Филфак

Глава 1. Ночная бабочка.

Фил.

— Горько! Горько!

— Раз! Два! Три!…

Бросаю последний взгляд на молодых и ухожу. Хватит! Я совершенно точно не рассчитал свои силы, приехав на свадьбу Яна. Наивно полагал, что всё прошло! Надеялся, что отпустило!

Полгода на Туманном Альбионе пытался забыть, выкинуть из головы ту, что сегодня не задумываясь ответила «да» моему брату. Новый универ, безбашенные друзья, квартира с видом на Темзу, самые вкусные девочки под боком — казалось бы, живи да радуйся! Вот только в сердце до сих пор тоскливо щемит, когда вижу на безымянном пальчике Даянки обручальное кольцо, а в глазах — любовь. Неземную, необъятную, несокрушимую. И, увы, не ко мне.

Не в силах отойти друг от друга даже на метр, новобрачные трепетно держатся за руки и не видят никого вокруг. Окрылённые, до беспамятства влюблённые они выгрызли у судьбы своё право на счастье, и этот день заслужили, как никто другой. А мне пора. Здесь, среди шумных гостей и беспрестанных «Горько», я третий лишний.

Ухожу по-английски, пока молодые продолжают утопать в сладости своих поцелуев. Шаги как в тумане, в голове – пустота. Полной грудью вдыхаю вечерний августовский воздух, пропитанный дождём и моей печалью, а затем ныряю в салон арендованного спорткара, брошенного на ближайшей парковке у входа в ресторан. Как знал, что не задержусь!

В ладони сжимаю мобильный и никак не подберу нужных слов для Шаха: так, чтобы вышло кратко и без обид. Знаю, что брат скучал, да и Даяна тоже, но сейчас видеть их — выше моих сил. Потому наспех набираю, что улетаю обратно ближайшим рейсом, а ещё прошу дать мне месяц тишины. Шахов поймёт – не дурак!

Завожу мотор и впервые давлю на газ до упора. Сегодня мне нужна скорость! Долбанный адреналин! Я хочу забыться, я обязан забыть о той, которая никогда уже не станет моей! Но ни черта не выходит…

Сотни километров незаметно остаются позади. Серая трасса, безымянные посёлки, небольшие города… Но сколько бы ни пытался от себя убежать, в голове – всё тот же винегрет из обрывков воспоминаний, разодранных в клочья чувств и образа моей Даянки. Нет, теперь уже точно не моей…

Не замечаю скорости и пролетающих по встречке авто. Не обращаю внимания на мобильник, что валяется на пассажирском и робко сигнализирует о входящем. Никогда бы не подумал, что чужое счастье может такой болью отзываться в груди.

И всё же я торможу.

Дурацкий спорткар жрёт слишком много горючего, вынуждая меня остановиться на первой попавшейся заправке. Пока топливо медленно заполняет бак, лениво разминаю шею и осматриваюсь. Ничего особенного: грязь, дрожащий свет покосившихся от времени фонарей да пара не самых новых представителей отечественного автопрома на обочине. Чёрное небо усыпано звёздами, а воздух наполнен ароматами трав и стрекотанием кузнечиков. Походу занесло меня в самую что ни на есть глухомань!

— Простите! — за спиной раздаётся тонкий девичий голосок.

Заправочный пистолет возвращаю на место и нехотя оборачиваюсь. Чуть поодаль замечаю невысокую миловидную брюнетку. В короткой юбочке и завязанной на талии фланелевой рубашке она неловко переступает с ноги на ногу и закусывает губки. По всему видно, что волнуется. Ещё бы! Одна посреди ночи, да в таком откровенном прикиде.

— Слушаю? — киваю незнакомке, а сам не могу отвести от неё глаз: выразительный взгляд вкупе с тонкими чертами лица и копной каштановых волос снова и снова с головой окунают меня в воспоминания о Даяне. Девчонка напротив — её неудачная копия, дешёвая подделка.

— Вы мне не поможете? — девушка несмело подходит ближе, накручивая на пальчик прядь шелковистых волос. — У меня что-то стучит.

— Где?

Автомеханик из меня никудышный, но бросить в беде одинокую даму – совсем как-то не по-мужски.

— Под капотом, — выдыхает брюнетка, аппетитно сложив губки бантиком. — Не посмотрите?

Мне бы задуматься, что делает полураздетая барышня ночью на забытой богом заправке, да только мозги лужицей растеклись под ногами, уступив место инстинктам.

Как зомби иду за ней следом к ржавой развалюхе — ровеснице моего деда, и со знанием дела лезу под капот. Что там может стучать? Всё! Здесь намного уместней вопрос: как «это» вообще заводится?

— Это машина моего отца, — поясняет незнакомка. — Думала, что немного покатаюсь, пока папа спит, и незаметно верну тачку, а оно вот как всё обернулось. Заехала к чёрту на кулички, вся продрогла и не знаю, как теперь вернуться домой. Стою здесь, как ночная бабочка, без денег и телефона. Как хорошо, что судьба меня столкнула с вами.

— Саша, — зачем-то представляюсь и, оторвавшись от созерцания замасленного двигателя, снова смотрю на девчонку. Сколько ей? Восемнадцать? Двадцать пять? Под слоем косметики с ходу и не разберёшь. Где-то на подкорке сознания мелькает мысль, что для примерной дочери своего отца, брюнетка слишком ярко и вызывающе накрашена, да и одета тоже, но вновь улавливая в её внешности схожие черты с Даяной, гоню подозрения прочь.

— Виолетта, — расползается та в улыбке, обнажая белоснежный ряд идеально ровных зубов, которые, к слову, звонко отстукивают чечётку от холода. Уже через несколько дней – осень, и ночи давно не согревают своим теплом.

— Замёрзла?

— Очень,— робко опустив взгляд, признаётся копия Даянки и обнимает себя за плечи. — Ну что там с машиной? Починить сможете?

— Виолетта, я не силён в ремонте авто, — отвечаю честно и развожу руками. — Предлагаю, позвонить твоему отцу и во всём сознаться.

— Да это и так понятно, — стреляет изумрудами глаз девица, продолжая неистово дрожать. — Я уже пыталась. Забегала погреться на заправку и просила дать мне позвонить. Только, видимо, мобильный у отца разрядился, или папа так крепко спит, что ничего не слышит. Видимо, придётся мне здесь умереть от холода и страха.

Потираю переносицу и ухмыляюсь: вот хитрюга — знает, как надавить на жалость!

— Далеко отсюда твой дом? — малодушно уехать, бросив её здесь одну на растерзание волкам и лихим дальнобойщикам, не позволяет совесть. — А то, давай, подброшу?

— Километров пять-шесть, — пожимает плечами, сильнее ёжась от холода. — В Заречном.

— Поехали! — киваю Виолетте и неспешно направляюсь обратно к спорткару.

— Александр, постойте! — пищит брюнетка и бежит следом. — Мне безумно неловко, но если вы сможете купить мне чашку чая или кофе, чтобы я могла согреться, буду вам признательна.

— Ладно, пошли! — угрюмо хмыкаю и сворачиваю в сторону от своей тачки.

Небольшая забегаловка внутри здания автозаправки с громким названием «Кофейня от шефа» не внушает доверия. Грязная, неопрятная, насквозь пропитанная неприятными ароматами горелого масла и хлорки она откровенно намекает, что посетителям здесь не особо рады. И все же мы занимаем с Виолеттой единственный столик у окна и, брезгливо озираясь, ждём, когда на нас обратят внимание.

— Что вам? — спустя, наверное, вечность возле прилавка с заветренной выпечкой появляется дама дородной внешности в засаленном переднике.

— Два американо! — спешит с ответом Виолетта, а я не спорю, хоть и не собираюсь в этом месте ничего пить и есть.

Пока ожидаем заказ, моя новая знакомая потирает ладони в попытках согреться и без умолку трещит. Ей интересно всё: кто я, откуда и куда еду, чем занимаюсь и почему путешествую один. Немного осмелев, она начинает откровенно заигрывать со мной, наивно рассчитывая на что-то большее, чем просто кофе.

В мерцании люминесцентных ламп мне удаётся рассмотреть Виолетту чуть лучше: дешёвая косметика, морщинки в уголках пустых глаз, пошлые ужимки. На смену запуганной девчонке, заблудившейся в темноте, моментально приходит ушлая, прожжённая девица, готовая на всё ради наживы. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Виолетта на работе, а я её лопоухий клиент.

Погруженный в свои мысли, не сразу замечаю, как на столе появляются одноразовые стаканчики с кофе. Вонючим, дешёвым и до жути горячим. Но Виолетту сей факт ни капли не смущает. Прильнув носом к исходящему от напитка пару, она жадно вдыхает кислый кофейный аромат и благодарно улыбается, а после вожделенно проводит острым каблучком вдоль моей ноги под столом.

От неожиданности вскакиваю и под глупым предлогом отправляюсь на поиски уборной: как бы сильно Виолетта внешне ни походила на Даяну, я не настолько пал, чтобы искать утешения в объятиях продажной девки. Впрочем, лучше бы я просто ушёл!

Стоит ли говорить, что санузел в этом месте смахивает на убежище бомжей? Так и не отважившись в него зайти, я возвращаюсь к нашему столику и, дабы перебить туалетное амбре, залпом выпиваю американо. Гадкий, приторно-сладкий, с отвратительным послевкусием. Виолетта довольно улыбается и зазывно проводит кончиком языка по губам. Чёрт! Во что я вляпался? Долбанный добряк! Хватаю со стола ключи от тачки и, сославшись на неожиданно возникшие дела, спешу на улицу. Но, увы, так и не успеваю дойти до спорткара: невыносимая тошнота, внезапно подобравшаяся к горлу, сменяется диким ознобом и жгучей болью в животе. Всё вокруг летит и кружится, а ноги будто ватные предательски подгибаются под весом моего тела. В ужасе пытаюсь позвать на помощь, но совершенно не слышу своего голоса, а после и вовсе проваливаюсь в непроглядную темноту, лишённую звуков, запахов, а главное — разрушающих мыслей о свадьбе брата.

Глава 2. Пирожки

Аня.

— Анька, негодница!

Тишину предрассветного часа нарушают недовольный голос бабы Маши и жалобный скрип половиц, разбавляемый шарканьем тапочек.

— Снова убегаешь ни свет ни заря? — продолжает ворчать старушка, размеренными шагами подходя всё ближе. — И опять небось не позавтракала? Да?

— Ба, ну какой завтрак! До рассвета считаные минуты! — застигнутая врасплох, бросаю у порога рюкзак и разочарованно плетусь обратно: попытка улизнуть из дома незамеченной, в очередной раз провалилась. Неужели, бабушка не понимает, что мои деревенские каникулы на исходе. Когда, как не сейчас, наплевать на утреннюю дрему и сломя голову нестись босиком по сырой траве навстречу новому дню. Первые лучи солнца, осязаемыми нитями пронизывающие всё вокруг, таинственные туманы, бусинки росы на прозрачной паутине — в мире нет ничего прекрасней зарождающегося утра!

— Сумасбродная девчонка, и что тебе не спится? — причитает бабуля, деловито качая головой.

Пряди её длинных седых волос слегка выбились из косы, а наспех накинутый поверх ночной сорочки халат практически волочится по дощатому полу. Это я в свои двадцать всё ещё расту ввысь, а бабуля, давно разменяв седьмой десяток, с каждым днём, кажется, становится всё миниатюрнее.

— Хорошая моя! — перехватываю морщинистые, но такие тёплые и нежные ладони старушки в свои и, слегка сжав их, не могу сдержать эмоций:

— Ба, ты же знаешь, как я люблю рассветы. Каждое утро по-своему прекрасно, каждый восход солнца — неповторим! Разве могу я преспокойно дрыхнуть, когда за окном такая красота!

— Красота! — сварливо повторяет баба Маша. — Отцу рассказывай про сию красоту! А я-то уж поди знаю, куда, а точнее, к кому тебя так срывает по утрам.

— Ба! — обнимаю роднульку за плечи и крепко целую в щеку.

— Ну что «ба»? – бабушкино сердечко постепенно оттаивает. — Я же не ругаюсь, Нюра. Понимаю, что возраст у тебя такой бестолковый, когда шило в одном месте так и зудит! Только вот ты мне, старой, скажи: нужна ли своему Артурчику будешь хилая да больная?

— Нормально со мной всё, бабуль!

— Так ты ещё пару недель на пустой желудок да невыспавшаяся-то поубегай из дома, так глядишь, и свалишься где в голодный обморок. Типун мне на язык! — бабушка взмахивает руками и медленно бредёт на кухню. — Съешь хоть пирожок, Нюр! Для тебя ж вчера весь вечер пекла. Да и богатырю своему возьми – угостишь.

— А с чем пирожки? С луком? — отказаться от бабушкиной выпечки может, разве что, идиот, ну или язвенник какой, а я напрочь забываю об идеальной фигуре, стоит чарующему аромату сдобы коснуться моего носа.

— Да прямо с луком, — хитро улыбается бабуля и аккуратно стягивает белоснежную ткань с огромной горы румяных пирожков. — Можно подумать, я молодой не была — не знаю, что миловаться с красавчиком своим будешь? С рисом и яйцом напекла. Давай за стол, дочка!

— Ладно, твоя взяла! — с полки достаю две кружки, а из холодильника — молоко. Завтрак так завтрак!

Во двор я выбегаю с третьими петухами. Выкатив из сарая старый дедушкин «Урал», за плечи закидываю рюкзак, доверху набитый бабушкиными пирожками, и поправив бейсболку, что есть мочи несусь по просёлочной дороге. Солнце масленым блином уже вовсю красуется у линии горизонта, а уставший меня ждать Артур — у повалившегося забора на окраине Заречного. Сложив руки в карманы спортивных штанов, он делает вид, что увлечён созерцанием плывущих вдалеке сизых туч, а меня совершенно не замечает. Дуется! Точно!

Бросив свою развалюху рядом со спортивным и навороченным велосипедом, подбегаю ближе к Царёву и кончиками пальцев скольжу по его немного колючей щеке.

— Привет! — шепчу тихо и оставляю на обиженно надутых губах лёгкий поцелуй. — Давно ждёшь?

Артур с шумом выдыхает: делать и дальше вид, что меня рядом нет, — глупо.

— Что на этот раз, Ань? — нехотя притягивает в свои объятия, продолжая изображать из себя оскорблённого. — Опять дед на рыбалку утащил? Или свинья опоросилась? А? А может, я банально тебе надоел? Признайся уже!

— Дурак ты, Артурчик! — кончиком носа утыкаюсь в нежную впадинку на его шее. — Просто бабуля пирожков напекла и не отпустила из дома, пока я не поем.

— Пирожков? — морщит нос Артур. Ну конечно, лучший студент спортфака и ярый приверженец здорового питания Царёв такую ерунду не ест. — Это ж сплошные углеводы, Ань! Сколько тебе повторять?

— Не бери в голову, — отхожу от парня на шаг назад, чтобы аромат выпечки ненароком не просочился из рюкзака к его носу: только часовой лекции о вреде пирожков мне не хватало. — Поехали к реке?

Артур кивает и, взяв меня за руку, тащит к брошенным великам.

— Всё лето на этой ржавой колымаге прокатала, — брезгливо бурчит Царёв, поднимая с земли мой «Урал». — Прошлый век, честное слово. Почему не попросишь отца привезти тебе нормальный велик?

— У папы дела, — оправдываюсь, пожимая плечами. — Да и через неделю уже в город возвращаться, какой смысл?

— Глупая ты, Анька! — усмехается Артур. Он, как и я, понимает, какие дела у моего отца в городе, но деликатно молчит. — Ладно! Давай наперегонки до моста?

— Давай, — соглашаюсь, заведомо принимая поражение: дедушкин «Урал» для спринтерских заездов не годится точно.

Впрочем, Артуру всё равно. Оседлав своего железного коня, уже через пару минут он исчезает из поля зрения, оставляя меня наслаждаться пением птиц и нежностью солнечных лучей в одиночестве.

С Артуром Царёвым мы знакомы с детства. Наши отцы росли по соседству в этом самом посёлке. Внешне похожие, как братья, они и в жизни были не разлей вода: сидели вместе за партой, в армии служили в одной роте, а как вернулись, оба поступили на строительный и в один год женились. Правда, невест выбрали абсолютно разных как внешне, так и по социальному статусу. Мой отец предпочёл любовь, а папа Артура — безбедное будущее. Вот и сейчас, семья Царёвых ни в чём не знает нужды, а мы… А мы с папой остались вдвоём: как оказалось, одной любви для счастливой жизни слишком мало. Этой зимой мама подала на развод и переехала в столицу к новому богатому мужу, бросив нас с отцом на произвол судьбы. И если я смогла её отпустить, в надежде, что та станет по-настоящему счастливой, то отец так и не смирился. Начинать жизнь с нуля, когда тебе давно за сорок, непросто. Вот и он не сдюжил, с головой погрузившись в затяжную депрессию.

В комфортном для себя темпе кручу педали, полорото осматриваясь по сторонам. «Заречное» с его горластыми петухами давно осталось за спиной, а лесная просека, что ведёт реке, пронизана солнечным светом, как паутиной и насквозь пропитана смолистым ароматом хвои. И куда Царёв так спешит, на бешеной скорости пролетая всю красоту?

Останавливаюсь на развилке возле старой раскидистой сосны и по привычке выглядываю на пушистых ветках шустрых белок: угощать рыжих вертихвосток семечками да морковкой давно стало моей любимой традицией. Правда, сегодня, за спиной – пирожки, безжалостно отвергнутые Артуром. Копаясь в рюкзаке, медленно обхожу могучий ствол дерева и мурлычу под нос песенку, пока не спотыкаюсь обо что-то мягкое и тяжёлое. Взвизгнув, падаю на землю, в кровь ободрав коленки о выпирающие коренья и старые ветки. Ругаю себя за невнимательность и, отряхивая от хвои ладони, встаю. С сожалением замечаю, что вылетевшие из рюкзака пирожки рассыпаны по опушке и теперь без вариантов являются собственностью белок. А после разворачиваюсь, чтобы взглянуть на причину моего падения, и снова опускаюсь на землю. Теперь от животного страха! Там, за сосной, в окружении крапивы и лопухов в неестественной позе и перепачканной одежде лежит парень. Красивый, как ангел, но, похоже, не совсем живой.

Мой истошный стон заглушается внезапным раскатом грома, а непрошенные слёзы смешиваются на щеках с мелкими каплями дождя. Прикрываю ладонью рот и несмело подползаю ближе, жадно рассматривая незнакомца. В его светлых, цвета зрелой пшеницы волосах запутались травинки и длинные иголки хвои. Некогда белоснежная рубашка заляпана грязью и небрежно выбилась из чёрных брюк, оголяя накаченный пресс. Приглядываюсь к груди паренька — хочу верить, что тот просто спит, но признаков жизни не нахожу. Тогда, пересилив страх, беру несчастного за руку в области запястья и пытаюсь нащупать пульс, но сумасшедшее биение собственного сердца не позволяет уловить его слабое и тихое.

— Аня! — подобно раскату грома разносится по лесу голос Царёва. — Ты где? Дождь начался!

Открываю рот, чтобы ответить, но, кроме удушливого хрипа, ничего не получается из себя выдавить. Смахиваю с лица слезливо-дождевую влагу и тянусь к шее парня. Дрожащими пальцами пытаюсь ослабить галстук и расстегнуть воротник сорочки, а после неуверенно хлопаю блондина по щекам.

— Эй, ты живой?

— Ты больная жмурика трогать?

Глухой баритон Артура за моей спиной раздаётся настолько неожиданно, что как ошпаренная отскакиваю от незнакомца.

— Кого трогать? — дребезжу в ответ, отчаянно покрываясь мурашками: никогда раньше я не видела мёртвых людей.

— Забулдыга какой-то! — кипятится Царёв. — А ты, Анька, ручонками к нему лезешь! Хочешь, чтоб менты его на тебя повесили?

— На меня? Повесили? Что? — ошарашенно мотаю головой, с ужасом начиная понимать, к чему клонит Артур. — Погоди! Ты думаешь, его убили? А если он живой?

— Живой? — нахмурив брови, Царёв подходит ближе и небрежно поддевает тело паренька ногой. — Это вряд ли!

А потом грубо хватает меня под локоть и с силой тащит к дороге.

— Валить отсюда надо!

Артур поднимает с обочины залитый дождём «Урал» и, поджав губы, ждёт, когда я перехвачу велосипед в свои руки.

— Так нельзя, Артур! — шарахаюсь от парня, как от прокажённого. — Там человек. Ему плохо.

— Ему уже всё равно! — скалится Царёв.

— А вдруг ещё не поздно помочь! — наплевав на предостережения Артура, снова спешу к сосне и блондину под ней.

— Дура! — шипит мне на ухо Царёв, не позволяя приблизиться к пареньку. Артур перехватывает меня в кольцо своих накаченных рук и, оторвав от земли, тащит обратно. — Думаешь, местный участковый разбираться будет? Пойдёшь, как соучастница преступления.

Брыкаюсь в его лапах, как уж на сковородке, хоть и знаю, что бесполезно: силы изначально неравны!

— Сейчас ты отключаешь свою сердобольность и как ни в чём не бывало едешь к бабке, а это всё забываешь, как страшный сон. Поняла? – не замечает моих потуг Царёв.

— Артурчик, милый, давай хотя бы скорую вызовем. Ну вдруг?

— А давай её вызовем не мы! — сердится Царёв, наконец опуская меня на ноги, и взбешенно проводит рукой по голове, сминая упругий ёжик чёрных волос. — Господи, Анька, зачем тебе чужие проблемы? Своих мало?

— А если бы на его месте оказался ты? — обнимаю себя за плечи, не собираясь сдаваться и уезжать.

— Если бы да кабы! — перебивает меня Артур. — Поехали отсюда быстрее, пока никто нас тут не увидел!

— Я не могу уехать!

— Румянцева, хватит! — взмахивает руками Царёв и царапает свирепым взглядом. — Валим, я сказал!

Артур никогда не был трусом, но сейчас испугался конкретно: глаза расширены, дыхание сбито. Не в силах устоять на месте, Царёв мечется туда-сюда, хаотично сжимая кулаки, а я верчу головой, умоляя Всевышнего послать хоть какой-нибудь знак.

— Дьявол! Анька! — вопит Артур. — Это что? Пирожки? Баб Машины?

Царёв подбегает к сосне и остервенело начинает расписывать румяную выпечку, вывалившуюся из моих рук, по кустам. Вот он знак! Мы должны остаться!

Подбегаю к Артуру и, обняв того за плечи, щекой прислоняюсь к его спине.

— Давай просто вызовем скорую. Я дождусь врачей одна, сама же дам показания, если будет нужно. Нам с тобой нечего бояться, а вот ему, — киваю в сторону неподвижно лежащего под дождём парня. — Ему, должно быть, сейчас очень страшно.

— Ладно, – кивает Царёв и достаёт мобильный.

Бригада скорой помощи находит нас примерно через час. Долгий, наполненный неизвестностью, пением птиц и недовольными причитаниями Артура.

«Да не трогай ты его, Анька!»

«Господи, где же эта скорая?»

«Ну, Румянцева, готовься домой к обеду в лучшем случае попасть».

«Аня, отойди от парня!»

Мне так хотелось, чтобы Царёв замолчал хотя бы на минуту, но ворчливая пытка завершается лишь с приездом медиков.

Белые халаты. Дежурные вопросы. И только одно слово «жив», вернувшее и меня к жизни.

Как и пророчил Артур, в посёлок мы возвращаемся к полудню. Искусанные мошкарой, голодные и до чёртиков уставшие, а ещё по новой взглянувшие друг на друга. Недаром говорят, что друг познаётся в беде. Мой — проверку прошёл на троечку.

Глава 3. «Партийное» задание.

Аня.

— Румянцева! Аня!

Не успеваю зайти в аудиторию, как староста нашей группы Лариса дёргает меня за рукав и без всяких «здрасте» ставит перед фактом:

— Мы решили, что в студком от нашей группы направим тебя. Распишись вот здесь.

Лариса суёт мне авторучку и машет перед носом какими-то бумагами. Стоит ли говорить, что первый учебный день на третьем курсе филфака я представляла себе немного иначе?

— Профком знаю, а студком…

— До профкома ты, Румянцева, не доросла! Расписывайся где галочка!

Спорить с Ларой – себе дороже, а потому беру авторучку, но прежде чем оставить автограф, пытаюсь вникнуть в текст документа. Но то ли оттого что бумаги в руках Ларисы постоянно дёргаются, то ли по причине ещё не перестроившихся на учебный лад мозгов, я совершенно не понимаю, к чему меня так бесцеремонно подталкивают.

— И что мне нужно будет делать?

— Всё просто, Аня! Будешь отстаивать права студентов, обитающих в общаге, и биться за улучшение условий их жизни там.

— Я?! — авторучка с треском приземляется на пол и услужливо укатывается под кафедру. — Я же никогда не жила в общежитии!

— Я так и знала, что ты опять в позу встанешь! — ехидно подмечает Лариса и достаёт запасную авторучку. — Никто от тебя ничего и не ждёт, Румянцева! Раз в месяц будешь посещать собрание студкома и голосовать за решение большинства.

— Бред какой-то! — бурчу под нос, не осмеливаясь коснуться чернилами белого листа.

— Румянцева, от тебя убудет? Нет! Давай уже закончим на этом! А то отправлю посвящение для первокурсников организовывать или казначеем поставлю, хочешь?

— Нет, — поднимаю ладони вверх, намекая, что сдаюсь. — Давай свои собрания!

И наспех чиркнув авторучкой в отведённом месте, бегу к девчонкам на галёрку: за лето накопилась тьма гораздо более интересных тем для разговоров, нежели студком местного общежития.

— Румянцева, первое собрание уже в среду! Не подведи! — кричит мне в спину Лариса, но тут же переключает свое внимание на зашедшую в аудиторию загоревшую и похорошевшую Иванову. – Света! Иванова! Задержись!

Атмосфера учёбы поглощает моментально. Суета коротких перемен сменяется размеренными лекциями, а смех подруг — недолгими встречами с Артуром. Это в Заречном мы жили с Царёвым на соседних улицах, вернувшись в город — разъехались по разным сторонам: я к отцу на окраину, а он в центр в купленную специального для него родителями двушку.

— Переезжай ко мне, а? — мартовским котом мурлычет на ушко Царёв, нежно сжимая мою ладонь.

Вместо того чтобы гулять где-нибудь по парку, наслаждаясь последними тёплыми денёчками, мы вынуждены сидеть в актовом зале и заслушивать монотонную речь очкарика-аспиранта, с важным видом вещающего о выкрашенных за лето стенах в общежитии.

— Тшш! — изображаю, что увлечена выступлением паренька. Разговоры о переезде меня немало смущают, да и в свете последних событий я вообще не уверена, что всё еще хочу связать свою жизнь с Царёвым.

— Ты обещала подумать, Ань, — горячее дыхание Артура щекочет щеку. Он, как чувствовал, что нам будет не до обсуждения общажных проблем, и уговорил меня занять самый дальний ряд кресел.

— Я ещё думаю, — шепчу в ответ, но тот тонет в жидких аплодисментах завершившему своё выступление оратору.

— Спасибо, Михаил! – слово берёт председатель совета общежития — симпатичный паренёк с копной рыжих волос на голове. — И последнее на сегодня, что мне хотелось бы обсудить…

— Ты думаешь уже полгода, Ань, – разочарованно вздыхает Царёв, перетягивая внимание на себя. — Сколько можно?

— Особое беспокойство у меня вызывает студент первого курса филологического факультета, — продолжает монотонно зачитывать рыжик. — Илья Соколов.

— Артур, это слишком серьёзный шаг! — пищу растеряно. Понимаю, что скажи я Царёву правду, на наших отношениях придётся ставить жирную точку, а что дальше?

В нашем небольшом городке, где все друг друга, так или иначе, знают, Артур считается лакомым кусочком.

«Красивый, не дурак, из хорошей семьи и с отличными перспективами, а главное, без ума от тебя, — что ещё надо, дочка?» — неустанно повторяет отец, когда пытаюсь поделиться с ним своими сомнениями. Даже историю с тем парнишкой под сосной, любимый предок обернул в пользу Царёва.

«Нюра, глупышка, Артур просто испугался за тебя и пытался уберечь! Мало ли что! Это хорошо, что тот парень жив оказался, а если бы нет?»

— А у нас с тобой, значит, несерьёзно? — взрывается Царёв, выдёргивая меня из пучины размышлений. Артур невесело хмыкает и отпускает мою руку, а затем обиженно откидывается на спинку кресла.

— Сегодня уже среда, — и снова в наш разговор врывается нудный голос председателя студкома. — А Соколов так и не явился на учёбу. Но это полбеды! Разбираться с его успеваемостью – не наша забота! А вот тот факт, что за ним числится комната в северном крыле, а он ей не пользуется, вызывает вопросы!

— Серьёзно! – сама тянусь к Артуру, в душе проклиная ненавистный совет и свою нерешительность. — У нас с тобой всё серьёзно!

— Это все слова, Анька! — ерепенится Царёв. — Сколько мы уже вместе? Второй год? А ты меня всё завтраками кормишь!

— Артур, — лбом упираюсь в его плечо, не переживая, как выгляжу со стороны, и в срочном порядке придумываю себе оправдание.

Между тем в зале продолжается обсуждение некого Соколова, но обрывки чужих фраз благополучно пролетают мимо моих ушей.

— Получается, место в общаге занимает, а на учёбу не ходит?

— Во, наглые перваки пошли. Небось ещё и на бюджетное место поступил?

— А то! Он же из глухой деревни, по направлению к нам.

— Слушайте, а парня вообще спросили? Может, у него сердце к медицине лежит, а его в филологи засунули.

— Тишина! — отрывисто стучит авторучкой по столу председатель. — Давайте ближе к делу! Кто возьмётся образумить нерадивого первокурсника и уберечь его от неминуемого отчисления?

— Ну так пусть с ним филологи и разбираются.

— Согласен! Голосуем? Кто "за"?

— Чего молчишь, Анька? — глухо усмехается Артур, совершенно не вникая в дебаты по поводу Соколова. — Сомневаешься? Не любишь меня, да?

Ещё бы я знала ответ! Да и как я должна понять, что это и есть любовь, если сравнивать мне не с чем? Да, нам вместе весело и комфортно, за спиной притаились годы крепкой дружбы и даже почти два года далеко не дружеских отношений. Сказать, что я не люблю Царёва — соврать! Но та ли это любовь? Почему в животе не порхают бабочки, а сердце не изнывает без него от тоски по ночам. Не совершу ли я ошибку, уступив напору Артура?

— Эй, там! Последний ряд! Вы за или против?

Командный голос рыжика так вовремя дарует мне мимолётную передышку. Вспоминаю указания Лары и уверенно заявляю:

— В этом вопросе я поддерживаю большинство.

— Значит, единогласно! – громыхает главарь студкома и неожиданно спрашивает: — Анна Румянцева здесь?

— Это я, — подрываюсь с места, краем глаза замечая разочарованный вздох Царёва: он так и не дождался моего ответа.

— Берёшь на себя студента Соколова! — чеканит председатель.

— В каком смысле?

— В прямом! Найдёшь пропажу, профилактическую беседу проведёшь, а не исправится – у нас очередь из желающих занять его место. Всё ясно?

— Нет, — непонимающе мотаю головой, игнорируя волну смешков, резво пробежавшую по рядам. — Почему я?

— Ты с филфака, — смеется рыжий. — Этого достаточно. Вот тут его адрес, телефон, держи.

— Он протягивает мне картонную папку с личным делом Соколова. — Как найдёшь тунеядца – отчитаешься!

Продолжая пребывать в прострации, на автомате подхожу за папкой и, сжав ту в руках, возвращаюсь к Артуру.

— Вечно ты влипаешь куда-то, Ань, — негодует Царёв и выхватывает дело Соколова. — Сдались тебе эти студкомы! Сейчас вместо того, чтобы побыть вдвоём, будем искать какого-то придурка деревенского.

— Я и сама справлюсь, — бурчу в ответ.

— Походу уже справилась, — пшикает Артур и, потирая лоб, протягивает раскрытую папку с прикреплённой к краю листа фотографией парня. — Никого не узнаёшь? Это же тот болезный из леса.

Глава 4. Обнуление.

Фил.

Нет ничего бесконечного в этой жизни. Вот и моя темнота, чернильная, непроглядная, вязкая, постепенно начинает пропускать робкие, едва уловимые отблески света. Глаза, уставшие от монотонной черноты, нестерпимо жжёт, но желание проснуться — гораздо сильнее.

Первое, что вижу, — это белёсый потолок, покрытый паутинкой тонких трещин. Старый, неровный и до безумия скучный. Ловлю себя на мысли, что белить потолок – прошлый век, и вновь проваливаюсь в темноту.

На сей раз она наполнена странными звуками и отвратительным запахом антисептика — такой даже мёртвого заставит проснуться. Благо нудная, тупая боль, волнами расходящаяся по телу, не оставляет сомнений: я живой. Правда, вместо головы —чугунный котелок, вместо тела — кусок засохшего пластилина.

— Вот вы и проснулись, — писклявый девичий голосок отбойным молотком проходится по многострадальной голове. Неужели обязательно так орать?

Приложив недюжинные усилия, напрягаю шею и поворачиваюсь на звук. Возле непонятной громоздкой аппаратуры замечаю миниатюрную девушку лет двадцати пяти в белом халате и такого же цвета шапочке, из-под которой выглядывают ярко-рыжие кудряшки.

— Где я? — пытаюсь спросить, но пересохшие губы и отвыкший работать язык, превращают простые слова в кашу.

— Тише-тише, — щебечет девчушка и оборачивается ко мне с огромным шприцем в руках, невольно отвечая на вопрос: я, чёрт побери, в больнице! — Не волнуйтесь! Сейчас капельницу поставлю, укол сделаю и врача позову.

Не успеваю переварить её слова, как эта мелкая кудряшка, распахивает одеяло и втыкает иголку в моё бедро. Морщусь, но не от боли, а от дебильного осознания, что лежу совершенно голый. Что за дела?

— Ой, а у вас глаза голубые, — поправив одеяло, рыжуха на долю секунды замирает напротив моего лица. — Я так и знала. Не зря с девчонками поспорила: у такого красавчика и глаза должны быть обалденные!

Она серьёзно? Я точно в больнице? А если и правда там, то, может, стоит позвать врача, а не вот это всё?

— Такой у вас взгляд проникновенный, — зависает сестричка, а я, дабы остановить этот бессмысленный бред, закрываю глаза и как по команде погружаюсь в привычную темноту.

Моё следующее пробуждение оказывается более продуктивным. На сей раз надо мной склонился полноватый мужчина далеко за сорок, в очках с массивными линзами и до одури важным видом. К гадалке не ходи – врач!

— Ну здравствуй, голубчик! — бормочет невнятно, словно и его губы потрескались от невыносимой жажды, и продолжает скрупулёзно меня осматривать, изредка отвлекаясь к показаниям приборов. — Понимаешь, куда попал, парень?

— Да, — опять вместо ответа — рваное дыхание с примесью шепелявости.

— Ладненько! — бормочет доктор и тут же начинает ставить надо мной эксперименты. — Глазки закрыли. Открыли. Молодец! Язычок показали. Умничка! Пальчиками пошевели. Отличненько! Ногу в колене согни. Превосходненько.

— Пить, — стону в надежде прекратить экзекуции и наконец просто поговорить. Но мои потуги остаются неуслышанными.

— Ну что, голубчик, судя по всему, родился ты в рубашке. Спасибо скорой скажи, оперативненько тебя к нам доставили. Что случилось-то с тобой, помнишь?

Судя по ощущениям, намедни меня переехал трактор, либо одной левой я пытался остановить локомотив.

— Понятненько, — чешет затылок доктор, так и не дождавшись моего кивка. — А имя своё помнишь?

Конечно, это же элементарно. И чему этих медиков учат столько лет, ежели задают такие дебильные вопросы.

— Расчудесненько, – кивает врач и с любопытством смотрит на меня. — И как же нас, голубчик, зовут?

Я снова безуспешно открываю рот и молчу, но на сей раз не только из-за дикой сухости во рту. Моё имя… оно вертится на языке, но никак не обретает своего звучания.

— Не помнишь, значит, — заключает толстяк. — Печальненько!

— А сколько лет тебе, тоже запамятовал?

Судорожно пытаюсь сообразить, но и здесь терплю фиаско. Я не знаю, кто я! Я забыл самого себя!

— Мариночка, нам бы успокоительного добавить! По-шустренькому! — положив широкую ладонь ко мне на плечо, он абсолютно спокойно воспринимает мои отчаянные стоны и завывания. А подоспевшая спустя минуту рыжуха хладнокровно пускает по венам очередную гадость, которая вновь отключает меня от реальности.

Однако, мои пробуждения теперь становятся все чаще. И каждый раз я открываю глаза в надежде вспомнить. Но всё зря. Меня вычеркнули, обнулили. И вроде, вот он я: здоровенный лоб лет двадцати с татухой на плече и старым, едва заметным шрамом под коленкой. Я был. Я жил. Я что-то чувствовал, но ни черта не помню.

Из реанимации меня переводят в обычную палату. Каждую свободную минуту обследуют, заставляют отвечать на идиотские вопросы и безжалостно дырявят мой зад болючими уколами. Моя речь постепенно приходит в норму, а ставшие ватными от долгого лежания ноги уже в состоянии удержать вес моего тела и даже довести меня до туалета. Часами смотрю на своё отражение, ставшее отныне совершенно чужим, и пытаюсь понять «за что»? Неужели эта смазливая морда, что таращится из зеркала на меня в ответ, заслужила подобное?

— Ретроградная амнезия, голубчик, — выносит вердикт полноватый доктор. — А так вы полностью здоровы.

— Амнезия, — перекатываю во рту слово, заменившее мне моё же прошлое.

— Это обычная реакция на подобного рода отравление. Повторюсь, чудо, что вы вообще живы.

— К чёрту такую жизнь!

— Не горячитесь. Память вернётся.

— Когда?

— Может быть, завтра, — сеет зерно надежды доктор, но тут же с корнем вырывает неокрепший росток. — А может быть, через год или два. Чем раньше вас найдут и заберут в привычную среду, тем больше шансов на скорейшее восстановление. Но, увы, вас никто не ищет.

Монотонные дни неспешно сменяют друг друга. Однообразные, безнадёжные, тусклые. В больничных стенах они окрашены в серый и наполнены пустотой. Я всё меньше верю врачам и их обещаниям, всё больше ненавижу местного участкового, который совершенно не продвигается в моих поисках. Меня раздражает смех медсестёр, их ужимки и бессмысленный флирт; выводит из себя храп пожилого соседа по палате и аромат цитрусовых на его тумбочке. Одна только мысль, что эти апельсины ему заботливо передали родные люди, заставляет лезть на стену. Меня пожирают отчаяние и глухая безнадёга, а вера в лучшее тает на глазах. Приступы ярости сменяются периодами тихой апатии, а желание жить угасает с каждым днём.

— Вы опять грустите? — очередная сестричка с обворожительной улыбкой протягивает мне градусник.

Она будто специально дождалась, когда Фёдора Михайловича, моего соседа, заберут на процедуры, и прискакала попытать счастья. Интересно, на кой чёрт природа наградила меня слащавой рожей, на которую девицы слетаются, как мотыльки на свет огня.

— Наверно, очень страшно остаться одному, — стреляет глазками, заметив на соседней тумбе связку апельсинов.

— Тридцать шесть и шесть, — возвращаю градусник, всем своим видом давая понять, что говорить по душам не нацелен.

— Может, вы хотите чего-нибудь? — не доверяя термометру, медсестра прикладывает ладонь к моему лбу.

— Нет, — недовольно фырчу и скидываю чужое прикосновение.

— Я могу помочь, — не понимая намёков, девица присаживается на край моей кровати.

— Не надо!

— Не скромничайте! — будто случайно, она пробегает кончиками нежных пальцев по моей руке. — Наверняка вам тоже хочется апельсинов или шоколада. А может, ещё чего. Вы только скажите.

— Я хочу тишины, — грубо отдёргиваю руку.

— Зря вы замыкаетесь в себе. Вы живы, здоровы, у вас вся жизнь впереди. Не стоит так сильно цепляться за прошлое — оно прошло. Я хочу вам помочь, не отказывайтесь.

— Оставьте меня в покое!

— Как хотите! — ведёт плечиками медсестра и с оскорблённым выражением лица выбегает из палаты. Наивная! Какая она за сегодня по счёту? Третья? Как же они все меня достали со своей жалостью!

Подрываюсь с койки и раненым зверем мечусь по палате. Это всё не то! Не моё! Не я! Мне нужна хоть какая-то зацепка, долбанный знак! Но ничего не происходит!

Отчаявшись, лбом упираюсь в стену и, разбивая кулаки о её окрашенную поверхность, тихо вою. Я должен вспомнить! Я не могу потерять себя. И в этот момент, сквозь рваное дыхание и глухие удары, доносится робкий стук в дверь.

— Вон! — ору, не поднимая головы.

Мне надоели пустые лица медсестёр и однообразные вопросы участкового, да и прочие зеваки, с бестактным любопытством заглядывающие в мою пустую душу.

— Привет! — бесстрашный девичий голосок отважно пробирается сквозь мою броню. И будь я проклят, если не слышал его раньше.

Резко отпрянув от стены, оборачиваюсь.

В дверях замечаю девчонку, невысокую, стройную, с огромными голубыми глазами и густой русой чёлкой. Белый халат небрежно накинут на её хрупкие плечи, а на груди болтается огромный бейджик. Я жадно всматриваюсь в тонкие черты её лица, в надежде хоть что-то вспомнить, но снова всё мимо. — Время посещений прошло, — цежу с горечью в голосе. — Закрой дверь с той стороны!

Глава 5. Перевёрнутое имя

Аня.

— Девушка, я устала вам повторять: никакого Соколова у нас в отделении нет! — поправив на носу очки, скрипит мадам бальзаковского возраста в белоснежном халате.

Приёмные часы вот-вот закончатся, а я никак не могу найти, куда на скорой доставили того парня из леса. Отделение токсикологии — моя последняя надежда.

— Да как же нет? — тереблю самодельный бейджик с собственным именем, на атласной ленте болтающийся в районе груди. — Мне врачи со скорой сказали, что отвезут Илью в областную, а раз в общагу он так и не вернулся, значит, всё ещё у вас. Пожалуйста, посмотрите получше: Соколов Илья Семёнович, 18 лет.

— Нет у меня такого в списках! — чувствую, нервы на пределе, но и мне отступать не комильфо: желание поскорее отделаться от возложенной на меня миссии по поиску Соколова вынуждает быть настойчивой.

— Высокий, симпатичный, белокурый, — пытаюсь описать парнишку, но понимаю: всё не то. А потом вспоминаю про личное дело Ильи, которое уже второй день таскаю в рюкзаке. — Подождите, сейчас фотографию достану.

— Девушка, вы издеваетесь? — в женском голосе проскальзывают визжащие нотки. — По-вашему, я каждого больного должна в лицо знать?

— Да такого раз увидишь — не забудешь, — бубню себе под нос и всё же достаю небольшой фотоснимок, сделанный Соколовым для студенческого билета.

— Всё, девушка! Не задерживайте нормальных посетителей! – отмахивается от меня женщина и недовольно качает головой.

— Погоди, Алён! — моей взволнованной собеседнице спешит на подмогу молоденькая санитарка. Стащив с хрупких ладоней громоздкие резиновые перчатки, она подходит ближе и по-свойски присоединяется к разговору. — А как же тот красавчик безымянный, которому память отшибло? Выписали уже? Может, девушка его ищет?

«Красавчик с отшибленной памятью» звучит как-то не очень, но подумать об этом не успеваю.

— Когда, вы сказали, он должен был поступить? – сияет линзами медсестра и, словно вспомнив о чём-то, с важным видом тянется к журналу на краю стола.

— Утром, 25-го, – с готовностью сообщаю и всё же протягиваю фотографию Соколова. — Вот, взгляните!

— Он? — подозрительно кривится та и вопросительно смотрит на санитарку.

— Похож вроде, – неуверенно соглашается девчонка. — Фото, правда, какое-то неудачное, либо сделано сто лет назад.

— А может, молодой человек просто не фотогеничен, как мой первый муж, — развалившись на деревянном стуле, начинает рассуждать та, что постарше. — Того тоже как перед камерой не ставь, всё одно — не фото, а разочарование. Впрочем, он и сам был сплошное недоразумение.

— Неважно! – бесцеремонно прерываю чужие воспоминания. — Можно мне к Соколову?

— К этому только через главврача, — пожимает плечами медсестра и снова приступает пересказывать истории из своей бурной молодости.

— Тогда зовите врача! Я должна поговорить с Ильёй, – требую отчаянно и, схватив в руки бейджик, машу им для важности. — У меня задание от Университета!

* * *

— Так, милочка, рассказывайте, — степенно кивает в мою сторону доктор Шестаков и смачно отхлёбывает из здоровенной чашки чай. — Только шустренько, а то у меня ещё обход.

Поудобнее устраиваюсь на стуле через стол от врача и, набрав в лёгкие побольше кислорода, приступаю к докладу, вкратце, но не упуская ни малейшей детали, повествуя о событиях двухнедельной давности.

— Так-так! Интересненько! — устав сидеть на одном месте, Шестаков встаёт и подбоченившись начинает статно вышагивать по своему скромному кабинету.

— Вот, в принципе и всё! – ставлю точку и напоследок протягиваю доктору дело Соколова с той самой, миниатюрной фотографией.

— Странноватенько, — чешет подбородок Шестаков, внимательно изучая биографию парня. — Я бы даже сказал, неожиданно!

— Что-то не так?

— Так-то оно всё так, но я был уверен, что наш потеряшка чуток постарше, да и по манере общения непохож он на деревенского парня – ценителя русского и могучего.

— Внешность обманчива, — пожимаю плечами, не зная, что ещё сказать.

— Возможно, вы правы, — задумчиво разглядывает фотографию парня доктор, а потом резко суёт её обратно в папку и широко мне улыбается: — Что ж, милочка, пройдёмте к пациенту Соколову. Посмотрим, как наш голубчик отреагирует на информацию о себе. Может, что и вспомнит.

В полной боевой готовности вскакиваю со стула и несусь к выходу, но Шестаков нагоняет меня басовитым рыком в спину:

— Куда собралась, егоза? Без халата не положено! — он снимает с крючка первый попавшийся и накидывает мне на плечи. — Не забудь обратно занести.

— Разумеется, – достаю зажатые халатом волосы и поправляю бейджик.

— А это у тебя что? – щёлкает пальцами перед моим носом Шестаков.

— Бейджик, — спешу с ответом. Неужели непонятно? Хотя, судя по насмешливому взгляду доктора, нет. — Ну, чтобы ясно было, что я лицо официальное — представляю студенческий комитет, а не просто там какая девица с улицы.

— Ну-ну,— откровенно потешается над моей самодеятельностью главврач. — Это всё меняет, Аня Румянцева. Бог с ним, идёмте! Время, знаете ли, не ждёт!

Верным псом плетусь в ногах Шестакова по длинным и мрачным коридорам больницы. Нос неприятно щекочет запах хлорки и лекарств. Навстречу то и дело шаркают пациенты с измученными лицами и беспрерывно снуют медики, и каждый норовит отнять секунду такого драгоценного времени главврача. Мы то и дело останавливаемся, и Шестаков так увлечённо отвечает на вопросы, что порой забывает про меня. Я всё понимаю: он спасает жизни, но моё время тоже нерезиновое. Стою, как неприкаянная, рядом, перекатываясь с пяток на носки и обратно, и нетерпеливо жду, когда же мы дойдём до палаты потерявшего память Соколова.

— Милочка, – озадаченно смотрит на меня Шестаков. Уже минут пять какой-то молодой худощавый доктор пытает его расспросами, но никак не получает нужного ответа. — Палата 308. Идёте прямо и налево. Я подойду сразу, как освобожусь. Пока познакомьтесь с нашим потеряшкой. Ну, что глазки выпучили? Не бойтесь, голубушка. Соколов у нас хоть и не в себе, но вроде не кусается.

Шестаков начинает громогласно хохотать, а худосочный доктор ему поддакивать. Дурдом! Гордо задираю нос и, развернувшись на пятках, иду, как там, прямо и налево.

308-ю палату нахожу без труда. Дверь приоткрыта, вокруг никого. А вот из самой палаты доносятся странные звуки: глухие удары сменяются протяжным и жалобным стоном. Краем глаза заглядываю внутрь и ошарашенно наблюдаю, как тот самый парень, которого я видела грязным и полуживым, что есть мочи пытается разбить стену. По телу пробегает ощутимое волнение, а былая решимость медленно испаряется. Что я здесь делаю? Зачем беру на себя непомерную ответственность? Задание студкома я выполнила: нашла Соколова, а его отсутствие на учёбе и в общежитии теперь могу легко объяснить. И всё же, отчаянно выдохнув, подхожу вплотную к двери и, не оставляя себе времени «на подумать», стучусь.

— Вон! — надрывно ревёт блондин, даже не повернувшись в мою сторону, и с новой силой дубасит кулаками по стене точно псих. А я уже начинаю сомневаться в заверениях Шестакова, что Соколов не кусается.

— Привет! — всё же переступаю порог и подхожу ближе, ощущая необъяснимую ответственность за состояние парня, который, к слову, живым и на своих двух выглядит сейчас куда лучше. Чистые волосы цвета спелой пшеницы непослушно топорщатся в разные стороны, рельефные мышцы при каждом ударе соблазнительно перекатываются на его руках, а из-под растянутой футболки выглядывает кусочек замысловатой татуировки. Парень больше не кажется не́мощным и бледным. Напротив, он поражает своей мощью и харизмой, а ещё небывалой красотой, до которой в лесу мне по понятным причинам не было дела. Зато сейчас, когда, перестав наконец колошматить стену, он тяжело дышит и смотрит на меня в упор, чувствую, как робею, но в то же время не могу перестать поедать жадным взглядом его идеальную фигуру и словно высеченные из камня черты лица.

— Кажется, тебе лучше, — заливаясь краской, говорю первое, что приходит в голову.

— Лучше? — передразнивает меня красавчик и начинает хохотать. Громко. До безумия отчаянно. До мурашек горько. А потом резко разворачивается и замирает. Медленно, со скоростью невыспавшейся черепахи елозит по мне затуманенным взглядом. И чем дольше он рассматривает меня, тем отчётливее читается отвращение в его васильковых глазах, таких пустых и печальных, что понимаю: я взвалила на свои плечи непомерную ответственность. Этот парень, донельзя потерянный и отчаявшийся, нуждается в помощи, но никак не в моих нотациях.

— Наверно, ты прав, — бормочу вмиг пересохшими губами. — Мне лучше уйти.

Сгорая от смущения под его въедливым взглядом, пячусь к выходу, в душе проклиная студком и бабушкины пирожки.

— Стой! — с надрывом просит парень и, резко притянув к себе, пальцами упирается в бейджик, случайно перевернувшийся задом наперёд.

— Яна? — произносит с надеждой Соколов, продолжая царапать моё перекувыркнувшееся вверх тормашками имя, и что-то жадно выискивает взглядом в моих глазах.

— Аня, — поправляю бейджик, ненароком касаясь напряжённых пальцев парня. — Я пришла тебе помочь. Можно?

— Я смотрю, вы уже познакомились, — бодро заходит в палату доктор Шестаков и, смахнув со лба выступившие капельки пота, с надеждой смотрит на блондина. — Ну как, голубчик, что-нибудь ёкнуло тут?

Указательным пальцем мужчина стучит по виску и с ещё большим азартом наблюдает за реакцией парня.

— А должно? — потеряв ко мне всякий интерес, Соколов возвращается к той самой стене, которую только что пытался разрушить.

— Почему нет? Девушка так настойчиво к вам прорывалась, — Шестаков игриво подмигивает, а я по-идиотски хлопаю глазами. — Я был уверен, что встреча с человеком из вашего прошлого пойдёт на пользу.

— Но…, — по-быстрому подбираю челюсть и пытаюсь прояснить ситуацию: нет у нас никакого прошлого.

— Не волнуйтесь, деточка! — лихо прерывает меня главврач. — Рано или поздно молодой человек всё вспомнит.

— Мы раньше пересекались? — наступает очередь блондина без спроса влезать в разговор. Но просто перебить Шестакова парню мало! Он снова начинает меня разглядывать, как редкий музейный экспонат.

— Нет! — спешу с ответом, но тут же добавляю: — Точнее, да! Я…

Моя дурацкая привычка говорить правду вносит в ситуацию еще большую неразбериху.

— Аннушка, как выяснилось, знает про вас всё! – да что это за больничная традиция перебивать. Шестаков лукаво улыбается и, подойдя к парню, хлопает того по плечу. – Вы, оказывается, никакой ни голубчик, а самый что ни на есть сокол.

Красавчик хмурится, абсолютно ничего не понимая, и встревоженно переводит взгляд с доктора на меня и обратно.

— Ты знаешь, кто я? — опасливо спрашивает парень, с какой-то отчаянной надеждой в голубых глазах подаваясь вперёд.

— Да, — получается как-то неуверенно.

