут наконец ствол надломился, и Батюшка величаво поплыл к земле, роняя в падении листья. Он не рухнул, а словно бы лёг на мягкую перину. За те секунды, пока дерево падало, листва – вся! – успела не только слететь с ветвей, но потемнела, иссохла и просыпалась на тело своего павшего хозяина уже прахом. Влад обессилено повалился рядом, почти такой же безжизненный, как ясень. И только лосиный костяк судорожно рыл травяную подстилку огромными копытами да громче прежнего орали сойки.

Очнулся Копернин уже в сумерках. Было совершенно тихо. Тело болело, будто избитое. Ладонь руки, которую он третьего дня прикладывал к стволу Батюшки, саднила – истончённая кожа на ней была сорвана во время рубки почти до мяса. Влад подтянул к себе топор и огорчённо присвистнул: доброе железо проржавело насквозь. Чем же я буду сердцевину добывать, подумал он. Порывшись в сидоре, нашёл сточенный хлебный нож, критически осмотрел слабое лезвие и отправился к поваленному стволу. Удивительно, но трудиться не пришлось совсем. От дупла до самой вершины Батюшку рассадила широкая трещина. В глубине её что-то светилось медово-жёлтым. Копернин опустил нож в расселину, подцепил нежные волокна сердцевины и вытянул наружу. Больше всего сердцевина напоминала сахарную вату и даже пахла похоже – мятой и ванилью, детством и походами на ярмарку. Влад положил волшебное лакомство на язык. Язык слегка защипало, горьковато-сладкая влага растаявших волокон частью стекла в горло, частью испарилась, охладив нёбо. Копернин убрал ото рта нож и смущённо, однако внятно проговорил:

– Слушай меня, Батюшка, и исполняй, что велю. Надоело быть чужим в бабьем царстве, игрушкой для непотребного баловства. Хочу быть как все, настоящим лесорубом.

Он ждал, что немедленно раздастся в бёдрах, тяжёлая тугая грудь наполнит узковатую рубаху, руки и ноги обретут мускулистую округлость, а предмет сладостного вожделения артельщиц навсегда втянется в чресла. Однако ничего этого не произошло. Копернин повторил требование, на сей раз громче и злее. И снова ничего не изменилось. Он потребовал желаемого в третий раз, уже криком. Отозвалось эхо, а больше ничего. Копернин помотал головой и вдруг расхохотался. Видимо, не это было моим настоящим заветным желанием, понял он. Себя-то я мог обманывать. Батюшку не обманешь. Ответом ему была вспышка яростного пламени. Мёртвый ясень занялся сразу весь, от подсечённого комля до последней веточки – но не жаром пыхало от ревущего огня, а свежей прохладой. Влад не стал дожидаться, пока догорит, подобрал сидор и ушёл.

В артель он вернулся спустя неделю. Плутал по знакомым, вроде, местам, словно бестолковый городской житель, аукал, выворачивал одежду на левую сторону, чтобы умилостивить лесовика, но лагерь так и не нашёл. К счастью, набрёл на чугунку, а там, опять же на удачу, двигался пустой состав. Солдатики приняли его без слов, накормили кашей с мясом, напоили сладким чаем и выдали выцветшую, но чистую «хэбэшку» взамен порванной одежды. Пытались выспрашивать, но, наткнувшись на стену не агрессивной, но стойкой немоты, быстро отстали.

На станции Копернин обомлел. Артельщиц было не узнать. Да и не было больше артельщиц. Между штабелями брёвен двигались здоровенные бородатые мужики – громогласные, широкоплечие, проворные. Черты их загорелых лиц чем-то напоминали черты тех могучих женщин, от которых Влад уходил на поиски Батюшки, но назвать эти грубые морды бабьими язык не поворачивался. Увидев Копернина, мужики радостно загомонили, сбежались, принялись тормошить его, жать руки, колотить по плечам и спине, и расспрашивать, нашёл ли он Царь-дерево да получил ли от того подарок. Нашёл, ответил им Копернин, немного придя в себя, и получил. А какой – не признаюсь. И представь себе, так никогда и не признался.

Варвара замолчала, поглядывая на меня со странным выражением, в котором ирония смешивалась с ожиданием вопросов в той же пропорции, как водка с апельсиновым соком в «Отвёртке».

– Постой, – сказал я, не желая её разочаровывать. – Выходит, тот внезапный и ничем не объяснимый переход от матриархата к современному обществу, который случился в начале прошлого десятилетия, стал результатом этого вот путешествия к дереву с дуплом?

– Выходит так.

– Да брось. Ну, не может же такого быть. Чтобы один человек, топор и полудохлая сойка изменили ход истории целой планеты?