— И? — выдыхает он, едва справляясь с волнением. — Кто я?

— Тебя зовут Илья. Соколов, — под монотонные кивки Шестакова осторожно сообщаю, что знаю.

— Соколов, — блондин перекатывает на языке своё имя и фамилию и, схватившись за лоб, начинает неистово его тереть.

— Ни хрена! — рычит он. — Никаких ассоциаций. Ничего.

— Не всё сразу, Илюша! — пытается успокоить своего пациента доктор и, глядя на меня, вращает ладонью, чтобы я продолжала.

— Этим летом ты поступил к нам в педагогический, правда, на учёбе так и не появился.

— В педагогический? Я? — и снова сталкиваюсь с пристальным взглядом парня. Непонимающим. Неверящим. Несогласным. Но до безумия завораживающим.

— Да, — сглотнув киваю. — На филфак.

— Это шутка? — пропуская непокорные пряди пшеничных волос сквозь пальцы, Илья скидывает с себя пухлую ладонь Шестакова и грациозной походкой с повадками дикой кошки подбирается ко мне вплотную.

Теряюсь. Задыхаюсь от близости. Но всё же мотаю головой: нет.

— Посмотри на меня, девочка! — Соколов проводит руками вдоль рельефного тела, акцентируя моё растерянное внимание на своей татуировке. — Какой из меня филолог? А?

Да я и сама вижу, что никакой, но факты — вещь упрямая.

— Вот! — с напускной уверенностью протягиваю парню его же личное дело. — Я понимаю, у тебя амнезия. Но это же ты?

Блондин подходит ближе и, выхватив папку, начинает жадно изучать документы.

— Соколов Илья Семёнович, 18 лет, родился в деревне Дряхлово. Окончил среднюю поселковую школу с золотой медалью. Победитель районного конкурса талантов в номинации «Лучший баянист».

Не дочитав парень с размаху захлопывает папку, а в палате воцаряется гробовая тишина. Я, кажется, не дышу. Смотрю, как играют желваки на красивом, не по-мальчишески мужском лице и боюсь представить, что происходит в его голове в эту секунду. Шестаков тоже молчит. Внимательно наблюдает за пациентом и кивает своим каким-то мыслям. Соколов — ну он же Соколов, правда? — тяжело дышит и бессмысленно смотрит в одну точку, а потом внезапно начинает сотрясаться в очередном приступе смеха.

— Я еще и баянист?

— Илья! — впервые называю его по имени, но то пока слишком чужое для парня. Он меня не слышит. Впрочем, навряд ли он сейчас вообще способен кого-нибудь услышать.

— Ботан-филолог-баянист из Дряхлова?

— Да, — внутри всё сжимается от щемящей грусти и непомерной жалости: мало того, что парень ничего не помнит, ещё и правда оказалась ему не по душе.

— Есть что-то ещё? — сквозь смех, доносится его разочарованный грубоватый голос. — Ну давай удиви меня! Может, я чемпион по сбору картошки? Или лучший исполнитель частушек? А, может, моя корова даёт больше всех молока? Ну, пуговица, чего молчишь? Разрешаю меня добить!

— Илья, возьмите себя в руки! — безрезультатно подаёт голос главврач, а мне жаль, что парень сам не дочитал своё дело до конца, тогда, быть может, так сильно не веселился бы.

— Из родных у тебя только бабушка, но она осталась в деревне, а ты переехал в город и сейчас живёшь в студенческом общежитии. Точнее, в конце августа заселился и сразу пропал.

Мне кажется, или больничные стены дрожат в такт гомерическим содроганиям парня? Впрочем, его дикий, необузданный хохот смолкает так же внезапно, как и начался.

— Скажи, что это дебильный розыгрыш! — отшвырнув папку в сторону, Илья пристально смотрит мне в глаза. В его небесно-голубых искрится надежда и немая мольба. В моих — сожаление. — Тогда неудивительно, что я забыл свою жизнь.

Четыре пропущенных от Артура и от него же тонна ворчливых смайликов в мессенджере — я и забыла, что Царёв ждет меня на парковке. Едва не спотыкаюсь, несусь вниз по лестнице и, благодарно кивнув санитарке, спасшей меня от провала, выбегаю на улицу. И вроде должна радоваться — миссия студкома выполнена, но в глазах стоят слёзы, мутной пеленой искажая обзор. Казалось бы, чужой человек — чужая судьба, какое мне до всего этого дело. На то пошло, у меня своих проблем выше крыши: отца снова уволили с работы, Артур дуется второй день, что предпочла задание студкома его трепетным чувствам, да и по учёбе с первых дней полнейший завал. Но нет же! Растроганная неприкрытой беспомощностью этого обворожительного здоровяка-блондина, думаю только о нем.

— Ну наконец-то! — выдыхает Артур и, не дождавшись, пока я пристегнусь, заводит мотор своего серебристого седана, подаренного ему отцом на двадцатилетие. — Нашла ущербного?

— Кого? — растерянно переспрашиваю, не зная, куда деть руки и спрятать мокрый от слёз взгляд.

— Кого-кого! — бурчит Царёв, выруливая на проспект Мира. — Соколова, разумеется.

— Нашла, — ладони зажимаю между коленками и отворачиваюсь к окну.

— Ань, мне из тебя каждое слово клещами тянуть? — ерепенится Артур. — Тебя три часа не было. Думаю, я заслужил чуть больше конкретики.

— Соколов лежит в отделении токсикологии. В ту ночь, когда мы нашли Илью, его сильно отравили и ограбили. Ни денег, ни документов, но самое страшное – он потерял память. Представляешь?

— Да ну, гонишь!

— Я серьёзно, Артур. Он всё понимает, различает предметы, может читать, наизусть помнит даты из истории, но понятия не имеет, кем является сам. Ни лиц, ни событий — ничего!

— Ого! Я думал, такое только в кино бывает.

— Артур, это так страшно!

— Что именно?

— Однажды проснуться и полностью потерять себя.

— Забей, Анька! Ты его нашла, и дело с концом! Остальное – не твоя забота. Есть врачи, полиция, друзья, родные… Короче, не бери в голову.

— Угу, — не хочу спорить и снова разочароваться в Царёве. В конце концов, каждый имеет право на свою точку зрения. — Артур, давай через универ проедем.

— Зачем?

— Сразу отчитаюсь перед студкомом.

— А на завтра это ответственное мероприятие, — на мгновение выпустив руль, Арту рисует в воздухе воображаемые кавычки, — отложить нельзя?

— Но …

— Ань! — шипит Царёв. — Мне это уже осточертело! У тебя есть время на все: на непонятный студком, жертву отравления Соколова, вечно депрессирующего отца — только не на меня! Твой деревенский подопечный в хороших руках! Подождёт! А у нас по плану роллы, не забыла? Или тоже память отшибло?

— Помню, — покорно киваю, продолжая смотреть в окно, и решаю умолчать, что дала слово Илье первое время быть рядом и помочь ему освоится в старой новой жизни. Артур не поймёт: взбеленится, снова начнёт нудить и ещё, чего доброго, заставит отказаться. — Роллы так роллы!

Глава 6. Кеды, тазик и пельмени.

Фил.

— Со-ко-лов, – уже минут десять разглядываю себя в зеркале, примеряя звучную фамилию к своей смазливой роже, и жду, когда что-нибудь щёлкнет в опустевшем мозге. — Ни-че-го!

— Разговариваем сами с собой, Илюша? — Как всегда, не вовремя в палату забегает Шестаков с кипой бумаг. — А я выписывать вас собрался. Видимо, рановатенько.

— Куда выписывать? — отталкиваюсь от одинокой раковины и подхожу к окну. Там, за стенами больницы, меня никто не ждёт. Даже бабка и та, сославшись на уборку картошки, отказалась приехать. Мол, немаленький, справлюсь сам.

— Сокол мой, не раскисайте! — поправив на носу очки, доктор усаживается на стул и раскладывает на столе мою историю болезни. Толстенную историю, надо сказать. — Поверьте, на свободе вам будет гораздо лучше. Либо могу перевести вас в психиатрическое отделение. Полежите там, а то в токсикологии делать вам больше нечего.

— В психушку? — прыскаю со смеху, но тут же беру себя в руки. Ещё не хватало, чтобы толстяк приписал мне какое-нибудь расстройство.

— Вот и я, соколик, полагаю, что лучше на волю. Верно?

— Верно, — обречённо киваю и растерянно смотрю за окно, совершенно не представляя, куда мне идти?

— Тогда собирайтесь, Илюша. Аннушку я уже обрадовал. Она обещала привезти ваши вещи и помочь добраться до дома, ну или где вы там живете.

— Аннушку, — повторяю задумчиво, мыслями уносясь в пустоту.

Эта девочка с огромными глазами и копной русых волос единственная, кому до меня есть дело. Уже больше недели она прибегает в больницу после учёбы и делится со мной новостями. Находит время и силы, чтобы помочь мне восстановить документы. Взваливает на свои плечи общение с участковым. И даже в минувшие выходные вместе с ним доехала до Дряхлова, чтобы заручиться словами бабки касательно моей личности. На моей тумбочке теперь тоже лежат апельсины, а приёмные часы перестали быть пустым звуком.

— Вот и ладненько! — Шестаков звучно хлопает по столу моей выпиской и потирает пухлые ладони. — Вот и в вашем, соколик, непростом случае могу поставить галочку. Долгие прощания терпеть не могу, поэтому давайте, больше к нам не попадайте.

Шумно выдохнув, доктор поднимается на ноги и спешит прочь. Успеваю крикнуть в спину «спасибо» и снова устремляю взгляд к окну: вариантов нет – жду Аню.

* * *

— Вот я не понимаю, честно, — уступив место молодой мамочке с карапузом на руках, мы с Румянцевой устраиваемся в самом хвосте Икаруса. — Почему ты помнишь, что борщ — это борщ, что ботинок бывает левым и правым, а, например, сколько стоит проезд в автобусе, забыл?

— Не знаю, — пожимаю плечами и как баран на новые ворота продолжаю смотреть на кондуктора, собирающего с пассажиров плату за проезд: это же можно рехнуться обилечивать так каждого.

— Кстати, о ботинках, – носом киваю к странного вида кедам цвета детской неожиданности, что красуются на моих ногах. — Это точно мои?

— Если в прошлом ты не промышлял кражей чужой обуви, то да, — чеканит пуговица, сияя глазками, как драгоценными кристаллами.— Я их взяла из твоей комнаты в общаге. Кстати!

Отпустив поручень, Аня скидывает с плеча рюкзак и начинает что-то усердно искать.

— Это не то, это тоже, — бурчит себе под нос, плавно покачиваясь в такт движению автобуса, пока я, как настоящий трус, двумя руками цепляюсь за всё, что только можно, лишь бы устоять. Бред! Как вообще люди ездят стоя? И почему мне всё это в диковинку? Неужели я настолько пропитан деревенской жизнью, что боюсь общественного транспорта, как огня?

— Вот! — ликует Румянцева, протягивая связку ключей, и награждает меня обворожительной улыбкой. Немного наивной, но такой искренней и чистой, что зависаю и отпускаю поручень. Хочу, как Аня, быть смелым и ловким.

— Это от твоей комнаты. Держи! — напоминает о себе пуговица, не понимая, что я сейчас целиком и полностью сосредоточен на удержании равновесия. Она смеётся. Ну конечно! Потом берёт меня за руку, вкладывает ключи и сжимает мою ладонь в кулак. — Так-то лучше!

— Да! Намного! — срывается с губ. Правда, думаю я совсем не о ключах.

— Илья, а что с кедами не так? — щебечет Румянцева и вновь хватается за поручень, оставляя меня одиноко болтаться возле задних дверей.

— Они мне велики.

— Сильно?

— Размера на два.

— Странно, — Аня забавно сдвигает брови, пытаясь придумать объяснение.

— Наверно, всё же не мои, — помогаю с ответом.

— Твои, Илья, твои! — со стопроцентной уверенностью заявляет девчонка. — Просто другого размера не было в магазине, а искал ты именно такие.

— Такие? — нет, я, конечно, смирился с деревенским прошлым и дипломом лучшего баяниста, но, чёрт побери, что было с моим вкусом? Мало того что на мне джинсы, облегающие ноги ничуть не хуже капроновых колготок, футболка с идиотской надписью «Аbibas», и ветровка, насквозь пропахшая печкой, так ещё и кеды непонятного оттенка я оттяпал в магазине последние. Пижон, ё-моё.

— Не нравятся, да? — с наигранным сочувствием смотрит на меня Аня, а сама еле сдерживает рвущийся на свободу смех. Та ещё ехидна!

— Нет! – бурчу недовольно и даже не падаю, когда автобус заходит в поворот.

— Мне, честно говоря, тоже, — признаётся Румянцева, сморщив аккуратный носик. — Но другой обуви я в твоей комнате не нашла. Ты бы, Илюш, за поручень взялся, а то мало ли.

— Не упаду — не переживай! — получается как-то грубо и самоуверенно.

— Как знаешь, — на девичьих щеках тут же проступает лёгкий румянец. Немного растерянно Аня отворачивается к окну и молчит. Чувствую себя не в своей тарелке: что мне стоило перевести всё в шутку, а не срываться на единственном человеке, протянувшим мне руку помощи.

— Я знаю, как было на самом деле, — продолжая удерживать равновесие, делаю шаткий шаг навстречу. — Мне их купила бабушка.

— Бабушка?

Получилось! На губах Ани улыбка, а в глазах — интерес.

— Ага! На вырост.

Полупустой автобус моментально наполняется звонким смехом.

— А вот и не на вырост, — хихикает Румянцева, наплевав на недовольно-осуждающие взгляды других пассажиров. — А чтобы ты носочки шерстяные пододевал.

Стоит представить эту картину, как невольно и сам начинаю сотрясаться от смеха и забываю взяться за поручень, когда автобус резко тормозит на светофоре.

— Ой! — только и успевает пискнуть Аня, волею судьбы прижатая моим телом к пыльному окну.

— Прости! — шепчу, губами утопая в мягком шёлке русых волос. Понимаю, что должен отойти, ещё раз извиниться, но с головой пропадаю в лёгком, едва уловимом аромате, исходящем от девчонки. Сладкий жасмин переплетается с почти невесомой терпкостью мимозы и рождает поистине магическое послевкусие.

— Соколов, сделай шаг назад! — приводит в чувство пуговица и отчаянно упирается ладошками в мою грудь.

— Прости! — бубню невнятно и тут же нахожу предлог не отходить: — Мне кажется, я что-то вспомнил.

— Наша остановка, — смущённо бормочет девушка и юрко высвобождается из-под моего веса. — Илья, идём!

Меня, немного растерянного, Аня берёт за руку и тащит за собой. Чёрт, как все же неудобны эти автобусы: мало того что постоянно трясёт, какие-то чужие и незнакомые люди так и норовят ткнуть локтем побольнее, так ещё и выйти из этого ада нужно успеть, а не то ржавые двери ногу откусят или шею передавят. Брр!

— Так что ты там вспомнил, Илья? – не выпуская моей руки, Аня ведёт за собой по узкому тротуару с двух сторон украшенному кустами ярко-красного шиповника.

— Неважно, — бурчу под нос, на ходу отрывая пару ягод. Если честно, очень не хочу вдаваться в подробности. Да и что я Ане скажу? Что её волосы такие же мягкие и нежные, как у кого? Непонятной девушки из моего прошлого, которую даже вспомнить не могу? Да и была ли она — эта девушка? Так одни эфемерные образы на грани ощущений. Ну на фиг! И так кажусь себе жалким и убогим в этих кедах. Лишний повод для смеха над собой давать точно не стоит.

— В твоём случае важна каждая мелочь! Рассказывай! — не унимается егоза и, заметив, что тащу шиповник в рот, возмущённо бьёт по рукам.

— Фу! Илья, он же грязный! — морщит носик, а я радуюсь, что сработало: внимание Пуговицы смещено.

Анька напоминает сейчас электрический чайник, готовый вот-вот закипеть: также пыхтит и хмурится.

— Привык в своей деревне всё с грядок немытым жевать, – возмущённо взмахивает руками. Смешная! — Здесь так нельзя!

— Я просто голодный, — веду плечами и выкидываю остатки ягод в кусты. — На завтрак была каша манная, а обед я пропустил.

— Что плохого в манной каше?

— Не знаю. Она просто мерзкая.

— А я люблю манку.

— А я греческий омлет со шпинатом обожаю. Особенно, если добавить туда оливки каламата, шампиньоны и, конечно, тимьян. И вместо водянистого больничного какао обязательно чёрный свежезаваренный кофе с тонкой пенкой и кусочком тирамису.

Чувствую, как слюнные железы сходят с ума от одного только упоминания о еде. Правда, пока я предаюсь мечтам, Аня начинает заливисто хохотать, возвращая меня к кустам шиповника и серой реальности.

— Оливки каламата? — сквозь смех едва получается разобрать смысл её слов. – Ты фантазёр или фанат кулинарных программ?

— Почему?

— Ну просто, — немного успокоившись, пытается объяснить Аня. — Я же была у тебя дома. Какие оливки и шпинат? Какой тирамису? Откуда?

— Думаешь, если я деревенский…

— Нет! — девчонка резко тормозит и, развернувшись ко мне, с очередной порцией жалости заглядывает в душу. — Насколько я поняла, вы концы с концами еле сводили. Жили на одну бабушкину пенсию, да твоё пособие. Какой там тирамису? Дай бог, на хлеб, да на чай хватило бы. А ты — шампиньоны, оливки…

— Может, ты и права, — резко отступаю и несусь вперёд. Осознание собственной никчёмности больно ударяет по самолюбию.

Остаток пути мы идём молча. Я проклинаю дурацкие картинки, то и дело всплывающие в памяти, но, как выясняется, совершенно не относящиеся к моей жизни. Аня держится рядом и волнительно кусает губы, страшась снова сболтнуть лишнего. Правда, у дверей общежития она всё же решается заговорить.

— Вот, здесь ты и живёшь.

Скептически осматриваю видавшее виды пятиэтажное здание из серого кирпича с величавой табличкой у самого входа.

— Комната 234. Это на втором этаже, — взобравшись по раздолбанным ступеням крыльца, она тянет на себя скрипучую металлическую дверь непонятного цвета, за которой ничего, кроме непроглядной темноты, и с улыбкой зовёт за собой.

С опаской переступаю порог: может, зря я отказался от психиатрического отделения?

— Илья, смелее! — подбадривает Румянцева и наконец выводит меня к свету. — Мария Ивановна, добрый день!

Что за идиотская привычка у Ани всем улыбаться? Ладно Шестакову и порядком уставшей кондукторше, но этой престарелой грымзе с перекошенным лицом и взглядом цербера зачем?

— Румянцева, опять ты? — скрипит вахтёрша из своей застеклённой клетки, вытягивая любопытный нос к небольшому окошку. — Паспорт или студенческий давай. И в журнал себя вписывай.

— Так я же уже…

— Правила, Румянцева, для всех едины, — безапелляционно цедит старушка, вынуждая Аню озадачиться поиском документов. Не знаю, что девчонка носит в своём рюкзаке, но уже в который раз отыскать нужную вещь ей удаётся с трудом.

— Вот! — спустя минуты три Аня радостно сдаёт в плен студенческий и привязанной к столешнице авторучкой ставит закорючку в раскрытом журнале, а потом спешит ухватить меня за руку, чтобы поскорее окунуть в общажные будни.

— Стоять! — верещит пенсионерка, подскочив со стула, и глазками своими рыбьими подозрительно осматривает меня с ног до головы. — А ты кто такой?

— Первый парень на деревне, — меня коробит от этой морщинистой генеральши в юбке, а ещё больше — от перспективы задержаться здесь надолго. — Неужто не признали, Марья Ивановна?

— Да я… да ты…, — пыхтит как паровоз вахтёрша, отчего выглядит ещё более нелепо.

— Мария Ивановна, это Соколов. Тот самый, — спешит сгладить углы Аня, усердно дёргая меня за рукав. — Илья, ну ты чего?

— Тот самый — не тот самый, — скалится грымза в отместку. — Мне всё равно! Или пусть пропуск показывает или идёт на все четыре стороны отсюда.

Сгораю от желания развернуться и последовать дельному совету: это всё не моё, не для меня! Господи, как же хочется уже всё вспомнить, чтобы перестать офигевать от каждого шороха.

— Это, конечно, не моё дело! — чешет по лестнице Румянцева, на весь пролёт продолжая отчитывать меня, как безмозглого первоклашку. — Но нужно быть полнейшим идиотом, чтобы, живя в общаге, приобрести в лице коменданта главного врага. Ну почему ты ей сразу не показал этот дурацкий пропуск? Зря я, что ли, бегала по всему универу, чтобы вовремя успеть восстановить тебе все документы.

— А тебе не тошно пресмыкаться перед такими, как эта Мария Ивановна? — усмехаюсь в ответ, лениво разглядывая странные надписи на стенах и идиотские рисунки мужских гениталий. Тоже мне, будущие педагоги. — Вместо коллекционирования студенческих лучше бы жильцов запрягла стены вымыть.

— Нам сюда, — отчаянно вздыхает Аня и сворачивает к длинному коридору, чем-то напоминающему больничный. Такие же наполовину выкрашенные тёмно-зелёной краской стены, множество похожих дверей и бьющие в нос запахи. Вот только если в отделении пахло хлоркой и стерильностью, то здесь воняет старыми залежалыми вещами и прокисшим супом, дешёвым средством от тараканов и неустроенностью. Невольно прикрываю нос тыльной стороной ладони, с ужасом понимая, что так в скором времени будет вонять и от меня.

— Здесь кухня, — щебечет Румянцева, не обращая внимания на въедливые ароматы.— Там душевая, а за ней прачечная.

— Можно сдать вещи на стирку?

— Скорее постирать самому, — ухмыляется девчонка.— Готовить, кстати, тоже придётся самому. Умеешь?

— Разумеется, — вру, придав голосу излишней самоуверенности, и сожалею, что не остался в больнице.

— А вот и твоя комната, — Пуговица тормозит возле неприметной двери с номером 234, не решаясь зайти.

— Чувствуешь? — веду носом, улавливая в воздухе съестной аромат, на сей раз не кислый, не мерзкий, а вполне себе аппетитный.

— Время обеда, — разводит руками Аня. — У тебя в холодильнике есть яйца и пельмени. На сегодня хватит, а завтра сходим в магазин. — Согласен?

— Согласен!

Заручившись моим кивком, Румянцева изо всех сил колотит кулачком в дверь.

— Ты чего делаешь? – недоумённо хлопая глазами, достаю из кармана ключи. — Хозяин комнаты здесь, перед тобой.

— Ой, — виновато смотрит на меня Аня. — Я забыла тебе сказать, что ты живёшь не один, а с Мишей.

— С каким ещё Мишей? — настороженно уточняю: всё это похоже на дурной сон, которому ни конца ни края.

— С Петуховым, — преспокойно отвечает Аня.

Ответ, конечно, по существу, но беспокойство на душе множится с космической силой.

— Давай, я задам вопрос по-другому, — дабы удостовериться, что я ни фига не гей, хватаю Румянцеву за плечи и, жадно елозя по ней взглядом, уговариваю мужика внутри себя проснуться. — Почему я живу с Мишей, а не с Катей или Мариной, например?

— Не знаю, — от неожиданности распахнув глаза, Аня трепещет в моих руках и сбивчиво пытается оправдаться. — Я не в курсе, как у вас тут всё устроено, правда.

— У кого «у нас»? — голос дрожит, как и руки, всё крепче сжимающие хрупкие плечи.

— Илья, успокойся. Миша хороший. Вот увидишь, он тебе понравится.

— Понравится? Мне? — теперь ясно: долбанные джинсы в обтяжку на мне неспроста. — Ты серьёзно?

— Конечно! Если бы не он, я бы только-только собрала твои вещи. А Миша с ходу сообразил, что нужно и где искать. Илья, я тоже думаю, что лучше тебе с ним пожить, чем одному.

— Но я не хочу! — как чумной, снова зарываюсь носом в мягкие волосы Румянцевой, нескромно прижимая девичье тело к своему, всё ещё мужскому, и шепчу: — Я не такой, понимаешь?

— О, а вот и вы! — скрип двери сменяется бодрым мужским голосом, вынуждая меня отпустить девчонку.

— Илья, это Миша, — суетится Аня, стараясь на меня не смотреть. Да и щёки Румянцевой горят огнём.

Заторможенно перевожу взгляд в сторону Петухова. Рыжий, конопатый, высокий, как жираф, и немного сутулый, он с кривой ухмылкой смотрит на меня, а в моей голове яркими вспышками мелькают картинки из прошлого: захламлённая квартира, рыжая шевелюра, нос в веснушках и мой кулак, жаждущий крови. Кого я бил? Рыжего? Или, напротив, заступался за него. Не помню. Хоть убей, ни черта не помню. Но что рыжая каланча в моей жизни была — это факт!

— Здорова, Сокол! — басит парень и заключает меня в объятия. Со стороны, конечно, дружеские, но я то знаю, что скрывается под ними.

Наверно, поэтому шарахаюсь в сторону, брезгливо скидывая с себя руки Петухова.

— Не помнишь меня? — хохочет придурок и подмигивает Румянцевой. — А я тебе не верил, Анька! Ну ничё, справимся!

— Вот и отлично! — шелестит девчонка, поправляя на плече рюкзак. — Я тогда побегу, а то дел много.

Умоляюще мотаю головой, чтобы Аня не смела оставлять меня в этом дурдоме одного, но Румянцева продолжает смущённо избегать меня. Ну конечно, чувствует себя третьей лишней!

— Лады, — кивает Петухов. — А мы тогда пообедаем. Сокол, я пельмени твои сварил, ты ж не против?

— Пельмени? Да. То есть нет, — продолжаю буравить взглядом раскрасневшиеся щёки Пуговицы. — Аня…

— Илья, – перебивает меня девчонка. — Номер телефона у тебя мой есть. Если что понадобиться, звони. А пока оставляю тебя Мише. Не скучайте, мальчики. Ладно?

— Да не боись, Анька! — чешет репу Петухов. — Я быстро нашему Соколу мозги вправлю, вот увидишь!

— Вот и хорошо! — хлопает себя по бокам Румянцева и не прощаясь убегает. А я смотрю ей вслед с какой-то непередаваемой тоской, мечтая снова всё забыть.

— Сокол! Приём! — щёлкает тощими пальцами перед носом Петухов. — Хватит Аньку глазами пожирать, слышь? Она не для тебя. Не для таких, как мы.

Миша запросто закидывает руку мне на плечо и тянет за собой в комнату.

— Я не такой! — скалюсь в ответ, упираясь пятками в бетонный пол, и ору как сумасшедший. Впрочем, лучше быть психом, чем жить с парнем. — Я нормальный! Нормальный!

Остервенело смахиваю с себя касания Петухова и непроизвольно сжимаю кулаки: пусть только попробует перетянуть меня на сторону зла.

— Ну тебя и шибануло, — тут же отскакивает от меня Петухов, испуганно выставляя перед собой раскрытые ладони.

— А ты ручонки свои похотливые не распускай! — наступаю на рыжего, а тот пятится, пока спиной не упирается в косяк. Глазками-щёлочками своими хлопает, а потом как давай ржать, аж пол под ногами содрогается.

— Сокол, ты идиот? — булькает сквозь смех Миша. — Ты, что, подумал, что я с другого берега? Поверь, с ориентацией у меня проблем нет.

— Тогда какого лешего мы живём вместе?

— Вот ты лопух, Илюха! Мы просто соседи, — никак не угомонится Петухов. — Совсем мозги перегорели? Это общага, а не отель пять звёзд! Здесь все так живут.

— Так мы… так я…, — растерянно отхожу от пацана, с небывалым облегчением вдыхая кислород полной грудью.

— Сокол, пошли лучше пельмени жрать, — растягивает конопатую физиономию в улыбке Миша. — Не бойся, приставать не буду! Даже если начнёшь умолять! У меня невеста есть.

Рыжий открывает дверь, а в нос с новой силой ударяет съестной аромат. Но если поначалу запах казался аппетитным, то сейчас он побуждает желудок вывернуться наизнанку.

— Вот чёрт! — орёт Мишаня и широченными шагами подскакивает к захламлённому столу возле небольшого окна и выдёргивает из розетки электрический чайник, из носика которого клубится пар с едким привкусом тухлого лука. Правда, Петухова запах нисколько не смущает. Он суетливо ищет ложку и зачем-то лезет с ней внутрь прибора.

— Сокол, твоя койка слева, — орёт, не глядя на меня. — Сейчас пельмени достану и экскурсию по комнате проведу.

— Откуда достанешь? — настороженно уточняю, хотя ответ и так лежит на поверхности, просто никак не находит места в моей голове. — Почему ты пельмени в чайнике варишь?

— Потому что на кухню идти в лом, — пожимает плечами Миша. — Тут пока они варятся, я кучу дел успеваю переделать. А там стоять над ними надо, чтобы не убежали.

— Куда не убежали?

— Да хоть куда, – хмыкает Петухов и с гордым видом достаёт из чайника нечто бесформенное и склизкое. И это меня Шестаков хотел в психушку отправить. Видел бы доктор, что за стенами больницы творится.

— Тут же как, — на полном серьёзе продолжает Петухов. — Чуть недосмотришь за харчами, и их обязательно кто-нибудь слопает. Недоваренное, сырое, пересоленное – неважно, главное, что на халяву. И самое обидное: никто даже спасибо не скажет.

С нескрываемым отвращением наблюдаю, как Миша перекладывает в тарелку жалкое подобие пельменей. Ладно их внешний вид пострадал от неправильного приготовления, но что с запахом? Почему пельмени из мяса воняют просроченной рыбой?

— А чай ты как пьёшь?

Не в силах больше смотреть, как из чайника выныривает еда, начинаю изучать комнату. Маленькая, с засаленными обоями на стенах и грязно-кирпичным линолеумом на полу, она доверху забита небрежно брошенными вещами: не первой свежести одеждой, горой потрёпанных учебников и таких же конспектов; на стене висит гитара советских времён, а дверца обшарпанного шкафа держится на честном слове и вот-вот отпадёт.

— Для чая есть кипятильник, да и чайник можно ополоснуть, — Петухов на мгновение оборачивается и смотрит на меня, как на дурака. — Тоже проблему нашёл. В крайнем случае всегда можно в гости к кому-нибудь зайти и под шумок не только чайком обзавестись, но и чем-нибудь более сытным.

— Ладно, — отмахиваюсь от соседа и иду к отведённой для меня кровати, узкой и какой-то хлипкой, на первый взгляд. Серое узорчатое покрывало аккуратно прикрывает неровный матрас, усердно продавленный посередине, а тонкие металлические ножки, проеденные рыжими пятнами ржавчины, немного косят, словно отговаривают меня даже близко подходить к шаткой конструкции. И как на этом можно спать?

— Забавный ты парень, Илюха! — бросает в спину Петухов, продолжая громыхать ложкой по металлической поверхности чайника. — Вот вроде память потерял, а на кровать всё так же с недоверием смотришь.

— Спать на этом — опасно для жизни.

— Ты поэтому сбежал?

— Сбежал? — не рискнув сесть на это ржавое недоразумение, подхожу к столу: лучше задохнуться от пельменного амбре, чем ненароком сломать спину.

— Ну да! — стараниями Петухова перед моим носом вырастает тарелка с переваренным тестом. — Ты ж заехал сюда в конце августа, вещи раскидал и исчез.

— А ты? – стараюсь не смотреть на еду, если это вообще позволительно так назвать.

— Я? — выловив ещё дюжину пельменей, Петухов берёт чайник и как кипятком заливает содержимое своей тарелки бульоном. —Так я в этой комнате третий год живу. До тебя здесь Косолапый спал. С математического. Парень он крупный был, вот кровать и наджабилась. Этим летом Стасян диплом защитил и свалил, а на его место тебя заселили.

— Ясно, — разочарованно тру лоб: получается, Мишаня ни черта обо мне не знает и не сможет развеять туман в голове, а жаль.

— Да ты садись, — выдвигает стул парень, а сам, схватив тарелку и алюминиевую ложку, наваливается пятой точкой на подоконник и со зверским аппетитом начинает уминать пельмени.

— Ты прости, что я тебя за гея принял.

Вступать в новую жизнь с обидами не хочу, да и чувствую себя неуютно. Беспорядок, пыль, пельменная вонь — хаос вокруг не по-детски напрягает.

— Да пучком всё, — чавкает Петухов. — Я ж понимаю, что ты малость не в себе.

— В точку, — обречённо ухмыляюсь. — «Не в себе» — верно сказано. Ощущение, что всё это — дурной сон. Забавно даже: я наизусть помню Конституцию, но понятия не имею, что делаю здесь, в этой общаге, как вообще дошёл до жизни такой, что поступил на филфак.

— О, Сокол, — чуть не давится пельменем Мишаня. — Запоздалое прозрение? Я, честно говоря, тоже не въезжаю, как тебя на филфак занесло. Там же одни девчонки да ботаники-очкарики с прыщавыми мордами, а ты вроде вполне себе ничего.

— Загадка, — усмехаюсь, потирая подбородок.

— Не переживай, всё наладится, — Петухов брякает пустой тарелкой и, пуская слюни, смотрит на мою, всё ещё доверху набитую пельменями. — Ты, Илюх, ешь давай, пока не остыло.

— Я не голоден, — под предательское урчание в желудке отодвигаю от себя неудавшееся блюдо дня и решаю сменить тему: — А что ты там про Румянцеву говорил?

— В каком смысле?

— Ну, мол, она не для таких, как мы…

— А, это! — Рыжик выливает из чайника остатки бульона в тарелку и залпом её опустошает. — Не бери в голову.

— И всё же…

— Просто шансов у тебя нет, хоть и рожа смазливая.

— Это ещё почему? — внутри разгорается чисто спортивный интерес.

— Ты, может, и нормальный пацан, — явно не наевшись, Миша голодным взглядом гипнотизирует мою порцию пельменей. — Но если на Румянцеву плотоядно смотреть не перестанешь, Царёв все нормальности твои отобьёт.

— Какой ещё Царёв? — будто случайно подталкиваю свою тарелку к Мише.

— Местный мажорчик с моего курса. — Петухов облизывается и всё же решается спросить: — Точно не будешь?

— Не буду! — с превеликой радостью отдаю обед соседу. – Расскажи мне об этом Царёве.

— Да что там рассказывать? — с тарелкой в руках, рыжий возвращается на исходную к окну. — Обычный папенькин сынок, разучившийся считать деньги. Надо Артурчику квартиру в центре — папа подгоняет. Хочет мальчонка новый седан — отец не думая дарит. Прогулы ему сходят с рук, девки липнут как мухи на варенье, ну а набедокурит — сухой из воды всегда выходит.

— А Аня?

— Что «Аня»?

— Она вроде не такая.

— Ну да, все они не такие, — усмехается сосед.— Полагаешь, она с Царёвым ради денег?

— В душу я к ней не заглядывал, не знаю. Может, она и любит Артура. Они вроде с первого курса вместе. В любом случае ты, Сокол, в пролёте. Нищий, общажный первокурсник с пробелами в голове против упакованного, перспективного Царёва — заведомо проигрышное дело.

—Понятно, — как зелёный юнец, отвожу взгляд. Хотя я есть зелёный, да и до Румянцевой мне дела особого нет: чувствую, что сердце давно занято другой, которую, увы, не помню. — Слушай, Миш, а где здесь душ можно принять?

— Из комнаты выходишь и налево. Душевая рядом с кухней, — озадаченно смотрит на меня парень. — А ты не сейчас ли туда собрался?

— Да, а что? — уверенно отрезаю и встаю из-за стола. — Запах этот больничный с ума сводит, да и одежду Аня выбрала маломерную какую-то. Всё тянет.

— Слушай, и правда, ты на больничных харчах возмужал, что ли, — елозит по мне взглядом Петухов. — Это тебе не шустрики раз в день лопать, да?

— Шустрики? — меня корёжит от дебильного слова.

— Ну там лапша всякая,— поясняет Петухов, — которую кипятком залил, и готово. Или пельмени эти из соевого белка. В больнице небось — первое, второе и десерт?

— Да тоже не фонтан, — размяв шею, подхожу к шкафу. — Мои вещи здесь?

— Ага, — кивает с набитым ртом сосед. — Твои три полки снизу, мои верхние.

— Негусто.

На нижней замечаю стопку постельного белья, чуть выше — пару полотенец, а на самой верхней — ещё одни джинсы, кучку нижнего белья и вязаный свитер морковного цвета. Пожалуй, мои ненавистные кеды – лучшее из всего гардероба.

— Негусто, — соглашается Миша. — Слушай, Сокол, ты бы с душем обождал немного.

— Почему?

Впрочем, какая разница, если даже переодеться не во что. Отрешённо плюхаюсь на продавленную неким Стасом кровать и, прикрыв глаза, стараюсь не обращать внимания на предсмертный скрип матраса.

— Горячую воду дают по расписанию, — сетует Петухов. — Экономия! А под холодной, сам понимаешь, долго не помоешься. Хотя…

— Что?

— Если невтерпёж, возьми на кухне тазик. Он там как раз для таких случаев.

— Стоп, — распахнув глаза, вскидываю руки. — Какой ещё тазик?

— Жёлтый, эмалированный. Наберёшь в него воды, на газу подогреешь и вуаля! Это, конечно, не джакузи, но освежиться хватит.

— Я, пожалуй, до вечера потерплю, — бьюсь затылком о стену. Соседи, тазики, пельмени – да когда это всё закончится?

— Вот и правильно! — горланит Миша и падает на многострадальный матрас рядом со мной. — Вечером нормально помоешься, а пока пошли в 202-ю, чайком угостимся, может, даже с пряниками. Нинель нынче именинница!

Не успеваю оглянуться, как уже тащусь по серому коридору за Петуховым. Мне не столько хочется чая или знакомства с некой Нинель, сколько просто отвлечься, перестать думать, хотя бы на мгновение снова обо всём забыть.

— Сокол, — бросает на ходу Миша. — Нинка девчонка добрая, но обидчивая. Ты с ней поосторожнее, ладно?

— Нинка?

— Нинель, она же Нина Комарова.

— Твоя девушка?

— Упаси бог, — в шутку перекрещивается Петухов, остановившись у потёртой двери с покосившимся номером 202. – Сам всё увидишь.

— Слушай, Миша, а это нормально, что мы с пустыми руками? У девчонки днюха, как-никак.

— Я не с пустыми, — подмигивая, гогочет Петухов и без стука врывается в чужую комнату. — Нинель, с днём рожденья! А я к тебе с подарком. Смотри, кого привёл!

Рыжик театрально указывает на меня пальцем.

— Если это шутка, то неудачная! — шиплю, на автомате всё же заваливаясь в комнату.

— Ладно тебе! — толкает меня плечом Петухов, как закадычного друга, а затем отходит в сторону, являя моему взору именинницу.

— Нинель, – не теряясь тянет девушка. Или не девушка. Короче, я не знаю. Но единственное, что хочу сейчас, — это бежать со всех ног. Прямо передо мной то ли на стуле, то ли на табуретке сидит нечто с тройным подбородком и стрижкой, как у меня, и что-то монотонно пережёвывает.

— А это Илья, — отвечает за меня Петухов.

— Немой? — басит чудище в ядрёно-розовой футболке и леопардовых бриджах.

— Скромный! — находится с ответом Миша.

— Всё, как я люблю! Чая хотите, мальчики?

Медленно, со скоростью дохлой улитки Нина начинает подниматься, а я только сейчас замечаю в её руках ноутбук, который всё это время удачно маскировался под очередную складку на животе хозяйки.

— Да!

— Нет!

Одновременно голосим с Петуховым. Придурку весело! Ну конечно, не он принесён в жертву сумасшедшей толстухе.

— Тогда располагайтесь, — игриво шепчет Комарова и как заправская обольстительница зубами закусывает нижнюю губу. Боже! Какое счастье, что в желудке моём пусто.

— Расслабься, Сокол, — подталкивает меня к аккуратно заправленной кровати парень. — Чая попьём и уйдём.

— Что-то мне уже не хочется, — морщусь, наблюдая, как неуклюже по комнате передвигается Нинель.

— Зря ты, Илюх, нос воротишь, — откровенно издевается надо мной Рыжик, находя что-то смешное в этой ситуации. – Присмотрись!

— Да пошёл ты! — отмахиваюсь от парня и твёрдо намереваюсь уйти.

— Куда это мой подарочек собрался? – широкой и до ужаса объёмной грудью перекрывает единственный путь к отступлению Комарова. — Я ещё не успела тобой насладиться, мой пупсик!

— Петухов меня заменит, — плачу Мишане той же монетой.

— Так не пойдёт, — грозит пухлым пальчиком Нинель. — Я рыжих не люблю, а ты милый.

Комарова проводит ноготком по моей футболке в районе груди. Медленно, но весьма ощутимо. Уверен, она находит этот жест интимным и интригующим, но мурашки по моей коже разбегаются сейчас скорее от страха, чем от желания.

— Такой напряжённый, — шепчет Нина, влажным дыханием касаясь моей шеи. Брр! — Ну ничего, я помогу тебе расслабиться!

— Н-не н-надо, — умоляюще выдыхаю. Чёрт, как же не хочется прослыть хамом, но и терпеть домогательства малознакомой пышки тяжко.

— Новенький? — на мгновение потеряв ко мне интерес, Комарова оборачивается к Мише. — Почему я его раньше не видела?

— Ага, — вечно голодный Рыжик уже стащил пряник и жадно суёт тот в рот. — С филфака.

— М-м-м, — томно мычит Нинель. — Забираю мальчика себе.

— Что значит «забираю»? — не оставляю попыток вежливо протиснуться мимо хозяйки комнаты и незаметно испариться. Хрен с ним, с чаем! Но мимо Комаровой даже муха не пролетит, куда уж гордой птице соколу.

— А что? Не хочешь под моё крылышко? — нараспев предлагает себя Нинель, своим авторитетом загоняя меня в угол.

— Соглашайся, Сокол, — насмешливо пыхтит Миша, наяривая пряники, как не в себя. — С Нинель всегда будешь сыт, одет и счастлив.

— И раздавлен, — бурчу под нос.

— Раздавлен? Мной? — хмурится Комарова, будто не догадывается, что уже давно не балерина.

— Прости, — снова порываюсь уйти. — Мне пора.

— Стоять! — приказывает дама и в подтверждение своих слов придерживает меня за плечо, ясно давая понять, что не шутит. — Я всегда получаю то, что хочу. И сейчас я хочу тебя, красавчик.

Задыхаюсь от близости безобразно-огромного тела и приторного запаха дешёвых духов Комаровой. В поисках спасения кручу головой, но всё, что вижу, — это сытую улыбку соседа. Вот урод!

— Дай пройти! — веду плечом и с силой отталкиваю от себя местную Мата Хари. — Ты не в моём вкусе!

— Пожалеешь, Илюша! — язвительно цедит в спину Нинель, но на сей раз позволяет сбежать.

Как ошпаренный выскакиваю из двести второй комнаты и под смешки местных несусь к себе.

— Зря ты так с Нинкой, — спустя пару часов в комнату возвращается Мишаня. — Она девушка злопамятная.

— Плевать!

Разговаривать об озабоченной Нинель — тратить впустую время, а я всё ещё мечтаю о душе.

— Проверь лучше, своё ли я взял, — киваю на аккуратную стопку мыльно-рыльных принадлежностей.

— Вроде да, — бегло осмотрев мои пожитки, Петухов разваливается в своей кровати. — И всё же, Илюх, будь осторожен: Нинель внучка нашей комендантши.

— А сразу сказать? — раздражаюсь на пустом месте и, схватив шампунь и бритву, перекидываю полотенце через плечо.

— Я намекал.

— Хреново намекал! — отворачиваюсь от рыжей морды и несусь в душ.

— Виноват, — доносится в спину, но делаю вид, что не слышу.

Душевую нахожу по мокрым следам на полу и беспрерывному журчанию воды. Внутри ничего необычного: ряд белых умывальников, кафель на стенах, чуть поодаль отдельные раздевалки для мальчиков и девочек, душевые кабинки, разделённые между собой тонкими перегородками и чужие голые задницы, спешащие насладиться горячей водой. Общественная баня — не иначе! Интересно, к такому вообще реально привыкнуть?

Чтобы не толпится среди намыленных тел, решаю ещё немного обождать и возвращаюсь к душевой в районе десяти вечера, все это время бесцельно шатаясь по гудящим коридорам общежития.

На моё счастье, ряды желающих освежиться резко поредели, а в мужском отделении и вовсе никого не осталось. Довольный своей находчивостью резво раздеваюсь и, повесив одежду на крючок, спешу в душевую кабинку.

Пожалуй, вот оно счастье: тёплая вода струится по моей коже, больничный аромат сменяется терпкой отдушкой мужского шампуня, глаза закрыты, а в мыслях наконец покой и умиротворение. Неспешно, наслаждаясь каждым мгновением, наношу на тело гель для душа, а голову тщательно массирую кончиками пальцев, взбивая на волосах воздушную пену. Как вдруг, вместо живительной влаги, из труб начинает доноситься утробное рычание, а душ, несколько раз дёрнувшись напоследок, засыпает вечным сном.

Отгоняя панику, на ощупь кручу краны, но воды как не было, так и нет. Мыльными руками пытаюсь протереть глаза, но выходит только хуже: к бешеной тревоге добавляется жгучая резь и временная слепота. Самое поганое, что в мужском отделении я совершенно один, и даже попросить полотенце мне не у кого.

Глубоко дышу, медленно по стенке продвигаясь в сторону раздевалки, но даже не уверен, что иду в нужном направлении. А когда натыкаюсь на очередную перегородку, отчаянно вою: да провались оно всё!

— Эй, есть здесь кто-нибудь? – истошно ору, сходя с ума от разъедающей глаза боли. — Ау!

Заслышав вдалеке шаги, забываю, что голый, и снова кричу:

— Помогите! Пожалуйста!

В ответ улавливаю лишь глухое покашливание, но не теряю надежды, вовремя вспомнив про тазик на кухне.

— Прошу, принесите с кухни воды! Можно холодной. Любой!

— Ладно, — доносится смутно знакомый голос, вот только кому он принадлежит, я понимаю слишком поздно.

Что-то холодное и вонючее окатывает меня с ног до головы спустя пару минут, а рядом на кафельный пол с грохотом приземляется тот самый эмалированный тазик.

— Мы в расчёте, пупсик, — заливается Нинель, и пока нечто тягучее, напоминающее протухший гороховый суп, медленно струится по намыленной коже, уходит.

— Сука! — рву горло и через силу продираю глаза. Подобно зомби плетусь к раздевалке. Спотыкаюсь, шатаюсь, толком ни черта не вижу и даже не удивляюсь, когда не нахожу на крючке своей одежды. Долбанный Винни-Пух!

Голый, под срабатывающие вспышки мобильных и истеричный смех собравшихся зевак, задрав нос, я плетусь в свою комнату. И пока Петухов ошарашенно пялится, хватаю его смартфон, небрежно брошенный на столе.

— Мне нужно позвонить! Срочно!

— З-з-в-вони, конечно! — заикается Миша, но тут же сообразив, подскакивает к шкафу и достаёт полотенце. — Прикройся, Сокол, а?

Вытираю лицо и руки и, продолжая пребывать в костюме Аполлона, звоню по единственному номеру, отпечатавшемуся в моей голове.

— Алло, Аня? Это Илья. Ты мне нужна прямо сейчас!

Глава 7. Далёкие звезды

Аня.За окном иномарки уже минут двадцать мелькают яркие огни ночного города. По левую руку, степенно развалившись в кресле водителя, сидит Артур. Я рядом. Плавно, как огромный лайнер по морским просторам, автомобиль Царёва плывёт по пустому проспекту в сторону моего дома. Нежный голос Тейлор Свифт наполняет салон осязаемой романтикой, а огромный букет белых роз на моих коленях, подаренный Артуром просто так, пьянящим ароматом кружит голову. Царёв постарался на славу, оставляя мне всё меньше и меньше причин для отказа. Чёртово колесо, сладкая вата, ужин в итальянском ресторанчике и цветы — Артур точно знает, как растопить девичье сердце.

— Когда ты ко мне переедешь, — в такт песне он постукивает указательным пальцем по рулю. — Нам не придётся колесить через весь город.

— Если.

Задумчиво смотрю, как на внушительной скорости мы пролетаем мимо кустов шиповника, аккуратно обрамляющих опустевшие тротуары, и буквально на миг вспоминаю о Соколове. Интересно, как он там?

— Что «если», Анька?

— А? — оборачиваюсь на голос. — Что ты спросил?

— И о чём ты так старательно думаешь? – хмыкает Артур, на мгновение столкнувшись со мной взглядом. Впрочем, знать об Илье ему необязательно, правда? — Ты сказала «если».— Не «когда» перееду, а «если», — пожимаю плечами, утопая в чарующем аромате роз.

— Хм, — пшикает Артур, сбиваясь с ритма. — Мне казалось, мы обо всём договорились. Разве нет?

Царёв нервно потирает нос, а я кусаю губы, никак не решаясь произнести вслух «нет». Всего три буквы. Обычное слово. Но как же неловко отказывать Артуру именно сейчас. Чёрт меня дёрнул с этим «если». Испортить такой чудесный вечер одним махом — верх идиотизма.

— Чего молчишь, Ань?

Беглый взгляд в мою сторону. Настороженный. Дотошный. Царёв не отстанет, а я так не хочу ссориться. Не сегодня.

— Я тебе завидую, Царёв, — тормошу в руках колючие стебли роз, на ходу придумывая отговорку. — Ты всё для себя решил: где жить и с кем, куда пойти работать после учёбы и на какой курорт отправиться будущим летом. А я даже не знаю, что люблю больше: стихи или прозу, чай или кофе. Я не готова к переменам, понимаешь?

«И к совместной жизни с парнем тоже».Но об этом молчу. Подсказывать Царёву очередной повод для смеха над собой совершенно не хочется. Я старомодная, несовременная, отсталая, а может, просто не люблю Царёва так, чтобы сломя голову бежать за ним на край света.

— Поэтому я и рядом, — не без гордости в голосе заявляет Артур. — Без меня ты пропадёшь.

«А с тобой умру со скуки». Господи! Откуда только эти мысли берутся в голове? Ещё летом мой мир сужался до границ одного-единственного парня, так что изменилось?

Взглядом скольжу по точёному профилю Артура. Ни одного изъяна. Царёв красив как бог. Силён. Умён. Успешен, в конце концов. Нет, я не дура! Прекрасно осознаю, что парень слева от меня полон неоспоримых достоинств, но рядом с ним, даже сейчас, сердце не ускоряет ритм, слова не путаются, а губы не жаждут поцелуев. Быть может, я просто начиталась любовных романов, когда от бешеных чувств сносит крышу, а сумасшедшие бабочки до одури щекочут в животе. Рядом с Артуром ничего этого нет. Я не вижу в Царёве опору, не могу до конца довериться ему. Я боюсь оступиться. Как огня, опасаюсь запоздалых сожалений. Так можно ли назвать мою симпатию к Артуру любовью? Ответ очевиден, да?

Гоню от себя эти глупые мысли. Просто любовь бывает разная, верно? Спокойная, как морская гладь во время штиля, и взрывная, когда страсть затмевает глаза, а нервы накалены до предела. Каждому своё. Нам с Артуром достался штиль. И наверно, это не так уж и плохо.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — Царёв немного резко тормозит на перекрёстке: ремень безопасности грубо впивается в кожу, тем самым останавливая поток сумбурных размышлений в моей голове.

— Ты, Анька, слишком много думаешь, — усмехается Артур, но за маской напускного веселья замечаю, как множится раздражение. — А ещё ты постоянно чего-то боишься.

«Да, Артур, ты прав!»

Я трусиха. Нерешительная дурочка, своими отказами загоняющая сама себя в угол, а Царёва — к другой девушке. Но переступить через свои принципы, значит — предать!

— Ты прав, — наконец решаюсь на разговор.— Я боюсь.

Неосознанно. Дико. До икоты.

Но не Артура. Не переезда. Не наших отношений. Я боюсь, что иду не туда. Чувствую: ещё шаг и обязательно обожгусь.

— Рассуждаешь, как малолетка! — фырчит Царёв, перехватывая руль. — Нет, я понимаю, побег твоей матери подкосил веру в людей и в сам институт брака, но кто сказал, что у нас будет так же?

— Артур, ну какой брак в двадцать лет? — растерянно мотаю головой, скрывая раскрасневшиеся щёки за копной русых волос. — Мы даже универ ещё не закончили.

— Ясное дело, что поженимся позже, когда оба встанем на ноги, — пропустив пешехода, Царёв рьяно давит на газ, отчего меня с силой вжимает в сидение. — Пока просто съедемся. Притрёмся друг к другу. Проведём, так сказать, тест-драйв семейной жизни, а там видно будет.

— Тест-драйв? — мне кажется, или розы в моих руках перестали радовать своим ароматом? — Ты хочешь взять меня на тест-драйв?

— Вечно ты всё выворачиваешь наизнанку! – тянет Артур. — Это образное выражение. И не тебя, а просто потренироваться жить вместе.

— Зачем? — искренне не понимаю. — Неужели без тренировки никак?