– Ты забыл про скелет лося, – сказала Варвара, – и про то, что этим человеком был не какой-то там Путин или Цепеш, а сам Копернин!

– Влад, – сказал я.

– Именно Влад, – ответила Варвара и пощекотала пальчиком мой вмиг затвердевший сосок. – Влад Копернин. Ты, любовь моя.

Пока не начался джаз

Судьба разговаривает с людьми шепотом.

Коммуникатор звякнул едва слышно – будто ветром качнуло гроздь стеклянных палочек, но сон как рукой сняло. Этот звук Виктор услышал бы даже в криокамере, будучи замороженным до костяной твёрдости. Да что там криокамера, он и в вакууме прозвучал бы набатом, к чертям игнорируя физические законы. Потому что это не комм звенел – это подавало голос будущее. Чертовски обеспеченное и наверняка счастливое.

Виктор осторожно высвободил руку из-под головы Джулии и щелкнул пальцами. Жучок-коммуникатор сорвался с полки, выписал спираль Юинга и приземлился на запястье. Между расправленными усиками вспыхнула зеленоватая искра, развернулась в полоску инфо-строки. Никаких излишеств, строгий двумерный текст:

«Поздравляем с получением контракта. Погрузка 07–00. Трета-Декс».

Виктор крепко зажмурился, сосчитал до двенадцати и вновь открыл глаза. Сообщение не пропало, слова горели как причальные огни, такие же долгожданные и многообещающие. Впервые за долгие годы ему улыбнулась удача…

– Сукин ты сын!

Удар локтем по ребрам – штука малоприятная даже при пониженной гравитации. Особенно, если бьют внезапно и не ради баловства.

Виктор охнул, скатился с кровати, счастливо избежав второго удара, и занялся упаковкой взбесившейся бабы в одеяло. Дело оказалось непростым, но надо признать, имелись в нём и приятные моменты. Подоткнув последний уголок, Виктор полюбовался на дергающийся кокон с торчащей наружу прелестной головкой и спросил:

– Кошмар приснился?

– Вон из моей постели, – с ненавистью прошипела Джулия. – Мерзавец!

Говоря по справедливости, постель была общая, за номер платили вскладчину, но Виктор решил не придираться к мелочам.

– Что-то я тебя не пойму, милая. – Он пресёк отчаянную попытку выбраться из плена и предложил: – Попытайся изложить суть претензий более внятно. Итак?..

В ответ Джулия выдала такое, что комм яростно затрещал крылышками и заморгал алым: уровень корректности оскорблений значительно превышал допустимый. Зато Виктор наконец-то начал смекать, что к чему.

– Так ты тоже подавала заявку в «Трета-Декс»?

Джулия молча сверкнула глазами.

– Н-да, ситуация… Слушай, тебе будет легче, если я попрошу прощения?

Джулия скривила рот, после чего ситуация с панически жужжащим и сигналящим коммом повторилась.

– Так я и думал.

Не сводя с девушки глаз, Виктор торопливо оделся, клацнул магнитными подковами ботинок и велел жужелице снизить гравитацию до ноля. Затем подхватил невесомый кокон, разместил аккурат между полом и потолком и, не удержавшись, придал ему легкое горизонтальное вращение.

– Знаешь, в таком виде ты просто очаровательна. Жаль, что не могу любоваться до бесконечности. Меня ждет погрузка. Пока!

В том, что Джулия выберется, Виктор ничуть не сомневался. Однако искренне надеялся, что к тому моменту сам он окажется далеко.

* * *

Орбитальный швартовочный узел, в просторечии – Порт-Уран, напоминал сдвоенную гигантскую рулетку с непомерно раздутым сектором «Зеро». Расположенная в плоскости эклиптики ось грозила космосу двумя могучими наконечниками, пробуждающими в памяти сочинения древнего австрийского профессора. Бугристый стебель, словно изморозью, оброс бахромой систем отвода тепла. Генератор шаффл-катапульт производил его столько, что хватило бы на обогрев соседней Титании.

Возле распахнутого шлюза номер один с грацией текодонта ворочался булл-райдер Вооруженных Сил Земли. Легкие субсистемники шныряли туда-сюда, проворные как рыбёшки. Сколько хватало глаз, виднелись цепи аутсторов – точно брошенные в пространство связки чёрного жемчуга.

К стартовой ячейке номер тринадцать ползла каплета лифта с единственным пассажиром. Пассажир, судя по всему, нервничал. Он то и дело касался выбритого до блеска черепа, как будто сомневаясь, что тот еще на месте.

Надо сказать, основание для тревоги у Виктора имелось. В прекрасном теле Джулии текла буйная кровь индейцев сиу. Девушка чрезвычайно этим гордилась и при всяком удобном случае поминала духовную связь с воинственными предками. Виктор относился к её фантазиям с иронией, но лишь до момента, когда она продемонстрировала свою страшную коллекцию…

Виктор еще раз погладил гладкую макушку. Черта с два она получит его скальп!

Лифт остановился, дверь открылась. Жужелица устремилась вперёд, оглашая ангар громогласным:

– Экипаж, смирно! Капитан прибыл!

Виктор самодовольно ухмыльнулся, шагнул наружу и едва не нырнул мордой вниз. Ноги будто прилипли к полу.

– Подковки, кэп! – жизнерадостно заорал Ватсон. Полосатый хвост неистово мотался из стороны в сторону, сообщая миру, что у штурмана «Химеры» отличное настроение. – Опять шалили с Джул в невесомости?

– Разговорчики, животное, – пробурчал Виктор, отключил магниты и наконец выбрался из лифта. – Доложи обстановку.

Прихрамывая, Ватсон подбежал к капитану и дурашливо вытянулся. В огромных глазах отражались полторы немудрящие мысли и ровно одно желание. Проигнорировать его было бы бессердечно. Виктор ласково потрепал лемура по голове и протянул конфету.

Ватсон радостно взвизгнул и зашелестел оберткой. Наблюдать за ловкими движениями его маленьких проворных пальчиков было настоящим удовольствием. Покончив с конфетой, Ватсон шлёпнулся на зад и, поигрывая хвостом, затараторил:

– Докладываю. «Химера» полностью готова к полету! Риг проверил своё хозяйство от и до. Шаффл-кодер тоже в полном ажуре. Я прогнал его на симуляторе по восьми маршрутам. Работает безупречно. Пора в полёт, кэп! Или вы всё ещё не наигрались со своей собирательницей скальпов?

– Штурман, ты зарываешься, – с напускной суровостью рыкнул Виктор. – Это вообще не твоё дело.

– Ну да. – Лемур погрустнел. – Только очень уж надоело здесь торчать. Руки стосковались по настоящей работе! А если отвыкнут окончательно, блайнд придёт всем. Шаффл – это ведь не постелька страстной индеан… Ой!

Ухо негодника Виктор отпустил далеко не сразу. Чтобы дольше помнил. Хотя бы сутки.

Теоретически, блайндом – ходом вслепую, являлся каждый полет «Химеры». Ватсон был отличным штурманом, просто великолепным, но… Но его процент удачных расчетов шаффл-прыжка равнялся всего девяноста двум пунктам. Собственно, поэтому и летал он не на круизном лайнере или огромном грузовике богатой корпорации, не на боевом корабле ВСЗ, а на крошечной посудине Виктора. В остальном же это был идеальный член экипажа. Физический инвалид, представитель угнетенной в прошлом расы, носившей оскорбительное наименование «полуобезьян». Обладатель IQ менее сотни (к счастью, на работе с шаффлом это никак не сказывалось) и, наконец, владелец полного набора штурманских имплантатов. Если бы не проклятая недостача восьми единиц ПУР, его карьера могла взлететь до небес.

В экипаж «Химеры» Ватсон попал благодаря счастливому случаю. Или несчастному – как смотреть. Четыре года назад десант Задворья как снег на голову рухнул на Умбриэль. Целью была расположенная там штурманская школа, а вернее, её выпускники. Сто шестьдесят лемуров катта и сенегальских галаго, готовых нацепить пояса действительных шаффл-гайдов. Задворье, не способное производить межзвёздных штурманов самостоятельно, и лишенное возможности получать их по законным каналам, смертельно нуждалось в пополнении экипажей своих кораблей.

Субсистемник Виктора, как и сейчас болтавшийся возле Урана, попал под статью «содействие операции по принуждению к добрососедству», и был мобилизован вместе с экипажем. В трюмах разместилась рота штурмовых андроидов, а каюты заняли теплокровные офицеры. Тогдашняя команда «Химеры» – Виктор и Джулия – ютилась в рубке. Это и спасло им жизнь, когда к корпусу корабля прилип выводок москитных мин. После взрыва полусотни зарядов от субсистемника остались только рожки да ножки. Бронированные ножки в основном принадлежали штурмовикам, а в витом «рожке» рубки болтались без надежды на спасение два человека. Тогда-то они и поняли в полной мере, насколько неумолимо их тянет друг к другу.

Когда их подобрали (еле живых, но что именно их истощило, спасатели понять не могли – воздуха и продуктов было в достатке), операция уже завершилась полным истреблением вражеского десанта. Драгоценные курсанты уцелели почти все. Было много раненых, но лишь около десятка «тяжелых». В числе этих бедолаг оказался и Ватсон. У него серьёзно пострадали задние конечности, однако самое печальное – тонкий как заноза осколок навылет пробил голову. После лечения и последующего тестирования прозвучал жуткий для любого шаффл-гайда приговор. ПУР – процент удачных расчетов курсанта Ватсона составляет девяносто два пункта. В качестве штурмана годен ограниченно.