Я правда не догоняю: если люди любят друг друга, им вместе будет в кайф везде и всегда, а когда любви нет, то сколько ни тренируйся, итог один — разочарование.

— Хочешь, чтобы вышло, как у твоего отца? — словами бьёт наотмашь Царёв, словно не знает, как неприятно мне касаться этой темы. — Как, кстати, у него с работой? Нашёл что-нибудь?

— Да. Кажется, да, — вру, но выходит неубедительно, и Царёв тут же это подмечает.

— Ань, ты бате передай, что он всегда может обратиться к моему старику, — вроде участливо предлагает Артур, но ощущение, что меня снова окунули в чан с помоями, не покидает. — Отцу не впервой вытаскивать твоего из болота неудавшейся жизни.

Тесный салон авто заполняется циничным смехом, от которого тошнота подступает к горлу. Вот так, одной фразой, Царёв сумел вдребезги разбить всю магию сегодняшнего вечера. Отворачиваюсь к окну, чтобы спрятать слёзы, и тихо прошу:

— Останови здесь!

— Здесь? — громыхает Царёв. — Ты обиделась, что ли?

И снова смех. Понимаю, что Артур не со зла, но, чёрт, как же хочется сейчас испариться.

— Глупо обижаться на правду! — даже не думая сбавлять обороты, Царёв продолжает глумиться над моим отцом. — Признай, папаша твой – неудачник года, мямля, раскисшая без женской юбки.

— Довольно! — верещу не своим голосом. — Останови!

Лихорадочно вспоминаю, хватит ли в кошельке денег на такси. Да хотя какая разница. Лучше пешком, чем так.

— До твоего дома три квартала, — ударяет кулаком по рулю Царёв. — А на улице темень.

— Плевать! Поймаю такси!

— Не дури, Ань! Да и что я такого сказал? — всё сильнее заводится Артур. — Грош цена такому мужику, который без бабы и дня не может.

— Он мой отец! — так, на всякий случай напоминаю. Всё ещё надеюсь: Царёв поймёт, что перешёл границу, и извинится.

— Родителей не выбирают, верно! Тебе просто не повезло.

— Останови свою чёртову колымагу! — чувствую, как тушь грязными разводами холодит кожу век. — Или спрыгну на ходу!

— Идиотка! — вопит Царёв, то и дело отвлекаясь от дороги, чтобы удостоить меня гневным взглядом. — Не смей!

Ситуация его бесит. Артура вообще раздражает всё, что идёт не по плану. Но пока эти планы не будут согласовываться со мной, пока он не перестанет принижать моего отца и решать за меня, как мне жить, ничего у нас не выйдет. Шмыгая носом, отстёгиваю ремень безопасности и со всей силы дёргаю ручку двери. Где-то на уровне подсознания надеюсь, что она заблокирована, но, видимо, на этом девайсе Царёв-старший при выборе подарка сыну сэкономил. Дверь открывается на раз-два, а я едва не вываливаюсь. Дикий визг тормозов заглушается моим, до смерти перепуганным и истошным. От страха, что моментально парализовал каждую клеточку тела, зажмуриваюсь, неистово цепляясь за всё, что только попадается под руку.

— Чокнутая! — Артур орёт как резаный и рывком тормозит на обочине. — Дура! Ты же могла убиться!

Крутит головой. Бьёт по рулю, явно не рассчитывая силы. А потом без малейшего намёка на нежность хватает меня за плечи и начинает трясти.

— Что же ты творишь, Анька?

— Ухожу от тебя! — срывается с губ. — Не будет никакого тест-драйва, Артур! Не со мной.

Царёв смеётся. Нервно. Натужно. Не веря. Разумеется, списывая мои слова на пережитый испуг. Ждёт, что я заберу свои слова обратно: от таких, как он, не уходят.

— Глупости! — глазами Артур встревоженно ищет ответы на моём лице, а не найдя, сникает. Мы оба понимаем, что я не отступлюсь от своих слов. Наши отношения — ошибка! Пора уже признать. Мы разные. Чересчур. Не стоило нам и начинать!

— Ты бросаешь меня? — задаёт вопрос в лоб. Нас обоих трясёт: меня от страха, Царёва – от негодования.

— Меня? — брызжет слюной Артур.

Он так близко, что мне не стóит никаких усилий коснуться ладонью его щеки. Немного колючей. Некогда родной и любимой. Что с нами произошло?

— Мы друзья, — дрожащими пальцами тянусь к его лицу. — Этого не изменить, Артур.

— Проваливай! — Царёв шарахается от меня, как от чумы, и вернувшись на водительское место, зло выплёвывает: — Пошла вон! И дружбу свою с собой забери. Мне на хрен она не нужна.

— Как знаешь, — бросаю прощальный взгляд на Артура: мёртвой хваткой вцепившись в руль, он тяжело дышит и бессмысленно смотрит вперёд. Ему больно, неприятно, тошно.

— Будь осторожен! — перекладываю букет на своё место, а сама как можно скорее выныриваю в ночную прохладу. Вот и всё!

— Не уходи, Ань! Прости меня! — раненым зверем ревёт Царёв, но я лишь качаю головой.

— Ты пожалеешь, Румянцева! Одумаешься! Сама придёшь!

«Нет».Не могу говорить. Три заколдованные буквы никак не хотят обретать форму слова. Я просто захлопываю дверь и делаю шаг в сторону. Я не вернусь. Вижу, как Артур мечется по салону, как до одури сжимает челюсть и бьёт по приборной панели, а потом закрываю глаза: если любит — не уедет!

Автомобиль резко срывается с места и уносится прочь. Смотрю, как растворяются в темноте красные огоньки фар, и никак не могу унять дрожь. Пусть так, пусть одна на обочине спящего города, зато никому и ничего не должна, вольна поступать по совести, без оглядки на капризы Царёва и его вечные придирки. Глубокий вдох. Впервые за долгое время он кажется неимоверно лёгким: свобода дурманит с первых секунд. Но вместе с ней приходит и страх.

Растерянный взгляд по сторонам: сутулые фонари, одинокие тротуары, мерцающие вывески закрытых магазинов и не единой живой души поблизости. Становится не по себе. Каждый шорох рисует в воображении ужасающие картины. Каждый скрип колючим холодом царапает нервы. Пытаюсь сообразить, где нахожусь, и вздрагиваю, когда мобильный в кармане начинает задорно вибрировать. Незнакомый номер лишь добавляет сумятицы в мысли.

— Да, — отвечаю тихо, продолжая с опаской оглядываться по сторонам.

— Алло, Аня? Это Илья, — бархатистый баритон Соколова проникает под кожу. — Ты мне нужна прямо сейчас!

— Что случилось? — стараюсь взять себя в руки, но голос всё ещё дрожит вместе со мной.

— А у тебя? — обеспокоенно уточняет Илья.

— Неважно, — отмахиваюсь от расспросов. — Рассказывай.

— Ты первая, — настаивает Соколов.

— Ладно, — переступаю с ноги на ногу. — Я сейчас стою посреди опустевшей улицы и, вздрагивая от каждого шороха, пытаюсь понять, как добраться до дома. Твоя очередь.

— Я стою голый посреди комнаты. С меня стекают остатки геля для душа и сей-то протухший суп, а рыжий сосед, которого я принял поначалу за гея, так странно косится в мою сторону, что начинаю переживать. Может, я поспешил с выводами касательно его ориентации?

— Ты серьёзно? — позабыв про осторожность, начинаю хохотать на всю улицу. — Петухов гей? Да об этом рыжем ловеласе легенды по универу ходят. А откуда суп? И почему ты голый?

— Безответная любовь Нинель не знает границ, — горько вздыхает Илья.

— Комарова тебя раздела и супом облила?

В животе начинает покалывать от дикого смеха.

— Ты её знаешь?

— О! Нинель «достояние» начфака, — хихикаю в трубку. — Сколько рыцарей полегло у её мощных ног и не сосчитать. Ты влип, Илюш!

— Тебе смешно? — возмущается парень, но чувствую сам едва сдерживает улыбку.

— А тебе нет?

Не могу успокоиться. Сто́ит представить Соколова голым в ужасе убегающим от Нинель, как снова заливаюсь смехом.

— Вообще-то, мне холодно и неуютно, — задумчиво произносит Илья, чем возвращает меня в реальность.

— Мне тоже.

В трубке воцаряется молчание. Соколов гулко дышит, а я ловлю себя на мысли, что не хочу прощаться.

— Можно я к тебе приеду? — спустя вечность просит Илья.

— Куда ко мне? — снова верчу головой. — На перекрёсток Суворова и Солнечной?

— Без разницы. Куда угодно. Я вызову такси.

— Ладно, — соглашаюсь почти сразу. — Только оденься, Илюш.

— Боишься не устоять? — с иронией подмечает Соколов, провоцируя мои губы вновь растянуться в улыбке.

— Переживаю за таксиста!

— Ладно, — повторяет за мной парень. — Никуда не уходи. Я скоро.

— Жду!

Сбрасываю вызов, но улыбаться не перестаю.

Илья приезжает минут через двадцать. Волосы влажные, одежда не сплеча. Но всё это блекнет на фоне его очаровательной улыбки и загадочного блеска глаз цвета едва раскрывшей свои голубые лепестки незабудки.

— Что ты здесь делаешь одна посреди ночи? — горланит Соколов и в два шага преодолевает расстояние от такси до меня.

Высокий, мощный, от него веет надёжностью и защитой. Рядом с ним вмиг отступают страхи и совершенно не хочется домой. А еще тают, как первый снег, воспоминания об Артуре.

— А где обещанный суп? — встаю на носочки и позволяю себе коснуться упругих прядей белокурых волос. Бог наградил Илью непростой судьбой, но даровал ангельскую внешность.

— Смыл, пока ждал такси, — внимательно осматривает меня парень. — Оказывается, отключение воды носило крайне непродолжительный характер.

Уголок его губ игриво ползёт вверх.

— Расскажешь? — немного робею под пристальным вниманием. И что Илья пытается во мне разглядеть?

— А ты?

Мне кажется, или Соколов подбирается всё ближе и ближе, широкой спиной укрывая от ветра и опасностей ночного города.

— Твоя очередь быть первым, — опускаю глаза и в знак поддержки переплетаю наши ладони. Так спокойнее. Илья не противится. Наоборот, нежно сжимает мою руку, врассыпную посылая мурашки по тонкой коже.

«Это просто ночь. Ничего больше. Ничего личного. Правда?»

Наверное, зря я взяла Соколова за руку. Отчего-то сейчас наши переплетённые пальцы не кажутся мне таким уж безобидно-дружеским жестом. Да и Илья тяжело дышит, продолжая взглядом прожигать во мне дыры. Уверена, думает невесть что. Жалеет, что сорвался посреди ночи. Ищет причины уехать обратно в общагу. Но как же приятно ощущать его тепло на кончиках озябших пальцев.

— Проводишь до дома? — смущённо бормочу, не решаясь поднять глаз.

— За тем и приехал, — мягкий тембр не по-мальчишески мужского голоса волнами жара растекается по телу. Да что же со мной такое? Это же Соколов. Моё «партийное задание». Зелёный первокурсник, нуждающийся в помощи. Неужели глоток вина за ужином с Царёвым так сильно помутил сознание, что, вместо вчерашнего выпускника школы, вижу перед собой умудрённого опытом мужчину. Взрослого. Заботливого. Притягательного.

Что есть силы мотаю головой, прогоняя шальные мысли.

— Ты чего? — смеётся Илья, свободной рукой убирая мне за ухо выбившуюся прядь волос. Запрещённый приём сводит на нет все мои старания не замечать очевидного: Соколов мне нравится. Очень.

— Это я так, чтобы не заснуть. Ночь же…

Слова путаются, а щёки горят огнём. С этим срочно нужно что-то делать! Не хватало только влюбиться в парня, который даже себя не помнит. Резко разворачиваюсь, высвобождая ладонь.

— Нам туда! — не дожидаясь реакции Соколова, несусь вперёд.

«Сейчас всё пройдёт, верно?»

Усмехаясь своим мыслям, Илья спешит следом. Не достаёт вопросами. Не вгоняет в краску. Просто идёт.

— Ты всегда такая? — насмешливо доносится в спину, сто́ит свернуть за угол.

— Какая «такая»? — на долю секунды оборачиваюсь к Илье. Зря! Снова этот гипнотизирующий взгляд Казановы, перед которым невозможно устоять.

«Это просто последствия пережитого стресса или разочарования в Царёве. И точка!»

— Странная, — по-доброму смеётся Соколов, продолжая меня догонять. — Немного забавная и придурковатая, что ли.

— Как ты сказал? — каменею на месте. — Придурковатая?

От неожиданности Илья врезается мне в спину. Мы снова оказываемся слишком близко.

— И это мне говоришь ты? Человек, едва не угодивший в психушку? — осторожно разворачиваюсь в сильных руках парня.

— Прости, — произносит вкрадчиво, тёплым дыханием касаясь моей макушки. — Ты просто сама не своя. Что с тобой? Почему убегаешь от меня? Боишься встретиться со мной взглядом. Я чем-то обидел тебя?

— Нет, — я и правда веду себя странно, но ничего не могу с собой поделать, да и объяснить тоже. Зато глупое сердце неистово бьётся о рёбра. Ему, в отличие от меня, всё ясно. — Просто… Просто мы, кажется, заблудились.

Озадаченно верчу головой и отступаю на шаг назад. Ещё не хватало, чтобы Илья услышал, как предательски громко реагирует на его близость моё тело.

— В этом я тебе не помощник, — виновато пожимает плечами Соколов, а потом без спроса берёт за руку и тянет за собой. — Пошли куда глаза глядят, а?

Киваю и молча иду рядом.

Узкий тротуар. Серые пятиэтажки. Пустынные переулки. Через один работающие фонари. Тишину вокруг нарушают лишь изредка проезжающие мимо автомобили, наши шаги да шум ветра, гоняющего по земле опавшие листья. Я и правда с трудом понимаю, где мы находимся, но разве это имеет значение?

— Так что там с Нинель? Расскажешь? – нарушаю затянувшееся молчание.

Илья приободряется и с готовностью повествует о своих приключениях. Таких нелепых и смешных, что не могу сдержать улыбки. Его рассказ помогает вернуться на землю, перестать видеть то, чего между нами нет и быть не может. Мы друзья. И это здорово.

— Погоди, получается, ты голодный?

— Не особо, — отмахивается парень, а у самого гулко урчит в желудке.

— А вещи на тебе чьи? Петухова?

— Ага, — веселится Илья. — Рыжий готов был на всё, лишь бы я поскорее оделся.

— А деньги на такси? Тоже он одолжил?

— Нет, — мотает головой Соколов. — В тумбочке нашёл. Немного, конечно, зато свои. На первое время хватит, а там что-нибудь придумаю. Работу найду. Наверняка же умею что-нибудь, кроме игры на баяне.

— Конечно, умеешь! — искренне радуюсь, что Илья ничего не заподозрил. Деньги в тумбочку мы специально положили с Мишкой сами, чтобы Илья не чувствовал себя нам обязанным. Там и правда было немного и, поспешив приехать ко мне на такси, Соколов нанёс весомый ущерб своему бюджету.

— Теперь ты рассказывай, что с тобой приключилось, — Илья, как специально, замедляет шаг.

— Ничего, — как можно более уверенно отвечаю. — Всё хорошо, Илюш. Просто засиделась у подруги.

— С Царёвым поругалась? — не слушает моих оправданий Соколов.

— Откуда ты про него знаешь? — едва не запнувшись, хлопаю глазами.

— Неважно, — отмахивается Илья. — Он тебя обидел?

— Нет! — отвечаю громче обычного, но тут же беру себя в руки и добавляю уже спокойнее: — С чего ты взял?

— Вы либо поссорились, либо твой Артур козёл, — Илья внезапно останавливается. — А иначе как объяснить, что этой ночью ты со мной?

— Илья, — не знаю, что ответить, и снова заливаюсь краской. Соколов угадал. Бинго. Два из двух! Но признать его правоту отчего-то стыдно.

— Я серьёзно, — не отступает парень и снова смущает взглядом. Если бы только Илья знал, какие странные и необъяснимо мощные импульсы пробегают по телу, когда он так на меня смотрит.

«Это всё вино. Моё смущение и неопытность».

Ловлю ртом воздух, бесцельно оглядываясь по сторонам. Мне нужно найти повод, чтобы сменить тему: говорить об Артуре, тем более с Ильёй, не смогу.

— Илюш, ты любишь шаурму? — решение приходит само собой: через дорогу от нас замечаю круглосуточную забегаловку.

— Шаурму? — хмурясь, переспрашивает Соколов. Прямо вижу, как шестерёнки в его голове начинают усиленно крутиться, вот только память в очередной раз подводит. — Не знаю, Анют. Не помню. Вообще, с трудом представляю, о чём ты. А что?

— В отличие от тебя, я голодная как слон, — не дожидаясь согласия, за руку веду Илью к пешеходному переходу.

— Ты пытаешься улизнуть от ответа? — щелкает пальцами Соколов, но поздно. Прозрачная дверь бистро отъезжает в сторону, а резкий запах еды буквально сносит с ног.

— Не выйдет! — бубнит блондин, непроизвольно облизываясь. Мой бедный голодный Сокол.

— Ну что ты, Илюш, — чертовка внутри меня потирает ладошки. — Я правда хочу есть.

В доказательство своих слов жадно втягиваю носом воздух, пропахший жареным мясом. И пусть еда — это последние, о чём думаю в эту минуту, сейчас это именно то, что поможет мне избежать неудобных вопросов, а моему спутнику – не свалиться в голодный обморок.

Пока Илья растерянно осматривает помещение, спешу к кассе и делаю заказ. Соколов порывается оплатить, но я снова отвлекаю его разговорами, и парень ведётся. Доверчивый. Странный. В своём беспамятстве он безумно уязвим, и в то же время очарователен. Ему свыше дана уникальная возможность открыть этот мир для себя заново, и мне отчаянно не хочется его подвести.

— Что он делает? — шепчет Илья, глядя на то, как необъятных размеров повар восточной внешности закидывает овощи на развёрнутый лаваш.

— Готовит.

С улыбкой смотрю на очумелое лицо Ильи. Не удивлюсь, если он никогда не ел шаурмы. В деревне, откуда Соколов родом, нет ни кафе, ни пекарен. Только небольшой магазин, в котором на одной полке можно найти и колбасу, и средство от комаров, и лопату. А бабка в силу своего состояния навряд ли баловала внука частыми поездками в город.

— Смотри, сейчас он положит овощи, затем нарезанное мясо, польёт всё это соусом и майонезом, а потом свернёт лаваш в аккуратный конвертик.

— А дальше? — недоумевает Соколов.

— А дальше мы с тобой наконец поедим, — игриво подмигивая, улыбаюсь от уха до уха.

— О, как быстро! И что, даже на минуту в духовку не поставит? Так сырым будем есть?

— Ага.

— Ань, а ты уверена, что мясо свежее? — нахмурив лоб, настороженно уточняет Илья.

— Свэжее, свэжее! — заслышав вопрос, отзывается повар и смеясь добавляет избитую шутку: — Только сэгодняещё гавкало, — и оперативно свернув второй лаваш, вручает наш заказ. — Приятного аппэтита!

— Спасибо! — хватаю свою шаурму, но Илья не спешит забирать вторую.

— Аня, — заговорщицки шепчет он, с опаской поглядывая на повара. — Положи на место.

— И не подумаю, — горячий лаваш в моих руках так и просит, чтобы я поскорее его съела. — Бери свою шаурму и пошли. Предлагаю насладиться вкуснятиной на улице.

— Ань, я не шучу, — настаивает на своём Соколов. — Это есть нельзя!

— Ты серьёзно? — разочарованно сникаю, невольно вспоминая об Артуре. В компании Царёва даже заикаться о фастфуде было чревато часовой лекцией о вреде быстрых углеводов. — Тоже фанат здорового образа жизни?

— Фанат? — переспрашивает Илья. — Нет. Я не фанат. Наверно. Просто…

— Брось! — перебиваю зануду. — Одна шаурма не превратит тебя в козлёнка. Смотри!

Чтобы развеять сомнения, подношу свою ко рту и хочу уже откусить, как вдруг лаваш резко вылетает из рук, приземляясь на полу в паре метров от меня.

— Ты чего? — вскрикиваю, ненароком привлекая к нашей паре ненужное внимание повара-кассира в одном лице. — Зачем ты это сделал?

— А ты что творишь, Румянцева? Я же сказал, что это есть нельзя!

— Проблэмы? — подкатывает не вовремя здоровяк, поочерёдно придавливая взглядом то Илью, то развалившуюся на полу шаурму.

— Да, — смело заявляет Филатов, передразнивая неместный акцент мужчины. — Проблэмы! Пока у нас, но если не вернёте деньги, будут у вас!

— Дэньги?— хмурит широкие брови здоровяк. — Зачэм дэньги?

— Вы серьёзно не понимаете? — заводится Соколов.

— Илюш, я тоже. Объясни, — касаюсь напряжённого плеча парня, чтобы хоть как-то успокоить.

— Мы с тобой не в Корее, чтобы собачатиной питаться. Или для тебя это норма?

— Я нэ понял, в чем проблэма? — волосатыми ручищами повар опирается на прилавок, вселяя ужас одними только ходящими ходуном ноздрями на своём орлином носу.

— Нет никаких проблем! — хватаю уцелевшую шаурму в одну руку, сбрендившего Соколова в другую, и тяну всё это добро к выходу, проклиная дурацкую амнезию парня, отбившую не только память, но и по ходу чувство юмора.

— Соколов! Вот честно, поторопился Шестаков с твоей выпиской! — шиплю ядовитой змеёй, размахивая шаурмой, как транспарантом. — Это же надо додуматься! Собачатина…

— Я после пельменей из чайника уже ничему не удивляюсь! — Илья запускает пятерню в волосы и нервно дёргает их. — Дурдом какой-то! Что ещё я не знаю? Давай добей меня сразу, чтобы не мучиться!

— Илюш, — выдыхаю и подбегаю ближе. Цепляюсь за жилистые запястья. Пытаюсь остановить самобичевание парня. — Прости. Я всё время забываю, что ты дремучий, как непролазная тайга. Шестаков предупреждал, что с тобой нужно быть осторожнее в разговоре.

— Дремучий? — хмыкает Соколов, глядя на меня исподлобья. — Это что месть за «придурковатую»?

— 1:1? — не сдерживая улыбки, протягиваю шаурму оголодавшему Соколу. — Никакой собачатины, обещаю.

— Ладно, — посмеивается Илья и настороженно принюхивается к лавашу. — Пахнет вкусно.

— А то! Ты только откуси!

Обстоятельно покрутив шаурму в руках и несколько раз хорошенько обнюхав, Илья всё же решается попробовать её на вкус.

— У, волшебно! — нараспев гудит с набитым ртом и жадно отгрызает ещё кусочек. — А ты?

— Ешь, — хохочу в голос. — Тебе нужнее!

— Зато с тобой веселее, — свободную руку Соколов бесцеремонно закидывает на моё плечо. И пока я тушуюсь от новой порции невыносимой близости, подносит початую шаурму к моим губам. — Кусай!

Неловко тянусь к лавашу, которого ещё секунду назад касался парень. Но, наверно, именно поэтому обычная булка с мясом и овощами кажется мне сейчас необыкновенно вкусной.

Откусывая понемногу, мы так и идём неведомо куда. Говорим о погоде. О несчастной судьбе корейских собак. О предстоящей учёбе Ильи на филфаке. И незаметно выходим к городскому парку с огромным озером по центру. Неподалёку от лодочной станции садимся на скамейку и, вытянув уставшие от долгой ходьбы ноги, зачарованно смотрим, как огромная луна рисует желтоватым светом узоры на водной глади.

— Я с детства люблю звёзды, — внезапно произносит Илья. Так уверенно и чётко, что не остаётся никаких сомнений: так и есть.

— Видишь, вон ту большую и яркую? — Соколов протягивает к небу руку, а я с интересом вглядываюсь ввысь. — Это созвездие Кассиопеи. Оно напоминает латинскую букву W. И особенно хорошо в наших широтах просматривается именно осенью.

Сосредоточенно смотрю в небо, но в безудержном множестве ярких созвездий никак не могу отыскать нужное. Тогда Илья берёт мою руку в свою и на весу начинает выводить в воздухе галочки.

— Вот так! Теперь видишь?

— Да, — шепчу, совершенно не думая о звёздах. Куда там! Я даже на них не смотрю.

— При желании в созвездии можно насчитать до девяноста звёзд, но самых ярких всего пять.

И снова тёплая ладонь Соколова касается моей.

— Раз, два, три…, — на каждый счёт моё сердце пропускает удар. Мне срочно нужно прийти в себя!

— Откуда ты всё это знаешь? — будто невзначай прячу руки в карманы. Иначе моё сердце просто не спасти.

— У меня же день рождения осенью, — как ни в чём не бывало отвечает Илья. — И последние годы я всегда отмечал его в доме прабабки. В глухой деревне. В тесном кругу близких друзей. Шашлыки, костёр, песни под гитару. А когда все разъезжались, я выходил на крыльцо и всю ночь напролёт изучал звёздное небо. Это затягивает, знаешь ли. Умиротворяет. Помогает не сбиться с пути, когда на душе скребут кошки.

— Ты вспомнил, — произношу одними губами, чтобы не спугнуть хрупкие отголоски прошлого. Но все же эмоции берут верх.

— Вспомнил! Илюш, ты всё вспомнил! — верещу на весь парк и от переполняющей душу радости крепко обнимаю парня.

— Да, кажется, — встревоженно кивает. — Не всё! Но что-то есть. Какие-то фрагменты.

Илья вскакивает на ноги, удерживая меня рядом.

— Старый дом. Небольшая комната с тюлем на окнах. Деревянный стол во дворе, — на губах парня нелепая улыбка, а взгляд искрится не хуже звёзд. Илья возвращается, и это до дрожи волнительный момент. — Коза на привязи. Аркаша.

— Аркаша?

— Местный алкаш. Он по дешёвке всю деревню снабжал берёзовыми вениками.

Тыльной стороной ладони Соколов прикрывает рот, чтобы хоть как-то справиться с нешуточным волнением.

— Анька! — качая головой, Илья обхватывает моё лицо влажными от беспокойства пальцами. — Спасибо тебе!

И пока Илья радуется проблескам в сознании, с благодарностью касаясь губами моего лба, я медленно и безвозвратно пропадаю. Вот они дурацкие бабочки в животе, о которых так грезила! И почему именно сейчас им не спится?

— Ты моё спасение, Анька! — в сотый раз повторяет Соколов, на расстоянии вдоха заглядывая в мои глаза. Но кто теперь спасёт меня?

— Если бы не ты, я пропал, — шепчет парень в миллиметре от моих губ. Понимаю, что Илья не в себе: бурлящие эмоции стирают границы, а мысли сосредоточены на осколках воспоминаний. Он пытается вернуть себя, но что делать мне?

Всё внутри взрывается фейерверками невыносимого желания поцеловать Илью. Знаю, что не время: он только начал приходить в себя, а я всего пару часов назад рассталась с Царёвым. Да и вообще. Мы едва знакомы. Илья младше. И еще неизвестно, какие подводные камни скрывает его прежняя жизнь. А вдруг там, в прошлом, он был влюблен. Что если это чувство так же внезапно проснется в его сердце, как воспоминания о звёздах? Что тогда?

— Тебе нужно съездить домой. В Дряхлово, — как могу, оттягиваю неизбежное. — Когда ты всё увидишь своими глазами, память вернётся окончательно.

— Да, ты права! — воодушевлённо соглашается Соколов, но нежных ладоней с моих щёк так и не убирает. — Давай завтра съездим.

— Давай! — забываю об учёбе и своих планах. Чёрт, рядом с Ильёй я вообще забываю обо всём! У меня своя амнезия. Белокурая. Нежная. Сводящая с ума.

— Прямо с утра! — бормочет Илья, кончиком носа щекоча мой.

— Прямо с утра, — зачарованно повторяю и срываюсь, решаясь на безумие. Будь что будет!

Глава 8. Хвост, омлет и мухоморы

Фил. Отголоски рваных воспоминаний шальными муравьями будоражат сознание. Пытаюсь ухватиться хотя бы заодно из них, чтобы наконец распутать загадочный клубок собственной жизни. Но как ни стараюсь, как ни напрягаю мозги, дальше отдельных, бессмысленных, не связанных между собой картинок ни черта не вижу. Ни имен. Ни событий. Ни-че-го!

И все же глупая радость переполняет. Я как ребенок, получивший от Деда Мороза гоночный болид на пульте управления. И вроде ерунда, простая игрушка, способная всего лишь монотонно передвигаться по коридору из угла в угол, но руки так и чешутся поскорее содрать шуршащую упаковку, вставить батарейки и раствориться в урчании пластмассового моторчика.

Я вспомнил! Пусть что-то мелкое и неважное. Главное, что я небезнадежен. Процесс запущен, а дальше все зависит от меня.

Загораюсь идеей доехать до бабки. Родные стены, старые фото, знакомые улицы… И как я сразу не сообразил? Аня, права: это поможет вспомнить! А даже если и нет, заполню пробелы в памяти бабушкиными рассказами своем детстве, запахом пирожков с капустой, именами друзей или на худой конец кличкой рыжего драчливого кота. Интересно, у меня был кот?

Ни на что особо не рассчитывая, предлагаю Ане поехать в Дряхлово прямо утром. Мне неудобно: я и так скинул на Румянцеву слишком много забот. Да что там? Я сам как снег на голову, свалился на девчонку. Но каждая минута промедления сродни пытке. Чувствую, правда где-то рядом, только руку протяни.

Крышу сносит окончательно, когда девчонка соглашается. От переливающейся через край радости готов обнять весь мир. И неосознанно начинаю с Румянцевой. Целую ее в лоб, щекочу носом тонкую кожу, ощущаю, как горят девичьи щеки от смущения. И наконец понимаю, что на эмоциях давно перешел допустимые границы дружеского общения. В эту секунду, когда Аня так близко, а голову кружит нечаянное счастье, я забываю обо всем.

Губы сами тянутся к ее нежным и трепетным. Глупо надеюсь, что Ане хватит сил меня остановить. Но вместо этого девчонка прикрывает глаза, прерывисто дышит и немного подается вперед. Еще мгновение и поцелуй будет неизбежен. Умом понимаю, что рано, что нет между нами ни химии, ни чувств. Но яркие звезды на небе и не по-осеннему теплый ветерок с озера так и подталкивают к ошибке.

Легкое касание. Пьяная дрожь по телу. Губы Румянцевой как спелая клубника: сладкие, сочные, невыносимо нежные. Мы не торопимся. Зависаем в моменте. Тонем в бешеном ритме наших сердец. Это даже не поцелуй. Так случайное соприкосновение двух одиноких сердец, нашедших временное утешение друг в друге. Гоню от себя предчувствие будущей неловкости и вопреки здравому смыслу пальцами зарываюсь в русых волосах Румянцевой, мягких и немного спутанных игрой ветра. Жадно пропускаю длинные локоны сквозь свои пальцы, словно ждал такой возможности долгие годы, А потом озарённый очередной вспышкой в чугунной башке ошибаюсь.

— Яна. Ее зовут Яна, — шепот срывается с губ прежде, чем успеваю сообразить, что целую совсем другую. Милую, очаровательную, с глазами цвета горного озера девушку. С открытым сердцем и широкой душой. Какого лешего я вспомнил чужое имя? Чье оно? Почему всплывает в памяти именно в те моменты, когда ловлю в своем сердце проблески нежных чувств к Ане.

Румянцева судорожно отскакивает от меня. Стыдливо прячет взгляд. Влажными ладонями касается щек. Пытается казаться сильной и равнодушной, но чувствую, как мои слова иголками впиваются под кожу.

— Прости! Прости! — подбегаю ближе, хочу схватить Аню за плечи, все объяснить, но она шарахается от меня как от чумы.

— Все нормально! — откровенно врет и даже пытается улыбнуться. Выходит скверно. — Кто такая Яна? Ты уже второй раз произносишь это имя.

— Понятия не имею, честно! Я ее не помню! Это на уровне подсознания. Какие-то ощущения, запахи, прикосновения. И имя. Оно само слетело с языка, — взмахиваю руками, проклиная ленивый мозг, выдающий информацию по кусочкам. — Да и это неважно! Нам в любом случае не стоит даже начинать. Я же псих, а ты… У тебя же парень есть, верно? Нам нельзя.

— Ты прав, — кусает губы, продолжая рассматривать брусчатку под ногами. — Уже поздно. А если мы хотим завтра доехать до Дряхлово, то лучше нам разойтись по домам и хоть немного поспать.

— Да! — выдыхаю отчаянно. — Пойдем, я провожу тебя!

Дорога до Аниной пятиэтажки кажется нескончаемой. Напряженное молчание между нами оглушает похлеще визга. Я оступился. . . Одним махом умудрился испортить наши с Румянцевой отношения. Сейчас понимаю, что обязан был промолчать, а не отталкивать от себя реальную девушку ради нелепого видения.

— Мы пришли, — бормочет смущенно, на долю секунды задержав на мне взгляд. — Как ты доберешься до общежития?

Полчаса назад я втоптал в грязь наш первый поцелуй, а она находит в себе силы переживать за меня. Еще больше ощущаю себя никчемным хряком.

— Не волнуйся! Вызову такси!

Аня кивает и, не глядя в мою сторону, спешит к подъезду. Но не успев поднести магнитный ключ к домофону, оборачивается.

— Илюш, какое такси? У тебя же мобильного нет? А дорогу до общаги ты сам ни за что не найдёшь: мы же кругами ходили.

— Поймаю попутку, ничего страшного.

— Ага, — усмехается Аня. — Чтобы завтра тебя нашли под очередной сосной? Соколов, ты наивный, как ребенок!

— Ладно, твоя взяла. Одолжишь телефон?

— У меня есть идея получше! — хитро улыбается Пуговица и возвращается ко мне. — Переночуешь у нас. Мамина комната все равно пустует.

Аня, как чувствует, что хочу отказаться, и спешит прислонить указательный палец к моим губам.

— Соколов, мы обычные люди, — пожимает плечами. — Нам свойственно ошибаться. Давай свалим этот недопоцелуй на созвездие Кассиопеи и останемся друзьями. Идет?

— Идет!

И все же неловкость пожирает меня без остатка.

— Ты чего весь съежился? — хохочет Аня, ловко переступая по ступенькам. — Вот Нинель тебя запугала!

— Просто неудобно, — радуюсь, что девушка живет на последнем этаже, а мы добрались только до третьего. — Ночевать в комнате твоей мамы… Где она, кстати?

— Уехала. У нее новый муж.

— Прости. А живешь ты с отцом?

— Ага, но он безобидный. Боюсь, даже не заметит тебя.

— Почему? Кто его знает, быть может, я храплю по ночам? Или вообще лунатик…

— А вдруг это именно того, что ему нужно?

— В каком смысле?

— Отцу не помешает встрепенуться, поволноваться за меня? Он, как и ты, немного потерян. Но если у тебя амнезия, то у отца глубокая депрессия после ухода мамы.

— И в чем она проявляется?

— В апатии, безразличии к окружающему миру. Не бойся, Соколов, папа небуйный. Да и вообще лучше всех на свете.

— Охотно верю.

Правда, вместо отца в квартире Ани нас встречает кромешная темнота. Не включая свет, Пуговица берет меня за руку и осторожно ведет за собой.

— Т-ш-ш, — смеясь шипит, когда я вскрикиваю от чего-то мягкого и, главное, живого под ногами. Хотя в последнем уже сомневаюсь, мои девяносто килограмм раздавят любого. — Это Хвост. Не бойся!

— Чей хвост? — темнота и тишина рисуют в воображении всякие нелепости от крысы-мутанта до бобра-мазохиста.

— Хвоста, — хихикает девчонка, явно наслаждаясь моим замешательством, а потом скрипит дверью и наконец включает свет. — Твоя комната. Располагайся.

Щурюсь с непривычки и осматриваюсь: небольшое пространство уютной спальни окутано теплым сиянием старой люстры, аккуратно заправленная кровать по центру и много-много цветов в горшках на подоконнике. Ничего лишнего. Ничего вычурного. Все просто, но безумно уютно.

— Кровать придется заправить, — пожимает плечиками девчонка и, отпустив мою руку, бежит к комоду. — Вот, чистый комплект постельного.

Окидывая комнату хозяйским взглядом, Аня встревоженно кусает костяшку указательного пальца.

— В душ лучше утром сходи, а то соседи у нас нервные. Я сейчас принесу полотенце и что-нибудь из одежды, — она спешит к выходу, но у порога замирает. — Дверь до конца не закрывай, Хвост привык спать в этой комнате, ладно?

— Ладно! — мне бы уточнить на всякий случай, кто такой этот Хвост, но я зависаю, разглядывая черно-белые фотографии на стене.

Застывшие моменты счастья. В детстве Румянцева была весьма забавной: огромные глазища, хвостики в разные стороны и очаровательная беззубая улыбка. Вот она обнимает пожилую женщину, наверно, бабушку. Здесь с важным видом достает из озера пойманного карася, а отец — это же отец, верно? — с гордостью за дочь улыбается от уха до уха. Аня похожа на папу. Очень. Такой же взгляд, немного наивный и добрый, открытый всему миру. Без камня за пазухой. Это трогает до глубины души,сам не знаю почему. Быть может, в моей жизни не было таких людей, а может, я и сам далек от идеала. Мотаю головой и перехожу к следующим снимкам, которых здесь бесчисленное множество. Аня первоклассница с объемным рюкзаком наперевес, Аня в Сочи гоняет чаек, чей-то день рождения и свечи на торте, Аня с мамой, Аня с огромным догом — всего не перечесть. Но сколько бы ни было фотографий, на всех Румянцева счастливая и настоящая. Взгляд упирается в крайний снимок. Небольшой. В отличие от остальных цветной. На нем Ане лет четырнадцать. К груди она прижимает огромный букет ромашек. Щеки пылают алым, а небесно-голубые глаза искрятся любовью. Красивая. До безумия красивая девочка смотрит на меня из прошлого и робко улыбается. За ее спиной не сразу замечаю чернобрового паренька. Нагловатого и самодовольного, но тоже весьма симпатичного, даже смазливого. Наверно, это его букет, а сам он…

— Это Артур, — я так увлеченно разглядывал фото, что пропустил возвращение Ани. — Мы с детства знакомы.

— Я тебе завидую, — признаюсь честно, а девчонка, позабыв про осторожность, начинает заливисто хохотать.

— Серьезно? — не унимается егоза. — Нет, Артур неплохой, конечно, но так переживать из-за него не стоит точно.

— Тьфу, ты, — смеюсь в ответ. — Я не об этом.

— А о чем? — Аня кладет стопку с вещами на край кровати и с неподдельным интересом ждет моего ответа.

— Человек – это его прошлое. Наша жизнь — калейдоскоп из таких вот счастливых моментов, — киваю в сторону стены с фото. — А когда у тебя нет прошлого, то и тебя самого, вроде как, нет.

— Ты все вспомнишь, Илюш. Обязательно.

Даже не сомневаюсь. Но что если вспоминать нечего? Невольно зажмуриваюсь. За все это время меня никто не нашел. Даже родная бабка предпочла мне картошку. Быть может, моя амнезия – это спасение?

— Илюш, — неловкое молчание вынуждает Румянцеву подойти ближе. Нежной ладонью она касается моей руки и все понимает без слов. — Воспоминания — это круто. Но если их нет — это всего лишь повод создать новые.

— Спасибо, — чувствую, как растет ком в горле, и открываю глаза. — За все.

— Ладно, — отдергивает руку и переводит взгляд на принесенные вещи. — Здесь полотенце и свежая футболка. Надеюсь, подойдет.

Аня суетливо убегает, а я, наспех разобрав постель, засыпаю без задних ног.

Меня будит шорох и непонятный скрип. Вокруг темнота. Сквозь тонкий тюль в комнату едва просачивается прозрачная полоска лунного света. Но звук, доносящийся откуда-то сверху продолжает настойчиво щекотать нервы. Это не ветер, не шаги соседей, не иллюзия. Там, под потолком, кто-то есть. И этот кто-то пристально следит за мной. Вглядываюсь в черноту, но все бесполезно. Хочу встать и включить свет, но трусливо кутаюсь в одеяло. Фантазия тем временем играет со мной по своим правилам, подкидывая в голову самые нелепые повороты событий. Взвинченный до предела никак не могу снова заснуть, а когда прямо над собой под самым потолком замечаю горящий зеленым взгляд, с любопытством наблюдающий за каждым моим вдохом, взвизгиваю подобно девчонке. От неожиданности это зеленоглазое нечто, судя по всему, сидящее до этого на люстре, срывается вниз и с глухим хлопком приземляется мне прямо на живот. Больно! Чертовски больно! И все еще не по себе. Одно успокаивает, нарушителю порядка, должно быть, страшнее в разы. Растирая живот, вскакиваю с кровати и врубаю свет. На полу, в двух шагах от себя, замечаю перепуганного до смерти кота нелепой расцветки: шерсть в районе глаз окрашена в черный и напоминает огромные фингалы, а сам котейка белый, как чистый лист бумаги. Хлопая своими изумрудами, он недовольно бьет хвостом по ламинату. И ждет. Как два придурка, мы минут десять разглядываем друг друга, а потом, не сговариваясь, оба идем спать: я на кровать, зеленоглазый – ко мне в ноги.

Когда просыпаюсь в очередной раз, за окном уже вовсю светит солнце, обещая шикарную погоду, а из глубины квартиры доносятся звуки скворчащей на плите еды и голоса. Один точно Анькин, а второй, мужской и низкий, по всей видимости, принадлежит ее отцу.

— Нюся, ты бы разбудила парня, опоздаете! — бурчит он.

— Да пусть поспит, па, — бренча посудой, суетится по кухне Аня. — Омлет все равно пока не готов.

Как по команде, в желудке начинает бурлить. Принюхиваясь к божественному аромату жареных яиц, моментально вскакиваю на ноги, натягиваю принесенную Аней футболку и, продолжая прислушиваться к голосам, заправляю кровать.

— Уверена, что вам стоит ехать? Далеко же, — обеспокоенно интересуется мужчина. Что там Аня говорила про апатию? На мой взгляд, голос ее отца вполне себе живой и эмоциональный.

— Вдруг поможет? — с надеждой отзывается Пуговица. Мне порой начинает казаться, что Румянцева верит в меня даже больше, чем я сам.

— После того, что ты мне рассказала, — хмыкает глава семьи, — я честно сомневаюсь. Соколик твой знает?

— Папа! — возмущается Аня. — У каждого человека свои тараканы в голове. Быть может, Илюша любит свою бабку именно такой.

— Не спорю, — прокашливается мужчина. — И все же, на твоем месте я бы парнишку подготовил.

— Доброе утро! — решаю, что сидеть и подслушивать глупо, и бодро захожу на маленькую кухню, где едва помещается стол, плита и холодильник.

— Ну, здравствуй, Илюша. Восемнадцать лет, студент филфака и отменный баянист, — иронизирует отец Ани и медленно поднимается с табуретки, за одним подозрительно оглядывая меня с ног до головы. — Дерешься хорошо?

— Кто? Я? — вопрос здоровяка сбивает с толку. Все же фотографии сильно искажают реальность: Румянцева я представлял себе на пять-шесть размеров меньше.

— А бегаешь? Быстро? — чем дальше в лес, тем голоднее волки. Никак не пойму, чего добивается мужчина.

— Не знаю, — хмурюсь в попытках уловить логику. — Наверно, смотря от кого убегать.

— От Артура, вестимо, — гогочет мужик. — Анька, ты смерти своему гостю хочешь? На фига Царевскую футболку ему отдала?

— Па, не пугай парня. Да и футболка твоя, приглядись! — стыдливо кусает губы Пуговица. — Доброе утро, Илья! Это мой отец Роман Степанович. Папа, это Илья.

— Для своих дядя Рома, — протягивает руку Румянцев и крепко сжимает мою.

— А я свой?

— Ну, ежели Хвост за своего принял, да и дочь не постеснялась со мной познакомить, выходит, свой.

— Папа, — краснея, мотает головой Аня и разливает по огромным чашкам чай.

С наспех собранными на макушке волосами и в коротких шортиках с забавными кошачьими мордочками она выглядит такой домашней и уютной, что не могу отвести глаз. На ее лице ни грамма косметики, в словах — ни намека на притворство. Как заправская повариха, Аня ловко раскладывает по тарелкам омлет и украшает тот кусочками свежих овощей. Ничего особенного: обычные огурцы и помидоры. Но я понимаю, что старается она для меня.

— Это, конечно, не греческий со шпинатом, — игриво подмигивает, подтверждая мои догадки, — Но тоже вкусно.

— Не сомневаюсь, — моя очередь смущаться.

— Тогда садись за стол, — хихикает Аня, стреляя глазками. — Остынет.

Киваю и, не переставая смотреть на Румянцеву, ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время встречаю девушку, рядом с которой хочется не только засыпать, но и просыпаться.

— Чего смеешься? — в шутку пихает меня Румянцева и садится рядом.

— Да так, — отмахиваюсь от расспросов и беру в руки вилку. Да и как признаться, что возомнил себя этаким ловеласом. Дряхловский Донжуан, ё-моё.

Ловлю на себе задумчивый взгляд Романа Стерановича и приступаю к своей порции горячего омлета.

***— Аня, деньги взяла?

Дядя Рома подпирает собой шкаф в прихожей и с волнением наблюдает, как мы с Румянцевой натягиваем уличную обувь.

— Конечно, пап! — закатывает глазки Пуговица.

— Мобильный? — не обращает внимания мужчина. Он прежде всего отец и, что бы Аня ни говорила про его депрессию, совершенно точно не находит себе места с этой нашей поездкой в Дряхлово.

— Обязательно! — бурчит мелкая, усердно шнуруя кроссовки.

— Термос с чаем? — хмурится Румянцев-старший.

— На месте! — чеканит Аня.

— Бутерброды?

— Илюха их уже все слопал! — на мгновение отрывается от кроссовок и пожимает плечами. Так искренне, что начинаю сомневаться сам в себе.

— Да? — пищу жалко, а у самого глаза на лоб лезут.

— Опять не помнишь? — обречённо вздыхает и, убрав в дальний угол ложку для обуви, поднимается. Смотрит на меня хитро, губы кусает, едва сдерживая рвущийся на свободу смех, а потом сдаётся.— Господи, Соколов, дыши! Я пошутила! Побежали, а то опоздаем!

Аня деловито начинает подталкивать меня к выходу, но мощная ладонь дяди Ромы захлопывает дверь прямо перед носом.

— Нюся! — пыхтит он. — Самое важное забыла!

Будто по велению волшебной палочки, в Аниных руках появляется увесистый баллончик аэрозоли. Девчонка хмыкает и явно сомневается: брать или нет.

— Что это?— с интересом вчитываюсь в название. — Репеллент? От комаров?

— И от них тоже, — кивает Румянцев, а потом заговорщицки бормочет: — Анька, если что пшикаешь ведьме в глаза и бежишь, помнишь, как учил?

— Папа, ну ты чего! — смущается девушка, поглядывая на меня искоса, но баллончик всё же берёт.

— Кому в глаза? О чём говорил твой отец? — едва поспеваю за Аней. Та с лёгкостью перепрыгивает ступеньку за ступенькой и старается на меня не смотреть, а я чувствую неладное.

— Не бери в голову, — пулей выскакивает на улицу и с нескрываемым удовольствием втягивает носом по-утреннему прохладный воздух, а потом метеором срывается с места: — Илюша, шевели булками! До автостанции километра два!

На часах начало седьмого утра. Сонные прохожие понуро бредут на работу и иным своим каким-то не особо радостным делам. Город проснулся, но с удовольствием подремал бы ещё чуток. И даже по-летнему яркое и тёплое солнце никого не трогает и остаётся незамеченным. Всеми, кроме Ани. Она напоминает мне стрекозу. Такая же шустрая, яркая и неугомонная. Её ресницы играют на солнышке ничуть не хуже полупрозрачных крылышек насекомого, а любопытный взгляд подмечает всё вокруг.

«Смотри, как красиво отражается в луже клён!»

«А это облако? Согласись, оно напоминает белого медвежонка».

«Вон в той булочной на углу самые вкусные круассаны с апельсиновым джемом»

«А в этом доме не так давно была стекольная мастерская. Да-да, её держал прадед нынешнего мэра. Ох, какие там выдували вазы! У папы сохранилась одна — глаз не отвести».

За разговорами незаметно доходим до автостанции. Покупаем билеты и почти бежим к четвёртой платформе, от которой вот-вот должен отправиться наш автобус. И лишь заняв положенные нам места на галёрке, выдыхаем. Аня копается в рюкзаке и что-то быстро набирает в мобильном, а я, откинув назад голову, сладко зеваю.

— Всё! — щебечет Румянцева. — Лариску, нашу дотошную старосту, предупредила, теперь могу весь день гулять с чистой совестью. А ты чего зеваешь? Не выспался? Хвост мешал?

— Всё нормально, просто ненавижу рано вставать, — поворачиваюсь к очаровательной егозе и мечтательно рассуждаю. — Уверен, в прошлой жизни, точнее, просто в прошлом, я дрых как слон: ложился в двенадцать-час и спал часов до одиннадцати.

— Это вряд ли, — хихикает Румянцева, разглядывая меня без зазрения совести. Я уже привык, что девушки тащатся от моей внешности, но Анька смотрит иначе: она словно заглядывает под кожу, в самую душу.

— Почему? — порой становится страшно, что однажды Пуговица меня увидит и разочаруется. Мне отчего-то кажется: ангелом во плоти я никогда не был.

— У меня бабуля живёт в деревне наподобие твоего Дряхлова, — чертовски заразительно улыбаясь, Аня, как и я, откидывается на спинку сидения. — Я провожу у неё целое лето. И знаешь, Илюш, с четырёх утра там все на ногах: петухи орут, коровы ждут, когда их подоят, да и вообще дел в деревне много — спать некогда.

— А у меня там, в Дряхлово, и коровы, и петухи есть? — нос самопроизвольно сморщивается в отвращении. Это насмешка судьбы, не иначе: всё, что связано с моим прошлым мне до жути неприятно.

— Нет, — спешит с ответом Аня и тут же отворачивается к окну. — Уже нет.

— Уже?

— Раньше, наверно, были. Я не знаю.

Румянцева отчаянно теребит лямку своего рюкзака. Всё она знает, но почему-то молчит.

— Расскажи мне! — не прошу — требую.

Аня, как карась на крючке, беспомощно открывает рот.

— Илюш, твоя бабушка, — начинает она робко, но тут же замолкает.

— Что с ней? — терпеть не могу, когда каждое слово приходится тащить клещами. Неужели непонятно, что я схожу с ума от неизвестности.

— Ничего, — мотает головой, прячась от меня за копной густых волос. — Неважно. Сам всё увидишь.

— Ань, — беру её за руку. Маленькую, хрупкую и даже на мгновение забываю, что хотел спросить. Чувствую, как Пуговица волнуется, как дрожат тонкие пальчики в моей хватке. И всё же стою на своём: — Так не делается, Ань. Произнесла «А» — говори «Б».

— Ладно, — почти шепчет. — Скажем так, в последнее время твоя бабушка сама не своя. Немного. Самую малость. Ей не до живности, понимаешь?

Ни черта я не понимаю!

— Она что? Сумасшедшая?

— Нет! — резко вскрикивает Румянцева. — Просто старенькая и доверчивая! Немного забывчивая, подслеповатая. Ей просто трудно одной, вот и всё.

— И поэтому ты везёшь с собой баллончик с репеллентом?

— Илья, прошу, давай не будем сейчас об этом, ладно? Мы скоро приедем, и ты сделаешь свои выводы сам.

Киваю. Бог с ней! Да и, в конце концов, родственников не выбирают. Глухая, слепая, одинокая — какая разница. Другой бабушки у меня всё равно нет.

Пока автобус медленно тащится по разбитому асфальту, болтаем ни о чём. Былая неловкость незаметно растворяется в нашем смехе, а лёгкость, что воцаряется на душе рядом с Аней, позволяет не думать о насущном. Между тем пазик тормозит среди ёлок, а водитель лениво объявляет «Дряхлово». Не обращая внимания на пейзаж, мы, до одури уставшие трястись по ухабам, с радостью вываливаемся на свободу.

Оглядываюсь по сторонам — ничего особенного. Серое полотно трассы по бокам огорожено высоченной лесополосой, а погнутый с краю указатель «Дряхло» совершенно верно описывает местность: покосившаяся остановка, вместо скамейки на покрышки навалены корявые доски. И это я молчу про запах! Ощущение, будто на облупленной стене павильона висит табличка: «Туалет. Вход свободный»

— Н-да, — поджимаю губы. — Приехали.

От былой радости не остаётся и следа, а суровая реальность бьёт под дых: вот она моя жизнь.

— Да не обращай внимания, — дёргает за рукав Румянцева. Её словно ничуть не пугает разруха вокруг.

— Будь пчелой, а не мухой! — подбадривает звонко и зовёт за собой в сторону леса.

— В каком смысле?