Владевшая штурманской школой корпорация не поскупилась на вознаграждение участникам операции. Военных засыпали орденами и чинами. Попавшим под мобилизацию гражданским возместили материальные потери, и возместили сторицей.

Виктор и Джулия получили по новенькому кеттрийскому внесистемнику с приданным кеттрийцем-механиком. Сверх того им предложили выбрать шаффл-гайдов из отбракованной партии. Оплата – треть базовой, рассрочка – двадцать стандартных лет. Это были чудовищные деньги, но возражать не подумал никто. Ползать всю жизнь на субсвете по Солнечной, перевозя барахло за гроши, или летать в Большом Космосе – разве могут возникнуть хоть малейшие колебания в выборе?

Виктору приглянулся хроменький жизнерадостный кошачий лемур Ватсон, Джулии – угрюмая самка галаго по имени Мадонна. Злая ирония заключалась в том, что Мадонна во время нападения десанта полностью потеряла зрение и способность к деторождению. Зато имела ПУР целых девяносто семь процентов…

Скомандовав жужелице показать текущее время (высветилось 06–44), капитан зашагал к своему кораблю. На фоне глубоко-фиолетового корпуса «Химеры» объёмные зеленоватые цифры смотрелись крайне эффектно. Виктор ещё раз похвалил себя за приобретение хорошего комма. Как и любой продукт, произведенный кеттрийцами, жужелица стоила недёшево, но и окупалась без остатка.

Твиндек был уже открыт, в глубине недвижно раскорячилась многоногая фигура механика. Приземистый плоский корпус из упрочнённого хитина, четыре опорные конечности и восемь рабочих; органы зрения, захватывающего сверхдлинную и сверхкороткую области спектра; слух как у летучей мыши и прочее и прочее. Кеттриец вне Роя. Намного больше, чем животное, но бесконечно меньше, чем личность. Разумный придаток к кораблю, выращенный вместе с кораблем, чувствующий его до последней щербинки на корпусе, и живущий только ради него.

– Привет, Риг! – Виктор вскинул три пальца к виску. – Как машина?

– Здравия желаю, кэп. Машина – зверь. Ждём вылета.

Даже преобразованный вокодером, голос кеттрийца продолжал скрипеть и щёлкать. Виктор подозревал, что это – проявление чувства, заменяющего кеттрийцам юмор. Впрочем, временами Риг успешно выдавал шуточки, понятные человеку. Или лемуру.

– Считайте, дождались. Через пятнадцать минут погрузка. Готовь захваты под полутонные контейнеры.

– Давно готовы.

– Что? Что? Вылет? Ура! – заверещал Ватсон с такой искренней радостью, что губы у Виктора поневоле растянулись в улыбке. – Что везём, кэп? И куда?

– Не обкудыкивай дорогу, чучелко!

– Ой! Тьфу-тьфу-тьфу! – Ватсон мелко-мелко заплевал через левое плечо. – Я хотел спросить – далеко ли?

Виктор поманил жужелицу и сделал рукой движение, будто проведя по полям широкой шляпы. Комм басовито загудел, генерируя колокол помех. Конечно, от профессиональных приборов наблюдения защита никудышная, но от обычного подслушивания и подглядывания – более чем надёжная.

– Сектор «Йот», узел одиннадцать, – сообщил Виктор.

– Кэп, но это же Задворье! – Лемур прижал лапки к щекам.

– Да. Поэтому доплата за риск будет… ну, скажем так, достойной.

– А, тогда ладно, – беззаботно сказал Ватсон.

Риг молча пошевелил манипулятором. Кеттрийцу было всё равно, куда лететь и что везти. Лишь бы механизмы «Химеры» функционировали исправно.

Эх, паук, мне бы твоё спокойствие, подумал Виктор.

* * *

Пока под надежным руководством Рига шла погрузка, Виктор и представитель группы «Трета-Декс» в чине аж целого бубнового валета завершали переговоры. Дело происходило в рубке «Химеры». Над головами людей вились четыре комма таких чудовищных размеров, что напоминали скорей не жужелиц, а летающих трилобитов. Создаваемый ими колокол помех был настолько силён, что у Виктора болела голова и слезились глаза. Валет из «Трета-Декс» был так невозмутим, словно имел свинцовый череп и чугунные мозги.

– Здесь точные координаты выхода из шаффла. – Он протянул Виктору молочно-белый кристалл ривера.