Между старыми раскидистыми елями замечаю протоптанную дорожку.

— Пчёлы даже на свалке найдут ароматный нектар, — делится со мной прописной истиной Пуговица и смело шагает в чащу.

— Ну а мухи?

— Мухи? Эти на огромном поле роз обязательно отыщут нечистоты. Поэтому по жизни нужно быть пчёлами, тогда и мир твой заиграет красками!

Не успевает она закончить предложение, как из мрачного пролеска мы попадаем в настоящую сказку. Огромные поля, простилающиеся до горизонта, усыпаны ярко-жёлтыми цветами, а начавший переодеваться в осенние краски лес бордово-рыжими всполохами создаёт ощущение нереальности.

— Вот это да! — не верю своим глазам. — Что это?

Рукой обвожу цветущие дали.

— Сорняк, — смеётся девчонка. — Участковый сказал, что уже лет пять здесь ничего не выращивают. Вот топинамбур сам и разросся.

— Неописуемая красота! — зачарованно смотрю по сторонам.

— Ага! — поправляет рюкзак за спиной Румянцева и вдоль солнечных полей спешит вперёд по грунтовой дорожке.

— Всё! — кричу вдогонку, а сам не перестаю улыбаться. — Отныне я пчела! Ж-ж-ж!

Мы снова смеёмся. Громко. От души. Я как дурак бегаю за Румянцевой, изображая пчелу, принявшую девчонку за аппетитный цветок. А Аня, хохоча, удирает и звонко взвизгивает, когда я всё же её догоняю и, приподняв в воздух, делаю вид, что забираю с собой в улье.

Животы болят от смеха. Нос щекочут мягкие пряди Анютиных волос, на ветру разлетающиеся в разные стороны, а чарующий цветочный аромат дурманит сознание. И поля топинамбура здесь ни при чём. Меня ведёт от близости этой неугомонной девчонки, звука её голоса, нежных изгибов шеи, щёк, пылающих румянцем. Анька смотрит на меня широко распахнутыми глазищами какого-то нереального небесно-бирюзового цвета и качает головой. Она всё понимает, но однажды обжёгшись на молоке, теперь дует на воду.

— Мы пришли! – запыхавшись от бега, тяжело дышит и просит вернуть её на землю. Покорно выпускаю из рук своё завораживающее счастье и клянусь самому себе всё вспомнить, дабы призраки прошлого больше никогда не вставали между нами.

— И какой из домов мой? — как бы ни кичился своей смелостью и ни старался замечать только хорошее, голос сипит при виде захудалой деревушки с покосившимися и почерневшими от времени домами.

— Погоди! Сейчас соображу! — Румянцева с важным выражением лица вглядывается в даль, пытаясь среди однотипных избушек отыскать мою.

— В прошлый раз мы спустились по тропинке и свернули налево. Или направо? Нет, точно, налево! — бормочет Аня, вороша воспоминания, а потом берёт меня за руку. — Твой дом во-он у той берёзы. Идём!

Наверно, я просто представлял свою жизнь иначе. Там, в больнице, пока ещё не знал, кто я и откуда, я много фантазировал. Но все мои мечты вдребезги разлетелись от столкновения с суровой действительностью. Я могу сколько угодно притворятся пчелой, но что делать, если по воле судьбы родился мухой?

— Илюш, — девчонка дёргает за руку, хрупкими пальчиками сжимая мою ладонь всё сильнее. — Если хочешь, уедем! Только скажи, ладно?

Киваю. Уехать? Навсегда и никогда не возвращаться, перелистнуть страницу и жить дальше, — единственное, что приходит в голову. Но я обязан всё вспомнить. Да и в сердце неприятно щемит от жалости к бабке, которая в этой дыре осталась совсем одна.

Не проронив ни слова, мы подходим к ветхой калитке. За ней — деревянная избушка с небольшими окнами, наглухо задёрнутыми шторами. Маленький палисадник безобразно зарос травой: ни цветов, ни намёка на уют. Да и вообще всё вокруг неухоженное, какое-то заброшенное, словно нежилое. Какого чёрта, спрашивается, я здесь делал все эти годы? На гармошке играл? Становится не на шутку стыдно перед Пуговицей за самого себя. Ну правда, я мужик или кто? Забор поправить, калитку ржавую покрасить – большого ума не надо…

Пока краснею как девочка, Аня ловко поворачивает засов, подбегает к окну и бойко стучит:

— Клавдия Ивановна, вы дома?

Но в ответ тишина. Лишь комариный писк да шум ветра.

— Клавдия Ивановна! — голос девчонки волнительно дрожит. — Это я, Аня. Я привезла вашего внука.

И снова безуспешно.

— Может, по грибы ушла, — неуверенно оглядывается по сторонам Румянцева и отходит обратно к калитке. — Подождём?

— Подождём, — продолжаю с досадой осматривать владения, а потом беру Аньку под локоть и тащу к крыльцу. — Только внутри. В конце концов, это и мой дом тоже.

Да, гнилой, неухоженный, бедный, но разве не я, здоровый лоб, в ответе за всю эту разруху?

Дверь не заперта. По скрипучим половицам медленно бредём через сени. Вокруг темно и пахнет сыростью. Чтобы попасть внутрь дома, приходится изрядно наклониться: так низко расположен косяк. Впрочем, убранство избы, мало чем отличаясь от сеней, лишь прибавляет отчаяния.

Вокруг беспорядок: узкие подоконники усыпаны трупами мух, на столе навалена немытая посуда, пол настолько грязный, что хоть сейчас картошку сажай — земли хватит! А ещё запах. Сладковатый, даже приторный, с тошнотворными нотками чего-то скисшего или забродившего. Но самое страшное: всё это видит Анька…

Вон, стоит вся побелевшая, испуганно смотрит в одну точку и почти не дышит.

— Прости, — шепчу сдавленно. Меня не столько тошнит от беспорядка, сколько от самого себя! Неудивительно, что бабка за мной не приехала. На черта ей такой лоботряс-бездельник, как я?

— Давай уйдём, — предлагаю, отчаянно сжимая девичью ладонь в своей. — Я провожу тебя до остановки, а сам вернусь — помогу старушке здесь всё убрать.

Но Анюта настолько шокирована увиденным, что продолжает молчать, лишь изредка хватая раскрытым ртом зловонный воздух.

— Ты права! Это всё ужасно! — подхожу к окну и распахиваю шторы, впуская в дом солнечный свет. А затем открываю форточки, чтобы устроить сквозняк. — Поверь, я ни в коем разе не снимаю с себя ответственности. Это моя вина́, что дом пришёл в такой упадок. Не молчи, прошу!

— Илюш, — едва слышно бормочет Пуговица, продолжая таращиться в сторону печи. Старой, белёной, с чёрными следами сажи вдоль засаленной заслонки и кучей хлама на лежанке.

Острый подбородок девчонки дрожит, а глаза преисполнены ужасом. Уверен, Аня не слышала ни единого моего слова.

— Долбанный баянист! — горланю на всю избу. — Я всё исправлю, ладно! Только не надо так! Не молчи!

И снова мимо. Румянцева, как вкопанная, стоит на месте, не издавая ни звука. Слежу за направлением её взгляда и сам каменею подобно статуе: в углу, возле печи, из-под накрытой старым ковром лавки торчат две руки. Точнее, только кисти рук в медицинских перчатках. Распухшие. Отёкшие. И насмешливо покачиваются из стороны в сторону.

— Чертовщина какая-то, — сердце ухает в пятки, а на ум приходит только одно: — Анька, репеллент доставай!

Румянцева вздрагивает и судорожно начинает копаться в рюкзаке, а затем протягивает мне в руки баллончик. Со лба смахиваю испарину и, вытянув перед собой аэрозоль, медленно иду в сторону шевелящихся конечностей. Сладковатый запах гнили рисует в воображении нечто отвратное и невольно отсылает фантазию к фильмам ужасов. Пуговица прячется за моей спиной, с опаской выглядывая через плечо. Ей боязно. Чувствую, как дрожит всем телом. Да что там! Я сам исхожу на сироп от страха. И всё же иду.

Палец в боевой готовности прижимает клапан. Дыхание сбито. А глаза, того и гляди, выскочат из орбит.

Шаг. Второй. Третий. Резиновые ладошки продолжают трепыхаться в такт нашим с Румянцевой движениям и лёгкому осеннему ветерку.

— Погоди! — стопорит меня Аня, до боли стискивая моё плечо. — Клавдия Ивановна, это вы? Вам плохо?

К горлу подкатывает тошнота: я совершенно точно не готов увидеть бабушку там, под лавкой. Голова идёт кругом, перед глазами всё плывёт, в ушах начинает шуметь. Вжавшись друг в друга и так и не дождавшись ответа, мы продолжаем на цыпочках подбираться ближе, как вдруг грубый, прокуренный голос со спины внезапным рыком лишает рассудка:

— Отошли от Мухтара! Стрелять буду!

Что происходит дальше — не описать словами. Мы с Аней пытаемся обернуться на голос, но ногами путаемся в разваленных на полу рыболовных сетях. Те тянут за собой какие-то жестяные банки, черенки от лопат, удочки и прочий хлам. Пока с размаху летим на пол, палец непроизвольно жмёт на клапан аэрозоли, отчего всё вокруг заполняется едкой субстанцией, от которой дерёт горло и щиплет в глазах. А некто, напугавший нас в столь неподходящий момент, начинает верещать, как недорезанный поросёнок, ругаясь при этом отборным матом.

— Клавдия Ивановна! — первой приходит в себя Румянцева и, растирая ушибленную ягодицу, спешит на помощь старушке.— Господи, Илья! Ты в глаза ей попал! Скорее! Воды!

Бабка шипит, проклиная нас до седьмого колена, и беспрестанно воет.

— Ироды! Да что ж вы натворили, окаянные! Вот я вас!

— Тише, Клавдия Ивановна! Тише! Это я, Аня. А там Илья, ваш внук! — Анька снова роется в рюкзаке и достаёт влажные салфетки, а потом аккуратно начинает промокать ими лицо бабки. — Илюша, не сиди! Воду неси!

С грехом пополам выпутываюсь из сетей и начинаю кружить по избе, но даже намёка на воду не нахожу. Крана нет. В умывальнике — ни капли. Да и бабуля не особо рвётся помогать, продолжая завывать на всю округу и размахивать клюкой, из которой, видимо, и собиралась по нам стрелять.

— Вернулся, значит, чёрт заблудший! Что не смог без бабки и месяца прожить? Прокутил последнее в своём городу? А гонору-то было!

Старушка продолжает постанывать и никак не может открыть глаза: это надо же мне было попасть в самое яблочко!

— Илья! Нужна вода! — напоминает о насущном Аня. — Клавдия Ивановна, потерпите ещё немного. Сейчас глаза промоем и всё пройдёт!

Сказать легко, но найти воду в этом хаосе куда сложнее, чем отыскать оазис в пустыне Сахара. Единственное, под обеденным столом замечаю трёхлитровую банку с мутноватым содержимым. Недолго думая, хватаю находку и, откупорив крышку, принюхиваюсь: вроде ничем не пахнет. Впрочем, в этом притоне вони пойди-разбери!

С печки стягиваю полотенце из вафельной ткани и, обильно смочив то в жидкости, отдаю Румянцевой.

— Что это? – Анька морщит нос, но страдания Клавдии Ивановны не оставляют ей выбора. Румянцева прикладывает влажную ткань к воспалённым глазам старушки и та — о чудо! — мгновенно замолкает и как кот на валерьянку ведёт носом.

— Вот и хорошо, — приговаривает Аня, пока рву на себе волосы. Какого черта вообще происходит? Память упорно не желает возвращаться, зато отчётливо ощущаю, как начинает ехать собственная крыша.

— Ты ж моя милая! Ты ж моя хорошая! — голос старушки вмиг становится мягким и обманчиво ласковым. Она, как Яга, сказками-прибаутками располагает к себе девчонку, чтобы в нужный момент сожрать. Да что же за мысли в моей башке такие? Это всё дурманящий сознание запах и по-прежнему трясущиеся в углу кисти рук.

— Подай, родненькая, мне всю баночку, — напевает бабуля. — Сейчас баба Клава быстро на ноги-то встанет.

Аня с готовностью передаёт мутную взвесь пострадавшей, а я жадно вглядываюсь в престарелые черты: ничего не екает, не колышется в сердце. А между тем, приложившись морщинистыми губами к краю банки, бабка, причмокивая от удовольствия, выпивает добрую половину непонятной жижи.

— Может, я чистой воды принесу? — смотреть на это безобразие нет никаких сил. — Есть здесь колодец или скважина?

— Есть, милок, все есть, — облизывается бабуля. — Ещё глоточек, и всё покажу.

— Как бы вам не отравиться, — встревоженно суетится рядом Аня. — Вода старая какая-то, мутная.

— Так это и не вода, красавица! — хихикает бабушка и наконец открывает глаза.

Они у неё голубые-голубые, как небо в солнечный день. И чего греха таить, добрые. Правда, видит она, сразу понятно, плохо. Очень плохо. Седые волосы убраны под косынку, а ветхие лохмотья прикрыты передником в разноцветный горох. Сама старушка маленькая и щуплая, но при этом весьма крепко стоит на своих двух. Чувствуется, что клюка ей, так, для вида да, чтобы дворовых псов гонять.

— Это ж «Мухтарушка», — бабуля с непередаваемой нежностью поглаживает банку. — Настойка из мухомора! Ох, и хороша! Не хочешь отведать?

— Н-нет, — бормочет Румянцева и начинает вырывать из дряблых рук старушки посудину с отравой. — И вам это пить нельзя! Это же яд!

— Яд — это у Вальки в продуктовом колбаса прошлогодняя, а у меня всё своё, натуральное! — это только с виду бабуля — божий одуванчик, а за настойку держится так, что банка, того и гляди, лопнет. — От всех хворей помогает! И давление понижает, и боль в спине унимает, а как зрение проясняет, так ни один доктор не поможет. У меня ж пятно на левом глазу. Уж как два года ничего им не вижу. Фельдшер меня одно время всё в город посылала, мол, окромя операции ничего мне не поможет. Ну-ну! Я как «Мухтарки» своей хлебну, так и вижу всё! В красках! Да я нашу деревню такой даже в ваши годы не видывала! А уж про настроение и вообще молчу: все мысли печальные как рукой снимает.

— А точно из мухоморов-то? — так, на всякий случай уточняю, краем глаза на перчатки поглядывая.

— А як же, милок! — лебезит старушка и клюкой в сторону лавки тычет: — Вон, новая партия поспевает. Родимая уже поднялась. Как перчатки сдуются, так и готово будет.

— Так там брага, что ли? — меня пробивает на истерический хохот: и как я сам не догадался?

— Сам ты «брага»! – огрызается старушка. — Это лекарство, дурная твоя голова. Ни грамма алкоголя!

— Да тут и алкоголь не нужен! — вскидывает руками Пуговица. — Это же мухоморы! Верная смерть!

— А вы кто такие? — в мозгу старушки снова перемыкает. — Вас Петрович прислал? Из Хрестунов? А я думаю, чего это он петухом ходит: то рыбы мне притащит, то сети свои на хранение. Вы старому хрычу так и передайте, что от его геморроя только топор поможет. Нечего на чужой «Мухтарчик» пасть разевать!

— Бабушка, — нервный смех сменяется жгучей болью за грудиной, — это же я, Илья. Внук твой!

— Илюша? Где Илюша? Вернулся? Приехал, мой мальчик! — вертит головой старушка, в упор меня не замечая. — Что ж вы, ироды, надо мной над старой потешаетесь? Знаете, как сердечко-то тоскует, и давай по святому бить! Да где ж вас таких только делают? А ну, вон пошли из моего дома! А не то я вас щас!

Ни черта не видя, бабка начинает со всей дури махать клюкой, как бейсбольной битой. Хватаю Аньку в охапку и выдёргиваю её, ошарашенную, на улицу. Чёрт с ней, правдой, нам бы живыми остаться!

Глава 9. Раздевайся, Румянцева!

Аня.

Сверкая пятками, несёмся прочь. В считаные мгновения за плечами остаются покосившийся дом, скрипучая калитка, да и деревня, на все сто оправдывающая своё название. Пытаюсь вырваться или хотя бы чуть сбавить скорость. Я ни капли не спортсменка, и удерживать ритм бега Соколова мне невыносимо трудно. Но Илья настолько ошарашен, что ничего вокруг не замечает, и крепко вцепившись в мою ладонь, продолжает тянуть меня за собой. К слову, совершенно не в ту сторону.

В боку колет, ноги заплетаются в пожухлой траве, а вместо бессмысленных просьб изо рта вылетают нечленораздельные звуки. Я устала. А ещё совершенно не понимаю, куда и, главное, зачем мы несёмся. Наверно, поэтому, когда Соколов буквально на секунду тормозит у раскидистого куста рябины на небольшом пригорке, я при первой же возможности выдёргиваю ладонь из плена и, согнувшись пополам, стараюсь унять бешеный пульс, барабанной дробью отдающийся в ушах.

— Вроде ушли! — с опаской озирается Соколов. Он серьёзно? В носу щекочет от смеха, но понимаю: сейчас не лучшее время для шуток.

— Ага, погони нет, — соглашаюсь и тут же отворачиваюсь от парня, чтобы скрыть улыбку.

Но сто́ит представить подслеповатую Клавдию Ивановну, нагоняющую нас со скоростью света с клюкой в одной руке и банкой мухоморов в другой, как смешинки сами рвутся наружу.

— Пуговица, ты чего?— недоумевает Илья. Видимо, плохой из меня конспиратор!

— Всё нормально! — отмахиваюсь от парня и, прикрыв ладонью рот, даже смотрю в его сторону. Зря! Стоит мне окинуть взглядом мощные плечи Соколова, его жилистые руки и кеды лошадиного размера, как зажмурившись начинаю сотрясаться от смеха. Только внук, позабыв, что давно перерос свою бабушку, мог так сильно её испугаться, да ещё и реально ожидать погони.

— Ань, всё нормально? — взъерошив волосы, Соколов смотрит на меня растерянно.

— Прости, — стягиваю с себя толстовку и завязываю ту вокруг пояса. Мне не настолько жарко, сколько неловко под взглядом Ильи. Ему невдомёк, как трепещет девичье сердце рядом с ним. — Просто не понимаю, от кого мы убегаем.

— От ба…, — начинает серьёзно Соколов, но уже в следующий миг и сам понимает бессмысленность нашего побега. — Ну а что? Много ты, Анют, знаешь о «Мухтаре»? Вдруг он не только зрение возвращает, но и сил даёт немерено!

— Тогда тем более зря убежали! Надо было отведать чудодейственного зелья! — я рада видеть улыбку на лице парня. Если серьёзно, не на шутку переживала, что после произошедшего в доме бабки Илья ещё больше закроется в себе.

— Зачем мне мухоморы, когда мой мир и так полон ярких впечатлений!

Соколов воодушевлённо обводит рукой играющие золотом осени просторы, пока случайно взглядом не спотыкается об меня.

— Ты что-то вспомнил? — спрашиваю, смущённо краснея. Ну чего он так на меня смотрит?

— Нет, – мотает головой, а сам продолжает вгонять в краску. — Ты просто очень красивая!

— Ну да, — с губ слетает нервный смешок. Красивая… В старом топе цвета переспелой клубники и разодранных на коленях джинсах, с растрёпанными от бега волосами и абсолютно ненакрашенная. Артур всегда говорил, что в таком виде я похожа на чучело. Соколов явно издевается, не иначе. Хотя…

— Погоди, а ты, случайно, мухоморами не надышался? Перед глазами не кружится! Не тошнит?

Слегка наклонив набок голову, Илья награждает меня своей фирменной улыбкой, от которой моментально слабеет в коленях. Нет, точно! Нужно на законодательном уровне запретить Соколову использовать своё очарование против неокрепших девичьих сердец!

— Я серьёзно, — наглец продолжает ласкать меня взглядом, врассыпную пуская по телу странные, доселе незнакомые, но, что греха таить, волнительно приятные импульсы. — Дай свой мобильный, я докажу!

Выуживаю из кармана телефон и протягиваю парню. Недолго думая, Илья включает камеру и со знанием дела тыкает там какие-то настройки, а потом наводит объектив на меня.

Щёлк.

От мысли, что мир Соколова прямо сейчас сузился до размеров экрана, на котором только я, ещё больше робею.

Щёлк.

Смотрю куда угодно: на голубое небо, сизые крыши домов вдалеке, только не на Илью.

Щёлк.

Ветер, как специально, подыгрывает горе-фотографу, всё безудержнее развевая мои волосы.

— Посмотри на меня, — руководит процессом Илья. — Ну же, смелее!

— Хватит! — бурчу под нос.

— Последний кадр. Ну же, Пуговица! Я жду, когда ты прекратишь прятать от меня свои очаровательные глазки.

— Какая я тебе «Пуговица»? — хватаюсь за возможность разозлиться.

Щёлк!

— А ты себя в зеркало видела? — не унимается Илья. — Ты как пуговка маленькая, но незаменимая! А ещё глазастая!

— Да, Соколов, тебе ещё учиться и учиться делать девушкам комплименты.

Щёлк!

— У тебя глаза такие же глубокие в своей синеве и чистые, как воды Голубой Лагуны в Исландии, — моментально исправляется блондин, а мне снова хочется смеяться. Боже, неужели Соколов думает, что этот комплимент лучше? Нет, звучит, разумеется, куда приятнее, но слишком избито.

Кручу головой, пытаюсь подобрать слова в ответ поострее, но Илья меня опережает:

— Один раз увидишь и навсегда!

Соколов прячет мобильный к себе в джинсы, а сам продолжает запечатлевать мгновения моего смущения уже одним только взглядом.

— Что «навсегда»?

— Пропадаешь навсегда…

Илья всё-таки добивается, чтобы я на него взглянула. Странный, необыкновенный парень, выросший в непролазной глуши, но откуда-то впитавший в себя столько нежности.

— Ты так говоришь, будто видел эту самую Голубую Лагуну своими глазами, — за наигранным неверием скрываю растущее смятение.

— Видел. Наверно, как и кулинарное шоу по телевизору. Но мы обязательно там побываем, Анют, и ты сможешь убедиться, что я не вру! — глазом не моргнув, спешит с ответом Соколов, а я улыбаюсь. Пусть так. Пусть серость деревенской жизни хотя бы ненадолго спрячется за мальчишескими мечтами о дальних берегах.

— Побываем! — срываю гроздь рябины, такой же красной, как и мои щёки, а потом, не дожидаясь Ильи, бегу с пригорка вниз. — А пока предлагаю изучить местные красоты! Вдруг наш план всё же сработает и ты сможешь вспомнить!

Вместо того чтобы вернуться к деревне и попытаться ещё раз поговорить с Илюшиной бабушкой, а после выйти к остановке и вернуться в город, мы, не сговариваясь, идём по узкой колее в противоположную сторону. И если поначалу нас окружает пение птиц и неловкое молчание, то уже метров через пятьсот от последнего не остаётся и следа. Мы вспоминаем про нелепый побег и резиновые перчатки, мой испуганный возглас «Клавдия Ивановна, это вы?» и свистящую над нашими головами клюку. Я рассказываю Илье, как непросто нам с участковым дался разговор с его бабушкой в прошлый раз. И пусть тогда старушка не пыталась нас пришибить, да и в избе было более прибрано, мысли и слова пожилой любительницы мухоморов также скакали, а действительность воспринималась ей, теперь понимаю, через призму принятого на грудь «лекарства».

Мы почти не чувствуем пройденного расстояния и ловим последние тёплые лучи солнца. Бабье лето в наших краях такое короткое, что не успеешь его вдохнуть полной грудью, как оно растворится в проливных дождях, а захочешь удержать, промозглым ветром тебя откинет в заморозки. Нам с Ильёй несказанно повезло оказаться за городом в такой погожий день. Обогнув по ухабистой дорожке берёзовую рощицу, вдалеке замечаем извилистую змейку реки, а немного левее — ещё один посёлок, чуть более крупный, раскинувший свои владения до самого горизонта.

— Наверно, это Быково, — отмахиваясь от назойливых комаров лопухом, вглядываюсь в даль.

— «Быково»? — хмурится Илья.

— Посёлок, в котором находится твоя школа. По крайней мере, именно так было указано в личном деле.

«Школа…»

Усмехаюсь собственным мыслям. Рядом со мной, перепрыгивая через лужи, идёт обалденный мужчина с натренированным ничуть не хуже, чем у Царёва, телом и огромной татуировкой, доходящей до локтя. Не таким я представляла вчерашнего выпускника скромной поселковой школы. Не таким.

— Забавно, да? — перехватывает мой любопытный взгляд Илья. Правда, понимает его по-своему. — Никак не привыкну, что знаю о себе меньше, чем все остальные…

— Да ну, — фыркаю в ответ. — Остальные и вовсе тебя не знают. Сухие факты биографии не в счёт!

— Тогда предлагаю прогуляться до школы! Что-то мне подсказывает, моей классной есть чем нас удивить! — с азартом подмигивает парень.

— Идёт! — киваю с готовностью и ускоряю шаг.

Мы немного не успеваем до звонка, а стоит тому прозвенеть, как неприкосновенная тишина школьных коридоров тут же попадает под защиту старого сторожа.

«Я ничего не знаю».

«А если и знаю, то не скажу. Не положено!»

«Идёт урок! Ждите перемену».

Всего сорок минут до правды — это не так и много, когда забыл всю жизнь. Пока местные ребятишки грызут гранит науки, решаем прогуляться до заброшенной церквушки на берегу реки. Сколько ей? Двести? Триста лет? Не знаю, но попасть внутрь не дают свирепые кусты крапивы и борщевика. Отчаявшись взглянуть на сельскую достопримечательность, спускаемся к речке и, уместившись на поваленном бревне, достаём чай и бутерброды. Усталые ноги вытягиваем в сторону речной ряби, в которой, как в зеркале отражаются синее небо и яркие огненно-рыжие всполохи листвы с противоположного берега. И если поначалу по привычке без умолка болтаем, то уже через несколько минут мечтательно молчим, думая каждый о своём. Позволяю себе навалиться головой на плечо Илюхи и незаметно для само́й себя засыпаю.

Меня будит тяжёлое дыхание парня и его руки, неприлично скользящие по моему телу. Иди-разбери, сколько я проспала, но солнце уже не кажется таким ярким, а ветер — тёплым. С бревна мы давно спустились на холодный песок. Под моей спиной ноги Соколова, под головой — его согнутая в локте рука. Моя пятая точка покоится на чём-то мягком и тёплом, наверно, толстовке. Но всё это теряет смысл: свободной ладонью блондин настойчиво задирает мой топ. Нагло. Не замечая, что я давно проснулась и против. Илья не смотрит на меня. В его глазах сумасшедшая одержимость, а мне не на шутку становится страшно.

— Что ты делаешь? — изгибаясь в мужских руках, пытаюсь одёрнуть футболку. Илья же лишь перехватывает меня покрепче, шикает, чтобы вела себя тише, а потом начинает раздевать с новой силой.

— Соколов, ты сбрендил? — обнажённая кожа живота покрывается мурашками и, если честно, не уверена, что от холода. — Убери руки!

— Т-ш-ш, — суетливо повторяет парень и заглушает мои возмущения лёгким касанием губ, а потом шепчет голосом, не терпящим возражений: — Раздевайся, Румянцева! Быстро!

Глава 10. Монстр

— Ещё чего! — в горле пересыхает от неслыханной наглости. Брыкаюсь что есть мочи, но все мои нелепые попытки высвободиться из лап обезумевшего парня терпят крах. Недаром Илья ещё у рябины заметил, что я маленькая и хрупкая, не то что он — здоровяк под два метра ростом.

— Аня, не дури! — шепчет с придыханием, сильнее сжимая моё беззащитное тельце в кольце своих настырных рук. — Просто доверься мне, ладно?

Всё, что вижу сейчас перед собой, — его глаза, в которых ещё недавно готова была утонуть без остатка. Всё, что слышу, — грубое дыхание, какое-то чересчур громкое, почти звериное.

— Ничего не бойся, — всё так же тихо, на полутонах гипнотизирует моё сознание Соколов, правда, добивается обратного эффекта.

Я напугана! До чёртиков! До желания впервые кому-то с размаху заехать в челюсть! Жаль, этот «кто-то» не понимает, что играет с огнём!

— Соколов! — шиплю загнанной в угол гадюкой. — По-хорошему прошу, отпусти!

— Тише, Пуговица, тише!

И снова мягкие губы парня касаются моего разгорячённого лба, пока жадные руки всё выше и выше задирают топ.

— Сейчас я медленно сниму с тебя футболку, — как параноик, настаивает на одном и том же Илья. — А ты…

— Да пошёл ты в баню, Соколов! — верещу не своим голосом. Громко, но недолго.

Дабы заглушить мой истошный визг, широкой ладонью Илья закрывает мне рот. Вот так запросто!

На глаза мгновенно наворачиваются слёзы. Да и кому было бы не обидно настолько сильно ошибиться в человеке? Я верила Илье! Я почти в него влюбилась! Чёртовы бабочки в животе сыграли со мной злую шутку! Липкий страх разливается по телу, парализуя каждую его клеточку, а собственная беспомощность до жути раздражает. Одно хорошо: пока ладонь Соколова покоится на моих губах, моя девичья честь в безопасности.

— Прошу тебя, не шуми! — вкрадчиво требует блондин, насквозь пронзая наивным взглядом. И не подумаешь, что за кристальной чистотой его очей скрывается похотливый мерзавец!

— Всё будет хорошо! Я обещаю, — заговаривает зубы парень, ещё ближе наклонившись ко мне. Между нами нелепые сантиметры, пропитанные ароматом речного ила, чужим безумием и безмолвной мольбой подчиниться. Илья медленно убирает руку с моего лица и качает головой, чтобы не смела орать. А я только сейчас понимаю, что дыхание Соколова мягкое, едва уловимое. А то жёсткое и хриплое, что меня разбудило, принадлежит кому-то другому.

— Там кто-то есть? — догадка кривой кочергой бьёт по затылку.

— Да, — кивает Илья, продолжая смотреть мне в глаза.

— Кто? — шумно сглатываю, не ожидая услышать ничего хорошего.

— Обернись, — предлагает парень. — Только без резких движений, поняла?

— Нет, — судорожно мотаю головой и уже сама льну к мужскому телу, как сумасшедшая. Кто бы там ни был, в руках Соколова куда спокойнее и безопаснее. И всё же женское любопытство – вещь упрямая и неподвластная никаким передрягам. — Кто там? Медведь? Кабан? Маньяк?

— Скажешь тоже, — улыбается Илья, а я выдыхаю. Правда, ненадолго. — Там всего лишь бык. Чуточку огромный, немного рогатый, кажется, слегка злой и чем-то расстроенный. Быть может, мы заняли его место? Или ты храпела слишком громко.

— Я храплю? — выпучив глаза, забываю об опасности.

— Нет, — усмехается Илья, пожимая плечами. — Но зато всё остальное ты почти пропустила мимо ушей. А с быком этим мы справимся! Мне только нужна твоя футболка, ладно?

Непонимающе хмурюсь.

— Ань, она красная! — разъясняет Илья, как маленькой. — Я отвлеку зверя, а ты беги. Поняла?

— Голая? — недоумённо хлопаю глазами. — Чтобы помимо быка, за нами ещё мужская половина посёлка ринулась?

— А за ними и женская, — откровенно потешается надо мной парень. — С граблями и лопатами. Устроим кипиш?

— Дурацкое время для шуток! — возмущаюсь, сдувая с глаз непослушную чёлку, а потом, слегка забывшись, поворачиваю голову на звук чавкающего фырчанья. Лучше бы я этого не делала!

Коричневый бычара с белым пятном возле уха стоит от нас с Соколовым на расстоянии вытянутой руки. Маленькими чёрными глазками он очумело следит за каждым нашим движением. Дёргает ушами, будто внимательно прислушивается к нашим словам. А ещё дышит мокрым, огромным носом, жадно раздувая ноздри.

— Мамочки! — пищу полевым мышонком, когда замечаю в здоровенной пасти чудища старую кеду, до этого принадлежавшую Соколову, уже всю в бычьих слюнях и грязи. — Он тебе ногу отгрыз?

— Анька, — хохочет Илья,напрочь позабыв про конспирацию. — Быки травоядные!

— Тогда какого чёрта он жуёт твою обувь?

— Нужно же было его чем-то отвлечь! — беспечно пожимает плечами Соколов, а потом с укором добавляет: — Ты же не делишься футболкой!

— Боже, Илюш! Быки дальтоники! Они не различают цвета!

— Скажи об этом испанским тореадорам!

— Я не могу снять футболку! — смущённо мямлю. — У меня там…

— Что? — насмешливо уточняет Соколов. — Волосатая грудь? Татуировка с Брюсом Уиллисом? Чешуя?

— Нет!

— Остальным меня не удивишь! — отмахивается от моей стыдливой робости парень. Вот же самомнение! — В конце концов, накинешь толстовку.

— Ладно! — соглашаюсь. В этой суете я совсем про неё забыла. — Только глаза закрой, пожалуйста!

— Уже, — цокает языком блондин и, наконец, убирает от меня руки. — Давай живее, Пуговица! И напоминаю: без резких движений.

— Да, поняла я, поняла.

Приподнимаюсь из положения лёжа и под пристальным туповатым взглядом быка аккуратно снимаю топ.

— Готово, — отдаю красную тряпку Илье, а сама кутаюсь в толстовку.

— Молодец, — кивает парень и деловито смотрит по сторонам. — Здесь берег достаточно высокий, поэтому я погоню зверюгу вдоль реки, а ты беги в посёлок и зови на помощь. Ясно?

— Да!

— Тогда на счёт три! Раз, два…

— Погоди! А если у тебя не получится?

— Обещай вспоминать обо мне иногда, — подмигивает дурында и командует: — Три!

Дальше всё как в тумане: Соколов резко вскакивает на ноги, попутно помогая и мне подняться, что-то кричит, поторапливает меня бежать прочь, а сам, размахивая красным топом, решительно наступает на быка. И если поначалу, подгоняемая ужасом и чувством самосохранения, я несусь по тропинке наверх, то уже метров через двадцать резко останавливаюсь, понимая, что бросить Соколова наедине с разъярённым быком, не имею права.

— Румянцева! — голосит раскрасневшийся парень. — Какого лешего?

Пока я карабкалась наверх, Илюха успел отойти к самой кромке воды. Прямо так, в одной кеде, он решительно трясёт моим топом, вызывая опасность на себя. Правда, местный бычок явно неиспанских кровей. Сделав не несколько отчаянных шагов в сторону Соколова, животное потеряло всякий интерес к куску трикотажа и протяжно, даже немного жалобно мычит.

— Не сработает! — ору во весь голос и начинаю спускаться обратно. Здесь что-то не то! Либо бычок чрезвычайно любопытный, но вполне себе безобидный и ни капли неагрессивный, либо это – ну, точно! — и не бык вовсе! — Соколов, глупая затея! Это не…

Не успеваю крикнуть, что мы немного промахнулись с полом животного, и перед нами стоит безобидная заплутавшая корова, как эта самая Бурёнка отворачивается от Ильи и всё своё внимание адресует мне. Высматривая в моих глазах защиту от сумасшедшего тореадора, несчастное животное начинает брести в мою сторону и утробно мычать. Вот только Соколов никак не может выйти из роли супергероя!

— Анька! Беги! — вопит он и со всей дури хватает несчастную за рога. — Беги, Румянцева! Я держу его!

И тут меня окончательно пробивает на смех. Какой-то нервный и истеричный. Наверно, после мухоморов и резиновых отёчных пальцев из-под скамейки, Илюха, сражающийся с коровой, становится последней каплей.

— Соколов, не мучь животное! — держась за живот, пытаюсь докричаться до отважного защитника. — Ей и без того страшно!

— Ей? — хмурится парень и, наконец, замечает огромное, налитое молоком вымя. — Вот ты…

Правда, договорить не успевает… Корова — животное хоть и добродушное, но весьма крупное и неповоротливое, а ещё и далеко не глупое — проучить нерадивого матадора оказалась не прочь. Уже в следующую секунду уверенным поворотом массивной головы она спокойно сбивает с ног Соколова, а тот, приземлившись на спину, по горло оказывается в холодной речной воде. И только мой алый топ, как знамя победы, реет в вытянутой руке парня. Сухой и невредимый.

— Теперь голым по деревне бежать мне! — под гулкое мычание Бурёнки хохочет Илюха. Впрочем, ему не впервой щеголять в костюме Адама на людях, правда?

Глава 11. Это она!

Фил.

Холодно. До зубного скрежета. До посиневших на ногах пальцах. Смех - это хорошо, но когда на смену ему приходит безжалостный осенний ветер, становится невыносимо тоскливо.

Смотрю, как Пуговица гонит корову вдоль берега, поторапливая ту веткой осины, и ощущаю себя дураком. Да что там? Абсолютным идиотом! Это же надо было перепутать здоровенного быка с дойной Зорькой. Мало того что напугал Румянцеву, так ещё и сам теперь остался без обуви и одежды, а завтра слягу с бронхитом или того хуже воспалением лёгких.

«Тореадор — неудачник повержен коровой!» — чем не заголовок для сельских ведомостей?

— Иди! Иди! — смело командует Анька, поглаживая корову за ухом. А я, дурень, отбивался кедами… Даже слегка завидую животному: немного нежности и мне не помешали бы сейчас, чтобы согреться.

Очередной порыв ветра царапает кожу. Мокрая ткань неприятно прилипает к продрогшему телу, а с волос ледяными ручьями стекает речная вода. Благо, уже минут через пять к берегу шаткой походкой спускается щупленький мужичонка в половину меня ростом. По всей видимости, пастух. Лохматый, давно небритый, в прохудившейся куртке и чёрных резиновых сапогах. Он с благодарностью кивает Ане и, отпустив в адрес рогатой пропажи порцию ядрёных ругательств, с недоверием косится в мою сторону. Сдержанно улыбаюсь, в душе проклиная мужичка, что не удосужился явиться немногим раньше. И пока Пуговица передаёт мычащее чудо в законные руки, эмоционально повествуя о приключениях парнокопытного, пытаюсь как следует отжать куртку. Правда, толку от моих манипуляций почти что нет.

— Это дядя Ваня, — наговорившись вдоволь с местным забулдыгой, Аня с улыбкой подбегает ко мне. – А это его Ромашка. Ну, точнее, не его, а с местной фермы. И как у тебя ума хватило принять корову за быка?

Пуговица беспечно хохочет, но заслышав стук моих зубов, моментально меняется в лице.

— Соколов, ты упрямый как осёл! — вспыхивает праведным гневом и в очередной раз порывается стянуть с себя толстовку. Вот же егоза! То тигрицей рычала, не желая раздеваться, а теперь не могу её усмирить?

— Возьми мою кофту! — командует Аня, красуясь передо мной в клубничного цвета топе, который чудом удалось не замочить.

— Согреешься! — хлопает глазами, а у самой кожа на руках мгновенно покрывается мурашками. К вечеру бабье лето, видимо, позабыло о своём существовании, безропотно уступив место осени.

— Н-не н-надо! — неразборчиво бормочу и сую толстовку обратно Пуговице. Не хватало ещё нам обоим завтра свалиться с температурой.

— Илюш, так не пойдёт! – возмущённо взмахивает руками Аня. — Дядя Ваня сказал, что ближайший автобус в город только утром. Понимаешь?

— Хреново! — горько усмехаюсь. Перспектива умереть от холода, так и не вспомнив самого себя, серпом проходится по сердцу.

— А ещё дядя Ваня…

— Хватит, — бурчу под нос и, обогнув Пуговицу, направляюсь в сторону от посёлка. Внутри пустота и холодящее душу отчаяние, а Анькины «Дядя Ваня», «Дядя Ваня» только добавляют раздрая в мысли.

— Да стой ты, Соколов! — хватает меня за плечо девчонка и вздрагивает, ощутив под пальцами моё насквозь продрогшее тело. — Дядя Ваня разрешил переночевать у него. Пойдём, Илюш! Тебе надо согреться!

Не выпуская моей руки, Аня настырно тянет меня за собой, а я настолько замёрз, что даже не думаю сопротивляться.

Этот самый дядя Ваня неровно ковыляет впереди. Послушная Ромашка, не сбавляя скорости, бредёт рядом и лишний раз даже не мычит. Анька тоже идёт молча, изредка поглядывая на меня из-под своей густой чёлки.

— Тебе не кажется странным, что мужик этот запросто согласился незнакомцев приютить? — как бы сильно не были отморожены мои мозги, некоторые извилины всё ещё продолжают соображать.

— Это же деревня, — пожимает плечами Аня. — Тебе ли не знать, что люди здесь проще и душевнее.

— Серьёзно? А городские, значит, испорченные и чёрствые?

— Не все, — спешит с ответом девушка. — Но многих устроенная жизнь меняет не в лучшую сторону. Особенно когда достаток сыплется на голову просто так, незаслуженно.

— Такое бывает? — рассуждения Румянцевой помогают отвлечься от холода.

— Ну да, — тянет девчонка. – Мажоры там всякие, например. Сами из себя ничего не представляют, а живут так, словно все вокруг им обязаны. Терпеть таких не могу!

Понимаю, что ни разу не мажор, и слова Румянцевой должны находить в моём нищем сердце отклик, только его нет. Напротив, внутри поднимается волна негодования. Отчего-то хочется заступиться за этих самых мажоров, доказать, что и их жизнь далеко не сахар, да и не все из них зазнавшиеся и жестокие. Но вместо этого бросаю немного грубо:

— И это говорит мне девушка Царёва?

Пуговица на миг замирает, словно ей есть что возразить, но она не уверена, что готова делиться этим со мной. И всё же отвечает:

— Бывшая девушка, — голос Румянцевой пропитан болью и сожалением. – Мы расстались вчера вечером. И как истинный представитель золотой молодёжи Артур просто высадил меня одну посреди спящего города и даже не поинтересовался, жива ли я. А сейчас скажи мне, простой деревенский парень, ты бы так поступил с тем, кого когда-то любил?

— Ни с кем бы не поступил, — начинаю жалеть, что завёл этот дурацкий разговор. Смеяться в компании Румянцевой мне нравилось куда больше, чем сгорать от желания расквасить рожу её бывшему бойфренду.

— И всё же ночевать в доме непонятного мужика, пасущего в пьяном угаре коров как минимум опасно, — возвращаюсь к теме дяди Вани. — Он же еле на ногах стоит, Ань! Пришибёт нас, как белочка прискачет!

— Какая белочка? — хлопает ресницами Румянцева.

— Которая к алкашам прибегает, — усмехаюсь девичьей наивности.

— Ты как-то странно порой смотришь на мир, Илюш, — немного подумав, заявляет Аня. – Везде ищешь подвох. А у дяди Вани просто сердце огромное. И всё тут.

— Ладно, — спорить с Румянцевой совершенно не хочется, да и мужичонка оглядывается, словно чувствует, что про него говорим.

— Вот и пришли, – скрипит он, трясущейся рукой указывая на покосившуюся избушку времён царя Гороха. — Я покуда Ромашку до коровника вожу, вы в дом проходите. Хоть и не топлено ещё, но всё вернее, чем на ветру стоять.

— Спасибо! — голосит Аня и укоризненно смотрит на меня, мол, я же говорила.

Правда, мужичок уходить не спешит.

— Красавица, – зовёт он Румянцеву. — Мне бы наперёд хоть немного, пока Зинка магазин не прикрыла.

— Ты, что, ему денег пообещала? — наблюдаю, как Анька деловито копается в рюкзаке и виновато кусает губы. — Огромное сердце, деревенская жизнь, значит?

— Илья! — ворчит девчонка. — Там сущая ерунда. Поверь, нам такси раз в десять дороже обойдётся. А это так, компенсация дяде Ване за неудобства.

— Как в дом зайдёте, прямо иди, — расчётливый пастушок сверкает беззубой улыбкой и суетливо прячет купюры себе за пазуху. — Упрёшься, красавица, в польский шифоньер. Там внизу старые вещи лежат. От Женьки ещё остались. Смело бери, что подойдёт, а то, смотрю, синеет твой ухажёр на глазах. Как бы ни окочурился совсем. А я приду, баньку вам затоплю. Ничего! Нормально всё будет! Посидим втроём — согреемся! Не переживай!

Анька кивает и, не раздумывая ни минуты, тащит меня к чужой избе, как к своей. Её не смущает неустроенность и плесневелый запах сырости. Она словно не замечает скопившихся под обеденным столом пустых пивных бутылок и грязной посуды, от которой ломится умывальник. Пуговица торопливо выискивает взглядом спасительный шкаф, а вернее сказать, то, что от него осталось: пара полок, да сорванная с петель лакированная дверца. И пока я брезгливо озираюсь, не понимая, как можно жить в таких условиях, Аня возвращается с кипой сухих вещей.

— Вот, — виновато смотрит на меня. — Это самое нейтральное.

— Нейтральное? – странное слово вынуждает улыбнуться.

— Женька, видимо, как и корова, она, — сконфуженно бормочет, продолжая протягивать одежду. — Жена, наверное.

— Это что? Женское? — отчаянно смеюсь и беру первую сверху вещь. Отлично! Трикотажные бриджи шестидесятого размера.

— Вот тебе не всё равно! — ворчит Аня, а я только сейчас замечаю на застиранной ткани выцветшие цветочки.

— Я это не надену! — отчаянно смеюсь.

— Соколов, а у тебя выбор есть? Даже если дядя Ваня тебе свои вещи одолжит, — Пуговица аккуратно складывает оставшуюся одежду на край стола, а сама подходит ближе.— Тебе же малó будет. Он вон какой низкий и тощий, а ты весь дрожишь!

— Да плевать на размер! — мотаю головой и пячусь от Аньки, как от чумы, пока спиной не упираюсь в стену. — Я лучше простыну, чем вот это, в цветочек, на себя…

— Илюш, — перебивает Румянцева и смело кладёт руки на мою холодную грудь. Тепло её тонких пальцев негой растекается по телу, а мысли начинают путаться. — Прошу тебя, не спорь!

Не переставая околдовывать взглядом, Аня медленно проводит ладонью вниз по мокрой футболке. Глупо, но дрожь от холода внезапно сменяется совершенно другой. Горячей. Даже обжигающей. Я до жути не хочу примерять на себя женское барахло, но ещё больше — останавливать Аню.

— Нужно снять сырые вещи, — заливаясь краской, шепчет Румянцева и, зацепившись пальцами за край футболки, начинает тянуть ту наверх. Влажная ткань, прилипнув к телу, поддаётся с трудом, а нежные ладони всё чаще касаются моей обнажённой кожи.

— Помоги мне, — просит Аня, тёплым дыханием опаляя шею. — У меня не получается.

Глупая! Если бы только знала, что справляется с задачей куда лучше русской печи! Меня впору не согревать, а снова столкнуть в холодную реку!

— Илья, — произносит тихо, лишая способности здраво мыслить. — Мне нужно, чтобы ты разделся!

Я едва сдерживаю рвущееся на свободу хриплое «Да» и с трудом уговариваю руки и дальше безвольно свисать по швам. Всё успеется! А пока решаю проверить, как далеко готова зайти Румянцева, чтобы меня спасти!

— Хочешь, чтобы я надел женское? — с вызовом шепчу в ответ и, дождавшись робкого кивка, добавляю: — Тогда сама сними с меня всё мужское!

Мне требуется выдержка железного человека, чтобы вынести на себе ошеломлённый взгляд Пуговицы и не рассмеяться. Пока в её милой головке в смущённой растерянности мечутся мысли, я продолжаю стоять неподвижно и ждать. Ну а чтобы подогреть решимость девчонки, жалобно покашливаю.

— Тебе совсем плохо? — в раздумьях кусает губы Аня. Её щёки пылают алым, а робкие пальчики то отпускают мокрую ткань футболки, то снова хватаются за край.

— Ещё немного и сдохну, — нарочито хриплю, бессовестно пользуясь моментом.

— Ладно, Соколов, — кивает Пуговица и, глубоко вдохнув, донельзя сокращает расстояние между нами.

Внезапный прилив жара волнами возбуждения расходится по телу, стоит Ане решительно взяться за дело. Она отчаянно стягивает с меня чёртову футболку и даже не замечает мурашек, разбегающихся по коже от её прикосновений.

— Подними руки, – командует Румянцева, и я подчиняюсь.Анька так старательно пытается меня спасти, что совершенно не замечает моего сбившегося дыхания и не слышит сумасшедшего биения сердца. И дальше изображая из себя умирающего лебедя, я буквально дрожу от удовольствия, когда Пуговица ненароком скользит пальцами по моему лицу, а после щекочет растрёпанными волосами обнажённую кожу груди.

— По уму бы тебя водкой натереть, — со знанием дела рассуждает Аня, выпуская порцию горячего воздуха вдоль моей ключицы. – Ты весь такой холодный.

Она обводит пальчиком рисунок на моём плече, а потом специально дышит на него своим теплом, как на заиндевелое окно, чтобы растопить лёд. Не знаю, как там со стеклом, но мой давно растаял, растекаясь по венам пламенем невыносимого желания.

Я говорил, что идиот? Нет! Я идиот в кубе! Хотел испытать на прочность Румянцеву, но сам угодил в капкан. Пока Пуговица, ни о чём не догадываясь, старается меня согреть, я с трудом отбиваюсь от настырных фантазий, откровенно будоражащих моё сознание. Прикрыв глаза, вспоминаю про пельмени в чайнике, по Нинель с её угрожающими здоровью формами, – да о чём угодно, лишь бы снизить градус собственного возбуждения и не сорваться. Вот только ни черта мне не помогает. А стоит робкому дыханию Румянцевой коснуться моего пупка, как невольно вздрагиваю и, распахнув глаза, тихо стону.

— Не получается, — виновато пожимает плечами Аня, силясь расстегнуть пуговицу на моих джинсах.

Во рту мгновенно пересыхает, как с глубокого бодуна, сто́ит взглянуть сверху вниз на раскрасневшееся лицо девушки, застывшее в считаных сантиметрах от моей ширинки.

— Что же ты делаешь? — сиплю простуженным голосом, утопая в наивном омуте голубых глаз Румянцевой.

— Пытаюсь тебя раздеть, раз ты сам не можешь, — шепчет без задней мысли и настойчиво продолжает теребить пуговицу. Моя глупая, добрая, доверчивая девочка даже не представляет, что в это мгновение я жажду с ней сотворить.

— Дальше я сам, — мне требуется недюжинная сила воли, чтобы это произнести. Ещё большая, чтобы поднять Румянцеву и вопреки своим убеждениям напялить на себя женские бриджи и растянутую тунику цвета морской волны и с вытачками на груди.

Мысленно ругаюсь, похлеще дяди Вани на Ромашку, и даже представлять не хочу, как выгляжу в эту самую минуту. Но что поделать, если проиграл схватку, если Аня оказалась смелее меня?

— Зато сухо и тепло, — победно хлопает ресницами Пуговица, а сама, то и дело, оглядывается по сторонам, чтобы спрятать от меня рвущуюся на свободу улыбку.

— Ещё и красиво! Смотри, как играют васильки на моей пятой точке? — виляю задом, как модель на подиуме, и, прикусив губу, с томным видом приближаюсь к Аньке. Мне отчего-то хочется услышать её смех. И он не заставляет себя долго ждать.

— Боже, Соколов, ты шикарен! — заливается Румянцева, прикрывая ладошкой рот. Да что там! Я и сам ржу как сивый мерин.

Аня игриво приглаживает мои волосы в одну сторону и поправляет безразмерную тунику на моих плечах.

— Так ты вообще неотразим! – комментирует свои действия и невзначай снова и снова прикасается ко мне. Это как разряд электрошока: каждый — в самое сердце. Анька смеётся, что-то говорит, а я понимаю, что медленно и безвозвратно в неё влюбляюсь. Прямо здесь, в избе деревенского пастуха, стоя перед Румянцевой в старом женском тряпье, я пропадаю без остатка.

— Ты чего завис, Илюш? — мягкими подушечками пальцев Аня пробегает по моей щеке. Лёгкое, ничего не значащее прикосновение окончательно сносит крышу.

— Да ладно тебе! — по-своему толкует моё молчание. — Это всего лишь одежда, Соколов! Зато на старости лет будет что вспомнить!

— Ну да!

Не сводя глаз с девчонки, перехватываю её ладонь в свою. Меня распирает от желания быть ближе. Голову кругом ведёт от потребности ощутить вкус её нежных губ. Да что греха таить, тонкий трикотаж чужих полуштаников с потрохами выдаёт моё заведённое состояние. И только туника, доходящая мне почти до колен, удачно маскирует так некстати возросшее возбуждение.

— Илья, — лепечет Аня, начиная подозревать неладное. Она, как Золотая Рыбка, беззвучно приоткрывает рот и обезоруживает своей красотой. Такой чистой и нетронутой, лучезарной и хрупкой, что теряю дар речи. Всего один шаг, капля смелости, щепотка безрассудства — и граница между мной и Пуговицей навсегда будет стёрта. Но сквозь туман помутившегося сознания замечаю, как Аня несмело качает головой, и отхожу.