Виктор взял кристалл и сунул в нагрудный кармашек. Головная боль усиливалась буквально ежесекундно.

– Теперь-то можете сказать, что за груз? – спросил он. – Хотя бы в общих чертах?

– В общих могу. Тем более что вы и сами, наверное, догадались.

Виктор неопределенно махнул рукой. Ни для кого не секрет, что «Трета-Декс» разрабатывает и производит новейшие имплантаты. В том числе такие, о которых давным-давно мечтают в Задворье.

– Нами была выпущена значительная партия некоего товара по заказу… Впрочем, это неважно. Важно другое. Когда товар был произведён, оказалось, что в спецификации закралась ошибка. Продукт оказался не тем, который нужен заказчику.

– Брак?

– Нет, не брак. Просто кое-что другое. Испорченная продукция никогда не вышла бы из наших цехов. Заказчик, разумеется, от товара отказался. Однако средства были вложены, и средства значительные. К счастью, покупатель всё-таки нашелся. К несчастью, находится он в секторе «Йот». Произвести туда официальную поставку мы не можем, но и терять деньги не хотим.

– Это оружие? – прямо спросил Виктор. – Или то, что может потенциально стать оружием?

Валет поморщился.

– Вы мыслите стереотипами. Если контрабанда, то обязательно что-то запретное. Всё значительно проще. «Трета-Декс» входит в пул компаний, которым запрещено торговать с Задворьем в прин-ци-пе. Мы не имеем права поставлять туда даже туалетную бумагу или, скажем, шарики для пинг-понга. Таковы законы. Мы живем в правовом мире, шаффл-кэп.

– Я тоже.

– Конечно! И поэтому никто в целом космосе не смеет отнять у вас право на свободное предпринимательство.

– Ловко. Ну хорошо, завершим дискуссию. Что у нас с оплатой?

Бубновый вытянул руку ладонью вверх. На неё тут же спланировал комм. Из щели в панцире выскользнул банковский чип.

– Пятьдесят процентов от оговоренной суммы уже на вашем счёте. Убедитесь.

Виктор взял чип, посмотрел на просвет. Внутри прозрачного прямоугольника ветвились золотистые прожилки. Он вытащил из титановой капсулы свою жужелицу (валет ещё в начале беседы предупредил, что её лучше убрать подальше от «трилобитов») и приказал проверить счёт. Нехорошо вздрагивая и резко подёргивая усиками, комм засучил манипуляторами над чипом. Через несколько секунд запустил «бегущую строку». Результат проверки оказался таким, как и ожидалось.

– Все в порядке? – поинтересовался валет.

– В полном. Можете отключать своих страшилищ.

– Это не требуется. Я ухожу. Счастливого полёта, шаффл-кэп. Увидимся через неделю.

Представитель «Трета-Декс» чётко, по-военному кивнул и быстро вышел из рубки. В тот же момент жужелица, пискнув, шлёпнулась на пол кверху лапками. Виктор подобрал её и сунул в кармашек, где уже лежал кристалл ривера.

Она так больше и не подала признаков жизни. Перед отлётом, витиевато выругавшись в адрес бубнового урода и его уродских коммуникаторов-убийц, Виктор изо всех сил метнул жужелицу в стену ангара.

* * *

«Химера» заскользила по стартовому люнету шаффл-катапульты. Ускорение было невелико, казалось, его не хватит даже для того, чтоб добросить корабль до ближайшей грозди аутсторов. Если бы речь шла о ньютоновых законах, так бы оно и оказалось, однако у шаффла свои принципы движения. Да и не только движения.

В какой-то момент картина, открывавшаяся в створе тринадцатой ячейки, резко исказилась. Будто огромная рука смяла чёрный лист бумаги с нарисованными крупинками звезд. На секунду стали видны глубокие морщины пространства, ставшего вдруг двумерным, ещё на долю секунды – его неприглядная изнанка, а затем приборы ослепли.

Теперь самое интересное происходило внутри корабля. Это был Ватсон, Ватсон Великолепный, тасующий крошечными пальчиками колоду вероятностей, а хромыми ножками отбивающий безупречный шаффл-степ. Его огромные глаза были плотно закрыты, уши прижаты к голове, а хвост, роскошный полосатый хвост вращался с безумной скоростью. Сейчас Ватсон ничуть не напоминал глупенького лемура, вытащенного из животного состояния многолетними трудами целой своры ученых и инженеров. Нет, здесь дирижировало божество – маленькое, но могущественное.

Каждый раз это зрелище действовало на Виктора подобно галлюциногену. Ему представлялось, что не шаффл-движитель несет «Химеру» во вселенские бездны, а этот бешено вращающийся пропеллер лемурьего хвоста.

Шаффл-степ закончился как всегда неожиданно. Ватсон вдруг обмяк и опустился на четвереньки. Кокон интерфейса вокруг него медленно погас. Штурман тяжело, будто был мертвецки пьян, помотал головой, потом поднял мордочку и пролепетал:

– Кэп, конфета найдётся?

* * *

К исходу вторых суток, отсчитанных корабельным механическим хронометром, Виктор собрал экипаж в рубке.

– Ребята, до выхода в обычное пространство остались считанные часы.

– Приблизительно четыре с половиной! – встрял Ватсон.

– Спасибо, штурман. Так вот, скоро «Химера» выйдет из шаффла, и боюсь, то, что нас ждёт, не понравится никому.

Лемур явно собрался сунуться с новой репликой, но Виктор остановил его взмахом руки.

– Подожди, дай договорить. Вряд ли я вас удивлю, если скажу, что едва груз попадёт заказчику, как мы превратимся в нежелательных и крайне опасных свидетелей. Репутация «Трета-Декс» безупречна. Если станет известно, что корпорация ведёт дела с Задворьем, разбирательства не миновать. Вывод сделает и ребёнок. Мы должны исчезнуть.

– А куд… то есть далеко ли? – спросил Ватсон.

Пока Виктор размышлял над тем, как бы помягче ответить, заскрипел вокодер Рига.

– Нас убьют, зверушка, – сказал кеттриец.

– Кэп, он шутит?

– Нет.

– Но как же… Вы же сразу должны были догадаться! Почему тогда согласились на полёт?

– Потому что денежки люблю.

– Разве мёртвым они нужны? – искренне удивился Ватсон.

– Отличный вопрос, штурман. Я думаю, хоронить нас рановато. Возможности хозяйничать в Задворье у «Трета-Декс» очень малы или вовсе отсутствуют. Иначе им просто незачем было нанимать нас. Значит, ликвидировать нас смогут лишь тогда, когда мы вернёмся обратно.

– Могут и здесь, – заметил Риг. – Чужими руками, как выражаетесь вы, люди.

– Лемуры тоже так говорят! – воскликнул Ватсон. – А как говорят кеттрийцы?

В наступившем молчании Риг отключил вокодер, а затем протрещал сложную фразу, не лишенную музыкальности.

– Здорово! – восхитился лемур. – Это можно перевести?

– Безусловно, – процедил Виктор. – Вычислитель справится в два счёта. Иди к себе в каюту. Там, в тишине, вы с ним отлично поболтаете.

– Зачем вообще его приглашали, кэп? – спросил Риг, когда лемур ускакал, неся в каждой лапе по конфете.

– Хотел, чтобы он тоже знал. Глупо получилось, да?

– Нет, получилось правильно. Решение всегда принимает матка, но даже самая безмозглая личинка в Рое должна его узнать. Иначе – нельзя. – Риг для внушительности притопнул. – Так какие идеи по спасению наших шкур?

Ответить Виктор не успел. Дико взвыли тревожные ревуны, корабль затрясло, будто в эпилептическом припадке. «Химера» выходила из шаффла. Раньше срока.

Недостающие восемь сотых ПУР шаффл-гайда по имени Ватсон наконец-то проявились. Во всей трагической неумолимости.

* * *

Удивительно, но их выкинуло почти на месте. От предписанной точки встречи корабль отделяли всего-то полторы астрономические единицы. Меньше суток крейсерского хода для самого паршивого суба. Однако для внесистемника это расстояние было непреодолимым. Ньютоновские двигатели «Химеры» рассчитаны на маневрирование в пределах орбитальных станций, а это – всего лишь сотни километров. Максимум тысяча-другая при полной заправке.

Чтобы сдвинуться с места, необходимо было снова нырнуть в шаффл. Однако возможность такая отсутствовала. Ватсон полностью потерял веру в успех. Его ПУР сейчас равнялся нолю. Лемур надрывно мяукал, колотил себя кулачками по голове, а стоило подвести его к кокону шаффл-интерфейса, впадал в настоящую истерику.

Отчаявшись бороться со страхами маленького штурмана, Виктор сделал ему инъекцию успокоительного, уложил в койку, а сам отправился в машинный отсек.

Кеттрийца там почему-то не было. Обнаружился он в трюме. Медленно раскачиваясь, Риг стоял над вскрытым контейнером. Из переднего манипулятора торчал блестящий клюв плазменного резака. Остро пахло расплавленным керлитом.

– Что там? – спросил Виктор.

– Ничего. Пусто.

– А в остальных?

– То же самое.

– Дьявольщина!

– Кэп… – Риг качнулся чуть сильнее и внезапно оказался рядом с Виктором. Движения заметить не удалось, лишь запоздало раскатилась по полу дробь коготков. – Кэп, чего я не знаю о вас?