Румянцева тысячу раз права! Она только вчера рассталась с парнем, а я никак не вспомню свою Яну. На эмоциях наделать глупостей — большего труда не надо. Но разве стоит это Анькиной дружбы? Нет!

— Неотразим, говоришь? — пытаюсь перевести своё помешательство в шутку.

Щёлкаю девчонку по носу и улыбнувшись спешу к кипе сырых вещей. В кармане джинсов отыскиваю телефон Румянцевой, каким-то чудом выживший после падения в воду. И под недоумённый взгляд Пуговицы, врубаю камеру.

— Нужны доказательства для потомков! — как ни в чём не бывало пожимаю плечами и, гламурно надув губы, начинаю кривляться для селфи.

Пространство вокруг вновь заполняется Аниным смехом. Звонким. Непринуждённым. Он как микстура от кашля смягчает мои воспалённые чувства.

— Ядрёна кочерга! — суровый бас дяди Вани прерывает наше праздное веселье. С бутылкой «Столичной» под мышкой он огорошенный стоит на пороге собственного дома и недоумённо смотрит на меня. На его лбу залегли глубокие морщины, а глаза, того и гляди, вылетят из орбит.

— Ты какого хрена Валькины шмотки на себя нахлобучил, голубок? — гремит мужик и с грохотом ставит на стол бутылку.

— Валькины? — переспрашиваем с Румянцевой разом.

— А что по ним не видно, что бабские? — морщит нос пастушок, а потом плетётся к шифоньеру. — Я что сказал? На нижней полке.

Дядя Ваня открывает шкаф с другой стороны и швыряет в меня чёрными трениками и такого же цвета футболкой.

— Вот! Это Женькины. Сын у меня парень крупный — должно подойти. А как своё всё высохнет, на место вернёшь.

— Упс, — хихикает Пуговица, закусывая костяшку указательного пальца, пока дядя Ваня продолжает хозяйничать.

— Вот ещё носки сухие держи! А Валькино сними немедля и аккуратно, как было, сложи! А то она завтра после смены придёт и все твои нежно-голубые наклонности половником-то отобьёт! А ты чего лыбишься? — мужичок переключает внимание на Румянцеву. — Смешно ей! Что нормальные парни в городе закончились? Одни «эти» остались?

— Эти? – уточняет Аня, пока я снова включаю в себе железного человека с адской выдержкой. И вместо того чтобы метать бисер перед незнакомым мужиком, поскорее стягиваю с себя вещи некой Валентины и облачаюсь во всё чёрное, но неимоверно удобное и, главное, мужское.

— Дядя Ваня! – между тем не унимается Пуговица. — Илюха нормальный! Самый нормальный! Вы не подумайте! Это я вещи перепутала.

— Слепая что ль?

— Вроде нет, – улыбается Румянцева, но на всякий случай крутит головой. — Вот, телевизор вижу. На подоконнике герань стоит. А здесь…

Глаза девчонки жадно расширяются.

— Водка! — радуется Анька бутылке на столе, как ребёнок добавке мороженого. — То, что доктор прописал! Можно мне немного, дядя Вань?

— Тебе? Водки? — чуть не давится мужичок. Чую, что после встречи с нами желание пить у него отпадёт раз и навсегда.

— Да мне немного, не переживайте! — вполне серьёзно заявляет Румянцева. И если я понимаю, что девчонка всего лишь жаждет меня растереть, то несчастный пастушок, как ни щурится, разглядеть в девчонке достойного собутыльника не может.

— Погоди, хоть огурцов достану, — обречённо вздыхает хозяин дома и, скрипя половицами, лезет под стол.

— Огурцы? Не надо, дядь Вань, мы не голодные. Правда, Соколов?! Вы мне лучше налейте сколько не жалко.

— Рюмку в серванте возьми, — кряхтя, бурчит местный алкоголик.

— Не, рюмки мало будет, — потирая ладони в нетерпении, Аня взглядом выискивает посудину покрупнее. – Может, стакан есть или чашка какая?

Запыхавшись, дядя Ваня вылазит из-под стола с трёхлитровой банкой солёных огурцов, явно простоявших там не один год. Взгляд недовольный, затравленный какой-то. По всему видно, жаба душит мужика.

— Стакан ей подавай! — ворчит он, смахивая многолетнюю пыль с заготовки, а после ставит соленья на стол в аккурат к бутылке. — А тебе восемнадцать — то есть, красавица?

— Разумеется. Так что со стаканом? Нальёте? — ни в какую не отступает Пуговица.

— Что ж с тобой делать-то?

— Отлично! Раздевайся, Соколов! Сейчас будет жарко!

Пока дядя Ваня хлопает глазами, всячески изображая из себя радушного хозяина, Аня сама умудряется найти гранёный стакан. Не дожидаясь, пока жаба окончательно задушит пастушка, девчонка откупоривает бутылку и наливает себе водки по самый край.

Эх, надо видеть несчастное выражение лица Ивана, которое в этот момент красноречивее любых слов. Такое чувство, что Аня не спиртягу в стакан переливает, а тонкой струйкой выкачивает саму жизнь из хозяина дома.

Дабы совсем не изойти на сироп, мужичок обречённо вздыхает, прямо так, рукой, достаёт из мутного рассола Нюре огурец покрупнее и, небрежно махнув на нас рукой, отправляется топить печь. Тем более, за окном давно стемнело, а со всех щелей старой избы безжалостно сквозит осенней хандрой.

Но сколько ни пытается мужичок отвлечься на мирские заботы, нежелание делиться «горькой» с незнакомой заблудшей душей всё чаще даёт о себе знать косыми взглядами, да ходящими ходуном желваками на небритом лице.

— Ну что ты, красавица, на неё смотришь? — недовольно бурчит он, подкидывая в огонь поленца. Его бы воля, стакан был бы уже пуст.

Дяде Ване невдомёк, что Румянцева просто ждёт, когда я разденусь. А я, в свою очередь, не спешу снимать с себя чужие вещи. Одно дело устроить стриптиз для Ани, другое — оголяться под дотошным взглядом мужика.

— Я вот думаю: а не погорячилась ли я со стаканом? — поджав губки, девчонка бегает глазками от меня к суповой тарелке с закуской и обратно, и явно о чём-то размышляет.

Правда, вздохнуть с облегчением дядя Ваня не успевает. Коснувшаяся его пересохших губ нечаянная радость мгновенно отправляется в утиль, стоит Пуговице закончить свою мысль:

— Маловата посудина! — решительно заявляет Анька и, вручив мне в руки солёный огурец, освобождает тарелку. — Вот это в самый раз!

Оглушительный грохот сотрясает прогнившие стены убогого жилища, а отборная брань даже меня вынуждает покраснеть. Позабыв про водку и компрессы, мы с Пуговицей моментально концентрируем внимание на дяде Ване, который от нежданной наглости Румянцевой уронил берёзовое полено прямо себе на ногу и сейчас завывает от боли.

— Ой! Вы не ушиблись? — округляет глаза виновница аварии и спешит на помощь к нашему новому знакомому.

— Отойди от меня! Не доводи до греха! — хрипит мужичок и, растирая ушибленное место, бредёт прочь. — Пустил на свою голову оглоедов! Ты посмотри! От горшка два вершка, а туда же: посудина ей не угодила! Да делайте вы что хотите!

Стянув с крючка старую телогрейку, дядя Ваня, ничего не объясняя, шагает к сеням, не забыв на прощание как следует шандарахнуть входной дверью.

— Что это с ним? — испуганно сглатывает Аня и смотрит на меня, как Ромашка на кеды.

— Румянцева, — я честно стараюсь сохранить покерфейс, но, чёрт, как сложно удержаться. — На кой леший тебе тарелка понадобилась?

— Так удобнее же! Растирание — это хорошо, а компресс – ещё лучше,— невинной овечкой блеет Румянцева. — Я думала, смочу краешек полотенца и приложу. В стакан-то много не влезет.

— А теперь на секунду представь, что дядя Ваня твой ни о каком растирании никогда и ничего не слышал.

— Быть такого не может! — тут же начинает спорить Пуговица. — Это же старинный способ лечения…

Аня так серьёзно всё воспринимает, что перестаю ржать и, стянув с себя мягкую ткань Женькиной футболки, подхожу вплотную.

— Ань, — заправляю за ухо русую прядь волос, с головой пропадая в глубине бездонных глаз девушки. – Алкаши "лекарство" принимают исключительно внутрь и очень не любят им делиться.

— Погоди! — взвизгивает Пуговица. — Это что? Он подумал, что я? Из стакана? Водку?

— Бери больше, — не могу лишить себя возможности прикоснуться к аккуратному подбородку девчонки. — Из суповой тарелки!

Мы снова смеёмся. Под ровный треск поленьев в печке перебираемся ближе к шифоньеру и устраиваемся поудобнее на старой тахте, навряд ли предназначенной для гостей. Но какое это имеет значение?

Быть может, в этой жизни я и страдаю от амнезии, зато точно знаю: в прошлой — я был котом. Ленивым. Лохматым. С мягкими розовыми подушечками на лапах и до неприличия наглым взглядом. А иначе как объяснить, что из моей груди то и дело вырываются странные, утробные звуки, напоминающие довольное урчание разнеженного от ласк хозяйки кошака, стоит Румянцевой провести ладошкой по моей груди, аккуратно втирая в неё «Столичную»? Я давно согрелся и высох, но Пуговица ловит пальцами мурашки на моей коже, принимая те за озноб, и всё старательнее размазывает по мне обжигающую жидкость.

— Ну как, становится теплее? — спрашивает между делом Аня, а сама укрывает пропитанное спиртом место своей толстовкой.

Я весь горю, но вместо честного ответа мотаю головой.

— Нет, всё ещё зябко! — тяжёлое дыхание вперемешку с осиплым от наслаждения голосом играют на руку: Пуговица ведётся и помогает перевернуться на живот, а после снова начинает выводить круги на моей коже, правда, уже на спине.

Сумасшедшая эйфория накрывает с головой. Тепло проникает в каждую клеточку, а что-то, так сильно похожее на влюбленность, растекается по венам с небывалой скоростью. Я тону в своих ощущениях и незаметно для самого себя засыпаю.

В который раз мне снятся странные сны. Мир моих грёз разительно отличается от суровой реальности, вобрав в себя недоступные обычному деревенскому парню радости: крутые тачки и небоскрёбы, серое небо Лондона и ясное — Москвы; чужие лица, чей-то смех, шикарные дома и странное, пьянящее чувство вседозволенности. Даже сквозь дрему понимаю, что в своё время слишком долго сидел перед телевизором, но оторваться от созерцания пусть и вымышленной, но такой яркой жизни не могу. И всё же истошный визг Румянцевой вынуждает проснуться.

Резкая смена картинки перед глазами кружит голову. Мне требуется время, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Ещё больше — понять, почему кричит Пуговица и зачем неистово трясёт меня за плечо в желании поскорее разбудить.

— Вот дьявол! — в полумраке лампочки Ильича, на черном проводе болтающейся под потолком, с трудом различаю на пороге дома мужской силуэт с топором в руках.

В стельку пьяный и ни разу недобрый дядя Ваня разъярённым быком смотрит на нас с Анькой, так уютно устроившихся на чужой тахте, и шумно дышит.

— Спите? — цедит он заплетающимся языком, гоняя холодную дрожь по телу.

Пытаюсь закрыть Румянцеву от перепившего пастуха, а сам вытягиваю перед собой раскрытые ладони и умоляю мужика решить возникшие проблемы мирно.

— Мы сейчас уйдём, не переживайте! Да и стоимость водки компенсируем. Вы только топор опустите, ладно?

— Что, голубчик, испугался? — неприятно ухмыляется пастушок, стеклянным взглядом уставившись в одну точку. — Это тебе не в бабском щеголять и девок молодых спаивать, а? Чтоб через пять минут духу вашего здесь не было! Раз…

Ощущаю себя затравленным волком. Голодным. Измученным. Злым. Я снова бегу в никуда, подгоняемый диким лаем местных псов и неразборчивым матом дяди Вани. Мне впору остановиться на пригорке и жалобно завыть на луну. Да только перепуганный голосок Румянцевой путает все карты, не позволяя сбавлять скорость.

— Беги, Соколов, беги! — запыхавшись кричит Аня, прижимая к груди наспех собранные вещи.

И всё же, добежав до высокого берега, я торможу. Обнимаю охваченное страхом тело Румянцевой, чтобы спрятать девчонку в своих руках от промозглого ветра и холодящих кровь воспоминаний. Пуговица не спорит. Тычется носом, как беззащитный котёнок, выискивая защиты и немного тепла. Аня что-то тихо бормочет. Не удивлюсь, если плачет. Но в кромешной темноте, лишь отчасти разбавленной лунным сиянием, ничего толком разобрать не получается.

— Знакомая мелодия, — дрожит в моих руках Румянцева, а я только сейчас понимаю, что напеваю себе что-то под нос.

— Это Дебюсси. «Лунный свет». Любимая композиция Яны,— слова срываются с губ раньше, чем мозг успевает их обработать.

Аня на миг перестаёт дрожать. Кивает своим каким-то мыслям и аккуратно высвобождается из плена моих жадных рук. Вертит головой, делая вид, что пытается сориентироваться на местности, но я знаю: за показной суетой скрывается смущение. Я снова всё испортил. Румянцева отходит от меня на шаг. Потом ещё. И ещё. В темноте не разобрать выражения её лица, да и неловкое молчание между нами оглушает похлеще дяди Ваниной брани. Обняв себя за плечи, Пуговица смотрит куда-то ввысь, растерянно выискивая на небе очертания знакомых созвездий. Впрочем, и сама девчонка вмиг становится далёкой, как Полярная звезда. И дело тут не в фактическом расстоянии между нами. Всему виной мой язык. Сколько раз я ещё наступлю на грабли, прежде чем разобью лоб окончательно?

— Знаешь, Илюш, — Аня первой нарушает тягучую тишину, но даже в темноте избегает смотреть в мою сторону. — Эта Яна…

— Не надо, — перебиваю Румянцеву. Говорить о другой девушке, когда сердце заходится в бешеном ритме от той, которая рядом, не могу. — Прости, что снова вспомнил о ней так не вовремя.

— Да что ты! — вскидывает руками Аня и даже порывается сократить дистанцию между нами, но тут же мотает головой и зачем-то отходит ещё дальше. — Это здорово, что память возвращается, Илюш! Я очень за тебя рада!

— Ну да, — киваю, мысленно проклиная чёртову амнезию. Дурацкие вспышки из прошлого, как разряды молнии: никогда не знаешь, где застигнут и оставят ли после себя хоть что-то живое.

— Я просто хотела сказать, — мнётся в сторонке Румянцева. Наверняка по привычке кусает губы или заламывает пальцы на руках. На лице, вопреки здравому смыслу, расцветает улыбка: мы знакомы с Аней всего ничего, а кажется, я читаю девчонку, как открытую книгу.

— Что? — не даю Пуговице замолчать.

Её нежный голос — моё спасение. В этой кромешной темноте он, как тонкий лучик света, указывает путь, а я так боюсь свернуть не туда и окончательно заблудиться в лабиринтах своей памяти.

— Ань, ты можешь рассказать мне обо всём. Ты же знаешь. Только прошу, не напоминай о моем прошлом. Как показывает практика, – ухмыляюсь, прокручивая в памяти события минувшего дня, — есть вещи, о которых лучше забыть навсегда.

Румянцева стоит слишком далеко. А я настолько привык к её трепетному теплу и мягкой ладони в своей руке, что не задумываясь подхожу ближе.

— Илюш…, — пытается возразить Пуговица, но, главное, больше не отступает.

— Т-ш-ш, – не сводя глаз с её нежного силуэта, подсвеченного блеском луны и миллиарда звёзд, я на ощупь нахожу руку Ани и без спроса переплетаю наши пальцы. Так лучше! Так правильнее! Идеальное сочетание!

— Просто выслушай, — шепчет Румянцева, а у самой дыхание сбивается. — Эта твоя Яна…

— Я не хочу ничего о ней знать, — снова обрываю Аню на полуслове, несмело притягивая её к себе. Моя глупая девочка! Неужели не понимает, что я не хочу оглядываться назад. — Если бы Яна хотела, то давно нашла меня. А так… Она просто имя из прошлого. Веришь мне?

— Да, — на выдохе шепчет девушка, а потом с размаху забивает гвоздь в самое сердце: — Но пока ты её не вспомнишь, пока не найдёшь и разберёшься в себе, она всегда будет стоять между нами.

— Ты сама говорила, что прошлое — это всего лишь прошлое, — вспыхивая, цепляюсь за соломинку, хоть и понимаю, что Румянцева права! Тысячу раз права! Замкнутый круг. Бег в никуда! Я пытаюсь шагнуть в будущее, но оковы прошлого слишком туго удерживают меня на месте.

— Говорила. И не отказываюсь от своих слов, — кивает Аня и тут же признаётся: — Просто я эгоистка, Соколов! Я боюсь остаться за бортом. Не хочу потом склеивать сердце по крупицам. А оно у меня хрупкое — разобьётся обязательно. Тем более, я, кажется, догадываюсь, как нам отыскать твою Яну …

— Яна! Яна! — мой безотчётный крик уносится к звёздам. Будь неладна эта Яна! С силой сжимаю Анькины ладони, немного озябшие и обветренные, и прикладываю те к своей груди, внутри которой неистово тарабанит влюблённое сердце: — Поверь, нет там никакой Яны!

Хочу прокричать, что везде только она, Аня, — девочка с глазами цвета горного озера и ласковым солнцем в душе. Хочу признаться, что все мои мысли принадлежат только ей — милой и смешной, по-домашнему уютной и безмерно заботливой… Я влюблён в Пуговицу. В неё одну. И наверно, этого не изменить!

Но Аня на долю секунды опережает моё признание:

— Ты просто ещё не вспомнил! Поговорим об этом, когда память вернётся. Ладно, Соколов? Я даже не буду дуться, если захочешь забрать все свои слова обратно. Это нормально.

Румянцева снова вся сжимается. Уходит в себя и запирается от меня на амбарный замок. Прячется за стеной дружбы от моих внезапно проснувшихся чувств. А я не спорю… Боюсь, что Аня в очередной раз права.

— Давай спустимся и разведём костёр, — предлагаю тихо, не отпуская от себя девушку ни на шаг.

Мы ещё обязательно вернёмся к теме «нас». У меня будет время доказать, что Румянцева ошибается: вернувшаяся память ничего не изменит между нами! А пока я обязан успокоить свою девочку и не дать ей простыть.

— Соколов, — смеётся Аня, лаская переливом звонких колокольчиков слух. — Как ты себе это представляешь? У нас ни дров, ни спичек.

— Наберём веток, — пожимаю плечами. — Тоже мне проблема!

— Ночью?

— Есть же фонарик на мобильном!

Девчонки! Вечно они раздувают из мухи слона!

— Есть предложение куда лучше, — Аня убирает руки с моей груди и поднимается на носочки. В шутку пытается взъерошить волосы на моей голове. Мол, и дуралей же ты. А потом решает наши проблемы одним махом: — Мы просто позвоним моему отцу и попросим его нас забрать. А школу твою навестим в другой раз. Согласен?

— Согласен!

Подсвечивая дорогу мерцанием мобильного, мы выходим к поселковой остановке. У Быково она своя. И надо сказать, не такая заброшенная, как в моей деревне. Аккуратный павильон, скамейка, целое и даже не разрисованное расписание автобусов, а главное — линия исправно работающих фонарей.

Пока ждём Романа Степановича, ловим на небе падающие звёзды и наперебой загадываем желания. Сначала вслух и шуточные, а потом про себя и о себе, глупо веря старым приметам, что всё обязательно исполнится.

Несколько раз Аня порывается снова заговорить о Яне. В своём желании вернуть моему сердцу покой Румянцева настырна и непреклонна. Правда, и я не лыком шит: кем бы не была для меня та девушка в прошлом, я хочу, чтобы там она и осталась. Навсегда!

Вытянув ноги, сидим на деревянной лавке. В моих руках — кипа сырых вещей. Анькин рюкзак заменяет девчонке подушку. Мы устали и дико хотим спать. Вымотаны до невозможного постоянными перебежками и, что греха таить, оба безумно голодные. Как два воробья в лютый мороз жмёмся друг к другу, чтобы согреться. Стены из профнастила хоть и защищают от ветра, но не спасают от ночных перепадов температуры.

И всё же, я заговорщицки смотрю на чёрное полотно трассы и умоляю дядю Рому не спешить. С замиранием сердца провожаю каждый автомобиль, ослепляющий ярким сиянием фар, и чуть крепче сжимаю Анину ладонь в своей, когда очередной гонщик на бешеной скорости проносится мимо. Пока Пуговица вспоминает нелепые истории из жизни, я пытаюсь надышаться её близостью впрок, словно чувствую, что наше время на исходе. И я не ошибаюсь…

Серебристый седан тормозит в метре от нас резко, поднимая в воздух бешеные клубы пыли. В глаза бьёт ядрёный ксенон, а шумные басы, сотрясающие тачку, напрочь заглушают стрекотание кузнечиков. Хлопок автомобильной дверцы сменяется мощным силуэтом высокого парня, уверенной походкой приближающегося к нам с Аней.

— Это Царёв, —отпустив мою руку, выдыхает Пуговица и, пока едкая ревность ядом растекается по моим венам, спешит навстречу своему бывшему.

Глава 12. Бартер

Аня. Моя дурацкая скрытность оборачивается полным провалом… Я должна была предупредить папу, что с Царёвым меня больше ничего не связывает, но так не хотелось омрачать утро ненужными спорами, тем более в нашем доме были гости. Что ж, теперь пожинаю плоды своей глупости.

Конечно, отец не нашёл ничего лучше, чем попросить Артура мне помочь, а Царёв не упустил возможности проверить, где я и с кем проливаю по нашей любви горькие слёзы.

Впрочем, увиденное ему явно пришлось не по вкусу. И нужно было Артурчику появиться именно в тот момент, когда в попытках согреться мы с Соколовым неистово прижимались друг к другу.

— Это Царёв, — наспех поясняю Илье и, пока тот силится понять, что происходит, со всех ног бегу к Артуру. Манеру своего бывшего парня без разбора бить морды всем, кто ему не по душе, я знаю наизусть.

— Привет! — не решаясь посмотреть в глаза Царёву, я цепляюсь озябшими пальцами за его напряжённые бицепсы, спрятанные под мягкой кожей косухи. — Прости, папа не в курсе, что мы с тобой…

— Почему ты с ним? — перебивает меня Артур. Он тяжело дышит, раздувая ноздри похлеще разъярённого быка.

— Ты забыл? — на мгновение сталкиваюсь взглядом с парнем, которому ещё вчера хотела ответить «Да». Как же быстро наша жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов. — Мы расстались, Артур.

Царёв отворачивается от моих слов, как от пощёчины, и усмехается. Правда, улыбка на его лице перекошена болью.

— Мы не расставались, Аня! – цедит он сквозь зубы. — Ты взбрыкнула, только и всего!

— Взбрыкнула? — меня коробит от этого слова. Я не лошадь, не корова Ромашка… – Я ушла от тебя, Царёв!

— К нему? — голос обманчиво тихий, зато мышцы Царёва под моими пальцами мгновенно превращаются в камень.

— От тебя, Артур! — поправляю его, а сама слышу, как за спиной в такт шагам Соколова шебаршит гравий. И что ему не сиделось тихо?

— Анют, проблемы?

Смелый, безрассудный, отважный! Илья даже не представляет, во что ввязывается.

— Проблемы сейчас начнутся у тебя, — басит Артур и, небрежно отодвинув меня от себя, выходит вперёд. — Я считаю до пяти, потерянный ты наш! Если не исчезнешь с глаз долой, пеняй на себя. Уяснил? Раз…

— Ань, ещё раз спрашиваю, у тебя всё нормально? – Илья привычным жестом переплетает наши пальцы на руках, что не остаётся незамеченным Царёвым.

— Да, — шепчу, судорожно сдувая вверх чёлку. Я устала, замёрзла и хочу есть, а Соколов своей безрассудной заботой рисует нам путь не домой, а в ближайшую травмбольницу. – Илюш, ты не против, если мы с Артуром поговорим наедине?

— Ты теперь у этого облезлого спрашиваешь, как поступать? — ерепенится Царёв, нервно пробегая пальцами по своей короткой стрижке. Вижу, что Артур на грани, и чтобы не провоцировать драку, разъединяю наши с Ильёй руки и снова нерушимой скалой вырастаю перед носом Царёва.

— Артур, прошу, не надо! — пересилив себя, прикасаюсь к напряжённой груди парня. Даже через мягкую кожу куртки чувствую, как бешено колотится его сердце: ещё немного и вырвется из груди. — Я очень замёрзла и устала. Поехали домой!

За спиной хмыкает Соколов. Горько так хмыкает, явно не понимая, что я творю. Да я и сама себя не понимаю, просто хочу защитить его. Дураку ясно, что Царёв при желании раздавит парня, как беспомощную букашку. И речь не о кулаках… Уверена, дай этим двоим волю — будут драться не на жизнь, а насмерть. Да только слишком разнится весовая категория у ребят: всемогущий Артур и парень из Дряхлова. Царёв же, если не возьмёт силой, задушит авторитетом.

— Ладно, поговорим позже, — нехотя кивает Артур. — Садитесь в машину. Эй, филолог, ты на переднее забирайся, Аня — назад.

Уже минут двадцать мы мчим по ночной трассе в сторону города, а я вынуждена созерцать недовольные лица парней. И если угрюмый вид Соколова я могу списать на усталость и некоторую неловкость, то что творится в голове у Царёва даже страшно представить. Ещё вчера мы были парой. Ели сладкую вату в парке, смеялись, робко заглядывали в общее будущее. А сегодня он находит меня в объятиях другого… И какие бы оправдания я сейчас себе ни придумывала, моё поведение навряд ли можно назвать достойным.

Артур ожесточённо сжимает руль и даже не замечает, что радиоприёмник сбился с нужной частоты и неприятно шипит. Впрочем, клацанье моих зубов заглушить не удаётся даже ему. Я всё никак не могу согреться, несмотря на плед и мощные потоки тепла из дефлекторов автомобиля. Мне не хватает горячего сердца моего Сокола, его сильных рук и ласковых слов. Я так привыкла к ним за этот сумасшедший день, что стоило парню отсесть, как безжалостный мороз без спроса прокрался в душу.

— Какого лешего, ты допустил, чтоб она так замёрзла, ботаник?! – бьёт по рулю Царёв и тормозит на невзрачной заправке.

Снимает с себя косуху и бросает мне. Куртка пропахла чужим теплом и совершенно не греет. Но куда больше меня знобит от реакции Соколова. Точнее, от её отсутствия. Илью словно подменили: пустой взгляд в никуда, на лице — не единой эмоции.

— Илюш, — зову Соколова, не в силах совладать с волнением. Я чувствую, как между нами вырастает стена, но попытки разрушить её терпят крах. Илья меня не слышит. Он будто в трансе: смотрит в одну точку и почти не дышит.

— Соколов, что с тобой? — тянусь к его плечу.

Илья вздрагивает и, заторможенно обернувшись, как-то странно обводит меня взглядом, словно не узнаёт…

— Понятно, — закатывает глаза Царёв. — Мозги отморозил. Ань, ты хоть справку в больнице бы попросила, что он не шизоид какой, а уж потом на поруки брала!

— Артур! — осекаю парня.

— Ну конечно! Царёв крайний! — Артур выскакивает из салона и безразмерными шагами несётся к местной забегаловке, оставляя нас с Ильёй наедине.

Неловкое молчание окутывает с ног до головы. Мы оба не знаем, что сказать. Собираемся с мыслями. Рвано дышим. И уверена, оба чувствуем неладное.

— Почему ты отпустила мою руку? — внезапно обернувшись, бормочет еле слышно Илья. А я теряюсь с ответом. Да и как сказать, что хотела защитить здоровенного парня от драки. Глупо как-то. Стыдно. И всё же я пытаюсь:

— Понимаешь, Царёв – он же из влиятельной семьи, – тушуюсь под пристальным вниманием голубых глаз, наполненных неподъёмной тоской и сожалением. — Что мне оставалось, Илюш?

Хочу объяснить, что таким, как мы, играть с Артуром опасно, но не успеваю договорить. Царёв возвращается так же резко, как и исчез несколько минут назад. В руках он держит два бумажных стаканчика с кофе. Судя по кислому аромату — не самому дорогому и вкусному.

— Ну, чего уставились? Пейте! Не хватало ещё вам передачи в больничку таскать!

Остаток пути проходит в гробовой тишине. Артур то и дело косится в мою сторону через зеркало заднего вида. А я даже не пытаюсь скрыть обеспокоенного взгляда, направленного на Илью. Я так и не успела ему ответить, а то, что сказала, выглядит убого и трактуется неверно. Но как в присутствии Царёва мне всё исправить, не приложу ума. Илья же сидит неподвижно и сверлит взглядом пустоту. Даже когда чернота ночной трассы сменяется неоном городских огней, Соколов продолжает отрешённо прибывать в прострации.

— Артур, — разбиваю тишину первой, когда понимаю, что Царёв выруливает к моему дому. — Давай сначала отвезём Илью. Он плохо ориентируется в городе.

По ухмылке Царёва понимаю, что угадала. Царёв не оставит Илью в покое, пока наглядно не объяснит, что подходить ко мне ближе, чем за версту, опасно. Его план — высадить меня у дома, а самому расквитаться с парнем — отзывается внутри необъяснимой дрожью, а отказ лезвием рассекает нервы.

— Нет, — цедит Артур и пренебрежительно смотрит на Илью. — Мы же мужики, верно? Сначала доставим даму, а сами…

— А я думала, ты поднимешься. Нам надо поговорить, не находишь? — иду ва-банк и за дурацким предложением прячу страх.

Замечаю, как напрягаются скулы на лице Соколова, а на губах Артура расползается довольная улыбка.

— Поговорить, значит, — хмыкает Царёв и на скорости разворачивается в направлении университетского общежития. – Ладно, Ань, будь по-твоему.

В груди что-то трескается и надрывно воет, когда не обернувшись Илья покидает салон авто и ровной походкой, сжимая в руках мокрую одежду и пустой стаканчик из-под кофе, скрывается за массивной дверью общаги.

И вроде я должна радоваться, что всё обошлось: Илья дома, цел и невредим. Но пустота на душе отравляет сознание почище настойки из мухоморов. Без Ильи становится невыносимо грустно и одиноко.

Зато Царёв, поймав меня на слове, с наглой физиономией поднимается вместе со мной домой. По-свойски занимает отцовское место на кухне и, пока я суечусь с чайником, не сводит с меня глаз. Раскидываю чайные пакетики по чашкам, по привычке не кладу сахар – я знаю Артура как свои пять пальцев, но впервые сожалею об этом. Стараюсь лишний раз не смотреть на Царёва, в голове прокручиваю избитые фразы:

«Прости. Дело не в тебе…»

«Мне так жаль, Артур, но я люблю другого…»

И так увлекаюсь, что упускаю момент, когда Царёв встаёт с насиженного места и вплотную подходит ко мне сзади.

— И что ты в нём нашла, Анька? — разрядами тока по коже расходятся импульсы от чужих прикосновений. Царёв жадно проводит ладонью вдоль моей спины и замирает чуть ниже талии. Сколько раз до этого он позволял себе меня так касаться, сколько раз заходил куда дальше… Но именно сейчас его руки мне кажутся до безобразия грубыми и ненавистными.

Дёргаюсь. Но зажатая между кухонным уголком и мускулистым телом парня попадаю в ловушку.

— Он же мямля, Ань! — горячими губами оставляет дорожку на моей шее. — Он тебя так легко отпустил со мной.

До боли кусаю губы.

— Артур, не надо…

Чёрт побери, Царёв ничего не знает, но запросто делает выводы.

— Думаешь, я не понял, зачем все эти твои уловки о разговорах. Испугалась за него, да? А он за тебя?

Настырные руки Царёва ощущаются повсюду, а я как заколдованная не могу его оттолкнуть. До тошноты неприятно признавать, что Артур прав.

— Между мной и Ильёй ничего нет, — бормочу в своё оправдание.

— И не будет.

Царёв отталкивается от столешницы и, прихватив чашку с чаем, садится обратно на отцовский табурет.

— Артур, ничего не изменилось, — обнимаю себя дрожащими руками и вжавшись в холодную стену, с неприятием смотрю на ночного гостя. — Я не вернусь к тебе.

— Тогда я сверну шею твоему задохлику, – без тени сомнения произносит парень и шумно отпивает чай.

— Да не мой он, — повышаю голос. До невозможности хочется плакать: я загнала себя в угол и не знаю, как выбраться. — У Ильи девушка есть. Любимая. Но он никак вспомнить о ней не может.

— А ты, значит, вызвалась утешить несчастного? — Артур кривится от собственного предположения, как от запаха дуриана.

— Просто пытаюсь помочь.

— Чем? — с губ Царёва срывается смешок. — Аня, очнись! Он большой мальчик! Сам свою девочку найдёт!

— Ты не понимаешь!

— Так объясни!

— Тебе? Зачем? Это всё равно ничего между нами не изменит.

— Ну да! — Артур залпом осушает чашку с горячим чаем. — Кто такой Царёв? Лопух, которого можно сначала бросить, потом сорвать в час ночи на другой конец области, пальчиком поманить и выкинуть за ненадобностью. Ты меня за идиота держишь, Румянцева?

— Нет! — мотаю головой и подхожу к раковине. На полную включив воду, начинаю мыть свою чашку. И плевать, что я так и не сделала ни одного глотка.

— Прости, — доносится в спину, а я закрываю глаза, выпуская на свободу одинокую слезинку. — Я и сам не знаю, что на меня нашло. Наверно, просто ревность. Прости! Друзья?

Киваю и снова пропускаю мимо ушей шаги Артура, и даже не противлюсь, когда парень, развернув меня к себе, крепко прижимает к груди. На сей раз и правда по-дружески, не позволяя ничего лишнего.

Мы не враги. Мы выросли вместе. Царёв учил меня рыбачить и мазал зелёнкой разбитые коленки. И пусть у нас не сложилось, мы ещё можем остаться друзьями. Наверно…

За окном начинает неспешно светать. Сквозь низкие облака розово-сизыми разводами проступают первые лучи солнца. Ещё немного, и погаснут фонари, а прохожие, как муравьишки, побегут по своим делам.

Перебравшись к подоконнику, встречаем рассвет. Под мурлыканье Хвоста говорим на отвлечённые темы. А когда уровень доверия перекатывает за жёлтую линию, я делюсь с Артуром тем, что узнала в доме дяди Вани, но о чём Соколов не стал даже слушать.

— Как, ты сказала, её зовут?

— Кравцова Яна, – торопливо повторяю, вспоминая свою находку — выпускную папку с фотографиями того самого Женьки, в чьих вещах сейчас щеголяет Илья. Оказывается, до девятого класса парни были одноклассниками, а некая Кравцова Яна училась с ними.

— Знакомая фамилия, — потирает нос Артур. — Жаль, ты не забрала папку с собой.

— Да как можно? Это же память, — пожимаю плечами. Каким бы запойным ни был дядя Ваня, возможно, эти фотографии – единственное напоминание о сыне. Тем более ребята на старых фото такие ещё по-детски несуразные и зелёные, что сейчас пройдёшь мимо и не узнаешь. По крайней мере, Илья изменился с тех пор до неузнаваемости.

— Я поспрашиваю своих про Кравцову, — смачно зевая, Царёв разминает шею и, напоследок потрепав Хвоста за ухом, собирается уходить.

Плетусь следом, чтобы закрыть за парнем дверь, и едва не врезаюсь в широкую спину, когда Царёв внезапно тормозит.

— А давай, всё по-честному, Ань, — не оборачиваясь предлагает Артур, и тут же прокручивает тупой нож в моём сердце:

— Если найду твоему филологу его Яну, то ты дашь «нам» ещё один шанс.

Глава 13. Третий (не) лишний

Фил.

Странное, нехорошее предчувствие разливается по венам. Зачем приехал этот Царёв? Почему Аня сорвалась к нему так резво, в момент позабыв обо мне?

Глубоко дышу, чтобы не наделать глупостей. С трудом усмиряю зудящие кулаки, жаждущие расквасить смазливую морду звезды спортфака. Меня бесит его высокомерная поза, раздражает снисходительный взгляд. Но больше всего выводит из себя поведение Румянцевой. Не она ли твердила, что рассталась с этим ушлёпком? Тогда какого лешего тянется к нему и смотрит в рот. Ответ вертится на языке, но я гоню его прочь. Не хочу верить, что сердце Аньки всё ещё заполнено этим высокомерным ублюдком.

И снова долгий вдох. Я должен успокоиться! Тщетно убеждаю себя, что не имею никакого права решать за Румянцеву, кого ей любить и в чьих объятиях согреваться, и всё же, собрав мокрую одежду в охапку, подхожу к этим двоим.

Вижу, как Аня цепляется за плечи бывшего, слышу её шёпот и всё меньше отдаю отчёт в своих поступках.

— Проблемы? — сталкиваюсь с презрительным взглядом Царёва, а тот весьма предсказуемо начинает быковать. И что Румянцева в нём нашла? Гора мышц, убогая стрижка и выпирающая со всех щелей завышенная самооценка — одним словом, урод обыкновенный.

Царёв небрежно отталкивает от себя Аньку и с вызовом смотрит в мою сторону. А мне только дай отмашку — озверею.

Увы, Пуговица выбирает не меня… Отпустив мою руку, она голодной кошкой льнёт к Царёву. В его глазах ищет поддержки, его теплом пытается надышаться. До боли знакомое чувство порцией яда выстреливает в сердце, а в голове бьёт в набат упрямая мысль: «Быть третьим лишним — моя судьба».

Поэтому не лезу в драку. Да и какое я имею на это право, если Пуговица вполне себе счастлива с другим.

Занимаю место в тёплом салоне авто и стараюсь не отсвечивать. Кто я такой, чтобы мешать вчерашним влюблённым выяснять отношения? Правда, и Царёв, и Аня молчат. Первый не моргая смотрит на дорогу, а Румянцева, полагая, что никто её не видит, беспрестанно ёрзает на заднем сидении.А между тем, дальний свет нашего болида на бешеной скорости разрывает черноту ночи. Уж не знаю, купил мажор права или нет, но рулит он весьма агрессивно и явно испытывает судьбу, пересекая сплошную для обгона. И снова по телу пробегают странные импульсы. Я их не понимаю, но чувствую: скорость – это не моё.

Между тем стрелка спидометра приближается к ста сорока. Закрываю глаза. Здесь что-то не то… Голову кружит от опасности, кончики пальцев покалывает иголками, а из глубин сознания одно за другим начинают возрождаться воспоминания. Их так много, что впору взвыть! Мой отец, погибший на трассе. Авария, едва не стоившая мне свободы и жизни. В памяти воскрешаю брошенные случайно фразы. В мыслях прокручиваю поступки и на время позабытые лица друзей. Начинаю понимать, каким макаром очутился здесь, у чёрта на куличках. По отдельным фрагментам восстанавливаю в памяти эту дурацкую ухабистую трассу, по которой убегал со свадьбы Шахова, и судьбоносную заправку, на которой, как специально, прямо сейчас тормозит Царев. Как же далеко меня унесло с радаров нормальной жизни!

Сижу в деревенских обносках в чужой тачке под чужим именем и вынужден играть роль какого-то баяниста-неудачника! Дьявол! Да я баяна в руках никогда не держал! Как меня вообще могли перепутать с филологом? Меня! Богатыря под два метра ростом с наглой татухой в половину тела! И какого лешего Шахов меня до сих пор не хватился? Ну, только попадись ты мне, братец! Напою тебя «Мухтарчиком», а на закуску пельменей в чайнике отварю!

Но всё это мелочи! Главное — я, наконец, вспоминаю Яну. Вижу перед собой её лицо: всё тот же игривый взгляд, вздёрнутый носик, улыбку на губах… Даяна непередаваемо красивая, но её красота больше не трогает меня за живое. Её образ не отзывается трепетной дрожью в сердце. Её имя больше не хочу кричать во всё горло…

— Илюш! — голос Румянцевой струится шелковой лентой, но мне требуется время, чтобы осознать: Аня зовёт меня. Дурацкое имя! Никогда его не любил! То ли дело Сашка, Саня, да просто Фил, в конце концов! — Соколов, что с тобой?

Выныриваю из неспокойного океана воспоминаний и упираюсь в обеспокоенный взгляд своей Пуговицы. Или не своей?

Сейчас, когда память накрыла волной цунами, а чувства к Яне кажутся до невозможности нелепыми и неуместными, мне до хрипоты в голосе хочется шептать Аньке о любви! Схватить её в охапку и, пока та брыкается и визжит, усадить к себе на колени, а потом зацеловать до распухших губ и пьяного блеска в глазах. Мои чувства к этой нежной, солнечной девочке настолько прочно въелись под кожу, что даже Даяне не в силах их обнулить.

Если бы не одно «но»…

Царёв… Он опять что-то вякает и смотрит на меня, как на отребье… Провинциальный мальчик на дешёвом седане, возомнивший себя пупом земли. Я таких ломал с Шахом и Борзым на раз-два. Не знает Артурчик, что играет с огнем! От наигранной заботы Царева сводит скулы, как от кислого лимона. Урод! Он только сообразил, что Анька вся дрожит и наконец снял с себя куртку, хотя просто обязан был сделать это ещё там, возле остановки. Видел же, что мне нечем было обогреть его, пусть и бывшую, девушку. Или, быть может, не такую и бывшую?

— Почему ты отпустила мою руку? — с робкой надеждой смотрю на Аню и про себя умоляю, чтобы та ответила всё что угодно: разволновалась, испугалась, хотела защитить… Но Пуговица бьёт под дых:

— Понимаешь, Артур из влиятельной семьи, — произносит, краснея, и виновато отводит взгляд, а я с трудом верю услышанному. Что Румянцева такое несёт? Неужели так замёрзла или устала, что мозги впали в спячку? Или это я так сильно заблуждался на её счёт?

Отрешённо смотрю в пустоту. Силюсь понять, где правда, а где вымысел. Меня ломает от переизбытка информации. Голова гудит, а мир вокруг идёт чёртовым колесом. Моя глупая девочка, если бы она только знала, насколько сильно ошибается в своём выборе! С другой стороны, мне не привыкать быть третьим лишним.

Залпом выпиваю, принесённый Царёвым, кислый кофе. Дрянной американо ничуть не изменился с нашей последней встречи. Жаль, только память на этот раз не выжигает дотла.

Смотрю в окно, за которым мелькает незнакомый город. Серые, безликие улицы, мигающие светофоры, редкий свет в окнах домов. Я здесь чужой! И вроде душа должна ликовать от вернувшихся воспоминаний, от возможности раз и навсегда сбежать из этого провинциального ада, но кошки на сердце скребут как бешеные.

Я жду не дождусь, когда Царёв наконец затормозит, чтобы пулей вылететь из тачки и потребовать от Ани объяснений. Как дурак, хочу верить, что попросту не расслышал её слов, что всё не так понял. Но я снова ошибаюсь! Уже в следующие мгновение Румянцева спешит от меня избавиться, чтобы как можно скорее остаться с Царёвым наедине.

Да гори оно всё синим пламенем! Мне бы добраться до общаги и снять с себя, пропахшее печным отоплением барахло, а после позвонить Шахову. Хватит, напутешествовался! Пора домой.

Не оглянувшись, вылетаю из душного салона авто. Внутри всё дрожит от обиды и боли. Стоя на перепутье двух жизней, двух абсолютно разных судеб, я никак не могу окончательно вынырнуть из одной и вернуться в другую.

Скрип тяжёлой двери. Спёртый воздух общажной жизни сносит с ног. Плетусь через мрачный коридор и через силу обворожительно улыбаюсь вахтёрше на входе. Я обаятельный гад! У моих ног валяется не одно разбитое сердце! Что ж, грех этим не воспользоваться.

Марья Ивановна безропотно меня впускает, а после нескольких минут душевной беседы о негативном влиянии гаджетов на современную молодёжь и небывалом очаровании её внучки — милейшей Нинель, даже соглашается врубить водонагреватель на втором этаже, дабы я мог принять душ.

Не зацикливаясь на мерзком запахе прокисших щей с кухни, страстных стонов из-за закрытых дверей 202-й комнаты и перегоревшей лампочке в коридоре, бесцеремонно нарушаю сон Петухова. На полную врубив свет, ищу, во что переодеться, и за одним высматриваю мобильный соседа. Я не готов ни дня терпеть общажные будни и с радостью вырву из лап Морфея Шахова! Медовый месяц закончен! Пора Яну и о непутёвом младшем брате вспомнить!

Миша недовольно ворочается. Едва приоткрыв глаза, начинает щуриться. А удостоверившись, что это всего лишь я — его сумасшедший сосед, накрывает голову подушкой и, поджав к груди ноги, снова засыпает. Что ж, так даже проще!

В угол кидаю мокрые вещи, с полки, не особо разбираясь, беру первые попавшиеся штаны и махровое полотенце. Вот только мобильный свой Миха куда-то запрятал, что б его!

Наспех освежившись под душем, бреду обратно в тесную комнатушку. В животе урчит от голода, мысли в предвкушении скорого возвращения к привычной жизни танцуют ламбаду. Я даже, грешным делом, заглядываю в чайник: когда ещё представится возможность хлебнуть настоящей студенческой жизни? Правда, агрегат вычищен до блеска, а вместо пельменей в нём обыкновенная вода.

— Если хочешь пожрать, иди на кухню! — недовольно фырчит Петухов, под невыносимый скрип матраса переворачиваясь на другой бок. — Там вечно какая-нибудь растяпа оставляет на столе еду. И свет погаси, Сокол! Имей совесть!

— Какой я тебе Сокол? — смеюсь долбанной судьбе в лицо, но свет выключаю. А после и правда плетусь на кухню: Миша не виноват в моём ночном прозрении.

Я всегда считал, что студенты в общаге с вечера до утра только и делают, что кутят. Нет, никогда им не завидовал, но и ботаников среди них не наблюдал. Да и как можно нормально учиться в этом коммунальном аду? Тазики, общая душевая, скрипучие кровати, соседи со своими тараканами в голове и вечная борьба с голодом… Наверно поэтому, когда слышу тихий девичий голосок, из раза в раз повторяющий как мантру одну и ту же фразу на ломанном английском, застываю в шаге от приоткрытой двери на огромную кухню. Там, среди кислых щей и горы немытой посуды, посреди ночи кто-то робкий, но весьма ответственный, судя по всему, готовится к предстоящим парам. Произношение, мягко сказать, отвратное! Звуки не чистые, ударение хромает, да и артикли пляшут от слова к слову. Но упорное рвение к знаниям кажется мне весьма похвальным. Я и сам, в принципе, всегда серьёзно относился к учёбе.

Когда девчонка в очередной раз коверкает простое слово, перестаю таиться за дверью и нарушаю ночное уединение зубрилки.

— Глагол «гет» неправильный, — мотая головой захожу на кухню. — В прошедшем времени используется форма «гот».

Каково же моё удивление, когда за дальним столом замечаю Нинель… Без боевого раскраса, в обычной белой футболке и забранными наверх волосами она видится мне вполне нормальной, даже немного домашней и милой.

— Ты? — мы произносим почти одновременно и настороженно смотрим друг на друга.

— Самый умный, да? — Нина начинает суетливо собирать учебники. — Или решил отомстить за вчерашнее? Так, имей в виду, Соколик, я ни о чём не жалею.

На округлых щеках девушки проступает румянец. Застигнутая врасплох, она никак не может войти в образ роковой женщины.

— А ты, оказывается, вполне себе нормальная. — пропускаю нападки Нины мимо ушей и сажусь напротив. — Помочь с английским?

Делать мне всё равно нечего. Без мобильного я застрял в общаге как минимум до утра.

— Ладно, – кусает пухлые губы Нинель. – От помощи не откажусь. Вот этот отрывок, — девушка тыкает указательным пальцем в учебник. — Его нужно переделать в прошедшее время и выучить. А я торможу…

— Разберёмся, — улыбаюсь в ответ и приступаю к делу.

Минут через двадцать мы заканчиваем работу с текстом: ничего сложного, да и Нинель небезнадёжна в изучении языков. Но даже когда девчонка убирает конспекты и закрывает словари, мы не спешим по своим комнатам. Нина угощает меня сладким чаем с шоколадным пряником и до самого утра мы просто говорим. Для меня становятся откровением её добрый нрав и вполне себе достойные мысли в голове. По всему видно, она любит детей и станет отличным педагогом. А весь этот её антураж — всего лишь маска, за которой скрывается весьма чуткая и ранимая душа.

— Нин, зачем всё это: тигровые лосины, выходки всякие? Ты ж отличная девчонка?

— Да, — смущённо кивает Нинель, а потом открывает душу: — Трудно оставаться собой, когда каждый в округе считает своим долгом тебя задеть. Люди порой безжалостны в своей правде. Никого не волнует, что я с детства на гормонах и даже при желании не смогу похудеть. Зато каждый так и норовит окунуть тебя с головой в грязь. Сокол, мне хватило школы… Наверно, поэтому здесь я решила примерить на себя образ Нинель. Знаешь, импозантной даме с пышными формами живётся куда проще, чем скромной толстухе-заучке. Да и чего я тебе рассказываю. Ты же тоже в душе никакой не филолог…

— Я даже не Сокол, — пожимаю плечами, а потом обо всём рассказываю Нинель.

Она слушает меня внимательно, то и дело округляя глаза, а потом накрывает мою руку своей и заговорщицки шепчет:

— Ты ещё успеешь вернуться в сытую жизнь, Саш, но уже никогда — побыть бедным студентом, которого любят не за деньги и крутые тачки, а просто за то, он есть. Не спеши убегать, ладно?

И я киваю: Шах подождёт, правда?

Я так и не смог заснуть. Да и какой сон? В голове ураган мыслей, шквал воспоминаний, а вместо сердца проснувшийся вулкан.

Нинель права: сдаться я всегда успею! Но прежде чем уехать домой, я просто обязан влюбить в себя Пуговицу, а Царёву указать на дверь! Филатов я, в конце концов, или деревенская размазня?

Позабыв про обиды и воскресив в памяти все уловки по соблазнению неприступных красавиц, я почти лечу через весь город к дому Румянцевой. Из веток спелой рябины и огненно-рыжих кленовых листьев собираю букет. Даже рад, что кредитки украли, а в дырявом кармане чужих брюк нет ни рубля. Отчего-то уверен, что Пуговице мой гербарий понравится куда больше бездушных роз из холодильника.

К скромному подъезду серой пятиэтажки я подхожу с первыми лучами солнца. Жадно осматриваюсь по сторонам, дабы удостовериться, что не ошибся адресом, и смеюсь, как дурак. Честное слово, я какой-то дефективный мажор! В который раз западаю на девушку из хрущёвки, без имени и связей, статуса и денег! Одно радует, матери нет никакого дела до финансового состояния будущей невестки, а значит, судьба Шаха мне не грозит!

С необъяснимым волнением выискиваю взглядом Анькины окна: небольшое кухонное и лоджию. Представляю, как Румянцева, должно быть, нежится в кровати; как Хвост, растянувшись, валяется в её ногах. Чёрт, я впервые завидую кошаку!

Усевшись на лавочку, отведённую для словоохотливых старушек с пронырливым взглядом и горстью семечек в кармане, поправляю самодельный букет и никак не решаюсь набрать заветные цифры на домофоне. Как бы сильно сердце ни рвалось к любимой девочке, мне не хочется потревожить её сон. Аня и так по моей вине две ночи провела без сна.

Вытягиваю ноги. Зацепившись взглядом за пожёванные Ромашкой и до конца не просохшие кеды Соколова, усмехаюсь своей доле. А потом задираю голову к просыпающемуся небу и, прикрыв глаза, жду…

Впрочем, моё ожидание бесцеремонно нарушается скрипом входной двери и пиликаньем домофона, а уже в следующую секунду сменяется хриплым и до тошноты отвратным голосом Царёва.

— Эй, болезный? — на масленой морде урода красуется наглая ухмылка. — Ты чего здесь забыл?

— А ты?

Мои наивные мечты осыпаются на асфальт лепестками увядшей розы. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какого чёрта парень под утро выходит из квартиры девушки. И всё же, я не ожидал такого от Ани.

— Тебе в деталях описать? – издевается Артур, ненароком поправляя ширинку на джинсах. Вот урод!

— Да пошёл ты, Царёв, — цежу сквозь зубы, едва совладав со рвущимся на свободу желанием пересчитать подонку все его зубы и случайно недосчитаться парочки.

Внутри всё сводит от ревности и разочарования. И вроде понимаю, что Румянцева взрослая девочка и ничего мне не обещала, но как же гадко ощущать себя за бортом.

— Ладно, чудила деревенская, — Царёв подходит чуть ближе и с презрительной жалостью смотрит на мои кеды. – Я сегодня добрый: Анюта постаралась! Так что на первый раз прощаю. А теперь взял свой веник в зубы и свалил отсюда.

Шкафообразный болван, как и все вокруг, судит по одёжке и не видит во мне соперника. Понимаю, что должен этим воспользоваться, но слепая ревность мешает нормально соображать.