– Это допрос? Потрудись-ка объясниться.

– Объясняюсь. Если груза в контейнерах нет, то везем мы нечто иное. Либо меня, либо Ватсона, либо вас. Но таких, как я – миллиарды. Без корабля я не стою вообще ни гроша. Таких, как Ватсон – тысячи. Да, он ценный кадр, но на сумму заключённого вами контракта можно купить целую стаю штурманов с ПУР в сто процентов. Возможно, мы продали «Химеру»? Опять нет. Корабль у нас совершенно рядовой, я знаю это точно. Остаётесь вы.

Виктор невесело усмехнулся.

– Безупречно, Риг. Мои поздравления. До меня самого это дошло только вчера. Видишь ли… Дело в том, что я могу вести корабль через шаффл.

Если даже кеттриец удивился, внешне это никак не проявилось.

– Но ведь штурманские имплантаты невозможно приживить человеку?

– Во мне нет имплантатов. Ни единого. Единственное приспособление, которое нужно для шаффл-степа, находится здесь. – Виктор постучал пальцем по выбритому черепу. – Полгода тренировок в юном возрасте, и готово. Спасибо отцу, который был законченным анархистом и с прибором клал на официальную политику. Когда-то все штурманы Земли были людьми. А потом началось… Борьба за права высших животных, забота о психическом здоровье косменов и прочая ерунда. Прошло каких-то семь-восемь десятков лет, и уже почти никто не помнит, кем был отбит первый шаффл-степ.

– Так что же делать? Куда нам теперь податься? Здесь нас ждут препараторы, дома – убийцы.

Виктор с удовольствием отметил местоимение «нас» и сказал:

– Летим туда, куда направлялись. Думаю, проблема уже разрешилась.

– Это предчувствие? Включились тайные мыслительные резервы человеческого штурмана?

– Почти. Я кое-что предпринял перед отлётом. На всякий случай.

– Править будете вы?

– Да, – сказал Виктор. – Переход через час. Как раз хватит времени, чтоб отправить эти муляжи за борт.

Он кивнул на контейнеры.

– Сделаю, кэп, – сказал кеттриец.

* * *

Шаффл выглядел как титанический гладкий купол с почти незаметным радиусом кривизны. В наивысшей точке купола, на полюсе, находился Виктор. Стоило ему сосредоточить внимание на каком-либо направлении, вдалеке тут же проявлялась дверца, а ведущий к ней путь выделялся двумя параллельными стенами из колышущихся портьер. Оставалось лишь решить, куда двигаться.

Сейчас, впрочем, выбирать не было нужды. Дорожка, по которой двигался Ватсон, еще виднелась. «Портьеры» в месте аварийного выхода частью отсутствовали, а частью превратились в лохмотья. Виктор прикинул скорость скольжения, развел руки в стороны, одну ногу поставил чуть наискосок к вектору движения, а носком другой оттолкнулся…

Даже после отключения интерфейса ему казалось, что под ногами наклонная поверхность, и он почти незаметно, однако неуклонно скользит и скользит куда-то, словно по льду. Безотчетно он хватался за неподвижные предметы; поняв, что никуда не движется, конфузился, но спустя всего лишь несколько минут вновь начинал чувствовать под ногами предательский уклон.

Выход в обычное пространство Виктор воспринял с огромным облегчением.

В точке встречи клубилось ещё плотное, но уже начинающее расширяться облако обломков, замерзшего газа, жидкостей. В наиболее крупных фрагментах угадывались останки боевого корабля ВСЗ. Мелочь же ещё совсем недавно являлась двумя или тремя субсистемными катерами Задворья. Чуть поодаль кувыркалась отстреленная рубка малого внесистемника, – пульсирующая яркими вспышками и орущая на всех диапазонах «SOS!».

Виктор направил «Химеру» к ней.

– Что здесь случилось, кэп? – испуганно спросил Ватсон. – Они воевали из-за нас?

– Думаю, да. Ребята из Задворья поджидали «Химеру», а дождались эсминца. У кого-то сдали нервы…

– Но откуда взялся эсминец?

– Джулия привела.

– Ваша сумасшедшая подружка?

– Она. Я угнал контракт с «Трета-Декс» из-под самого её носа. Да ещё при отягчающих обстоятельствах. – Виктор вспомнил висящий в невесомости кокон из одеяла и усмехнулся. – Простить этого Джулия не могла, зато отомстить могла легко. Инфа о контрабандных связях с Задворьем всегда встречает всплеск энтузиазма в пограничных службах. Дальнейшее было делом техники. Единственное, чего никто не учёл – сбой в работе нашего штурмана. К самому интересному мы опоздали из-за тебя, Ватсон.

– Для справки: я не расстроен, – сказал Риг.

– Я тоже, – сказал Виктор.

– Но как они узнали наш маршрут? – не унимался лемур. – Отследить перемещения корабля в шаффле невозможно.

– Жужелица кэпа, – сказал Риг.

– Моя жужелица, – согласился Виктор. – Я подсунул ей ривер-кристалл и дал задачу расколоть защиту и прочитать координаты выхода. Полутора часов хватило. Когда взлом закончился, я сделал вид, что психанул – для возможных наблюдателей из «Трета-Декс» – и швырнул коммуникатор в стену. Но легонький удар повредить кеттрийскому устройству, конечно же, не способен. Джулия нашла жужелицу, узнала координаты встречи и помчалась к пограничникам.

– То есть вы с самого начала собирались сдаться им, кэп.

– Не совсем. Я просто решил дать себе… а вернее, всем участникам чуточку возможностей для выбора.

Рубка внесистемника приблизилась. Уже невооруженным глазом были видны опознавательные знаки и название, выписанное размашистыми красными буквами: «Сиу».

Штанги манипуляторов бережно охватили рубку и втянули в трюм.

Через минуту давление пришло в норму. Кеттриец сноровисто вскрыл шлюз, и Виктор с опаской пролез в еще горячее отверстие. Его не было долго.

Наконец из шлюза что-то показалось. Выплывший предмет напоминал миниатюрную звезду, готовую стать сверхновой – клубок извивающихся протуберанцев различной длины, формы, цвета. Прямые, волнистые, заплетённые в косички, связанные пучками, превращённые в иглы или спирали.

Волосы.

Клубок негромко гудел, словно внутри у него находилась жужелица. Лемур взвизгнул. Не то от ужаса, не то от восторга.

– Что это, Риг?

– Коллекция Джулии.

– Скальпы? Так она действительно их снимает?

– Спросишь у неё сам, – сказал появившийся из люка Виктор. Несмотря на пару-другую свеженьких царапин, перечеркнувших лоб и щеку, лицо у него было чрезвычайно довольным.

– У вас кровь, кэп! – воскликнул Ватсон – Там были враги? Вы сражались?

– Там была я, – сообщила шагнувшая в трюм женщина. Черноволосая, высокая, красивая, но очень уж суровая. За её плечо цеплялась хорошенькая самочка галаго. Вместо глаз у зверушки переливались фасетчатые полусферы зрительных протезов. – Что касается скальпов, они ненатуральные. Это графические копии. Впрочем, один я сегодня едва не сняла по-настоящему.

– Да уж, – сказал Виктор, машинально проведя рукой по выбритой макушке. – Экипаж, познакомьтесь с Джулией и Мадонной. Их механик, к сожалению, погиб вместе с кораблём.

– Достойная смерть, – проскрипел Риг.

– Разделяю твои чувства, паук, – сказала Джулия.

– У кеттрийцев нет чувств! – заявила вдруг самочка галаго с апломбом.

– И они не пауки! – подхватил Ватсон.

– Чувствую, вы подружитесь. – Виктор кивнул Ригу: – Готовь корабль к шаффлу. Мы уходим.

– Направление, кэп?

– К Земле. У нас с Джулией возникла идея открыть частную школу штурманов.

– Скромную. Бюджетную. Без установки имплантов и прочей чепухи. Для людей, – сказала женщина.

– Гонорара от «Трета-Декс» должно хватить. Искать нас не станут, для всего мира мы погибли.

– Понадобятся новые личности, – уведомил кеттриец.

– Их у меня в достатке.

Джулия протянула вперёд раскрытую ладонь. Выписав спираль Юинга, на неё опустилась жужелица, укрытая «короной» графических копий скальпов.

– Не возражаешь, если, я стану платиновым блондином? – спросил Виктор.

Джулия покачала головой и наконец-то улыбнулась.

Судьба разговаривает с людьми шепотом. Счастье тем, кто его слышит. Глухим же – горе.

Примечания

1

На месте сожжения трупа человека, опознанного как Григорий Распутин, на березе были начертаны две надписи. Одна на немецком языке: «Hier ist der Hund begraben» («Здесь погребена собака»). Вторая гласила: «Тут сожжен труп Распутина Григория в ночь с 10 на 11-е марта 1917 года».

2

Онлайновая игра. Безумные термины в последующих строках заимствованы из неё.

Content

Александр Сивинских
Восьмая жизнь Сильвестра

Восьмая жизнь Сильвестра

Rasputin

Изгиб зеркала

Грибной дождь

Верочка и подлецы

Не всё то золото…

Перигей

Я спросил у ясеня

Пока не начался джаз

Примечания