— Ну, чего сидим? — сплёвывает Царёв в считаных сантиметрах от моей обуви. — На что надеемся, доходяга? Твой поезд сошел с рельс, не доехав даже до вокзала. Мы с Аней снова вместе. Она меня простила. Несколько раз за эту ночь.

Слова придурка становятся последней каплей. Как обезумевший вскакиваю со скамейки и, позабыв про букет, хватаю урода за грудки:

— Слушай сюда, клоун! — выпаливаю в лицо придурка, пока тот очумело хлопает глазёнками. — Повторять не стану. Аня теперь моя, а в твоих интересах исчезнуть из поля зрения раз и навсегда. Иначе сотру порошок. Уяснил, Царёв?

— Мухоморов обожрался, баянист? — с издёвкой морщит нос парень, а меня задевает неуместная откровенность Пуговицы. Зачем она всё ему рассказала? Неужели и правда простила? А может, любит его? Я запутался! Как бы сильно я ни рвался к Румянцевой, разрушать её счастье в угоду своих чувств — низко. Хотя, с другой стороны, в любви и на войне все средства хороши!

— Я тебя предупредил, — сжимаю челюсть и с ещё большей силой — кулаки на груди ублюдка. Я не отступлюсь! По крайней мере, пока об этом меня не попросит Аня.

— Засунь себе в зад свои предупреждения! — скалится Царёв и пытается скинуть с себя мои руки. В его глазах читается смятение. Он явно не ожидал ответа от деревенского лопуха. Артур привык, что его все боятся. Просто так… Потому что он Царёв. Чёрт! Знакомое чувство! Я и сам частенько пользовался своим именем, а если не помогало, не брезговал напомнить фамилию отчима. Как же это дешево выглядит со стороны!

— А то что? — отталкиваю от себя Царёва, а сам усмехаюсь: парень явно не в курсе, что выиграв с Румянцевой ночь, рискует проиграть войну.

— Сейчас узнаешь, — Артур резво стягивает с себя куртку и швыряет ту на лавку к моему букету, а потом не сводя с меня разъярённого взгляда, начинает медленно закатывать рукава. Покорно жду, когда клоун закончит свое выступление и наконец перейдёт к делу. Но Царёв медлит.

Вот же хлюпик! Он так не хочет драться, что пытается меня запугать! Надеется, что сбегу. И даже не догадывается, что начистить ему морду, мечтаю с ночи! И все же право первого удара оставляю за Царёвым. Я не забияка! Правда, в ответ бью больно и безжалостно.

Пока Артурчик собирается с силами, всего на мгновение перевожу взгляд к окнам моей девочки: я никак не могу поверить, что Аня выбрала не меня. Краем глаза замечаю её силуэт. Румянцева стоит на балконе и нервно кусает губы, то и дело поднимаясь на носочки для лучшего обзора. Она что-то кричит, но за закрытым окно её неслышно. Зато я решаю пойти ва-банк. Да и кто сказал, что Филатов всегда играет честно?

Царёв не брезгует воспользоваться заминкой и, размахнувшись, заносит кулак в направлении моей смазливой рожи. Уйти от удара — пара пустяков. Ещё проще и желаннее — нанести ответный. Но вместо этого, я ехидно улыбаюсь Артуру, а стоит моему носу хрустнуть под напором Царёвского кулака, наигранно падаю и притворяюсь, что потерял сознание.

Мой план срабатывает на все сто. Уже минут через пять сбегаются неравнодушные зрители в лице всего семейства Румянцевых. Как и следовало ожидать, девчонки только в кино выбирают победителей, а по факту начинают жалеть пострадавших. Вот и Пуговица склоняется над моим бездыханным телом. Гладит по голове. Ладонями касается щёк. Ласково просит очнуться, чуть громче – вызвать скорую. Но самое главное — она, как тигрица, рычит на Царёва, и прогоняет того со двора. Артурчик матерится, подозревает неладное, наверно, хватается за голову. Он не дурак! Понимает, что подобным ударом не свалить на землю даже пятиклашку, но факты — штука упрямая. Поворчав ещё немного, Царёв уходит, а я растворяюсь в Анькиной заботе, как кусок сахара в кипятке. Но если Румянцеву провести вокруг пальца не стоит никакого труда, то намётанный глаз её отца сразу подмечает неладное.

— Доча! А иди-ка ты ко мне! — откуда-то сбоку бормочет дядя Рома. Голос спросонья немного хриплый и тихий. Наверно, поэтому не придаю его словам особого значения и продолжаю кайфовать.

— Пап, ты разве не видишь, как ему плохо? — тянет Румянцева, пропуская сквозь пальцы пряди моих волос.

— Нюра! – предостерегающе сипит мужчина, тогда как Аня наклоняется ко мне ближе и проводит пальчиками по щеке, попутно обещая, что всё пройдёт. Ну как тут устоять?

— Нюра, глаза раскрой! — продолжает настаиватьна своём отец Ани. — Он же улыбается во всю свою наглую моську, пока ты тут с ума сходишь!

— Да что ты такое говоришь, папа? У него вон кровь из носа идёт! — обеспокоенно вскрикивает девчонка, а я как по команде сжимаю губы. Ну же, дядя Рома, не лишайте бедного студента, кратких мгновений счастья!

— Так, дочь! — командует глава семейства и, чувствую, поднимает на ноги Пуговицу. — Давай я посмотрю!

В мгновение ока становится холодно и одиноко. Мне больше воздуха нужна рядом Румянцева, но разве её отца проведёшь. И мало ему, что лишил умирающего Соколова женской ласки, так он ещё и к совести моей начинает взывать.

Заняв место дочери, он делает вид, что пульс мне нащупывает, а сам шепчет:

— Соколик, не дури меня! Если сейчас же не очнёшься, пеняй на себя!

А я что? Выдать себя с потрохами не могу! Ну реально — стыдно! Поэтому лежу как в мавзолее дедушка Ленин, только что дышу иногда.

— Аня, не стой! — переходит от угроз к делу дядя Рома. Не знаю, кем он там работает и от какой такой депрессии сходит с ума, но то, что в мужике помер великий актёр – это факт! Его голос моментально приобретает взволнованные нотки, а от его слов становится не по себе даже мне. — Беги, дочка, вызывай скорую, а то смотри: у твоего подопечного руки синеть начинают, как бы всю кровь не потерял. И полицию давай заодно вызывай. Допрыгался Царёв! По полной пойдёт!

А потом, склонившись надо мной, тихо так добавляет:

— Не жалко тебе её, дурочку?

— Ваша взяла! — открываю глаза, натыкаясь на голубые озёра Румянцева-старшего. Хитрые, как у лиса. И бездонные, как у Аньки.

— Нюрка, отбой! — горланит он, а сам подмигивает мне, как таракану, которого вот-вот прихлопнет тапкой. И даже встаёт на ноги, устрашающе возвышаясь надо мной. — Очнулся твой подопечный.

— Да? Правда? Илюша! Как ты? — не успеваю занять сидячее положение, как тепло любимых рук снова начинает согревать душу.

Стоило мне «прийти в себя», как Анькины прикосновения становятся более робкими и осторожными. Но сколько бы она ни прятала своё волнение, оно солёной влагой сияет в её глазах. И провалиться мне на этом месте, если ничего, кроме жалости, Румянцева ко мне не испытывает.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет, останавливая струйку крови из моего носа. — Сильно болит?

— Ань, Артур ему просто разбил нос! — покачивая головой, разводит руками дядя Рома. — А я, к слову, тебя, Соколик, предупреждал: увидишь Царёва — беги! Артур рядом со своей будущей женой никого терпеть не станет. Поэтому по носу ты, парень, получил вполне заслуженно!

— Пап, перестань! — Аня на мгновение оборачивается к отцу, а потом снова заглядывает в самое сердце, которое болит сейчас куда сильнее сломанного носа.

— Ты простила Царёва? — я наперёд знаю ответ, но, как ребёнок надеюсь на чудо.

— Да, — несмело отвечает Пуговица.

— Вы снова вместе?

Аня прячет взгляд, не зная, что сказать. Хотя и без слов становится всё ясно.

Отмахнувшись от помощи, поднимаюсь на ноги. Рукавом вытираю нос. А потом, не обернувшись, ухожу. Как ни крути, я третий лишний!

Глава 14. Дзен

Аня.

Мой отец самый лучший. Правда! Он бесконечно добрый, весёлый и очень душевный человек. Никогда не пройдёт мимо, если кому нужна помощь. Всегда даст дельный совет, а в трудную минуту крепко обнимет. Он моя стена от всех бед и несчастий. Но прямо сейчас — моё проклятье!

И стоило ему просыпаться ни свет ни заря, чтобы выбежать за мной во двор и одной только фразой всё испортить? Ну какой из Артура муж?

— Пап, перестань! — умоляюще смотрю на отца, а потом снова на Соколова. С разбитым носом и торчащими в разные стороны прядями пшеничных волос он напоминает дворового хулигана. Именно таким и отдают свои наивные сердца хорошие девочки. Я не исключение.

— Ты простила Царёва? — от манящего озорства в глазах Ильи не остаётся и следа.

— Да, — пожимаю плечами.

Мой ответ совершенно точно не радует Соколова: встрепенувшись, он занимает сидячее положение и с недоверием смотрит на меня.

Впрочем, спиной ощущаю, что отец сверлит взглядом ничуть не меньше.

Вокруг столько недосказанности, что не знаю, с чего начать. А пока подбираю слова, чтобы всё объяснить, Илья спешит с очередным вопросом:

— Вы снова вместе?

И что я должна ответить? Да, я согласилась на условия Артура и ничуть не жалею. Но не потому, что хочу с ним отношений! Я сгораю от желания помочь Соколову… Вот только чувствую, что ему мои жертвы не нужны…

Илья размазывает по лицу кровь и слишком резко встаёт, лишая меня возможности хоть что-то объяснить, а потом идёт прочь. Не обернувшись. Не сказав ни слова.

Забывая дышать, смотрю ему в спину, еле сдерживая себя, чтобы не рвануть следом.

— Дочка, — вздыхает неподалёку отец. — Что происходит?

— Если бы я только знала, — бубню себе под нос и, на мгновение обернувшись, замечаю на скамейке распавшийся букет из кленовых листьев и веток рябины. — Кажется, я влюбилась, папа. По-настоящему.

Заламывая пальцы на руках, в глазах отца ищу поддержки. Тот морщит лоб, едва заметно улыбается и качает головой. Уверена, сейчас он снова вспомнит об Артуре, начнёт перечислять все его достоинства и убеждать меня, что лучше, чем Царёв, не найти. Но старик удивляет.

— Похоже, не ты одна.

Засунув руки в карманы домашних брюк, он ведет подбородком, намекая, что мне стоит обернуться.

С трепетной тревогой слежу за направлением взгляда отца и до боли кусаю губы, заметив, что Илья остановился на углу дома.

Позабыв про гордость, срываюсь с места. Прямо так, в пушистых тапочках на босу ногу и пропитанном печным духом алом топе, бегу по неровному тротуару к застывшей в одной позе фигуре парня. Правда, в шаге от Соколова, вмиг оробев, и сама замираю в нерешительности.

— Илья, — шепчу на выдохе и , протянув ладонь, касаюсь мужского плеча.

— Прости, — бормочет Сокол, тяжело дыша. — Я не хотел вам мешать, но голова… она так кружится. Ань, я упаду сейчас.

— О боже! — становится стыдно, что думала о всякой романтической чепухе и забыла, что Илья стал жертвой столкновения с кулаком Царёва. — У тебя, наверное, сотрясение.

— Не знаю, — безжизненным голосом произносит парень и, заторможено развернувшись, цепляется за меня, как утопающий за соломинку. — Мне так плохо, Ань. Наверно, нужно прилечь. Помоги до скамейки добраться.

— Конечно!

Помогаю Илье ухватиться за моё плечо. Сама обнимаю парня за рёбра. Чувствую, как он слабеет на глазах и в сердцах проклинаю Царёва. Едва удерживая на себе вес Соколова, маленькими шажочками возвращаюсь к подъезду. Уговариваю Илью немного потерпеть и не понимаю, почему отец продолжает стоять на месте, вместо того, чтобы прийти мне на выручку.

— Ты как? — запыхавшись, продолжаю тянуть непосильную ношу. Илья хоть и держится на своих двух, но так жадно цепляется за меня, что с трудом переставляю ноги.

— Плохо, Анют, — стонет парень и всё сильнее прислоняется своим разгорячённым телом к моему. — Сейчас упаду.

Гулко хватаю носом воздух и прикрываю глаза. Случайные касания пробуждают внизу моего живота томительное волнение. И вроде понимаю, что Илья не нарочно, а здесь и сейчас не место для подобных мыслей, но не могу отказать себе в удовольствии насладиться близостью Соколова. А ещё… ещё я впервые завидую… его Яне, которую Илья, уверена, ласкал по-настоящему, а не как меня… в беспамятстве.

Мы с трудом добираемся до подъезда. Подходим к лавке. Но стоит мне усадить на неё Илью, как от молчаливой спячки просыпается отец:

— Ань, ты в своём уме? — он разводит руками и, выудив из кармана связку ключей, суёт ту в мою ладонь. — Парню плохо, а ты его на лавку. Давай тащи Соколика к нам домой. Будем спасать несчастную птичку.

— Я? Папа, ты издеваешься? Я не подниму Илью на пятый.

— А что делать, дочка! — с наигранным сожалением, отец пожимает плечами. — В конце концов, это по твоей милости Илюха так страдает.

— Ладно! — спорить бессмысленно, да и отец прав: на улице не май месяц — можно к сотрясению и пневмонию прихватить.

— Пап, поможешь? Вдвоём быстрее получится.

— Э, нет! – отец суетливо оглядывается, а потом выдаёт: — Я до поликлиники прогуляюсь, врача пока вызову.

— Прямо так? В резиновых сланцах и майке? — недоумённо смотрю на родителя. Вроде врезал Царёв Соколову, а мозги отключились у старика.

— Да уж, — папа потирает нос, растерянно поглядывая на торчащие из шлёпок голые пальцы ног, но не сдается. — Так… это… пока переодеваюсь, все талончики разберут. Сама знаешь, какие к нашим врачам очереди. Клювом не щёлкай, как говорится!

— В четыре утра? — чувствую, как под боком хмыкает Соколов. Даже он в своём предобморочном состоянии находит смешным и нелепым поведение отца.

— Так! — грозит пальцем папа. — Не доросла ещё учить отца, как жить! Займись лучше своим…пострадавшим. Зелёнка в аптечке, в холодильнике — малиновое варенье, а я пошёл!

— Илюш, ну ты видел? — ворчу, обхватив парня руками. А получив свою дозу эндорфинов, поднимаю того со скамейки. Благо Соколов не сопротивляется и всячески пытается облегчить мою долю. Он даже по лестницам поднимается ни разу не пискнув. Если только на пролётах берёт паузу и, повиснув на мне, пытается отдышаться. И лишь перешагнув порог квартиры, обессиленно наваливается на стену, позабыв, правда, предварительно отпустить меня. Зажатая между горячим телом перед собой и цветочными обоями позади, боюсь пошевелиться.

— Тебе надо прилечь, — тихо, скорее для порядка шепчу Илье на ухо. Я эгоистка, но совершенно не хочу, чтобы он уходил.

Его голова покоится на моём плече. Наверно, кружится от подъёма на пятый. Но нагло пользуюсь моментом и пытаюсь надышаться мгновением. Кто его знает, когда между нами снова встанет Яна.

— Дай мне минуту, — просит Соколов, пуская по коже мурашки. Его тёплое дыхание касается чувствительных участков шеи, а непослушные волосы щекочут щеку.

— Ладно, — робко киваю и надеюсь, Илья не услышит, как колотится в моей груди сердце, с каждой новой секундой ускоряющее свой ритм.

Я не знаю, сколько мы так стоим: десять минут или час. Растворяюсь в своих ощущениях. Они настолько сильные, что в какой-то момент теряю над ними контроль. И пока Илья борется с головокружением, несмело провожу ладонью по его напряжённым рукам. Поднимаюсь чуть выше. Скольжу по его плечам, крепкой шее. А когда моих пальцев касаются упругие пряди немного жёстких волос, замираю.

Впрочем, не я одна. Илья тоже напрягается всем телом, а потом снова вспоминает о Яне. Наверно. А иначе как объяснить, что дёрнувшись, как от удара тока, он отходит от меня и странно так смотрит, будто я только что слопала его порцию десерта.

— Прости, я не хотела, — глупое оправдание срывается с губ, а щёки покрываются алым. Ненавижу врать! Но и признаться, что касаться Ильи хочу до дрожи в пальцах, не имею права.

— Твоя футболка, — Соколов словно не слышит моих слов. Он продолжает царапать взглядом, чуть дольше допустимого рассматривая мою грудь, обтянутую всё тем же пресловутым топом клубничного цвета. – Почему ты всё ещё в ней?

— Не знаю, — растерянно бормочу, не понимая, куда клонит Илья. — Не успела переодеться. Бестолковая ночь. Я так и не сомкнула глаз.

— Где твоя комната? — Соколов беспокойно вертит головой, а потом, не дожидаясь ответа, пьяной походкой несётся к отцовской спальне.

Сдуру молотит кулаком по деревянному косяку и с какой-то нездоровой тоской обводит взглядом не заправленную кровать старика.

— Это комната папы, — пищу со спины. — Моя дальше по коридору. — Только там не прибрано…

Я не ждала гостей, а потому многие вещи не на своих местах, но Илью это не останавливает. Настырным шмелём он несётся по узкому коридору и, резким толчком, открывает дверь, а потом оборачивается и улыбается мне так радостно, что невольно улыбаюсь в ответ. Пока парень ловит дзен, протискиваюсь мимо него и начинаю собирать разбросанные по кровати вещи.

— Я неряха, да? — причитаю краснея. — Просто поездка к твоей бабушке стала для меня неожиданностью. Быстрые сборы чреваты беспорядком. И вообще, врываться без спроса в чужую спальню – ну такое себе дело!

— Анька, — Илья снова пропускает мимо ушей моё ворчание. Оттолкнувшись от косяка, подходит ближе, почти вплотную.

— Ты чего? – тушуюсь под проникновенным взглядом парня. – Тебе уже лучше?

— Нет, — с хитрым прищуром тянет Соколов, и пока тону в нереальной глубине его глаз, рывком выкидывает из моих рук вещи, а меня, как пушинку, поднимает в воздух. — Голова идёт кругом. Вообще ничего не понимаю. Ещё немного и упаду…

В подтверждение своих слов он безудержно летит спиной на мою полуторку, аккуратно заправленную плюшевым пледом, а я визжу, зажмурившись от страха, пока не приземляюсь на собственную кровать, правда, верхом на Соколове.

Смотрю на лукавую улыбку Соколова и чувствую: меня обвели вокруг пальца. Плохо ему! Ну-ну! Лежит тут, понимаешь, на моей кровати и балдеет, как Хвост после капли валерьянки. И как я раньше не поняла, что Илья давно пришёл в себя, а сейчас нагло пользуется моментом? Что ж, Соколик, теперь будем играть по моим правилам!

— Ты как, Илюш? — руками упираюсь в упругий матрас по обе стороны от белокурой головы шутника и мягко щекочу чёлкой мужской лоб.

— Прости, Пуговка, — и дальше изображая из себя немощного больного, виновато шепчет Илья. — Не удержал тебя. Это всё проклятое головокружение.

— Бедняга, — понимающе вздыхаю, а сама еложу по его крепкому телу, устраиваясь поудобнее. Илья хотел полежать? Что ж, смотри, врунишка, долежишься у меня!

— Ты такой горячий, — мурлычу, прикладывая ладонь ко лбу Соколова. Правда, тут же подменяю её губами. —Так вернее. Сразу понятно: есть температура или нет.

Мои касания едва уловимые, почти воздушные. Я и так знаю, что воспаление хитрости, не отражается на температуре тела. Передо мной стоит немного иная задача, а потому, слегка приподнявшись, шепчу прямо в губы Соколову:

— Ну точно, ты весь горишь!

Голос томный, как в тех сценах из фильмов про любовь, которые смотреть стыдно, а отвернуться невозможно.

— Погоди, у тебя и сердце бьётся как-то неправильно, — извиваясь змеёй, медленно сползаю ниже. Ненароком провожу нежными пальчиками по волосам Соколова, скольжу по его щекам и шее, а сама прикладываю ухо к напряжённой груди, будто пытаюсь прослушать пульс. — Да тебе совсем плохо, Илюша!

— Да! — хрипло выдыхает Соколов и прикрывает глаза. А я между делом вновь тянусь к его лицу. Позабыв о приличиях, трусь о его тело, как голодная кошка. И результат не заставляет себя ждать: губы парня непроизвольно приоткрываются, дыхание сбивается с привычного ритма, да и твёрдость фантазий Соколова ощущается моим телом на все сто.

— Бедненький, — ладонью накрываю колючую щеку, а сама едва справляюсь со снующими по коже мурашками. — Тебе, что, воздуха не хватает, да?

— Немного, — никак не выходит из роли несчастного Илья.

— Сейчас, мой хороший! — силясь не рассмеяться, кусаю губы, а потом сажусь на Илью верхом и начинаю стягивать с него чужую толстовку. Благо та безразмерная, да и «больной» не думает сопротивляться.

— Вот, так-то лучше! — пробегаю пальчиками по рельефной груди парня, обтянутой тонкой, застиранной тканью футболки

— Сейчас станет полегче, – я и сама вхожу во вкус нашей игры, и не замечаю, когда начинаю обводить рисунок на плече Ильи. Какие-то узоры, напоминающие переплетённые между собой знаки бесконечности. Они вьются, цепляются друг за дружку и в итоге образуют букву «Я».

Осознание прописной истины ушатом ледяной воды приводит в чувство. Ощущаю себя глупой, наивной дурочкой, в очередной раз позабывшей, что Илья принадлежит другой. Пальцы замирают. От изящной и обольстительной кошки во мне не остаётся и следа. Дышу глубоко, глазами выискиваю пылинки на потолке. Мне страшно представить, что будет с моим сердцем, когда Илья найдёт свою Яну, если уже сегодня оно обливается кровью.

Соколов же, как назло, начинает приходить в себя. Оставшись без внимания, ведёт плечами и, недовольно постанывая, открывает глаза.

Стиснув зубы, смотрю на очаровательного ангела в своей кровати. До чего же он милый. Трепетно-нежный. Трогательный в своём обмане. И в то же время такой чужой и далёкий, что перехватывает дыхание.

Илья тоже чувствует неладное. Его небесно-голубой взгляд наполняется тревогой. Маска блаженства испаряется с его лица, а сквозь растерянно-приоткрытые губы с шумом вылетает воздух. Илье невдомёк, что в него, такого взъерошенного, я ещё больше влюбляюсь с каждой секундой.

Всё происходит слишком быстро. Я не даю себе шансов одуматься. Да и какой смысл?! Мне всё равно будет больно, а так… так я хотя бы узнаю, насколько сладким бывает счастье на вкус.

Я целую Илью первой, резко припадая к его губам. Те немного обветренные, с металлическим привкусом, но до безумия мягкие и нежные. А ещё… а ещё они идеально по форме сочетаются с моими. И почему мы встретились с Ильёй так поздно?

В ушах шумит. Так сильно, что проори Соколов имя своей Яны, я не услышу.

Он моя потребность, моё прозрение, моя вредная привычка! Лихорадка, приносящее удовольствие. Наркотик, от которого впадаешь в зависимость, стоит раз попробовать. Я только сейчас, безудержно целуя его губы, начинаю понимать, что такое любовь! А ещё не могу сдержать слёз, поскольку Илья не отвечает на мой поцелуй.

Сгорая от стыда, закрываю руками лицо. Знаю наперёд, что услышу очередное "прости" или, того хуже, проклятое имя Яны. И пока Соколов собирается с мыслями, суетливо пытаюсь с него слезть, на ходу придумывая оправдание своему порыву.

— Кто же так делает искусственное дыхание, Анька? — помогает с последним Илья и будто специально сгибает свои ноги в коленях, чем прерывает мой торопливый побег и возвращает меня на исходную позицию.

— Прости, мало опыта, — поджимаю горящие огнём губы и стараюсь не смотреть на парня.

— Это поправимо, — самоуверенно усмехается тот и, не давая опомниться, хватает меня за предплечья, а потом лёгким движением переворачивает на лопатки, в одно мгновение поменявшись со мной местами.

— Давай, я научу тебя, — гипнотизирует взглядом, всё ниже и ниже опускаясь к моим губам.

Остатками разума понимаю, что должна отказать. Но когда сердце разодрано в клочья, не так страшно совершить очередную глупость. И я киваю.

Губы Ильи, как лекарство от всех невзгод, моментально возвращают меня к жизни. Они бережно согревают своим теплом, успокаивают разбушевавшееся сердце и напрочь лишают воли. Как бы ни уговаривала себя не поддаваться, уже через минуту сладкой пытки сдаюсь и сама тянусь за добавкой. Мы без остатка растворяемся в нежности неторопливого танца наших губ, который с каждым мгновением набирает обороты. Ещё секунду назад тот был похож на медленный вальс, а уже сейчас всё больше напоминает горячую самбу.

Впервые в жизни я теряю над собой контроль. Ни о чём не думаю. Ни о чём не сожалею. Я, как спичка, ярким пламенем пылаю в руках Соколова и не боюсь сгореть дотла. Да и какая разница, что будет потом, если в это мгновение я ем любовь столовыми ложками.

Переплетённые воедино языки и руки. Рваное дыхание. Нежные вздохи и безудержные стоны. Жадные до нежности и опьянённые страстью, мы перестаём замечать границы: я, не раздумывая, стягиваю с Ильи футболку, он в ответ бесцеремонно задирает мою. Кожа горит от несдержанных ласк и случайных касаний, но нам обоим мало. Быть может, там, за стенами моей скромной комнаты, нам и не суждено быть вместе, но здесь и сейчас в этом мире есть только мы.

А ещё продрогший отец… Папа нарочито долго шебаршит ключом в замочной скважине и громко кашляет, предупреждая о своём возвращении.

Хихикая, размыкаем горячие объятия и судорожно пытаемся привести себя в порядок: я одёргиваю топ,приглаживая волосы, а Илья мечется по комнате, но никак не может отыскать футболку.

— Эй, молодёжь, вы дома? — кричит с порога отец.

— Да, — спешу с ответом, но не узнаю свой голос. Чрезмерно возбуждённый и хриплый, он кого хочешь натолкнёт на непристойные мысли.

— Ладно. А я так и не дошёл до поликлиники. Мало того что замёрз, так ещё и Кирилла Михайловича встретил. Помнишь его, Ань?

— Знакомое имя. Это наш дворник? — выбегаю к отцу, оставив Соколова и дальше искать футболку. Я бы с радостью помогла ему с пропажей, но каждая минута промедления всё большим стыдом разливается по моим щекам.

— Если бы, — скинув в прихожей грязные сланцы, отец босыми ногами шлёпает на кухню. На полную включает воду и начинает намыливать руки. — Наш новый участковый. Дотошный такой и вредный. Я ему объясняю, мол, так и так, а он мне: пить надо меньше! Анют, ну ты-то знаешь, что я не пью совсем.

— Ага, — за тонкими пальчиками прячу зацелованные до боли губы и никак не могу сконцентрироваться на словах отца.

— А он, видите ли, не уверен. Поехали, говорит, в участок — разберёмся. Ну я и рванул домой.

— Вот и правильно! — не дожидаясь, когда отец обернётся, спешу к плите и ставлю чайник. — Вот какой леший тебя дёрнул бежать в поликлинику.

Впрочем, этот самый «леший» тут как тут потягиваясь заявляется на кухню и с улыбкой Чеширского Кота тянет:

— Доброе утро, дядь Ром! Как погуляли?

— Доброе? — позабыв выключить воду, отец, нахмурившись, оборачивается к парню: — Так виделись вроде, Соколик.

— Точно! — даже не думает смущаться Илья и, сложив на груди руки, наваливается на косяк. — Я же этот, пришибленный немного. Соображаю туго.

— Ну-ну, — отец обводит парня недоверчивым взглядом, настолько въедливым и цепким, что так и хочется закричать: «Беги, Сокол, беги».

Но я не успеваю.

— Сейчас так модно, да? — отец потирает подбородок и медленно приближается к Илье.

— Что именно? — не чувствует опасности Соколов.

— Футболки носить шиворот-навыворот.

— О! Так я… О! — Илья теряется с ответом, а я, как никогда, радуюсь ожившему в кармане мобильному.

— Да! — не глядя на экран, принимаю вызов.

— Ань, — голос Царёва совершенно не радует, зато с лёгкостью перетягивает на себя внимание отца и Ильи. Даже Хвост и тот выполз из укрытия и смотрит на меня сонными глазами.

—Не спишь? — Артур, как назло, говорит громко и чётко. Каждое его слово эхом разносится по маленькой кухне.

— Нет, не сплю… , — со всей дури прижимаю трубку к уху, чтобы заглушить голос Царёва и даже подумываю убежать с кухни, только Соколов, напыжившись, следит за каждым моим вздохом и совершенно точно никуда не выпустит.

— Ты меня прости, Ань, за утро и за подопечного твоего. Я просто дурак. Приревновал, — Илья недовольно хмыкает, а Артур тут же чует неладное: его голос становится громче, а слова как на подбор все не о том. — Я должен был услышать тебя, Анют. Поверить, что этот парень ничего для тебя не значит. Тем более, ты согласилась ко мне вернуться… Мы с тобой…

«Пип-пип-пип»

Я должна была ещё раньше скинуть проклятый вызов, а теперь только и могу, что шептать «нет», наблюдая за исчезающим из моей квартиры и жизни Соколовым.

— Илья! — глотая слёзы, бегу за парнем. — Я всё объясню. Подожди…

Вот только Соколов меня не слышит, а быть может, просто не хочет слушать. Зато отец вовремя перехватывает меня в свои объятия и, с силой удерживая на месте, просит:

— Для начала ты объяснишь всё мне, дочка.

Я много плачу. Бью старика в грудь, не оставляя попыток догнать Илью. А потом срываюсь и, уткнувшись носом в родное плечо отца, рассказываю всё в мельчайших подробностях: и про нашу с Ильёй поездку, и про его Яну, про условие Царёва и свою любовь к Соколову. Папа слушает не перебивая. Отчаянно гладит меня по голове. Уверена, он вместе со мной переживает весь калейдоскоп гремучих чувств, что сейчас разрывают моё сердце. А потом ласково улыбается, вытирает с моего лица слёзы и говорит, что я его копия: как и он, живу чувствами, а ещё выбираю не тех.

Я забиваю на учёбу. Отец заваривает свой фирменный смородиновый чай. На маленькой кухне мы сидим до обеда и просто говорим. Я немного лучше начинаю понимать папу, он — всё серьёзнее воспринимать мою влюблённость в Соколова. И всё же, когда в заварнике уже совсем не остаётся чая, отец берёт мои ладони в свои и произносит то, чего я так боялась:

— Ты всё правильно сделала, дочка. Любовь — это когда в первую очередь думаешь не о себе. Помоги своему Соколику отыскать его Яну. Так будет по-честному. А дальше… Дальше жизнь сама всё расставит по местам.

— А что делать с Царёвым?

— А с ним-то что?

— Я не смогу к нему вернуться…

— Ну так и не возвращайся. Он чего хотел за свою помощь? Шанс? Ну так дай ему этот шанс, а через минуту скажи, что он его профукал.

— Всё-то у тебя просто!

— Не всё, но париться из-за парня, которого не любишь, не стоит точно. Этак, и жизни никакой не хватит.

Глава 15. Клуб пожирателей пряников

Фил.

— Итак, что мы имеем, — Нина вырывает из первой попавшейся тетради листок в клетку и ядрёно-розовым маркером проводит вертикальную линию. — Разбитый нос — одна штука…

Абсолютно серьёзно девчонка ставит галочку в правом столбике и выжидающе смотрит на меня.

— Разбитое сердце — одна штука, — пожимаю плечами, и столбик пополняется очередной закорючкой.

Свою печаль уже второй час я заедаю пряниками в комнате Нинель. Мы закрылись на ключ, и даже представлять не хочу, какие слухи о нас расползаются с космической скоростью по общаге. Но что делать, если выходить из образа при всех Нине не комильфо, а мне, как никогда, нужен дружеский совет. Такой каши в моей не было уже давно.

– Искусственное дыхание рот в рот, — Нина смачно отхлёбывает чай из чашки и берёт из пакета очередной пряник. — Одна штука?

— Верно, – киваю, а девушка, отложив в сторону лакомство, толстым маркером ставит сразу три галочки в столбик напротив.

— Это идёт по тройному тарифу, — поясняет она между делом. — Видишь, Филатов, ты уже в шоколаде!

— Нинуль, ты забыла главное, — упираюсь затылком в дешёвые обои на стене. — В итоге Анька выбрала не меня.

— Железобетонный аргумент, — и снова правый столбик ведёт в счёте, а я отчаянно вгрызаюсь в имбирную мякоть хлебобулочного изделия.

Некоторое время мы молчим. Нина с видом гениального стратега что-то чертит на тетрадном листке, а я пью безвкусный чай и думаю об Ане.

С момента моего позорного побега прошло уже два дня. Хотя назвать это побегом не поворачивается язык. Я просто вылетел на лестничную клетку, чтобы избавить Аниного отца от наших с Пуговицей разборок. Но Румянцева следом за мной не вышла. Ни через пять минут, ни через десять… После того, что было между нами, она запросто меня отпустила… Значит, я и правда лишний…

— Ни-ин, – тяну, когда в чашке становится пусто. Да и не только в чашке. — Неужели дело в деньгах?

— Ну почему сразу в деньгах? Может, Артур её запугал?

— Она могла бы сказать, попросить у меня помощи…

— У тебя? — смеётся Нинель. — У того, кто от одного удара падает, как кисейная барышня, и теряет сознание?

— Ладно. Согласен. Переиграл.

Только я ни о чём не жалею! Не поддайся я Царёву, так бы и не узнал, правды. Да и, чего греха таить, нашим сладким поцелуям с Аней я обязан своему разбитому носу.

Я снова пропадаю в дурманящих воспоминаниях того утра в маленькой комнатке на пятом. Они, как ложка липового мёда нежно обволакивают растресканное сердце и заживляют мелкие порезы: теперь знаю, Аня не любит Царёва. Когда влюблён по-настоящему, не хочется даже смотреть на других, не то что целовать их до беспамятства. И всё же отчего-то Румянцева выбрала не меня…

—Слушай, — испуганный голосок Комаровой не предвещает ничего хорошего. — А что, если твоя Аня… ну… как сказать… ну… понимаешь?

— Ни черта не понимаю!

— А вдруг Аня беременна от Царёва?

По коже пробегает неприятный холодок. Одно дело бороться с зазнавшимся местным мажором, и совсем другое — с отцом ребёнка. И почему я сразу об этом не подумал?

— Уж лучше деньги, — горькая ухмылка уродует лицо, почти как слова Нины — мои мечты. Я ничего не имею против детей, просто беременность Ани не оставляет мне ни единого шанса.

— Нет! Нет! — сам себя уговариваю не верить. Неистово мотаю головой, скидывая невесёлое наваждение, и жадно воскрешаю в памяти очертания девичьей фигуры в моих руках. Плоский животик, небольшая аккуратная грудь — это всё никак не вяжется в моём сознании с будущей мамой. Да и Анины поцелуи были настолько не искушёнными и робкими, что я вообще сомневаюсь, знает ли девчонка, что бывает после них…

— Не переживай, — суетится Нина. — Румянцева же не дура залетать на третьем курсе. Да и вообще, если так, то нечего и голову забивать такой горе-матерью. Носить под сердцем ребёнка от одного парня и целовать при этом другого — это...

— Стоп! — затыкаю Нинкин рот пряником. — Неважно, беременна Пуговица или нет. Главное, что Царёва она не любит!

— Э-э, — тянет с набитым ртом Комарова. — Это ж надо, как тебя переклинило на Румянцевой! Даже завидки берут…

— Не завидуй, Нинель! Вернусь в прежнюю жизнь, такого тебе принца подгоню на белом мерседесе, закачаешься!

Девчонка хмыкает, и мы снова погружаемся каждый в свои мысли.

— Придумала! — спустя время Нина внезапно поднимает указательный палец в воздух и победно улыбается. — Мы сделаем из тебя, Сашка, звезду филфака. О тебе будут говорить на каждом углу, тобой начнут восхищаться. Толпы поклонниц, грязные слухи… Мы заставим твою Румянцеву кусать губы и сгорать от ревности.

— Нин, давай, не надо, — осторожно торможу фантазию Комаровой, но вижу бесполезно: в её голове созрел страшно увлекательный план, и пока она не воплотит его в жизнь, не успокоится.

— Надо, Саша, надо! — хлопает меня по спине, не жалея сил. — Грех не воспользоваться такой смазливой мордашкой, как у тебя. Да и мне ты, Филатов, очень поможешь.

Нинель замечает, что я смотрю на неё как баран на новые ворота, и, поджав губки, начинает объяснять.

— Мы, девочки, так устроены. Увидим невзрачное платье в магазине — пройдём стороной. Но если нечаянно заметим, что известная блогерша щеголяет перед фанатами в точно таком же, то сразу купим. И лучше два… Ну, чтоб подруге не досталось.

— Я, по-твоему, невзрачный? Да?

— «Взрачный» ты, Сашка! Очень даже. Но спроса на тебя нет. Вот и не держится за тебя твоя Пуговица. Думает. Сравнивает. Выгодный вариант из рук не выпускает. А ты страдаешь. Хватит сидеть на скамейке запасных! Согласен?

— Не знаю, — готов рвать волосы на голове. — Аня, она не такая, понимаешь? Я чувствую, там что-то другое.

— Пока ты там что-то чувствуешь, она за Царёва замуж выскочит!

— Ладно, что ты предлагаешь?

— У нас в ноябре будет проходить традиционный конкурс «Мистер Пед», — чеканит Комарова. — А я, по обыкновению, помогаю его организовать.

— Погоди! — недоумённо кручу головой, перебивая Нину. Ну, конечно, я просто ослышался! — «Мистер Пед»? Ты серьёзно?

— Что тебя удивляет, Филатов? — хмурится девчонка. — Мы ж в педагогическом учимся…

— Название… мягко сказать… не очень… Да и не выживу я здесь до ноября.

— Слушай сюда, нытик! Никто тебя в этом конкурсе дурацком участвовать не заставляет. Там и без тебя хватает желающих. Вон, в прошлом году Царёв победил.

— Чёрт, так он официальный «Мистер Пед»? — едва не давлюсь со смеху.

— Ага, у него даже диплом есть, — вполне серьёзно отвечает Нина, а я чувствую себя испорченным, что ли, но никак не могу понять, как можно по доброй воле участвовать в этом смраде.

— В общем, слушай, Саш, – не разделяя моего веселья, Комарова начинает вводить меня в курс дела: — Уже сейчас мы с девчонками продумываем афиши, флаеры… Короче, подогреваем женский интерес. Обычно в качестве завлекалочки берём красавцев с прошлого года или выискиваем новых с просторов интернета. Рельефные мышцы, в меру обнажённые тела, взгляды «а-ля мокрые трусики». Короче, в этом году сделаем тебя лицом конкурса.

— Э-э, нет, Нин! — меня коробит от идеи сверкать голым задом с каждого фонарного столба, да ещё и с припиской «Мистер Пед».

— Засунь свою скромность, знаешь куда? — ворчит Комарова и увесистым кулачком заряжает мне вбок. — Под подушку! Мы сделаем тебе такие кадры, что за тобой очередь из поклонниц выстроится. А Аня твоя от ревности на сироп изойдёт и наконец одумается! Да и ты только представь лицо Царёва: победил он, а с баннеров улыбаться девушкам будешь ты!

— Ладно, чего не сделаешь ради любви! — бубню себе под нос, растирая горящие огнём рёбра: что-что, а уговаривать Нина умеет.

— Вот и молодец! На этом собрание нашего клуба объявляю закрытым! — потягиваясь Комарова встаёт и отпирает дверь в комнату, впуская в пропахшее пряниками пространство глоток свежего воздуха.

— Какого ещё клуба, Нин?

— Нинель! — моментально погрузившись в роковой образ, Комарова игриво ведёт бровью, а потом походкой от бедра вышагивает обратно и, аккуратно подцепив ноготком пустой полиэтиленовый пакет, шепчет: — Клуб анонимных пожирателей пряников, Соколик!

И правда, за пределами этой комнаты нам обоим предстоит играть чужие роли, а так хочется уже быть собой…

Всего пара звонков, и мою кандидатуру для афиш согласуют без лишних слов. Буквально тут же Комаровой удаётся договориться с доморощенным фотографом и сообразить подобие фотостудии из закрытой на ремонт коморки дворника и нескольких простыней. Остаток же дня Нинель таскает меня из комнаты в комнату и с миру по нитке собирает для фотосессии несколько образов, да и вообще, без зазрения совести используя свой авторитет, порядком обновляет мой гардероб. Как-никак сиять в ближайшие дни я должен не только с листовок, но и в стенах «родного» универа.

Вспышки фотокамеры, томные взгляды, откровенные позы… я выкладываюсь на съёмках на все сто. На месте прыщавого фотографа из четыреста седьмой представляю Румянцеву. Меня раздирает от желания доказать глупышке, что я круче её Царёва по всем фронтам.

Пока местные знатоки графических редакторов корпят над созданием макета афиши, а городская типография торгуется за каждую копейку, в общий студенческий чат Нинель скидывает несколько кадров, снятых «в процессе». К слову, бэкстейдж удался на славу, а самой Комаровой вполне можно осваивать ремесло фотографа.

Реакция прекрасной половины универа не заставляет себя ждать: нескромные комментарии, смайлики, сердечки — уже наутро из никому не известного Соколова, я становлюсь целью номер один для местных красавиц. А если вспомнить, что на первом курсе филфака я единственный парень, то масштаб безумия вокруг моей персоны сложно переоценить.

Первый учебный день в качестве Ильи Соколова проходит как в тумане. Скучные лекции разбавляются щебетанием очаровательных однокурсниц, короткие перемены — их смехом и бесконечными комплиментами. Мне строят глазки, за моей спиной шушукаются, а под игривыми взглядами робеют и отчаянно смеются, когда и вовсе не смешно. Мне не нужно думать, в какую аудиторию идти или где взять конспект по теории литературы — рядом всегда кто-то есть и обязательно поможет. Всё, что требуется от меня, — не лишать одинокие сердца надежды и не забывать улыбаться. И всё же я ни на минуту не отпускаю из мыслей Румянцеву. Весь этот спектакль ради неё, но, как назло, за несколько дней моего чёрного пиара мне ни разу не удаётся с ней пересечься в длинных коридорах универа. Зато Царёв не упускает возможности пощекотать мне нервы.

— Эй, зяблик! — приторная рожа Артура вырастает перед моим носом незадолго до семинара по философии. — Говорят, ты продал своё тщедушное тельце Нинель ради минуты славы. И как оно? Стоит того?

Придурок лыбится, словно только что произнёс шутку века. Интересно, как долго он её сочинял?

— А я смотрю, прошлогодний «Мистер Пед» ревнует? — я нарочито произношу титул парня слащавым голоском, не пряча нахальной улыбки, и продолжаю бить словами: — Не подскажешь, что прошлой осенью ради победы продал ты? Кому, как ни мне, теперь знакомы расценки Нинель.

— Да иди ты, Соколов! — морщится придурок, сжимая кулаки. — Мало тебе тогда досталось? Или нос лишний?

Ещё мгновение, и очередной драки не избежать. Вот только поддаваться на этот раз я не планирую.

— А ты, что, кроме как в нос, бить никуда не умеешь? – раззадоривая Царёва, начинаю медленно закатывать рукава сорочки, попутно разминая шею. Меня не смущает ни толпа зевак, постепенно замыкающая нас с Артуром в тесное кольцо своего внимания, ни пожилой преподаватель, недоумённо поправляющий очки на носу, ни даже Румянцева, с рюкзаком наперевес, вылетевшая из соседней аудитории. Уничтожить Царёва, стереть его наглую ухмылку с лица, — это всё, о чём мечтаю! Но Артур снова играет не по правилам...—Ладно, живи, филолог! — по всей видимости, заметив вдалеке Аню, парень моментально меняется в лице. — А то опять свалишься тут подбитой уткой. Да и у меня есть дела поважнее. Например, девушку любимую к груди прижать.

Глава 16. Напыщенный индюк

Аня. «Я нашёл Кравцову. Сегодня после третьей пары жду тебя возле 202 аудитории».

Прокручиваю сообщение Царёва, и вместо того, чтобы активно зарабатывать зачёт по основам преподавательской деятельности, заворожённо смотрю в окно. Передо мной стоит куда более весомая задача: не ошибиться в выборе правильного пути.

Уже несколько дней я не нахожу себе места. И всему виной гордая птичка Сокол, а если быть точнее, обыкновенный зазнавшийся индюк. А как иначе назвать Илью, разгуливающего по универу с видом первостатейного мачо? Изображая из себя брутального самца, Соколов ходит по коридорам, не замечая ничего вокруг. Нос задран. В глазах нахальный огонёк. Вместо пожёванных коровой кед, на ногах красуются белоснежные кроссовки, а старые потёртые джинсы уступили место стильным брюкам. Взъерошенные, будто спросонья волосы, небрежно закинутый на плечо рюкзак — меня не покидает ощущение, что Илью подменили. И это я молчу о толпах зелёных первокурсниц возле него. Все как с ума посходили. Вьются вокруг Сокола, как мухи над вареньем. Откровенно строят глазки, попами своими виляют… куда тут мне?

— А давайте-ка подумаем, какие институты воспитания и обучения мы сможем назвать, вспомнив русскую художественную литературу, — убаюкивающий голос Степана Сергеевича, нашего преподавателя по ОПД, монотонно разливается по небольшой аудитории, но я так глубоко увязла в своих переживаниях, что не разберу ни слова. И даже когда старичок произносит мою фамилию, я продолжаю пытать себя неразрешимыми вопросами.

Первое время я списывала странное поведение Ильи на обычную обиду и даже пыталась его понять. Да и кому было бы приятно очутиться на месте Соколова? Те наши с ним поцелуи ни разу не походили на искусственное дыхание. Они были настоящими. Безумными. И главное, взаимными. А потому побег Ильи поначалу казался мне лишь проявлением ревности. А ревнует, значит… значит что-то чувствует, верно? Но по всей видимости, я ошибалась. Вместо того чтобы раз и навсегда прояснить ситуацию, Илья полностью от меня закрылся.

Несколько раз я порывалась поговорить с Ильёй, всё ему объяснить, рассказать про Яну и Артура, а ещё признаться, как много места в глупом сердце теперь занимает его белокурый образ. Но мои попытки встретиться все как одна были обречены на провал. Во-первых, Илья так и не обзавёлся мобильным. А во-вторых, связался не с той компанией.

— Румянцева! — повторяет Степан Сергеевич, но я снова его не слышу. Точнее, слышу, но пропускаю его слова мимо ушей.

Неоднократно я приходила к Илье в общагу, вот только парня так ни разу и не застала. То он пропадал на съёмках, то запирался с Нинель в её комнате, то ещё где… А эти дурацкие слухи? Они как тараканы выползали из-под всех щелей и настырно заполняли собой все мысли. Ни для кого не секрет, что подпасть под влияние Нинель — это как продать душу дьяволу: успех обеспечен, но какой ценой?

— Румянцева, проснись! — голос преподавателя становится всё громче и смешивается с нарастающими смешками с задних парт, а я лишь вздыхаю.

Самое противное случилось накануне… Дурацкий чат просто взорвался откровенными снимками Соколова в одних бòксерах. Да я и сама выпала из жизни, до бесконечности увеличивая на экране смартфона те фотографии. И где только Илья научился так позировать? Раскованные движения, томный взгляд с игривым прищуром… Ну как тут устоять? Вот и наши девчонки, как с цепи сорвались… Засыпали Соколова смайликами, лайков ему понаставили, наверное, и личку оборвали… А я ревную. Сильно! Невыносимо! Даже больше, чем к Яне. Если та просто эфемерное воспоминание, то эти — живые, из плоти и крови. А ещё бесстыжие и наглые.

Даже в нашей подгруппе только и разговоров что о голубоглазом ангеле с первого курса. Бррр!

И вот зачем, спрашивается, мне сейчас соглашаться на условия Царёва? Соколову и дела нет ни до меня, ни до Яны своей… А я, впустив на порог своей жизни Царёва, рискую окончательно заблудиться.

— Румянцева, последнее китайское предупреждение! Отвечать будем?

Пожимаю плечами. Нет! Не вместо ответа Степану Сергеевичу, а оттого что вконец запуталась в закоулках своего сердца.

— Румянцева! — почти вопит преподаватель. И пока мои одногруппники заходятся в истеричном хохоте, подходит ко мне и резко щёлкает пальцами перед моим носом.

Вздрагиваю и едва не роняю мобильный из рук, а потом медленно перевожу взгляд на пожилого мужчину.

— Проснулась, Спящая Красавица? — пышет гневом Степан Сергеевич, возвышаясь надо мной грозовой тучей. — Я жду!

— Чего? — испуганно хлопаю глазами, чем подстёгиваю окружающих гоготать ещё сильнее.

— Какие институты тебе приходят на ум, разумеется!

— Институты? Медицинский, экономический… Технический на Менделеева стоит, — отвечаю бодро, в душе похихикивая над несуразностью вопроса. Впрочем, разрастающаяся стена из чужого смеха и постепенно выпирающие из орбит глазки Степана Сергеевича, мягко намекают, что хихикать нужно было над собой.

— Вот с ними, со всеми вы и познакомитесь, студентка Румянцева, — ехидно подмечает старичок. — Когда вылетите из нашего университета, не сумев сдать мне экзамен!

Щёки затягивает алым, а в висках неприятно жжёт. Подумаешь, прослушала вопрос! Разве это повод поднимать меня на смех, да ещё и угрожать…

От нудных дискуссий со Степаном Сергеевичем спасает звонок. Наспех схватив конспекты, пулей вылетаю в коридор и, подгоняемая колючими шутками в спину, несусь к двести второй аудитории.

Как бы сильно ни бесил меня Соколов своей отчуждённостью, я обязана довести дело до конца! А уж что парень будет со своей Яной делать — десятый вопрос!

Но как назло, возле нужного кабинета я нахожу не только Артура, но и Илью. Окружённые толпой зевак, они снова говорят на повышенных тонах и вот-вот подерутся.

Протискиваюсь через любителей поглазеть на чужие разборки и разделительным буем встаю между парнями. Только очередного сломанного носа сейчас не хватает! И на что рассчитывает Соколов, если совершенно не умеет драться? Неужели надеется, что жалеть его разбитую физиономию сбегутся все студентки филфака? Нет, ну точно зазнавшийся индюк!

С негодованием смотрю на Илью. Ловлю себя на мысли, что безумно скучала, и тут же смущённо отвожу взгляд.

— Что здесь происходит? — требую ответа от Артура.

— Ничего особенного, — хмыкает Царёв и как в порядке вещей тянется, чтобы меня приобнять.

— Погоди! — отступаю, оставляя Артура с носом. Хватит мне недопониманий с Ильёй! Ни к чему всё усугублять ещё сильнее. — Тогда чего все вокруг вас собрались?

— Глаз от твоего подопечного оторвать не могут, — небрежно выплёвывает Артур, а сам, не оставляя попыток заключить меня в объятия, делает решительный шаг в мою сторону. — Ты сообщение получила?

Он не спрашивает — напоминает! В очередной раз ставит меня перед гадким выбором! И что я могу поделать?

— Да, — выдыхаю, продолжая отходить. Я жду, что Артур расскажет о Яне. Здесь и сейчас. А я по совету папы брошу Царёва сию минуту. Но Артур не спешит.

— И что надумала? – он бесцеремонно протягивает раскрытую ладонь и похлопывает меня по щеке. Так треплют преданных псов, но никак не любимых девушек. Жест собственнический и унизительный. Особенно когда за спиной тяжело дышит Илья…

Прикрываю глаза. На мгновение. Мне хочется развернуться. Схватить Соколова за руку и бежать отсюда со всех ног. Сбить с парня дурацкую спесь, сказать, что люблю, и заблудиться с ним в ночном городе. Развести костёр на берегу реки, спровадить папу за молоком и страстно целовать сладкие губы.

— Аня! — напоминает о себе Артур. — Твоё обещание в силе? Мы вместе?

Кусаю губы и пячусь. Мелкими шажочками, но главное — от Царёва! А потом… БАЦ! Я упираюсь спиной в широкую грудь Ильи. Твёрдую как камень и горячую, как июльское солнце в полдень. И понимаю, что хочу всё по-честному. Без обмана. Без иллюзий. Без хвостов из прошлого.

— Да, — шепчу одними губами. — Всё в силе…

Чувствую, как сбивается с ритма сердце Ильи. А потом ощущаю неприятный толчок в спину:

— Смотри, куда прёшь, Румянцева! — слух опаляют грубые слова Соколова, пропитанные разочарованием и досадой.

Оттолкнув меня от себя, Илья разворачивается на пятках и уходит. Но не один. А прихватив с собой пару первокурсниц.

Смотрю ему вслед и понимаю, что сама всё испортила. Мне хочется плакать. Нет, не так! Я волком готова выть на луну, от сковавшего ледяной коркой одиночества.

— Ну! Говори! — прячу слёзы от Царёва. Уверена, Артур меня не пожалеет. Напротив, найдёт способ провернуть посильнее тупой нож в сердце. — Кто такая Кравцова? И где её искать?

— Куда ты так торопишься, Ань? — Царёв всё же заключает меня в кольцо своих рук. Думает, что обнимает. А по факту душит, колючей проволокой раздирая душу.

— А ты? Не спешишь? — напрягаюсь всем телом. — У нас же договор!

— Ладно! — кивает парень, носом елозя по моему затылку. — Яна Кравцова. Девятнадцать лет. Уроженка села Быково. Мать — доярка на местной ферме, отец…

— Мне не нужна её биография, Артур! – задыхаюсь в чужих объятиях. —Где она сейчас?

— Сейчас? Не знаю, — шепчет на ухо Царёв. — Но вечерами Кравцова зависает в «Нексте». Это клуб на Заречной. А эта Яна там у шеста прелестями вертит на забаву мужикам.

— Не может быть! — дёргаюсь, как от удара крапивой по голым пяткам.

— Тебя удивляет, что баянист наш запал до потери пульса на обычную стриптизершу? — смеётся Царёв, покусывая мочку моего уха и оглушая влажными причмокивающими звуками. Наверно, думает, что я сейчас растаю от переизбытка нежности. На деле же, едва сдерживаю рвотные позывы.

— Соколов твой слаще репки ни черта не ел. Вот и расплылся, — не унимается парень, а я чувствую, что пришло время послать Царёва за ландышами, как учил папа. Раз и навсегда! Но Артур будто чувствует неладное и, ослабив хватку жадных рук, добавляет:

— Сегодня её смена как раз! Хочешь, сходим –полюбуемся? У меня и пригласительные есть...

Царёв умело плетёт сети, пока безмозглой мухой лечу на свет. Он знает, что и когда сказать, чтобы вынудить меня закусить язык и важный разговор отложить в долгий ящик.

— Вот, кстати, один лишний, — выудив из кармана разноцветный флаер, Царёв вертит им перед моим носом. — Можешь Сокола своего позвать. Хотя сомневаюсь, что блондин пройдёт фейсконтроль!

— Пройдёт, — выхватываю пригласительный и несусь на поиски Ильи.

Глава 17. Федя, неон и одно маленькое преступление

Фил. Я себя не узнаю! Этот хлюпик, который в очередной раз трусливо сбегает, не я! Чёрт! Неужели, я так сильно впитал в себя энергетику Соколова, что потерял самого себя? Впрочем, неважно! Румянцева сделала свой выбор! Вот пусть и живёт с ним!

— Илюша, а ты куда? — дёргает меня за рукав рыжая красотка. Маша, кажется. Или Алёна… Да какая разница!

— Здесь слишком душно, пупсик! – дарю девчонке многообещающий взгляд, чуть дольше задерживая тот на глубоком декольте её явно не по размеру подобранной блузки. Серьёзно, вдохни она поглубже — пуговицы с треском разлетятся в разные стороны.

— Ещё бы! — щебечет вторая девица и голодной кошкой льнёт к другому боку. — Ты такой горячий!

Сладкий голосок, наивные глазища в половину лица и ноги от ушей… Блин, да что ещё нужно здоровому мужику? Но я, видимо, ушибленный на всю голову. Даже сейчас, когда спустился на первый этаж и почти вышел на улицу, я продолжаю слышать нежный голосок Румянцевой.

— Илья! Соколов!

Так и хочется бросить всё и вернуться! Сказать этой мелкой пигалице, которая вынула из меня всю душу, что никакой я к чёрту ни Соколов. Пусть знает, от кого воротит свой милый носик! Пусть локти грызёт, осознав, что выбрала себе не того парня!

— Илюш, ну ты чего замер? – мурлычет рыжуха и вырисовывает острым ноготком узоры на моём плече. А мне снова и снова мерещится голос Пуговицы. Трясу головой, чтобы скинуть морок влюблённых галлюцинаций. Но всё же оборачиваюсь. Так, для собственного успокоения. И каково же моё удивление, когда в конце коридора замечаю Румянцеву, отчаянно пытающуюся меня догнать.

— Соколов! — Аня недовольно поджимает губки и продолжает наступать. Сердитая. Отважная. И преисполненная решимостью. — Не смей больше убегать! Понял?

Для точного образа ей не хватает только погрозить мне пальчиком, как заядлому хулигану.

— Это ещё кто такая? — недовольно пищит длинноногая красотка под левым боком.

— Фи, простушка какая-то, — поправляет рыжую шевелюру вторая. — И на что она только надеется?

А тем временем запыхавшаяся Пуговка подбирается ко мне почти вплотную. Тяжело дышит. Волнуется. И никак не может собраться с мыслями.

— Чего тебе, Румянцева? — вальяжно притягиваю к себе девиц. Не всё же мне любоваться объятиями Царёва и Ани.

Румянцева пыхтит. На мгновение отводит взгляд. А потом откуда-то черпает силы и переходит в наступление.

— Илья, отпусти девочек, и давай поговорим! – произносит с укором, словно я сбежавший с урока первоклашка, а она моя строгая учительница.

— Ты вообще кто такая? – начинает возмущаться рыжая.

— Иди гуляй, девочка! — поддакивает вторая девица.

На щеках Пуговицы тут же проступает румянец. Она смотрит на меня выжидающе, чтобы утихомирил своих случайных подруг, но я вхожу в раж. Мне отчего-то нравится наблюдать за Анькиным смятением. А ещё не терпится вывести её из себя и наконец услышать чёртову правду!

— Илья! — с видом напыщенного воробья бормочет Румянцева и смотрит на меня своими горными озёрами. Устоять непросто! — По-хорошему прошу, давай поговорим! Без этих вот!

Не сводя с меня глаз, Аня небрежно тыкает пальцем в моих безымянных подруг.

— Говори, у меня нет секретов ни от Алёны…

— Маши, — фыркает под боком рыжая.

— Я и говорю, ни от Маши, ни от…

— Кристины, — помогает вторая красотка.

— Ага! — чмокаю ту в белобрысую макушку.

— Ах, так?! — сжимает кулачки Аня, а у самой глазки блестят. Но не от слёз, нет! Хитрым таким огоньком загораются, что чувствую: задумала Румянцева что-то недоброе.

– Ты уверен, Соколов? – склонив голову набок, даёт мне последний шанс одуматься.

Киваю, сгорая от любопытства. Я питаюсь эмоциями Аньки, как дракон юными девами. И чтобы она сейчас не выкинула, это куда лучше её безразличия.

— Ладно! — кивает Пуговица. — Раз секретов нет…

Аня достаёт из кармана мобильный и начинает что-то искать.

— Илюш, — произносит между делом. — Я всё понимаю, ты решил немного поразвлечься. Девочки, фотосессии… Но что мне делать с Федей?

— Каким ещё Федей? — хмурюсь, ни черта не понимая.

— Твоим Федей, разумеется! — хлопает глазами Анька, пока девицы в моих руках начинают нетерпеливо ёрзать. — Он мне телефон оборвал. Скучает по тебе! Любит тебя, дурачка! Жалуется, что ты совсем не звонишь ему.

— Сокол, что за ерунду она несёт? – возмущается Кристина.

— Ты, что, из голубого вагона? — испуганно вторит ей Маша.

А я едва креплюсь, чтобы не заржать. Ну, Анька! Ну, змея!

— А он вам разве не сказал? – сочувствующим голоском напевает Румянцева. — Сокол у нас, как бы это помягче выразиться… Короче, он только с виду богатырь. Илья-Муромец! А в душе… В душе он Елена Прекрасная…

— Что за бред! — пшикаю со смеху.

— Да ты не стесняйся, Илюш, — вздыхает Румянцева. — Это же природа, мы все всё понимаем!

— До меня дошло! — вскрикивает Кристина. — Эта курица наше место занять хочет! Видно же, что Сокол — мужик!

— А так? – Аня протягивает Рыжей мобильный, на экране которого светится моё фото в женских тряпках. То самое, которое я ради шутки сделал в избушке пастуха.

Прикрываю глаза и не знаю, чего хочу больше: задушить Пуговицу собственными руками или, согнувшись пополам, заржать.

— Фи! — морщит аккуратный носик Маша и несмело отходит от меня.

— Фу! — кривится Кристина и, горделиво задрав острый подбородок, сбегает.

— Вы куда? — округляет глаза Румянцева, победным взглядом провожая моих подруг. — А на фото Илюши в розовых стрингах со стразами не хотите посмотреть? Есть ещё кадр в леопардовых лосинах.

— Ты мне только что испортила репутацию, — едва сдерживая смех, пожираю глазами ревнивую занозу.

— Переживёшь! — Аня упирает руки в боки. Чувствует, чертовка, что перегнула палку. Губы кусает. Дышит так взволнованно, что крышу сносит.

— Тебе это с рук не сойдёт, Румянцева! — балдею от почти осязаемого волнения девчонки. — Теперь придётся тебе восстанавливать моё доброе имя!

Облизываюсь, как жирный кот на сметану, и пальцем подцепляю лямку рюкзака на плече Румянцевой. А потом тяну девчонку на себя.

— Тебе уже ничего не поможет! — ворчит Аня, заливаясь краской. Смешная! Её решимость медленно тонет в ощущении собственной вины. А я нагло этим пользуюсь.

— Как знать, — шепчу тихо, вдыхая нежный аромат её волос. — Сейчас проверим…

— Не-е… – только и успевает вымолвить Румянцева, как мои губы бесцеремонно накрывают её. И плевать я хотел на Царёва!

Гул чужих голосов, дребезжание звонка, чьи-то шаги — всё растворяется в безумной трели наших с Аней сердец. Поначалу невесомый, почти невинный поцелуй уже в следующее мгновение становится до дрожи жадным и неприличным. Я забываю, что Аня не моя, что мы стоим посреди оживлённого холла универа, а где-то там, в переполненных аудиториях, о моей ориентации с невиданной скоростью расползаются слухи. Всё это неважно! Я утопаю в нежности любимых губ. Схожу с ума от осознания, что Румянцева мне отвечает… Да что там! Она сама с какой-то дикой, необузданной жаждой впивается в мои губы… Разве так целуют нелюбимых?

— Нам надо поговорить, – щекочет дыханием Пуговка. Вот же, неугомонная зараза!

— Пошли! — нехотя выпускаю из плена сладкие губы и, схватив Румянцеву за руку, веду девчонку во двор.

— Ну! Говори!

Мы садимся на скамейку под старым раскидистым тополем, с веток которого при каждом дуновении ветра срываются желто-рыжие листья. Они медленно кружат в воздухе и без спроса приземляются прямо на нас с Аней. Но мы так увлечены разглядыванием друг друга, что ни черта не замечаем.

Странная штука – любовь. Приходит из ниоткуда и сужает привычный мир до границ одного-единственного человека. Их вокруг сотни, тысячи, миллионы… А ты начинаешь дышать только рядом с ней. Одной. С забавной чёлкой, закрывающей лоб, и вздёрнутым носом. Смотришь на неё и внезапно осознаёшь, что весь твой мир до неё был пустым и чёрно-белым, а сейчас начинает играть красками. Сочными. Яркими. И потерять её ты никак не можешь! Права такого не имеешь.

— Илья, – выдыхает взволнованно Аня. Теребит рюкзак. И совершенно точно не может подобрать нужных слов. А я понимаю, что не позволю Царёву снова встать между нами.

— Стой! — беру Румянцеву за руку. — Пообещай, что не станешь говорить про Царёва! Не надо, ладно?

— Как знаешь, – бормочет Аня, а потом сворачивает не туда: — Я Яну твою нашла, Соколов.

— Кого ты нашла? — дебильная оторопь сковывает тело. — Яну?

Настороженно смотрю в наивные глазища Румянцевой. Те сияют, как Эйфелева башня в новогоднюю ночь и искрятся глупой надеждой и безмерной печалью.

— Ну да,— пожимает тонкими плечиками и отводит взгляд, пока моё сердце ухает в пятки.

Мне нет никакого дела до Яны, но найти Талееву и не раскрыть моего обмана — нереально. Тогда какого лешего Анька так спокойна?

– Это было непросто, — бормочет, разглядывая под ногами пыль.

Ещё бы! С опаской озираюсь: там, где Даяна, всегда некстати появляется и сам Шах. Вот только его мне сейчас не хватало! Запускаю ладонь в волосы и жадно скручиваю те в кулак! Даже представлять не хочу рожу Яна, когда тот меня найдёт! Чёрт! Только не сейчас! Не тогда, когда мои голые фотографии гуляют по универу, а сплетни о прокисшей репутации щекочут слух. Ну Анька! Ну, услужила!

— Погоди! – я так взволнован, что вскакиваю с места. — Как ты её нашла? Где?

— Я… ты просил… Он, понимаешь, — Румянцева бубнит под нос что-то нечленораздельное, а я растираю влажной ладонью лоб, не понимая, как себя теперь вести с Аней. Будет странно, если я и сам всё внезапно вспомню, а признаться в обмане – не хватает силы воли. Я снова наступаю на те же грабли: вязну в болоте из собственной лжи и рискую остаться с носом.

— Неважно, Илюш— заключает Румянцева. — Вот, держи!

Пуговица протягивает мне пёстрый клочок глянцевой бумаги: то ли флаер, то ли листовку. И снова прячет взгляд.

— Яна будет там сегодня вечером, — Аня кусает губы и явно что-то недоговаривает. А я пытаюсь понять, какое отношение имеет местный дешёвый клуб к Яне, уже как месяц жене Шахова.

— «Джентльмен пати»? — недоумение на моём лице слишком откровенное. — «Жаришка на пилоне»? Ты серьёзно, Румянцева?

С губ слетает отчаянный смешок. Никогда в жизни Даяна не переступит порог подобного заведения по доброй воле, а тем более не назначит там встречу.

— Прости, – бормочет Аня, сгорая от неловкости момента. — Твоя Яна…

— Она не моя! — обрываю Румянцеву на полуслове. Впрочем, я сам виноват, что имя Яны стоит между нами кирпичной стеной.

— Так просто отрекаешься от любимой девушки?

Аня пронзает взглядом, словно я только что утопил свору котят. Господи! И угораздило меня влюбиться в эту праведную колючку! Хочу сказать, что любимая у меня одна, и прямо сейчас она вынимает из меня душу, но Румянцева опережает мои признания.

— Вот, значит, как? — Аня вскакивает со скамейки и прижимает к груди свой рюкзак, доверху набитый конспектами. — Совсем тебе крышу сорвало? Да? Явно не от хорошей жизни девчонка отважилась на такое! А ты? Сразу нос воротишь? Одних обнимаешь, меня целуешь. А бедная Яна …

— Стоп! — старый тополь от моего возгласа сотрясается как от землетрясения. — Я ничего не понимаю!

Манная каша в моей голове, того и гляди, начнёт вытекать из ушей. Талеева, клуб, Анины претензии — всё вертится в сознании с бешеной скоростью, но логики в происходящем не прибавляется.

— А что тут понимать, Илюш? — ерепенится Пуговица. — Развёл малинник! А я думала, ты не такой! Но видимо, ошиблась!

Румянцева разворачивается на пятках и, закинув рюкзак на плечо, стремительно несётся в сторону универа. Вот и поговорили!

— Аня! — нагоняю взбалмошную девчонку. — Хватит убегать! Объясни всё по порядку!

Румянцева пытается вырваться, но я крепко держу её за плечи. В любимых глазах ищу ответы, но кроме слёз и очередной порции разочарования, ничего не нахожу.

— Поговори со мной, — прошу тихо, подбираясь всё ближе. — Просто расскажи обо всём.

И Аня рассказывает. Вспоминает нашу ночь в селе Быково. Оказывается, среди груды вещей в доме пастуха она нашла выпускную папку с фотографиями бывшего одноклассника Соколова, а там и некую Яну Кравцову, танцовщицу в клубе. Я с диким облегчением выдыхаю, когда понимаю, что Пуговица пошла по неверному пути, но никак не соображу, как замять эту тему. По уму мне бы признаться, кто я есть на самом деле, схватить Румянцеву в охапку и увезти из этого провинциального городишки в настоящую жизнь. Но пока я подбираю слова, Аня снова сбивает меня с выбранного курса.

— Сегодня у Яны смена в «Нексте». Обещай, что придёшь!

Мотаю головой. Это бред! Но по глазам Ани вижу, что для неё это важно: пока я не расстанусь с прошлым, она никогда не шагнёт со мной в будущее. А потому ещё на немного откладываю своё признание.

— И всё же, откуда ты всё это знаешь?

— Не я, — смущается Румянцева. — Артур помог.

— Ну конечно! — ещё один привет из прошлого, от которого внутри всё моментально закипает, а голос наливается сарказмом. — И что он попросил за свою помощь?

Безумная ревность затмевает сознание. Отпускаю Румянцеву и едва борюсь с грязными фантазиями в голове. Уверен, Царёв даже руку не подаст, если не видит в этом своей выгоды…

— Ничего, — поджимает губки Пуговица, боязливо обхватив себя руками, а потом делает шаг назад. От меня! Ну просто замечательно! Царёв опять встаёт моём на пути!

— Артур неплохой человек, – вдобавок бормочет Румянцева, даже не догадываясь, что бьёт словами под дых.

— Отлично! — сжимаю кулаки, стараясь не потерять лицо. — Я пойду в этот дурацкий клуб. Но при одном условии!

— Каком? — несмело спрашивает Аня.

— Ты пойдёшь со мной!

Я, как никогда, хочу заставить её ревновать, выбить из её сердца чувства к Царёву, показать глупышке, что, кроме неё, мне никто не нужен. Впрочем, Аня не спорит…

— Хорошо, – слишком быстро соглашается. — Я тоже приду в «Некст».

Вечер пятницы наполняется дымным смрадом и бесконечными вспышками неона. Всё внутри дрожит от бешеных битов, изрыгаемых местным диджеем, и ненавистной толчеи. Наверно, старею! Но стоя посреди элитного по здешним меркам клуба «Некст», я не ощущаю должного азарта. Скорее утомляющее раздражение и потребность сию секунду убраться отсюда. Желательно, с Пуговицей под боком. Но как раз Румянцеву я никак и не могу отыскать среди сотен расфуфыренных лиц. Аня хоть и согласилась составить мне компанию, но наотрез отказалась ехать сюда вместе, сославшись на свои какие-то важные и неотложные дела. Уже битый час как неприкаянный слоняюсь между танцполом и барной стойкой, порядком устав от чужих взглядов и бездарных заигрываний, но всё впустую. Ани нет…

Прождав Румянцеву ещё с полчаса, уже хочу уйти: без неё в этом хаосе мне делать нечего. Но стоит подойти к гардеробу и взять ветровку, как в окне замечаю знакомые очертания Царевской тачки, а после своими глазами вижу Аню. Разумеется, не одну. Гордо задрав нос, она идёт рядом с Артуром. Мило улыбается тому. О чём-то с ним говорит… Красивая. Невыносимо красивая! С забранными в высокий хвост волосами и на каблуках. Аня просто идеально подходит на роль девушки Царёва. Такая же высокомерная и насквозь лживая!

Придерживая тяжёлую дверь, Артур пропускает Румянцеву перед собой. Помогает Ане скинуть тренч, и пока та вертится перед зеркалом, совершенно не замечая меня, с важным видом бредёт к гардеробу. В отличие от Пуговицы её хахаль измеряет меня презрительным взглядом и даже, сука, кивает в знак приветствия. А потом подхватывает мою девочку за талию и ведёт её в самый эпицентр веселья. И тут крышу мне срывает окончательно.

Бросаю куртку на кожаный диван и безразмерными шагами пытаюсь догнать Царёва. Но беснующаяся толпа подвыпивших гостей клуба так не вовремя устраивает потасовку перед моим носом. Пока пробираюсь сквозь потные тела драчунов и расталкиваю локтями любопытных зевак, Артур исчезает из поля зрения. И Румянцева вместе с ним.

Шум в ушах оглушает похлеще музыки с танцпола. Бешеное сердце, надрываясь, пытается выломать рёбра. Как сумасшедший, я ношусь по клубу и очумелым взглядом выискиваю влюблённую парочку. Мне, чёрт побери, нужны ответы! И я получу их сегодня любой ценой!

Но моя уверенность в собственных силах разбивается хрустальной вазой о кусок бетона, когда за одним из столиков на втором этаже я всё-таки нахожу Аню. Её тонкие пальчики волнительно скользят по хрупкой ножке бокала с изумрудным содержимым, а взгляд всецело прикован к Царёву. Румянцева ловит каждое его слово, и снова не замечает меня, хотя стою в трёх шагах от неё. На мгновение прикрываю глаза: я был уверен, что познал безответную любовь вдоль и поперёк, но, оказывается, у боли предела нет…

Не помню, как занимаю столик напротив. Жадным взглядом продолжаю буравить утончённую фигурку Пуговицы. Ещё днём я держал её в своих руках! Вдыхал аромат. Целовал сладкие губы. И что сейчас? Видимо, это моя судьба – созерцать чужое счастье со стороны!

А между тем Царёв откидывается на спинку кресла и, задрав к потолку голову, наконец перестаёт трещать. Внутри, там, где обычно живёт душа, зарождается робкая надежда на чудо. Я хочу верить, что Румянцева наконец вспомнит обо мне! Но вместо этого она облизывает губы и, отодвинув бокал, несмело наклоняется к Артуру. Вишенкой на торте становится её ладонь, которой Пуговица ненароком накрывает жилистые пальцы Царёва.

Не помню, как поднимаю руку и подзываю официантку, но включаю всё своё обаяние, чтобы добиться цели. Уже через пять минут возле моего столика вырастает аппетитная фигура Кравцовой в блестящих шортах и ничего не скрывающем топе. Чёрные волосы. Карие глаза. Броский макияж. Передо мной типичная стриптизерша, готовая за деньги если не на всё, то на очень многое. Разумеется, девчонка меня не узнает. Точнее, поначалу вглядывается в моё лицо, но уже через минуту понимает, что обозналась, и начинает вилять упругой задницей перед моим носом. А я даже не думаю её тормозить… Врубаю в себе Филатова. Того самого! Очаровательного мерзавца и повесу! И откровенно наслаждаюсь зрелищем, масляным взглядом лаская прелести Кравцовой.

Я хочу, чтобы Аня меня наконец увидела! Чтобы испытала на себе хотя бы сотую долю моего безумства! Но видимо, сегодня не мой день…

Стоит Кравцовой завершить приватный танец, как понимаю, что проиграл. За столиком напротив нет ни души.

Достаю из кармана всё, что есть, чтобы расчитаться с девочкой, и пьяной походкой валю из этого проклятого клуба. Хватит! Наигрался!

Не различаю лиц. Больше не чувствую боли. Забываю про ветровку. И ныряю в прохладную ночь, как в прорубь. Алчно втягиваю носом спасительный кислород и запрещаю себе думать об Ане. Но стоит мне только свернуть к небольшой парковке, как снова слышу её голос.

— Артур, не надо! — запыхавшись, просит Румянцева.

Сквозь блёклое сияние уличного фонаря пытаюсь разглядеть, что происходит, и продолжаю идти на её голос.

— Царёв! Прекрати! — отчаянно просит, пока подбираюсь ближе.Понимаю, что должен ускориться и вмешаться, защитить дурёху, несмотря на жгучую обиду, но в то же время боюсь в очередной раз остаться в дураках. Кто его знает, быть может, брыкания Румянцевой всего лишь часть любовной прелюдии…

Наверно, поэтому замираю возле старого внедорожника, оставаясь в гуще событий, но в укрытии. Ощущая дикую тревогу за Пуговицу, я все же не спешу лезть на рожон.

— Хватит ломаться, Ань! Ну сколько можно? — утробно рычит Царёв, прижимая Румянцеву к пассажирской дверце своего авто. Его руки бесстыдно скользят по лицу моей девочки, спускаясь ниже, а я мысленно выбиваю ему все зубы. Он лишится их, даю слово, если только Румянцева не играет…

— Я не люблю тебя! — голосок Пуговицы тонкий, надтреснутый. — Ты же знаешь, Артур!

— А кого любишь? Баяниста своего? — гремит Царёв и наконец отходит от Ани. По всему парень взбешён, но мне его не жаль!

— Неважно! — вертит головой Румянцева. — Просто давай разойдёмся! Я весь вечер тебя об этом прошу!

— Аня, ты дура? — Царёв заходится в противном смехе. Впрочем, в Артуре противно абсолютно всё! — Разве не видела, как твой болезный радовался встрече со своей ненаглядной Яной?

— Это ничего не меняет! Я тебя не люблю!

— Ты же обещала, Ань! Дала мне слово!

— вопит Царёв. — Я нашёл Кравцову для твоего подопечного! Всё, как ты просила! Теперь дело за тобой! Ты обещала дать нам шанс! Обещала, чёрт побери!

— Я не могу! Я ошиблась! — всхлипывает Пуговица, всмятку разбивая моё сердце. Слышать её такой беспомощной и отчаявшейся выше моих сил. — Прости!

— Простить? Ладно, — обманчиво мягко соглашается Царёв, а сам снова заключает девчонку в кольцо своих рук. — Только сначала я получу своё! За всё в этой жизни, Анечка, нужно платить. За чужое счастье в том числе!

Румянцева снова начинает вырываться, а я впадаю в амнезию… Не в ту, от которой в голове шаром покати… А в ту, когда забываешь о границах дозволенного, о камерах на здании клуба, охранниках, последствиях…

Моя накопленная злость в один миг вырывается на свободу. Кулаки горят от яростных ударов. А хруст сломанного носа Царёва кажется слишком тихим и недостаточным, чтобы самому себе сказать «Стоп». Я наказываю подонка за каждую пролитую Аней слезинку, за чёртов уговор, заведомо нечестный и подлый, за свою боль и едва не потерянное счастье! Меня не трогают глухие стоны Царёва. Это только на словах он смелый и непобедимый. Сейчас же валяется у Анькиных ног и завывает от боли.

— Илья! Пожалуйста, остановись! — сквозь непролазные дебри помутнённого сознания, слышу любимый голос. Через тонкую ткань рубашки ощущаю нежные касания девичьих рук. И постепенно прихожу в себя.

— Илья! — Аня жмётся ко мне всем телом, горячими шёпотом согревая спину. — Не надо! Он того не стоит…

И я киваю. Отхожу от побитого тела Царёва и, развернувшись, перехватываю Пуговицу в свои руки. Едва совладаю с дыханием и никак не могу подобрать уместных фраз. Да наверное, они и не нужны. Не сейчас, когда глаза Румянцевой выразительнее любых слов.

— Эй, вы там! А ну, стоять! — грубый бас местного охранника бесцеремонно нарушает волшебство момента. И не то чтобы мы пытались бежать, но здоровяк, сам того не ведая, подаёт мне идею.

— Садись в машину! Живо! — командую, подталкивая Румянцеву к тачке Артура, а сам без зазрения совести достаю ключи из кармана Царёва. Они ему всё равно нескоро теперь пригодятся.

— Пристегнись, Пуговица! — кричу на взводе, когда бугай с резиновой дубинкой в руках подходит ближе. А потом газую со всей дури, пробкой вылетая с парковки и увозя с собой своё счастье!

Адреналин зашкаливает. Взволнованное дыхание Румянцевой по правую руку побуждает ехать быстрее. Незнакомые проспекты. Узкие улочки. Мигающие жёлтым светофоры. Я хочу увезти свою девочку туда, где больше никто не сможет нам помешать. А ещё не могу сдержать улыбки, ощущая на себе взгляд бесконечно любимых глаз. Но наверное, Анька не будет собой, если снова всё не испортит.

— Илюш! — испуганно шелестит, цепляясь за поручень. — А у тебя права-то есть?

Глава 18. Стоп-слово

Фил. Усмехаюсь и щёлкаю разбитыми пальцами по оплётке руля.

— Это единственное, что тебя сейчас волнует, Румянцева?

Совершенно точно – я влип! Под натиском эмоций глупой рыбёшкой попался на крючок.

— Соколов! — не унимается Пуговица. — Где ты научился водить?

Аня опять включает в себе строгую учительницу и буравит меня взглядом. Ну вот и что я должен ответить? Здесь и сейчас не самое время для правды, а врать уже осточертело. А потом вспоминаю, что по легенде я всё ещё страдаю от амнезии.

— Не знаю. Наверно, в автошколе, как и все, — мотаю головой, крепясь не рассмеяться, а сам начинаю вихлять по дороге, мол, не так уж хорошо и вожу.

— Автошкола? В Дряхлово? — недоумение с лица Румянцевой можно есть ложкой. И она, чёрт возьми, права!

Вечно я забываю, что Соколов — простой деревенский мальчик, да ещё и младше меня на пару-тройку лет.

— Я понял! — хлопаю по рулю и от волнения проезжаю очередной перекрёсток на красный. — Нас наверняка учили водить трактор или комбайн. Знаешь, профориентация там всякая!

Выдыхаю с облегчением: отговорка получилась вполне себе сносной. Правда, Румянцева, похоже, не верит. Можно подумать, она хоть раз сидела в тракторе!

— Не переживай, Анют, — небрежно отмахиваюсь и снова нарушаю ПДД, на сей раз едва не сбив дворнягу на пешеходном. — Здесь всего две педали — это проще пареной репы!

Хотя по количеству штрафов, которые в скором времени, я уверен, прилетят почтовым приветом на адрес Царёва, уже и сам начинаю сомневаться в способности управлять тачкой.

— Так ты ещё и тракторист? — вынырнув из раздумий, морщит свой аккуратный носик Аня, а потом как давай хохотать на весь салон. — Господи! Соколов, с тобой час от часу не легче!

— А что трактористы нынче не в почёте? – глупо, конечно, но становится обидно за Илюху. Хороший же парень! Ну да, заблудшая овца! Не пропади он, разве угнал бы я тачку? Да и оправдываться перед Румянцевой сейчас не пришлось бы! Впрочем, я ему благодарен. За девчонку напротив, за жизнь, что гейзером бьёт изнутри, за новый опыт и бесценные воспоминания. И мне, честно, неприятно, что Аня сейчас судит по обложке…

— Илья, остановись! — вмиг перестав смеяться, Румянцева отворачивается к окну. Неужели я угадал?

В ушах начинает неистово шуметь от накатывающего разочарования, а нога сама вдавливает в пол педаль газа.

— Соколов, ты чокнутый? — вскрикивает Аня, сильнее хватаясь за поручень над головой. — Остановись немедленно!

— И не подумаю! — кидаю в ответ и резко перестраиваюсь сначала в левый ряд, потом в правый. И так по кругу. — Давай скажи, девочка, что никогда не посмотришь на такого бесперспективного парня, как я. Зачем тебе нищий баянист-неудачник с корочками тракториста, верно?

Но Аня словно не слышит. Крутит головой по сторонам и теребит подол короткой юбки.

— Идиот! — верещит Анька, продолжая озираться. — О чём ты вообще думаешь?

— О тебе, Румянцева! С утра до ночи об одной тебе!

— Илья, я прошу тебя, остановись! — кричит в запале и закрывает лицо руками.

Бью по рулю, словно тот виноват во всех смертных грехах, а потом съезжаю на обочину. Резко. Клубами поднимая придорожную пыль. Мимо пролетают автомобили. В лобовое бьёт свет от фонаря. Но я вижу только Аню. Перепуганную. Взволнованную. И видимо, всё-таки не мою. Спиной вжавшись в кресло, она продолжает прятаться от меня за хрупкими ладошками и дрожать всем телом.

Отлично! В качестве простого парня я гожусь разве что на роль друга. Такие, как Румянцева, в баянистов не влюбляются, а трактористам не признаются в любви.

Я снова ударяю по рулю. Меня распирает от любопытства: интересно, скажи я сейчас Пуговице, что никакой не нищеброд, как быстро её принципы полетят ко всем чертям! Впрочем, это я сейчас и проверю!

— Знаешь, Ань, — получается глухо. Голос простужен чужой нелюбовью и заглушается девичьим дыханием. Беспокойным. Шумным. А ещё сиянием за окном. Ярким. С примесью красного и синего. Но я его почти не замечаю. — Мне так хотелось, чтобы ты полюбила меня. Не из-за денег или положения…

— Соколов! — перебивает Румянцева и отстёгивается. Жадно смотрит по сторонам. Что она все время пытается разглядеть в ночи? Пути к отступлению?

— Не перебивай! — сердце сводит от боли. Ещё пара слов, капля правды и навсегда разбежимся. Румянцева поймёт, кого упустила, а я… наверно, окончательно разочаруюсь в этой долбанной жизни.

— Не перебивать? Ты серьёзно? — машет своим длиннющим хвостом, продолжая с опаской вглядываться то в одно окно, то в другое. А потом поворачивается ко мне. Знает, как безнадёжно тону в её глазах. Видит, как схожу с ума от желания прикоснуться. И удивляет. Снова.

— Какой же ты дурак, Соколов! — она хватает меня за ворот футболки и тянет к себе. — Другого времени поговорить по душам не нашёл, да?

Теряюсь в аромате её духов. Завожусь, как гоночный болид, от её близости. Хрен с ними, с принципами, я хочу эту девочку себе и плевать под каким предлогом.

— Анька, — выдыхаю её имя, пропадая навсегда.

— Да замолчи ты уже! — под яростный бой сердца Румянцева жадно впивается в мои губы. Это даже не поцелуй. Скорее крик души. Страстное отчаяние. Шаг в бездну. Вместе.

Что-то неимоверное Аня выделывает с моими губами. Бесстыдно проникает глубже. Сладкими стонами парализует слух. Я, и правда, больше ничего не слышу: только её голос, только биение наших сердец. Последнее, к слову, приобретает странное звучание. Неритмичное. Слишком громкое. Отстранённое.

— Не отвлекайся, Соколов! — продолжая ласкать мои губы, прерывисто бормочет Пуговица. — Лучше сидение отодвинь!

— Аня, — пытаюсь возразить, остановить её безумие, но Румянцева идёт ва-банк. Лишь на мгновение отстранившись, она скидывает себя плащ и не раздумывая расстёгивает пуговицы на блузке. Боже! Пламя внутри меня приобретает нешуточные масштабы, а мозг…Хотя какой к мухоморам мозг? Он давно растёкся лужицей у ног девчонки.

В два счёта сидение отъезжает назад, а полуголая Пуговица садится на меня верхо́м. Снова целует. Шаловливо залазит руками под мою футболку. Гладит тело. Стонами ласкает слух. А ещё извивается на мне в диком танце страсти. Неужели не понимает, что обратного пути нет?

И только дурацкий стук никак не даёт покоя. Так бьётся не сердце, так дубасят в стекло автомобиля, желая привлечь внимание водителя.

— Сделай вид, что не слышишь. Ну же! — прикрыв глаза, командует Аня и бесстыдно начинает на мне скакать, изгибаясь при этом всем телом.

Здесь что-то не то! Слишком откровенные движения Пуговицы. Да что там, они явно опережают события!

— Аня! — хватаю её за плечи и пытаюсь сконцентрировать свой помутнённый взгляд на её лице. — Что ты делаешь?

— Как обычно, — стонет, запрокинув голову. — Спасаю тебя, Соколов!

Хмурюсь. И только сейчас краем глаза замечаю автомобиль дорожно-патрульной службы в паре десятков метров от нас и ошарашенную физиономию одного из властелинов обочин. Молодой инспектор старательно прячет взгляд, но продолжает, скорее на автомате, стучать костяшкой указательного пальца в водительское окно.

— Не тормози, Соколов! — Аня страстно хватается за мои плечи и, продолжая создавать иллюзию близости, губами касается мочки уха. — Иначе нас сейчас арестуют. Точнее, сначала захотят выписать штраф за все твои закидоны на дороге. Потом спохватятся, что у тебя вместо прав корочки комбайнера. А следом всплывёт, что мы разъезжаем на угнанной тачке, пока её владелец зализывает раны. Подыграй мне, Илюш! Вот увидишь, на нас плюнут и поедут дальше.

— Подыграть? Тебе? — меня распирает от желания придушить чертовку прямо на глазах любопытного "дэпээсника", но я вовремя беру себя в руки, а потом понимаю: в этой игре правила придумывают оба.

— С удовольствием, — рычу, через плотную джинсовую ткань безжалостно нанизывая лгунью на своё нешуточное желание. — Только помни, ты сама об этом попросила.

— Думаешь, испугаюсь? — моя наивная девочка даже не догадывается, какого ненасытного монстра разбудила во мне своей игрой.

— Проверим, Пуговица! — оставляю на тонкой коже девичьей шеи следы жадных губ. — Если что, запомни стоп-слово…

— Какое? — прерывисто стонет мне прямо в ухо.

— Я люблю тебя.

Позабыв про незваного гостя за окном Царёвской тачки, Аня на мгновение замирает. Широко распахнув глаза, ждёт, что я всё переведу в шутку, но, видимо, ещё слишком плохо меня знает.

— Вообще-то, это целое предложение! — ворчит, так и не дождавшись поблажки, и забавно хмурит бровки. Этакое сочетание невинной наивности и откровенного вожделения.

— Зато, смотри, работает, — усмехаюсь ей в губы.

— Ага, — игриво облизывается, а меня окончательно ведёт от её близости. И Румянцева это чувствует. Проводит язычком от одного уголка моих губ к другому и, пока мурлычу от удовольствия, спрашивает:

— А какое стоп-слово у тебя?

У девчонки явный талант сводить с ума одним только взглядом. Вот и сейчас растрёпанная и разрумянившаяся, с припухлыми от поцелуев губами она смотрит на меня своими нереальными, кристально чистыми океанами, не подозревая даже, что тону в своей любви к ней безвозвратно. Какое к чёрту стоп-слово, когда мне до дрожи её мало!

— У меня его нет! — хмыкаю, прикусывая язык. Наверно, не стоит сейчас ещё больше пугать Пуговку заявлением, что того никогда и не будет. Никаких остановок! Только не с ней! Не сейчас, когда, кажется, научился летать.

— Тогда давай его тебе придумаем, — моя настырная девочка не умеет отступать.

— Я его тут же забуду, – признаю́сь честно, расплываясь в блаженной улыбке. Сильнее сжимаю Румянцеву в своих алчных руках и чувствую, как из её головы одно за другим вылетают не только стоп-слова, но и остатки здравых мыслей, уступая место томным вздохам и тихим стонам.

Кончиками пальцев вывожу узоры на бархатной коже и проклинаю упёртого гаишника с напрочь отбитой совестью. Неужели мужик не понимает, что сейчас он третий лишний! А я так хочу потерять контроль. На волне страсти наделать нескромных глупостей, чтобы потом долго и сча́стливо их разгребать на пару с Аней.

— Твоя взяла, — бормочет та несвязно, растворяясь в моих руках. Податливая, как пластилин. Отзывчивая. Желанная. И провалиться мне на этом месте, если Румянцева снова играет.

— Неужели сдаёшься, Пуговка? — оставляю дорожку влажных поцелуев на тонких ключицах. Пожалуй, зря я отказался от стоп-слова! Вкус Анькиной нежности дурманит голову, а от аромата её кожи всё плывёт перед глазами.

— Меньше слов, комбайнер! Не забывайся! — царапает ноготками и запрокидывает голову, освобождая путь моим ненасытным губам.

Игра, смешанная с неподдельным желанием, выливается в горючую смесь. Наши беспрерывные стоны раскаляют воздух внутри салона, скрывая смущённую фигуру «дэпээсника» за пеленой запотевших стёкол. Нескромные движения раскачивают тачку и требуют все больше свободы и пространства, но внутри слишком тесно. Мы не замечаем, как остаёмся одни, как тают в темноте проблесковые огни патрульной машины. Точнее, мы оба делаем вид. Ни мне, ни Румянцевой не хочется брать паузу. Да и, видит Бог, оторвать меня сейчас от моей Пуговицы не в силах будет даже всемирный потоп. И только стук девичьего сердечка, с каждой секундой набирающий обороты, мягко намекает: ни о таком первом разе, не здесь, не в тачке, пропитанной запахом Царёва, она грезила по ночам. А то, что я буду первым, уже не сомневаюсь. Горящие от стыда щёки, несмелые касания, неловкие поцелуи — всё это выдаёт мою Аню с головой. И оттого ощущаю себя до безобразия счастливым! Мне не терпится растянуть каждое мгновение, медленно, мучительно нежно открыть для своей девочки новый мир, в котором будем только мы вдвоём. А потому останавливаюсь первым. Через силу отключаю в себе мужика и, тяжело дыша, лбом упираюсь в обнажённое плечо Ани.

— Я тебя хочу, — дикое напряжение никак не отпускает. — Неистово. До дрожи, Анька! Только тебя одну.

— А как же Яна? — добавляет ложку дёгтя в бочку мёда.

— Нет никакой Яны. Только ты. Одна. Повсюду. Слышишь?

— Да, – шёпотом касается моей души.

— У меня крыша едет от тебя, понимаешь? — ладонями скольжу вверх по её шее, пока пальцами не зарываюсь в волосах.

— С этим я бы поспорила, — смущённо хихикает Румянцева. — Крыша твоя получила непоправимые повреждения ещё до меня!

— А ты забрала моё сердце!

— И не отдам больше никому! — кивает, а потом, слегка отстранившись, кусает распухшие от поцелуев губы.

— Глупое стоп-слово! — отводит взгляд, а я как дурак улыбаюсь. Понимаю, что хочет произнести Пуговица, но не решается, поскольку, как и я, не желает останавливаться.

Заправляю за ухо её спутанные волосы и не могу налюбоваться тонким профилем. Какая же она красивая! Идеальная для меня. Девочка-мечта. Девочка-сказка. И теперь знаю, что только моя. Любовь настолько глубоко пускает корни в моём сердце, что в нём не остаётся места для обид, сомнений, страхов. Мир, окутанный ночной тьмой, рядом с Пуговкой взрывается миллиардами звёзд и ярких красок.

— Я отвезу тебя домой, – простая фраза, но сейчас она даётся мне с трудом. По доброй воле отказаться от любимых объятий дорогого стоит. Но Румянцева достойна большего! Как минимум, правды!

— Ладно, — неловко возвращается на соседнее кресло и начинает суетливо застёгивать блузку, совершенно точно придумывая в своей дурной голове очередные бредовые подозрения.

— Ты меня так и не услышала, — усмехаясь бью по рулю. — Я с ума схожу, когда ты рядом. Но чёрт побери, это тачка Царёва!

— Тогда поехали ко мне, — заливаясь краской, произносит несмело и путается в пуговицах, не решаясь на меня взглянуть. Девчонка утопает в смущении, но всё же добавляет: — Папа к бабушке уехал на все выходные.

Прикрываю глаза и с улыбкой киваю. Шах и мат. Разве я могу отказать? Не сейчас, когда всё внутри разрывается от желания, а алеющие от смущения щёки Румянцевой выдают её с головой. А потому откладываю в дальний ящик свою правду, завожу мотор и по пустынным ночным улицам города мчу навстречу нашему безумию.

Как заядлая угонщица, Румянцева предлагает бросить чужую тачку в квартале от её дома. Дальше пешком. Получается медленно, несмотря на прохладу сентябрьской ночи. Согреваемся жаркими поцелуями, горячими фразами, бесстыжими объятиями. Мы как малые дети, только-только научившиеся ходить, никак не можем остановиться. Подъём на пятый этаж и вовсе кажется нереальным. Мы зависаем на каждом пролёте, спинами протирая стены и оглушая соседей невнятными звуками. С сотого раза попадаем ключом в замочную скважину и едва не лишаем настырного котейки хвоста. На ходу скидываем обувь и надоевшую за ночь одежду. Не включая свет, спотыкаемся обо всё, что можно. Смеёмся в губы друг другу, но продолжаем тонуть в нежности и задыхаться от желания.

— Ты же помнишь про стоп-слово? — наши раскалённые до предела тела касаются прохладной простыни на небольшой кровати.

— Да, — даже не думает останавливаться. Жадная, смелая, податливая. Аня тает в моих руках без остатка.

— Это не игра, Пуговица! — отчаянно рычу, нависая сверху. Я не хочу, чтобы завтра Румянцева пожалела о случившемся.

— Я знаю, — скользит ладонями по моей напряжённой спине, а сама подаётся навстречу и дразнит губами мочку уха. — Замолчи уже и не смей тормозить!

Уже в следующую секунду мы окончательно теряем над собой контроль. Жадно изучаем тела друг друга. Дрожим от удовольствия каждой клеточкой и позволяем желанию одержать верх. Внутри всё горит от ярой потребности обладать моей девочкой. Дико. Бешено. Неукротимо. Но из последних сил сдерживаю себя, с незыблемой нежностью неспешно продвигаясь к цели.

Спутанное дыхание одно на двоих. Рваные стоны. Бессвязные мысли. Тонкая преграда на моём пути. И крышесносное ощущение эйфории от того, что эта девочка подо мной только моя. Глаза в глаза. Душа в душу. Я губами собираю с лица Ани все страхи. Она забывает про боль.

— Я люблю тебя, комбайнер Соколов! — шепчет заветное стоп-слово, когда тормозить уже поздно.

— Я люблю тебя, Пуговка, — укутываю словами, как тёплым одеялом, и до утра пропадаю в своей девочке.

Меня будит шум дождя за окном. Монотонный. Мягкий. Убаюкивающий. Сто́ит вынырнуть из сна, как ощущение безграничного счастья накрывает с головой. Чуть сильнее прижимаю к груди спящую Румянцеву и не могу на неё налюбоваться. Вдыхаю чарующий аромат её тела, носом путаюсь в мягкости длинных волос. В памяти моментально вспыхивают искрами яркие мгновения минувшей ночи. Острое желание повторить колючими иголками пробегает по телу, решительно отключая мозг. Мотаю головой, скидывая морок неуёмного влечения. Не всё сразу! Чтобы ненароком не разбудить свою девочку, аккуратно встаю с кровати и решаю приготовить Пуговке завтрак, а за одним во всём признаться.

Под недовольное мурчание Хвоста плетусь на кухню, попутно собирая с пола раскиданные в порыве страсти вещи. На кухонном столе замечаю записку от Анькиного папы и пару купюр.

«Нюра, я уехал! Буду в воскресенье. Есть захочешь, сходи в магазин. Целую, папа! P.S. И да, дочь, будь хорошей девочкой!»

От последней фразы губы невольно растягиваются в улыбке. Да уж, дяде Роме лучше не знать, насколько хорошей была его дочка этой ночью. А вот то, что в магазин по-любому придётся идти, понимаю буквально сразу, стоит лишь заглянуть в пустой холодильник.

С вешалки хватаю куртку главы семейства Румянцевых, с тумбочки — ключи. И пока Пуговка наслаждается сладкими сновидениями, метеором несусь в продуктовый. Яйца, молоко, хлеб — ничего сверхъестественного, но мне нестерпимо хочется приготовить сюрприз для моей спящей царевны. Вот только у судьбы на меня иные планы…

— Соколов Илья Семёнович? — грубый голос сотрудника полиции врывается в сознание в двух шагах от подъезда.

Невыспавшийся, с одутловатым лицом блюститель порядка измеряет меня равнодушным взглядом, сравнивая мою физиономию с ориентировкой в руках.

— Нет, вы ошиблись, — заявляю уверенно и пытаюсь протиснуться мимо. — Я Филатов. Филатов Александр Игоревич.

— Странно, — потирает подбородок полицейский и как специально перекрывает своей грузной фигурой проход. — А разрешите ваши документы.

— Было бы странно носить их с собой в магазин, не находите? – и в подтверждение своих слов поднимаю пакет с продуктами.

— И всё же, — ведёт бровями мужик и смотрит куда-то вдаль, за мою спину.

— Дайте две минуты, я поднимусь за паспортом, — стараюсь звучать равнодушно, хоть и понимаю, что влип по полной. Но я просто обязан предупредить Румянцеву о моём внезапном исчезновении, иначе одному Богу известно, что та насочиняет в своей голове.

И вроде полицейский не против, хоть и собирается подняться до квартиры со мной. Вот уже и от домофона отошёл. До цели — всего шаг. Но тот обрывается мерзким голосом Царёва:

— Этот! Этот меня избил! И тачку угнал!

Вместо романтического завтрака на двоих меня встречает одиночная камера, вместо откровений с Аней — долгая задушевная беседа со следователем. Однообразные вопросы сжирают время с адской скоростью. Монотонный дождь продолжает безразлично биться в окно, намекая, что дело близится к вечеру. Я даже не пытаюсь отрицать своей вины, да и какой смысл? Знаю, что всего один звонок Шахову или матери решит все мои проблемы на раз-два. Вот только следователь не спешит со звонками, будто специально затягивая время. Когда же в руки попадает простецкий мобильник, я понимаю, что позвонить должен совсем другому человеку, а потому по памяти набираю Анькин номер.

Глава 19. Курица

Аня.

Не успеваю открыть глаза, как сладкая истома разливается по телу. Увязаю в ней, как муравьишка в смоле, и расплываюсь в блаженной улыбке. Мне плевать на непогоду за окном и разборки соседей за стенкой спозаранку. Мой рай внутри меня утопает в нежности красок и безграничной любви. Теперь я на все сто знаю, какая она, эта самая любовь, на вкус. Мне хочется петь, парить в безумном танце и кричать во весь голос, как я счастлива. Что я люблю…

Единственное, что кляксой расползается на душе, — это тишина. Гоню отголоски дурных мыслей прочь и потянувшись встаю. Уверена, Соколов чистит зубы или играет с Хвостом. Наверняка парень привык рано просыпаться, а потому без дела валяться рядом со мной ему было невмоготу. Но ни в ванной, ни на кухне, ни на балконе я Илью не нахожу. Впрочем, как и его вещи.

Осознание трусливого побега и собственной глупости решительно бьёт под дых, а в уголках глаз невольно собираются слёзы. Нет, я ни капли не жалею о случившемся между нами, просто противно, до зубного скрежета мерзко ощущать себя девочкой на одну ночь. Вишенкой на торте становятся пропавшие деньги с обеденного стола, которые папа оставил перед отъездом, чтобы я не умерла с голода.

Впрочем, моей наивности может позавидовать трёхлетний ребёнок: часа два я преданно жду возвращения Соколова, лелея в душе глупую надежду, что парень просто вышел в магазин. Мои мечты рушатся ближе к обеду, когда чувство невыносимого голода окончательно пропитывается солью неуёмных слёз. Зачем-то беспрерывно сверлю взглядом мобильный. Знаю, что Соколов не позвонит, но человек — создание примитивное: до последнего верит в чудо. Правда, мой лимит на удачу, по всей вероятности, исчерпан, и кроме бессмысленных звонков Царёва, на которые даже не думаю отвечать, меня ничего не ждёт.

С каждой секундой тяжесть угрюмой реальности всё сильнее давит на плечи, а не на шутку задетая гордость сводит с ума! Я ошиблась! В Соколове. Его чувствах. Да вообще в любви! Как неприкаянная шатаюсь по квартире, уговаривая себя проще относится к жизни. Ну подумаешь, вместе провели ночь! Вон Машка Данилова с параллельной группы каждую пятницу, планируя вылазку в ночной клуб, грезит о принце и каждый понедельник разводит руками: мол, очередной мачо был горяч и ненасытен, но на роль будущего мужа не сгодился. И чем я хуже?

— Правильно, Хвостик! Ничем!

Я скоро протру дырку в белоснежной шкурке несчастного животного, нервно наглаживая кошака против шерсти. Хвост, как чувствует, что мне необходима поддержка, и терпеливо ждёт, когда я приду в себя.

— Один ты меня понимаешь, да? — тормошу пушистика за ухом.

— Один ты любишь! — зарываюсь носом в нежную шёрстку.

Котяра довольно мурчит, а на моём языке пряной аджикой расползается горечь от жалости к самой себе. Наверно, из таких, как я, неудачниц и вырастают заядлые кошатницы: однушка без ремонта, ненавистное одиночество и дюжина вечно голодных кошек под боком. Да, не о таком будущем для себя я всегда мечтала.

Вскакиваю на ноги слишком импульсивно. Хвостик недовольно фырчит и, спрыгнув с моих рук, горделиво вышагивает прочь. А я бегу в ванную. С верхней полки над раковиной выгребаю все свои запасы ароматных гелей для душа и масок для волос. И пропадаю в ванной комнате, дабы чуть позже первой поставить жирную точку в наших с Соколовым недоотношениях!

К дверям педовской общаги я добираюсь хоть и по темноте, но при полном параде. Без ложной скромности и правда выгляжу идеально: шелковистые волосы, впитавшие в себя ароматы восточных трав, мягко струятся по плечам, нежный макияж скрывает следы недавних слёз, а невесомая шифоновая блузка так и приклеивает жадные мужские взгляды к моей оголённой шее и весьма откровенной зоне декольте. В руке сжимаю позабытые во время стремительного побега боксеры Соколова — предлог моего вечернего визита, а в мыслях прокручиваю колкую речь, пропитанную равнодушным пренебрежением. Я не хочу, чтобы Илья видел мою боль. Пусть лучше локти грызёт от осознания, какую девушку он потерял сегодня раз и навсегда.

Дежурная улыбка вахтёрше. Номер паспорта по памяти в журнал учёта. Стук тонких каблучков по бесконечным ступеням. Чем ближе я подбираюсь к обители Соколова, тем меньше уверена в правильности своих действий. И всё же уязвлённое самолюбие не даёт отступить. Не оставляю себе времени на раздумья и стучусь в комнату Ильи.

— О, привет, Анют! — расплывается в добродушной улыбке Петухов. — Пришла полюбоваться на своего подопечного?

Я почти не слушаю Мишку. Застыв у порога, жадным взглядом обвожу незамысловатую комнатуху и забываю вдохнуть, когда на одной из кроватей замечаю спящего Сокола. Точнее, его голые пятки, торчащие из-под одеяла и прядь белокурых волос на подушке с другой стороны.

— Привет! — киваю в ответ, а сама не могу справиться с разочарованием, холодным дыханием вымораживающим и без того шаткое самообладание.

— Спит? — тыкаю пальчиком в некогда любимого баяниста. — И давно?

— Ага, дрыхнет, — усмехается Петухов. — Сном младенца. А насчёт "давно"… не знаю, Анют. Я сам только с полчаса как вернулся. Разбудить его? Что-то срочное у тебя?

Не успеваю ответить, что пришла зря и уже ухожу, как Петухов кидает в спящего парня простым карандашом, попадая тому в аккурат по затылку. Илья стонет недовольно, что-то бормочет неразборчиво и снова засыпает.

— Походу он в стельку, — смеётся Петухов и виновато пожимает плечами.

— Илья, — собрав себя по кусочкам, всё же делаю шаг к кровати. — Соколов!

Но парень продолжает дрыхнуть, подкашивая мою и без того шаткую уверенность в себе.

— Илья! — тянусь к одеялу. Разговаривать с белобрысой макушкой — такое себе удовольствие. — Посмотри на меня!

— Отвали! — хрипит сонным голосом и сильнее заворачивается в одеяло. Словами не передать, как от обиды всё скручивается внутри. Ещё и Петухов смотрит на меня с какой-то унизительной жалостью во взгляде, словно наперёд знает, зачем я пришла.

— Отвалить? Ну и подонок же ты, Соколов! — бросаю в сердцах и всё же хватаюсь за одеяло: я никак не могу поверить, что так сильно ошиблась в парне.

— Как же вы мне, бабы, осточертели! — разбитой ладонью Илья ухватывается за пододеяльник и с силой выдёргивает тот из моих пальцев. Раздражая взгляд своими белокурыми локонами, отворачивается к стене, так ни разу и не высунув носа из-под одеяла.

— Трус! — цежу сквозь зубы, с трудом сдерживая позорные слёзы. — Какой же ты трус, Соколов!

— Сбрызни отсюда, курица! — рычит раздражённо Илья. — Достала!

— Илюх, ты палку-то не перегибай! — вступается за мою растоптанную честь Петухов, но ответом нам обоим служит лишь смачный храп из глубин подлой сущности Соколова.

— Нормально всё, Миш, — шмыгаю носом и пячусь из комнаты. — Как проснётся, скажи ему, чтобы номер мой забыл навсегда!

За пеленой из слёз не замечаю, как выбегаю из общаги. Чёртовы бòксеры, как непоколебимое доказательство собственного идиотизма, летят в урну у входа. Жадно хватаю ртом воздух, зарёванными глазами смотрю по сторонам, но совершенно ничего не вижу вокруг себя. Сердце нестерпимо ноет, а мерзкие слова Соколова на репите эхом гремят в голове. Какая же я дура, что пошла на поводу своих чувств!

Сильнее запахиваю полы серого плащика, чтобы спрятаться от пронырливого ветра и моросящего дождя и вздрагиваю, когда за спиной раздаётся голос Артура.

— Я так и знал, что прибежишь к нему. Какая же ты, Анька…

— Дура?

Опережая очередную порцию оскорблений в свой адрес, разворачиваюсь на каблуках и устремляю потерянный взгляд в сторону бывшего парня. По лицу Царёва вижу: минувшая ночь выдалась и для него бессонной. Скулы все в ссадинах, под правым глазом синева, а нос распух, словно целый улей пчёл решил научить парня уму-разуму.

— Давай попробуем ещё раз, а?

Артур подходит ближе и, подцепив пальцами локон моих волос, заглядывает в душу.

— Ничего не изменилось, — мотаю головой. — Я тебя не люблю.

Но Царёв не слышит.

— Ты просто запуталась. Ошиблась, Ань. Я готов сделать вид, что ничего не было.

— А если было, Артур?

Слёзы градинами стекают по лицу: мы с Царёвым оба понимаем, что ничего не вернуть. Я не хочу, а он … он никогда не простит. Прямо сейчас мы можем разойтись по разным сторонам. Мирно. Как друзья. Хотя бы в память о многолетней дружбе. Но Артур выбирает иной путь.

— Ты врёшь! — морщит нос, сжимая челюсть. — Ты не такая! Ты другая! Чистая, наивная, правильная… Я тебя именно такой полюбил, Румянцева!

— Ты ошибся. Мы все иногда ошибаемся!

Хочу уйти. Мне настолько погано, что продолжать разговор с Царёвым нет ни малейшего желания. Но Артур не отпускает. Резким движением хватает сзади за шею и тянет к себе.

— Сука! — шипит в губы ухмыляясь. — А ты не такая уж и дура, Румянцева! Давно всё просчитала? Нашла партию повыгоднее, да?

— Что ты несёшь, Артур? — пытаюсь вырваться, но куда там! Силы изначально неравны.

— Ты просчиталась, Аня! — ехидно кривит губы Царёв и свободной рукой достаёт мобильный из кармана. — У него таких дур, как ты, бессчётное множество. На! Смотри!

Царёв тычет мне в лицо экраном смартфона с горящими на нём фотографиями Ильи. Клуб, неон, огни ночного города, какие-то кафешки… И на всех снимках Соколов, непривычно разодетый, холеный и наглый, небрежно обнимает каких-то незнакомых мне девчонок. Красивых. Стильных. Не чета мне… Как там Илья сказал? Я курица, только и всего. Одна из …

— Хватит! – отмахнувшись от назойливых кадров, я всё же высвобождаюсь из плена Царёвского презрения и, не разбирая дороги, несусь прочь.

— Идиотка! — надрывно орёт в спину Царёв, но я не оборачиваюсь. Лучше с кошками в однушке, чем рядом с ним…

Свернув за здание общежития, добегаю до ближайшей автобусной остановки и обессиленно падаю на видавшую виды скамейку. Задыхаюсь от обиды и не пытаюсь сдержать слёз. Пока жду хоть какой-нибудь автобус, отчаянно всматриваюсь в мутное небо над головой, но сегодня на нём для меня не горит ни единой звезды.

Чувствую, как вечерняя прохлада постепенно отбирает последнее тепло, и равнодушно отвечаю на входящий вызов с неизвестного номера.

— Да, — голос осип то ли от холода, то ли от пустоты внутри.

— Пуговка, — шепчет сдавленно Соколов, выбивая из моей груди остатки кислорода.

— Проснулся, Илюш? — горький смех пропитан сарказмом. Сердце немеет от жестокости парня, его безграничного лицемерия!

— Анют, я сейчас всё объясню, милая! — нежно, немного взволнованно бормочет в ответ. На что он рассчитывает, сначала трусливо сбежав, а потом прогнав меня как последнюю девку из своей жизни?

— Не утруждайся, я уже всё поняла! — мне требуется не дюжая сила воли, чтобы не разреветься в трубку.

Резко скидываю вызов и, размазав потёкшую по лицу тушь, подбегаю к автобусу, только-только притормозившему напротив. Не вижу, какой у него маршрут. Да и, если честно, мне без разницы, куда ехать. Наверно, чем дальше, тем лучше! Пропускаю пассажиров, неторопливо выходящих из салона. С головой тону в своей неуёмной боли. И уже хочу зайти в автобус, как чья-то мощная и неимоверно сильная ручища бесцеремонно дёргает меня обратно.

— Я смотрю, мой мальчик перестарался в своём стремлении вывести тебя на эмоции? — басит Нинель и без спроса тащит за собой в темноту.

Глава 20. Ты — моё всё!

Аня. Беру со стола уже третий пряник и никак не могу понять, о чём толкует Нинель. Не знаю, как Комарова будет учить деток, но в моей голове пока манная каша от её небылиц. Да и как поверить, что Илья только ради меня согласился сверкать голым задом перед камерой и с другими заигрывал, только чтобы заставить меня ревновать?

— Ну и тугая же ты девка, Румянцева!

Нинель расхаживает по своей маленькой комнатке, то и дело обречённо взмахивая руками. Честно сказать, то ещё зрелище. Ощущаешь себя рядом с ней маленьким мышонком, на которого охоту объявил свирепый орлан.

— Я тебе в сотый раз говорю, надо тревогу бить! Ну не мог Соколов от тебя просто так сбежать! Не мог!

— Ага, не мог! — рисую в воздухе воображаемые кавычки. — Своего добился и в кусты! Ещё и курицей меня обозвал!

— Погоди! — Нинель чуть ли не с разбега плюхается рядом, отчего меня подкидывает на скрипучей кровати, как на батуте. — Так ты его видела?

Девчонка выхватывает из моих рук пряник и не глядя закидывает тот целиком себе в рот.

— «Хде»?

— Да дрыхнет он в своей комнате! Только пятки голые сверкают! — вздыхаю с досадой и скрещиваю на груди руки. Мне всё ещё очень больно и до слёз обидно, хоть и не стану отрицать, что рядом с Комаровой чувствую себя чуть более уютно. Всё же злые языки зря слагают легенды о грозной Нинель: там, за толстой бронёй, по факту скрывается огромной души человек. Вон и обогрела меня, и пряниками накормила, да и выслушала, хотя, по сути, даже не знакома со мной толком.

— А ну, пошли! — крепкой рукой Нинель выдёргивает меня из размышлений. — Мы сейчас этого засранца заставим ответить за свои слова.

Из милой толстушки Комарова мгновенно превращается в огнедышащего дракона. Безжалостно сжимая мою ладонь, Нинель волочит меня за собой по коридорам общаги. И сколько бы я пятками ни упиралась в старый линолеум, всё бесполезно!

В комнату Ильи мы врываемся без стука. И пока я виновато смотрю на Петухова, растирая огнём горящее запястье, Нинель рывком стягивает одеяло с Соколова и басит на всю округу:

— Подъём, спящая красавица! Это какого лешего ты творишь, птичка моя недощипанная!

Скрип кровати тут же смешивается с гнилой бранью из уст дремлющего парня, настолько нецензурной и хриплой, что от раздирающего душу разочарования закрываю глаза, а ладошками — уши. Отчаянно мотаю головой и не понимаю, как раньше не замечала в Илье всей этой грубости и неотёсанности. Это не он! Не тот парень, который нежно держал меня за руку и звёзды с неба доставал!

Впрочем, подобные подозрения закрадываются не только в мою голову. Возмущённый возглас Петухова сиреной прорывается через хлипкую преграду:

— Ты кто такой? — верещит Мишка и хватает в руки настольную лампу, явно перепутав несчастную с бейсбольной битой.

— А вы все, кто такие? — кричит Соколов не своим голосом. — Какого хрена вы мне спать не даёте?

С опаской перевожу взгляд в сторону Ильи и едва не падаю, заметив развалившегося на кровати парня, как две капли воды похожего на Соколова, но не его! Те же пшеничные волосы и голубые глаза, прямой нос и волевой подбородок. И всё же, это даже близко не мой Илья! У парня, недовольно натягивающего одеяло обратно, тонкие пересохшие губы, тусклый и совершенно безразличный взгляд, а на носу бородавка. Да и сам блондин какой-то дохлый весь. Худой. Костлявый. Сутулый. А на плече ни намёка на татуировку.

Беру пример с Петухова и хватаю со стола стопку конспектов, а чуть подумав, заменяю те на алюминиевую вилку. Не беда, что на корявых зубчиках засохли остатки Мишкиного обеда, зато пользы куда больше, да и шансов выбить из незнакомца правду тоже.

— Куда ты дел Соколова? — рычу дикой кошкой и для пущего устрашения самозванца заношу вилку в боевую позицию.

— Опять ты, курица? — морщится от меня парень, как от прокисшего супа. — Ты «чё» ко мне пристала, а?

— Я тебе сейчас покажу курицу! Где настоящий Соколов, придурок? — самоотверженно бросаюсь в бой, правда, до цели добраться не успеваю: перед моим носом вырастает растопыренная ладонь Нинель с несуразным перстнем на безымянном пальце.

— Стоять! — командует Комарова, и мне приходится повиноваться: как ни крути, весовые категории у нас слишком разные.

— Ты Соколов? Илья? — голосом, внушающим животный страх, требует ответа от незнакомца.

— Это не он! — почти хором выкрикиваем с Петуховым.

— Может, вам ещё и паспорт показать? — пытается ёрничать пацан, а сам с перепугу жмётся голой спиной к холодной стенке и с опаской поглядывает то на Нинель, то на нас с Мишкой.

— Да полицию надо вызывать! — размахивает лампой Комаров. — Что с ним разговаривать?

— Согласна! — решительно киваю, не выпуская из рук вилку.

— Да погодите вы! — командует Нинель. — Блудный Сокол, похоже, и правда в родное гнёздышко вернулся! — добавляет чуть мягче, не сводя пристального взгляда с копии Сокола. И пока парень растерянно хлопает глазами, сокращает до минимума расстояние между ними. — И где же ты шлялся, птенчик мой, всё это время?

— Тебе-то какое… дело…, — трусливо заикается блондин, стоит тяжёлой ладони Нинель опуститься на его плечо.

— Что происходит? Нина? — отчаянно пытаюсь прояснить ситуацию, но девчонка чрезмерно увлечена новой жертвой.

— Я жду, Илюша! — напевает Комарова, игриво пробегая пальчиками по обнажённой коже паренька. Правда, тот в действиях Нины совершенно точно не видит ни грамма флирта и окончательно тушуется.

— Ладно-ладно, сейчас всё расскажу! — прерывисто дышит. — Только руки не распускай! И пусть эта сумасшедшая,— пацан переводит охваченный страхом взгляд на меня. — Пусть она вилку опустит! А не то я полицию по ваши души сам вызову!

— Ты бессмертный, что ли? — подцепляет псевдо-Илью указательным пальчиком за трясущийся подборок Нинель. — Ты мне угрожаешь? Мишка! А, Мишка! — подмигивает Петухову. — Подтверди-ка этому заморышу, что с Нинель шутки плохи!

— Да парень! — кивает Рыжик. — Кем бы ты там ни был, но с Нинель такие номера не проходят!

— Давай, Сокол мой ясный, глаголь истину! Только смотри не ври! — прищурившись Нина проводит пухлым мизинцем по губам паренька, а потом на мгновение оборачивается ко мне. — А ты, Румянцева, слушай внимательно! Ибо вся эта канитель с твоей лёгкой руки заварилась!

— О чём ты, Нин?

— Вот он настоящий Соколов, — Комарова снова щекочет взглядом паренька. — Деревенский мачо. Лучший баянист на районе. И незадачливый первокурсник филфака. А твой Сокол, Аня, всё это время жил чужой жизнью, которую, впрочем, ты сама ему и навязала.

И пока я перевариваю слова Нинель, истинный Соколов начинает свою незадачливую историю. Оказывается, поступление на филфак стало для парня своеобразным билетом на свободу от деревенских будней и небольшим шагом по направлению к мечте. Никогда настоящий Соколов не грезил получить диплом филолога, но страстно горел идеей найти применение своему музыкальному таланту на большой сцене. Вот так, едва заселившись в общагу и схватив свой аккордеон, Илья и отправился на поиски счастливого билета в жизнь. Вот только вместо мировой славы, нашёл парень скромное место в ансамбле народной песни в городской филармонии и тёплый уголок в объятиях его солистки. И всё бы ничего, да только кто-то кому-то переслал откровенные фотографии другого Соколова, и наш Илюша остался не у дел (слишком ревнивой и недалёкой оказалась его Муза). Так и пришлось парню, поджав хвост, вернуться в общагу, а тут я с наездами и вилкой.

— Это всё замечательно, — чешет затылок Мишка, когда монотонный рассказ парня стихает. — А где тогда тот, второй, Соколов? Он мне, между прочим, шестьсот рублей должен!

— Хороший вопрос, — хмыкает Нинель.

И все как один смотрят на меня.

— Если бы я знала, — от волнения уже давно согнула вилку в бараний рог. В голове винегрет из мыслей и вопросов, и не одной идеи, что делать дальше. Мне не на шутку становится тревожно за моего Илью. Мало того что всё это время он жил под чужим именем, так сейчас и вовсе потерялся. Без прошлого, без памяти, без меня…

— Погоди! — вспыхивает Нинель. — Ты говорила, что Сашка тебе звонил. Так?

— Сашка? — недоумённо смотрю на Комарову. — Какой ещё Сашка?

— Филатов, — виновато прикусывает язык Нинель и с размаху заряжает себе по лбу. — Прости! Я обещала его не выдавать…Соколик твой давно уже всё вспомнил, тебе только никак не решался признаться.

— Зато тебе всё рассказал, — комок едких слёз обжигает горло, будто по глупости одним махом выпиваю стакан заварного кипятка. — Отлично!

Как бы сильно ни старалась я звучать уверенно, голос дрожит от обиды. Я ненавижу, когда мне врут, а Илья, точнее, некий Сашка Филатов в этом явно преуспел. У него было столько возможностей мне во всём признаться, но он предпочёл жить во лжи. Порываюсь встать и уйти: волна разочарования сносит всё на своём пути.

— Быстро села, где сидела! — рявкает Нинель грозным басом. — Ты бы сама поменьше с Царёвым носилась и своими метаниями мозг Филатову вышибала, тогда давно была в шоколаде. Да и этому несчастному, — Комарова треплет по голове Илью-баяниста, — не пришлось бы сейчас страдать здесь с нами.

Нинель сверкает недобрым взглядом, не оставляя мне иного выбора, как вернуться на место. И пока я окончательно не извела себя самоедством, Комарова, позабыв про обещание молчать, вкратце пересказывает мне историю Саши Филатова, которого я своими руками превратила в Соколова Илью.

— Ого! — гогочет Петухов, выпучив глаза. — Это что получается? Я теперь шесть сотен могу с процентами требовать обратно?

— А мы и правда похожи? — оживляется настоящий Соколов. — А что если мы эти… ну как их там… близнецы?

— Мечтать не вредно! — ухмыляется Нинель. — А ты чего, Румянцева, носом хлюпаешь? От счастья?

— Не-е-ет, — тяну, давясь слезами. — Просто понимаю теперь, почему он от меня сбежал. Недаром Царёв мне его фотографии показывал с моделями там всякими. Куда мне, курице…

— Дура! — доносится в ответ с трёх сторон, а я даже не спорю.

Вытираю слёзы. Через силу беру себя в руки. И чтобы доказать очевидное, тут же набираю незнакомый номер, с которого в последний раз мне звонил Филатов. Правда, вместо бархатистого голоса Саши, на том конце раздаётся суровый бас следователя, а моментально высохшие слёзы сменяются новой порцией тревоги за моего непутёвого Соколика.

— Угон, нанесение побоев, — растерянно мотает головой настоящий Илья. — Это что же? Теперь всё на меня повесят? Ну нет! Это уже перебор!

— Нин, ну чего там? — дёргает Комарову Миша. — Есть какие-то зацепки? Адрес, телефон, контакты друзей, родителей?

— Всё не то, — усердно копается в интернете Нинель. — У Фила только мать и сводный брат. Но их контактов нигде нет.

— Значит, нужно сделать так, чтобы Артур заявление забрал, — бормочу себе под нос.

— Отличная идея! — соглашается Петухов.

— Дурацкая затея! — читает мои мысли Нинель, как и я, догадываясь, какую цену заломит Царёв за спасение Фила. Правда, мы обе понимаем, что другого шанса высвободить парня у нас нет.

Пальцы с трудом попадают по нужным цифрам на экране смартфона: слышать голос Артура — последнее, что хочу этим бесконечным вечером, но выбора у меня нет.

Громкая связь. Напряжённый взгляд Нинель напротив. Мы давно перебрались в её комнату, захватив с собой Петухова и оставив Соколова отсыпаться после месяца мытарств. Перед глазами что-то наподобие конспекта: мы с ребятами разработали план, на случай, если Царёв упрётся рогом. И разумеется, Артур по доброй воле забирать заявление не торопится.

— По старой дружбе? — хохочет он в трубку. — Ань, ты ничего не путаешь?

А я теряюсь. Сколько бы фраз ни было заготовлено на листке бумаги, я до последнего верила в человеческую порядочность.

— Артур, ну ты чего? Мы с детства с тобой рядом, — шепчу в лежащую на коленках трубку и прикрываю глаза: кто бы мог подумать, что ещё пару недель назад я всерьёз порывалась связать с Артуром свою жизнь.

— Ну-ну, — насмешливо плюёт в душу. — Ань, а ты чего о нашей дружбе не вспомнила, когда машину мою на пару со своим психом угоняла? Скажи спасибо, милая, что тебя за соучастие не прихватили.

— Спасибо! – произношу чётко, в глубине души прощаясь с Царёвым навсегда. Понимаю, что напоминать парню об обстоятельствах моего побега бессмысленно, а потому решительно смотрю в конспект и начинаю свою игру. — Ты был прав, Артур. Во всём. А я облажалась. Снова. Прости меня.

— Запоздалое прозрение, Ань, – хмыкает довольно Царёв.— Но заяву забирать не стану.

— Артур, ну ты же знаешь, что Илья — это не Илья. Подумай, он же всё равно выйдет, а тебе потом проблем не обобраться!

— Ты слишком переоцениваешь своего мажора.

— Я просто за тебя волнуюсь, дурак! Филатов уедет, а нам… нам здесь жить!

— Ты меня за идиота держишь, Румянцева?

— Я просто вдруг поняла, что не хочу тебя терять, Артур, — лживые слова застревают в горле, зато Нинель едва сдерживает смех, с силой зажимая рот рукой.

— Долго до тебя доходило! — цедит Царёв, но уже мягче. Червячок сомнения закрался в его сердце. Еще немного, и Артур мне поверит.

— Я виновата перед тобой, знаю! — продолжаю изображать раскаяние. — И обиду твою понимаю. Правда. Если бы только можно было повернуть время вспять…

— Ещё не поздно, Ань, — ведётся на мои уговоры Царёв, но весьма ожидаемо остаётся собой: — Мне нужны доказательства. Я больше не куплюсь на твои слова.

— Ладно, я готова на всё!

— Тогда в понедельник ты переезжаешь ко мне!

— Зачем ждать, Артур? Приезжай ко мне прямо сейчас! Я докажу, что, кроме тебя, мне никто не нужен!

— Ты серьёзно, Ань?

— Да.

— Ладно! Сейчас приеду.

— Артур, — шепчу напоследок. — Приезжай в общагу. Я не хочу больше возвращаться домой. Там всё напоминает о моих ошибках. Да и папа у себя. А здесь… здесь ребята нашли мне комнату. Она может стать нашей…

Царёв не спорит. Сбрасывает вызов, и уже через полчаса заявляется в общагу. Артур так взбудоражен предвкушением собственной победы, что не задумывается, отчего вахтёрша без лишних вопросов пропускает его внутрь. Его нисколько не удивляет, что мне, домашней девочке, ни с того ни с сего выделили отдельную комнату в переполненной общаге. И без задней мысли соглашается выпить со мной чая с пряниками, прежде чем насладиться моим поражением.

До металлического привкуса во рту кусаю губы, пока жадные пальцы Царёва бесстыдно исследуют моё тело, и молю небеса, чтобы снотворное Нинель как можно быстрее подействовало на парня. Но то ли Артур слишком здоровый, то ли дозу мы рассчитали неверно, только с каждой минутой ласки парня становятся все агрессивнее и развратнее, а я не могу сдержать слёз, как и оттолкнуть подонка: слишком многое стоит на кону, да и за решётку Филатов попал по моей вине.

— Погоди секунду, Артур! — прошу в тысячный раз, всячески сдерживая ненасытные порывы страсти Царёва. — Я хочу, чтобы всё было на высоте. Позволь мне на минутку добежать до душа, а потом я вся твоя.

— Ладно, — нехотя выпускает из тугого кольца мощных рук. — Только недолго, Ань! Поняла?

Киваю и пулей вылетаю в коридор, где в полной боевой готовности меня уже ждут ребята.

— Не работает! Не действует! – бормочу, беспомощно хватаясь за Нинель, как за спасательный круг. — Он не засыпает! Ни в какую! А я больше не выдержу…

— Не раскисай! — подбадривает Комарова. — Он всё выпил?

— Да.

— Сколько времени прошло?

— Семнадцать минут, — отвечаю без запинки. Я запомнила каждую…

— Миха! — зовёт Нина. — Отведи пока Румянцеву ко мне, а минут через тридцать возвращайтесь, — Комарова играет бровями. — С телефонами!

Петухов с готовностью бравого солдата кивает и тут же перехватывает меня в свои руки.

— Пойдём! — мурлычет на ухо. — От Нинель ещё никто не уходил! Царев твой не исключение!

И правда, когда спустя время мы возвращаемся на исходную, за дверями роковой комнаты стоит гробовая тишина. Аккуратно заглядываем внутрь и едва сдерживаем рвущийся на свободу дикий хохот. Приоткрыв в сладкой истоме рот, Царев в разодранной рубашке, весь в помаде и следах от острых ноготков, спит сном младенца на груди Нинель. Зрелище, надо сказать, не для слабонервных, да и репутацию привередливого мажора способно раздавить на раз-два.

— Харе, хохотать! — закатывает глаза Комарова, явно не испытывая огромного удовольствия от близости Царёва. — Камеры расчехляем и не скупимся на кадры!

— Да не крадитесь вы, как мыши! — пшикает Нинель, с ехидной улыбкой наблюдая за нашими несмелыми телодвижениями. — Хлопчик спит мертвецким сном – делай с ним, что хочешь! Вон, я его даже поцарапала немного.

В подтверждение своих слов Нина сплющивает пальцами сонные губки Царёва, а мы с Мишкой, вконец осмелев, даём волю нашим фантазиям и запасаемся компроматом против Артура на годы вперёд.

Уже утром, когда несмелые лучи осеннего солнца сквозь потрёпанные занавески касаются лица Царёва, а сонные чары снотворного окончательно развеиваются, я отыгрываю последнюю партию своего непростого спектакля.

— Голова гудит, — ноет парень, растирая виски.

— А совесть твоя не гудит? — бросаю небрежно и, крепко обняв себя руками, пристально таращусь на Артурчика из-под густой чёлки.

— Я не оправдал твоих надежд, детка? — хмурится Царёв, прокручивая в памяти события минувшей ночи, но я-то знаю, что там пустота.

— Ну почему же, — поджимаю губки, делая вид, что каждое слово ранит меня в самое сердце. — Оправдал. На все сто!

На лице Артура расцветает самодовольная улыбка, а я рывком бросаю свой мобильный ему в руки:

— Только не мои, Царев! — с нескрываемым удовольствием наблюдаю, как смазливая улыбочка стекает с губ придурка, сменяясь неподдельным ужасом в его глазах.

— Что это? — морщится, с отвращением пролистывая фотографии.

— Цена твоей любви, — пожимаю плечами.

— Это фотомонтаж, Ань! Да я бы никогда… ни за что…

— Кстати, Царёв! — выхватываю из трясущихся рук Артура свой мобильный. — Ровно в десять утра эти кадры разлетятся по всем чатам. Ровно в десять тридцать ты затмишь своей славой Филатова.

— Сука! — вскакивает на ноги Артур, наконец осознав глубину своего падения. — Ты специально всё подстроила? Да?

— Ага, — сую мобильный в карман и кометой лечу к выходу из комнаты. — Сейчас восемь утра, Царёв! У тебя есть два часа, чтобы забрать своё заявление. Иначе, — виновато пожимаю плечами, прежде чем уйти, — Иначе я без зазрения совести прославлю тебя на весь универ!

Ближе к десяти утра вместе с Ниной, Мишей и новоявленным Соколовым мы подъезжаем к местному отделению полиции. Волнение пьяными импульсами разбегается по телу, а желание увидеть Филатова живым и невредимым сбивает сердце с привычного ритма. И вроде уже знаю, что Царёв забрал заявление, а все обвинения с Саши вот-вот снимут, но необъяснимая тревога продолжает терзать душу. Особенно когда возле входа в участок замечаю навороченный внедорожник чернильного цвета, а рядом с ним переминающуюся с ноги на ногу брюнетку. Невысокую, стройную, с горящим взглядом и смутно знакомыми идеальными чертами лица. Я уже видела эту девушку раньше. Но где, никак не могу вспомнить. И только, когда между нами остаётся не более пяти шагов, понимаю: она была рядом с Сашей на тех самых снимках, которые мне показывал Царёв. Сердце сжимается, пропуская пару ударов, а потом и вовсе стремительно ухает в пятки, когда брюнетка, заметно оживившись, начинает махать рукой и медовым голоском кричать:

— Фил! Ну слава богу, ты нашёлся!

— Янка! И ты здесь? Вот это сюрприз! Как же я скучал! — летит в ответ бодрый и счастливый баритон моего Сокола.

И пока глупые влюблённые мечты разбиваются вдребезги под моими вмиг окаменевшими ногами, Филатов с разбега заключает красотку в жаркие объятия. Под смех, рядом стоя́щего незнакомого мне брюнета, своим внешним видом внушающего удушливый трепет, Саша отрывает девчонку от земли и начинает кружить ту, утопая в искренней радости и не скрывая своей любви к ней. А потом, совершенно случайно замечает меня, встревоженным взглядом ловит слезинки в моих глазах и, моментально побледнев, начинает мотать головой. Только мне его жалость не нужна! Через силу улыбаюсь, а потом бегу что есть мочи, не разбирая куда и зачем. Не слышу чужих голосов, не замечаю городской суеты. Всё, что мне нужно, — остаться наедине со своей болью. Но сильные руки Филатова, так некстати меня догнавшего, не оставляют ни единого шанса на спасение.

— Румянцева, даже не думай от меня сбега́ть! Слышишь?— запыхавшись рычит на ухо, всё крепче прижимая меня к своей груди.

Голову дурманит родной запах. Мысли врассыпную разбегаются от тембра любимого голоса. А слёзы затмевают собой всё вокруг.

— Вот она какая твоя Яна, — мой шёпот на грани срыва едва различимо дребезжит.

— Ты моя! Только ты! — ласкает горячим дыханием. — Яна — всего лишь жена Шахова, моего брата. Я и сам не знаю, какого чёрта воспоминания о ней тогда лезли в голову. Я люблю её, но только как друга. А тебя — больше жизни, Пуговица! Ты – моё всё, Анька! Я без тебя ни минуты не могу! Веришь?

Я хочу кивнуть, развернуться в руках моего Сокола и ощутить вкус его любви на своих губах, но упрямая гордость колючей проволокой сковывает тело.

— Нет! — отрезаю сухо. — Ты меня обманул, Илюш. Или погоди! Саша, верно?

— Называй меня, как хочешь, Аня! Соколов, Филатов, Зайчик, Придурок — неважно! — Саша сам разворачивает меня лицом к себе. Нежным движением пальцев смахивает с лица чёлку и безжалостно дразнит неземным, до дрожи любимым взглядом. — Обижайся! Дуйся! Ругайся! Кричи! Только рядом со мной. Навсегда! Навеки!

Растворяюсь без остатка в его дыхании и бесконечном тепле. Тону в незыблемой нежности его рук.

— Я люблю тебя, Пуговка! — Филатов обхватывает горячими ладонями моё лицо, и я понимаю, что проиграла… Уже давно. Ещё в тот самый день, когда нашла этого неприлично красивого парня без сознания под старой сосной.

— Я тоже тебя люблю, Филатов, — признаю́сь честно и позволяю безграничному счастью проникнуть в каждую клеточку своего тела.

Глава 21. Вместо эпилога

Октябрь.

Где-то в деревенской глуши.

Аня .

В старое окно стучится дождь.

Монотонно.

Ритмично.

Сквозь ссохшиеся от времени рамы посвистывая прорывается ветер. Кутаясь в пуховое одеяло, переступаю голыми пятками по дощатому полу и смотрю, как гнутся за окном тонкие ветки черёмухи, прощаясь с последними листьями.

Пальцем провожаю по стеклу пронырливые капли осенних слёз и улыбаюсь, заслышав за спиной скрип половиц.

— Мне без тебя холодно, Ань, — ворчит сонным голосом Филатов.

Под предлогом знакомства с матерью Саша практически выхватил меня из рук моего отца и привёз сюда: в глухую деревню в старый покосившийся дом своей прабабки, чтобы вдвоём, вдали от всего мира отметить со мной свой день рождения.

— Прости, — пожимаю плечами. — Дурацкая привычка.

Всю ночь напролёт мы с Сашей разглядывали звёзды, а потом под треск поленьев в печке согревали друг друга накопившейся за время разлуки нежностью. Правда, в отличие от Филатова я так и не сумела сомкнуть глаз, а потому решила не изменять традиции и встретить очередной деревенский рассвет, наслаждаясь шумом дождя и далёким пением петухов.

— Погоди! Я не понял! — встрепенувшись Саша окончательно просыпается и, подойдя ко мне вплотную, требовательно обнимает за талию. — Что за привычка? И от кого ты там ещё сбегала по утрам?

Филатов зарывается носом в мои спутанные волосы на затылке и горячим дыханием пускает мурашки по коже. Мой забавный Сокол! Самый любимый и долгожданный!

— Просыпаться с петухами и встречать рассветы! — хихикаю, нежась в умелых руках. — А ты о какой привычке подумал, ревнивый Отелло?

— Тебе и правда интересно?

Нежными, немного прохладными ладонями Филатов юрко проскальзывает под мою пуховую броню. Томными поцелуями прокладывает дорожку от уха вниз вдоль позвонков на шее.

— Да, – выдыхаю, медленно теряя связь с реальностью.

— Я больше никогда не хочу просыпаться без тебя, — ласкает словами. — Слышишь?

— Да, — срывается с губ вместе с летящим к ногам одеялом.

— Я без тебя не могу. Не хочу. Никогда! — Филатов без тени стеснения оставляет алеющие следы жадных поцелуев на тонкой коже. — Ты моя! Понимаешь?

— Да, — меня бросает в жар, несмотря на прохладу в остывшем за ночь доме.

— Я хочу тебя, Румянцева! — следом за одеялом по телу вниз струится шелковая сорочка, оставляя меня абсолютно беззащитной перед напором Филатова. — Страстно. Жадно. До последнего стона. Чувствуешь?

— Да, — задыхаюсь от нежности, атласной лентой извиваясь в ненасытных руках Саши.

Между нами ни миллиметра свободы. Так близко. Так обжигающе горячо. Так сладко!

— Я люблю тебя, Анька! — резким движением Филатов вышибает из головы остатки мыслей. Ладонями упираюсь в холодное стекло, запотевшее от нашей страсти, и шумно дышу. — Никого… никогда… сильнее тебя… не любил! Веришь?

— Да! — кричу, пока бессовестно сладкие импульсы сумасшедшими волнами разбегаются по телу.

— Выходи за меня! — рычит на самом пике, внаглую пользуясь тем, что моё сознание плавится от неприличной близости и откровенных ласк.

— Фил! — издаю протяжный стон, утрачивая способность соображать, но Саша упрямо стоит на своём:

— Ты выйдешь за меня? — настойчиво требует ответа. — Ну же, Пуговка, скажи да!

— Фил! — мой мир озаряется сиянием миллиарда светлячков. Неистово впиваюсь зубами в губы, дожидаясь на финише своего Сокола. И только после мурлычу: — Не торопи меня, Филатов!

С этим замужеством Сашка как с цепи сорвался. Стоило нам ещё в сентябре впервые расстаться на несколько дней, как идея меня окольцевать стала для него поистине навязчивой. Видите ли, жить пять дней в неделю порознь по разным городам и встречаться только по выходным — для моего Сокола невыносимая пытка. Нет, я тоже скучаю. А ещё ревную. Да и просто схожу с ума без него. Но замужество…

Стоит об этом подумать и бабочки в моём животе моментально впадают в спячку. Я боюсь брака. А точнее, мне просто страшно повторить судьбу отца. Но Фил меня не слышит. Он с утра до вечера меня уверяет, что нас ждёт совершенно другая история. Со своими радостями и печалями, сложностями и придирками. Наполненная жаркими ночами и уютными вечерами перед камином, яркими путешествиями и самыми сумасшедшими идеями, слепящим неоном крутых клубов и нежными колыбельными для маленьких Соколиков. И мне нечего возразить, но и ответить «да» никак не могу…

— Ну куда ты так торопишься? — разворачиваюсь лицом к Филу и тону в глубине его голубых глаз. Самых дорогих. Самых любимых.

— Я тороплюсь? — в искреннем недоумении Филатов приподнимает брови и, кажется, совсем на меня не дуется.

— Да, — произношу несмело. Меньше всего я хочу обидеть Сашу своим отказом, тем более сегодня — его день!

— Ладно! — улыбается Фил и оставляет ласковый поцелуй на кончике моего носа. — Я подожду ещё немного.

С души спадает камень. Но не успеваю вдохнуть полной грудью, как Саша добавляет:

— До ужина. Нормально?

— Филатов! — тарабаню кулаками по обнажённой груди парня. — Я серьёзно!

— Я тоже, Ань! — игнорирует мои удары и, подняв с пола одеяло, укутывает меня в него, как маленькую. А потом хватает на руки и в пуховом коконе тащит обратно в спальню.

— Погоди немного, я сейчас затоплю печь и воды принесу.

Саша кладёт меня на кровать, а сам начинает одеваться: натягивает джинсы, водолазку, носки… А я наблюдаю за ним и не верю, что этот парень мой. Нереальный. До безумия красивый. Самый лучший на свете.

— Не смотри на меня так, — лохматит собственные волосы Филатов, игриво улыбаясь. — Иначе я никуда не уйду, и окочуримся мы с тобой в нетопленом доме.

— Я не дам тебе замёрзнуть, — шепчу, краснея под напором собственных мыслей, и невинно хлопаю глазами. А дабы не выходить из амплуа хорошей девочки, трясу кончиком одеяла: — Я поделюсь. Мне не жалко.

В глазах Фила загорается уже знакомый огонёк, а я снова кусаю губы.

— Сейчас проверим! — позабыв про печку и воду, в одном носке и расстёгнутых джинсах Филатов без колебаний наступает.

Уже в следующее мгновение мы оба забываемся друг в друге под одеялом и совершенно перестаём чувствовать холод.

Странная штука — любовь. Согревает даже в самое серое ненастье. Проглатывает время, как голодная жаба комарика. И напрочь отключает голову. Чем не амнезия? Всё ненужное, маловажное, незначительное ластиком стирается из памяти, а мир одномоментно сужается до одного-единственного человека, ради которого каждый вдох, каждая улыбка, каждое слово и это счастье в груди необъятное, яркое, бесконечное.

Дождь за окном стихает вместе с нами. Он, как и мы, растратил все силы и жаждет передышки. Стрелка часов намекает на вечер. А жар старой печи давно пропитал своим теплом весь дом.

После бессонной ночи и сумасшедшего дня нежусь в руках Филатова и пытаюсь вдоволь надышаться счастьем. Пара бутербродов с ветчиной, сладкий чай и нежный шёпот на ушко — наш маленький мир, спрятанный от посторонних глаз, отчётливо напоминает сказку. Саша вспоминает о своём детстве и безумной юности, о семье и сводном брате, ставшим для парня почти родным. Фил делится со мной непростой историей любви Яна и Даяны и собственными угрызениями совести. А я постепенно открываю для себя настоящего Филатова и всё больше в него влюбляюсь.***

— Что ты делаешь? — щекой прислоняюсь к спине Фила и, обняв его, прикрываю глаза. Так спокойно и радостно рядом с Сашей.

— Помнишь, ты смеялась надо мной, Пуговица? — стоя в одних джинсах на скромном подобии кухни, Филатов взбивает венчиком в старой кастрюле яйца. — Называла меня фанатом кулинарных шоу.

— Настоящий Соколов и правда не умеет готовить, — смеюсь, подглядывая за будущим ужином из-за Сашкиного плеча. — Петухов едва научил его варить пельмени.

— В чайнике? — взрывается смехом Филатов.

— Не знаю, — хихикаю, пожимая плечами.

— Как он там?

— Едва справляется с ролью главного мачо факультета. Твои фотографии на афише сделали своё дело: у парня нет отбоя от фанаток. Того и гляди, Соколов проникнется любовью к нашему филфаку.

— И всем его студенткам, — гогочет Фил. — А Мишка как поживает?

— У него всё хорошо.

— Царёв не лезет с разборками?

— Артур? Он даже близко к общаге не подходит. Считай, у него выработалась стойкая аллергия к тем местам.

— Расскажи мне, — отставив взбитые яйца в сторону, Филатов разворачивается, а я отвожу взгляд: ни к чему Саше знать все подробности расправы над Артуром.

— Ты же видел снимки, — несмело бубню под нос. — Нинель…

— Анют, я не дурак, — Фил касается моей щеки, вынуждая заглянуть ему в глаза. — Артур бы никогда не купился на уловки Нинель… Хотя она, конечно, звезда!

— Умница!

— Ань, — выжидающе колет взглядом.

— Артур тогда пришёл ко мне, — впервые с того дня решаюсь рассказать всю правду, да и врать Филатову не могу и не хочу. Чувствую, как Саша напрягается всем телом, и спешу его успокоить:

— Ничего не было, Фил, — произношу на выдохе. — Я просто добавила немного снотворного в чай.

Но Филатов не верит. Его волнение за меня почти осязаемо.

— Не было, — повторяю чуть громче и, приподнявшись на носочки, оставляю череду поцелуев на любимом лице. — Нинель была рядом. И Петухов тоже. Всё нормально! Слышишь?

— Я выбью ему все зубы! — шипит Филатов. — Все до одного!

— И опять загремишь за решётку? Нет, Саш, Артур того не стоит!

Вывожу пальчиками узоры на колючих щеках и жмусь к Филу всем телом: я не хочу, чтобы мысли о Царёве отравляли наше счастье.

— Лучше объясни, как Шахову удалось так вовремя тебя найти.

— Здесь как раз ничего интересного, — Филатова понемногу отпускает, хотя уверена, Артуру ещё обязательно прилетит привет от разъярённого Саши. — Ян давно уже меня искал. Во всех отделениях была ориентировка. Так что следаку оставалось только сложить два плюс два. А дальше уже дело техники…

— Пуговица! — внезапно замолчав, выдыхает в губы и резко меняет тему. — Больше никакой самодеятельности! Ладно?

— Да, — растворяюсь в трепетном шёпоте без остатка.

— Обещаешь? — Фил подхватывает меня под ягодицы, а я обнимаю его ногами.

— Да.

Кастрюля с яйцами летит на пол, а её место на столе занимаю я. Интересно, мы когда-нибудь насытимся друг другом? Надеюсь, что нет!

— Ты же понимаешь, что я тебя больше никуда от себя не отпущу? — успевает усмехаться между поцелуями Филатов.

— И не отпускай, — бормочу, в очередной раз теряя над собой контроль.

— Скажи мне «да», Пуговица! — Филатов и сам на грани. — Иначе…

— Ты мне угрожаешь? — улыбаясь пытаюсь сконцентрировать опьянённый любовью взгляд на лице парня.

— Да, — опаляет дыханием чувствительные участки моего тела. — Залюблю до потери пульса, Ань!

— Звучит заманчиво, — едва совладаю с дыханием, но не сдаюсь.

— Тогда держи новое стоп-слово, Пуговка, — губы Филатова бесстыже спускаются ниже. — «Я согласна, Фил».

Мотаю головой, не сомневаясь, что обойдусь без всяких там глупых слов, и позволяю Филатову в очередной раз довести себя до беспамятства. Вот только Саше всё мало. Он дразнит губами, щекочет языком, сводит с ума руками, словно и правда решил взять крепость измором.

— Стоп-слово, Аня, — умеючи касается оголённых нервов, но всё, что могу, – это бессвязно стонать в ответ.

Филатов смеётся и наступает с новыми силами. И где только берёт их?

— Аня! — доносится сквозь шквал удовольствия.

— Меньше слов, Филатов! — кусаю парня за мочку уха, чтобы перестал болтать!

— Я предупредил, если что! — между делом бросает Саша, а у самого моська расплывается в хитрющей улыбке.

Мне бы собраться с мыслями и заподозрить неладное, но моя изнеженная и насквозь зацелованная интуиция сладко спит, а возбуждённые извилины в голове только и способны, что думать о Филе.

В урагане немыслимой страсти не сразу замечаю яркий свет за окном и приглушённое урчание автомобильного двигателя. Раз за разом проваливаясь в бездну удовольствия, не слышу чужого смеха и задорных голосов. И только когда стук в дверь начинает сотрясать старые стены нашего убежища, вздрагиваю и встревоженно кручу головой.

— Ты слышал? Что это? — пытаюсь утихомирить Фила, но тот лишь довольно хмыкает в ответ:

— Это Шах с компанией, — произносит буднично, словно не мы тут голышом елозим по кухонной утвари.

— Шах? — сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Господи, Фил, что ему здесь нужно?

— У меня же днюха, — ведёт плечами, а сам продолжает наслаждаться нашей близостью.

Между тем голосов за дверью становится только больше.

— Филатов! Аннушка!

— Голубки, просыпаемся!

— Ребята, мы знаем, что вы здесь!

— Погодите вы, им наверно не до нас!

Кто-то смеётся, кто-то продолжает выкрикивать имя Филатова и горланить «С днём рождения», и только я застенчивым мышонком сжимаюсь в руках Саши и отчаянно прошу:

— Фил, пожалуйста! Нужно одеться! Дверь открыть! А не то… Боже! Что они о нас подумают?

— Неважно, — Филатов крепче сжимает в объятиях мое взволнованное тело, не позволяя сбежать.

— А если они в окно посмотрят? — испуганным голоском пищу, сгорая со стыда.

— Ты же знаешь, как меня остановить, Пуговка! – довольно напевает Филатов и, закусив губу, громко, так чтобы слышали все, стонет. — Да, детка, да!

— Ты что творишь? — заглушаю горячим поцелуем непрошеные звуки и, кажется, готова на всё!

— Я согласна! – произношу окаянное стоп-слово и тону в счастливом взгляде напротив.

— Я выйду за тебя, Фил! — повторяю чуть мягче, понимая, что никогда не заберу своих слов назад.

Фил .

Прижимаю к груди своё застенчивое счастье и не могу сдержать улыбки. Всё получилось! Я всё точно рассчитал и не оставил Румянцевой ни единого шанса. Глупышка вся съёжилась в моих руках, даже не догадываясь, что находится в полной безопасности. Все окна предусмотрительно зашторены. Дверь — на замке и на всякий случай подперта лопатой. Да и Шахов в курсе, что посторонним вход воспрещён!

Я не планировал шумной тусовки. Впервые этот день хотел провести в горизонтальном положении, беспрестанно обнимая Румянцеву. Но девчонка своими глупыми отказами сама не оставила мне выбора. И ладно бы она сомневалась во мне или в собственных чувствах, но нет! Вбила в симпатичную голову, что просто обязана повторить судьбу отца…

Не повторим! Ни я! Ни она! Мы сами творцы своей судьбы и кузнецы своего счастья!

Я написал Шаху ближе к обеду, и брат не подвёл! А судя по количеству голосов со двора и вовсе переплюнул мои ожидания!

Смотрю в бездонные глаза Ани и как дурак улыбаюсь от уха до уха. Я хочу эту девочку рядом двадцать четыре на семь. Без выходных и перерывов на обед. Хочу просыпаться с ней рядом и засыпа́ть. Заботиться о своей Пуговице и постоянно держать её за руку. Вместе выбирать цвет дивана в гостиной и спорить, кто лучше готовит омлет по утрам. Сходить с ума от её длинных ног и наивного взгляда и забываться с ней под одним одеялом. Я сгораю от потребности сделать Румянцеву счастливой, в ответ за то счастье, что в последние месяцы беспрерывно испытываю сам. Глупо, наверно, но я впервые задумался о детях. Пусть не сейчас. Намного позже. Но я хочу, чтобы они были похожи на Аньку. Наши маленькие копии. Мальчик и девочка! Да и деда лучшего, чем дядя Рома, мне не найти.

— Фил, очнись! — Пуговица рьяно тормошит меня за плечо, а я снова хватаю егозу в охапку и начинаю кружить по бабкиному дому. Что-то гремит, летит, путается с голосами за дверью. Но в это мгновение для меня имеет значение только девочка с широко распахнутыми глазами цвета небесной лазури, чистыми, нежными, самыми дорогими на свете.

И пока Румянцева ворчит, краснея похлеще спелой вишни, я продолжаю её целовать и, спотыкаясь обо всё что только можно, отношу в свою комнату. Заперев дверь на засов, прижимаю трусишку к стене. Ловлю её рваное дыхание. Чувствую, как моя нежная девочка тает в моих руках, и в тысячный раз повторяю, что люблю. Только её. Навсегда. Без остатка.

А потом помогаю Румянцевой привести себя в порядок. Терпеливо сношу её едкие замечания и не перестаю улыбаться.

Мы выходим к ребятам спустя полчаса. Безгранично влюблённые и неприлично счастливые. Пока собирались, Шахов накрыл поляну на веранде, а Борзый замутил шашлык. Из динамиков тачки Яна сочится музыка. А пространство вокруг мгновенно заполняется смехом, добрыми пожеланиями и разговорами наперебой. Не выпускаю Аниной руки из своей, нежно переплетая наши пальцы в единое целое, и спешу познакомить Пуговку со всеми. Впрочем, Румянцева и так почти всех здесь уже знает. Она мило болтает с Даяной, ревность к которой развеялась ещё там, возле полицейского участка. Немного несмело отвечает на вопросы Яна, и я понимаю её смущение. Шах и раньше внушал опасения! А после того как у судьбы отвоевал свою Яну и вовсе изменился! Стал шире в плечах и острее в выражениях. Отказавшись от денег отца, ему вмиг пришлось повзрослеть и взвалить на свои плечи немало проблем. Но Шахов справился! Да и как иначе? Когда рядом есть человек, заменяющий тебе солнце и воздух, становишься всесильным. Теперь знаю по себе!

— Ну, хватит болтать! Давайте за стол! — с противоположного края веранды доносится шумный голос Нинель. — Остынет скоро всё!

— Комарик мой, не переживай! — вторит своей ненаглядной Борзый и чмокает Нину в плечо.

Глядя на этих двоих, все невольно начинают улыбаться, а мы с Анькой и вовсе не можем сдержать рвущийся на волю смех. Нужно было видеть, как Борька, сам того не ведая, угадил в капкан к ненасытной Нинель.

В тот день Веселков приехал к отделению вместе с Шаховым и Яной. Выручать нас с пацанами из подобных передряг уже давно стало для сына главного прокурора города опостылевшей традицией. Вот и здесь, Борзый не сплоховал. И пока я вдыхал сладкий воздух свободы, догоняя свою Пуговицу, Боря, довольный своей очередной победой, вывалился из отделения и попал прямиком в руки к Нинель. Что это? Любовь с первого взгляда? Или очередные уловки Комаровой? Не знаю! Главное, что ребятам по кайфу быть вместе, а остальное не моё дело.

До поздней ночи мы кричим тосты, горланим песни и своим смехом мешаем спать местным жителям.

Ещё год назад и я, и Шахов, и Борзый находили отраду в дорогих тусовках, шумных клубах под мышку с расфуфыренными безымянными куклами; пускали пыль в глаза навороченными тачками и строили глупые козни, считая себя на ступень выше остальных. И как же сильно мы все изменились. Наверно, повзрослели. Надеюсь, поумнели. У каждого что-то щёлкнуло там, в башке, и заклинило в сердце! Каждому из нас пришлось по-новому взглянуть на этот мир и самого себя. Шахову — не хило так пострадать, мне — всё забыть и начать с абсолютно чистого листа.

Чуть крепче сжимаю Анину ладонь и понимаю, что ни о чём не жалею. Напротив, я безмерно благодарен судьбе, что однажды выбросила меня за ненадобностью под старую сосну, и моей Пуговке, что не прошла мимо. Теперь счастлив. Теперь люблю.

Content

Филфак

Глава 1. Ночная бабочка.

Глава 2. Пирожки

Глава 3. «Партийное» задание.

Глава 4. Обнуление.

Глава 5. Перевёрнутое имя

Глава 6. Кеды, тазик и пельмени.

Глава 7. Далёкие звезды

Глава 8. Хвост, омлет и мухоморы

Глава 9. Раздевайся, Румянцева!

Глава 10. Монстр

Глава 11. Это она!

Глава 12. Бартер

Глава 13. Третий (не) лишний

Глава 14. Дзен

Глава 15. Клуб пожирателей пряников

Глава 16. Напыщенный индюк

Глава 17. Федя, неон и одно маленькое преступление

Глава 18. Стоп-слово

Глава 19. Курица

Глава 20. Ты — моё всё!

Глава 21. Вместо эпилога