Несчастные девочки попадают в Рай

Глава#1

Раз, два, три, четыре,

Мы уже в твоей квартире;

Пять, шесть, семь, восемь,

Не пугайся, очень просим…

Ты накройся одеялом —

Мы искать тебя не станем…

Но, как только нас увидишь,

Приговор себе подпишешь…

Ты лежи тогда спокойно

И умрешь вполне достойно…

Если станешь вдруг кричать

Иль на помощь кого звать —

Будем очень сильно мучить —

Мы молчать тебя научим…

И не думай ни о чем,

Помни только об одном:

Где бы ты не находился,

Как от нас бы ты не скрылся —

Не исчезнешь никуда,

Мы найдем тебя всегда…

Восемь, семь, шесть, пять,

Мы идем тебя искать,

Четыре, три, два, раз —

Мы убьем тебя сейчас…

Глава#1.

Начало 90-х. Поселок "Каменка".

Устав теребить ленту на траурном венке, иссиня-черный ворон взмахнул крыльями и скрылся в густой листве деревьев. Пахло гниющими в земле желудями. Белоснежные облака, как воздушные корабли грациозно проплывали по небу. Их беззвучное движение убаюкивало, заменив самую сладкую колыбельную.

На кладбище было так тихо, что я слышала хруст крапивы, которую с аппетитом жевала Нинка. Если волоски на листьях предварительно примять, то крапива не будет обжигать рот и руки. Лакомство кислое, но очень полезное.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что мертвые наблюдают за нами? — чуть слышно спросила Нина, губы которой стали зелеными. — О том, что подслушивают наши разговоры?

— А как же обещанный покой? — зевнула я, чувствуя, как колючие камушки вонзаются в спину.

Мы лежали на прогретой солнцем земле возле могилы моих родителей. Легкий ветер без стеснения задирал наши платья, оголяя сухие коленки. Здесь, мы могли себя чувствовать свободными и не боялись осуждения.

— Его не существует, — уверенно прошептала Нина. — Иногда мне кажется, что каждый раз, когда я включаю бабушкин радиоприемник, то слышу ее ворчанье за спиной. Будучи живой, она строго-настрого запрещала трогать его. Била костылем. За ворот тягала. И даже после ее смерти, я не решаюсь переключить волну. Просыпаюсь, пускаю крокодильи слезы и каждый раз надеюсь, что «Дружок» найдется.

Сердце дрогнуло. Глаза намокли. Песня о потерянном щенке, казалась мне самой грустной на свете. По радио ее крутили целыми сутками, и порой мне казалось, что «Дружок» действительно существует. Скитается голодный пес по лесу, где одиноко и страшно, волком воет, тоскует по хозяину и ищет дорогу домой.

— Щенок белоснежный, лишь рыжие пятна, лишь рыжие пятна и кисточкой хвост, — фальшиво напевали мы дрожащим голосом. — Пропала собака, пропала собака, по кличке «Дружок».

— Хватит, — всхлипнула Нина, утирая тонкую слезу, — а то снова кровь носом пойдет.

Только вот волновалась подруга не за себя. С самого детства слабые сосуды носа были моим проклятьем. Любое неверное движение могло спровоцировать обильное кровотечение. Процесс неприятный и пугающий. Практически в каждой моей школьной тетради были листочки, которые украшали кровавые блямбы. Привыкшая к сею факту Нина, часто подрисовывала к ним рожки, лепестки, а иногда соединяла пятнышки одной линией, превращая их в жуткие бусы.

Возле уха послышалось учащенное дыхание. В нос ударил неприятный запах псины.

— Каштанка, прекрати! — взвизгнула я, когда овчарка прошлась шершавым языком по моему лицу. — Фу! Нельзя!

Послушавшись, собака оставила меня и принялась гонять птиц. Ее игривый лай эхом раздавался по округе.

— А если бы Каштанка потерялась? — безжалостно представила Нина. — Что бы тогда ты делала?

Думать об этом было выше моих сил.

— Искала, — нахмурившись, ответила я. — Днями и ночами. До тех пор, пока бы не нашла.

— А если бы не смогла найти?

— Не знаю, — выдохнула я. — Умерла бы от горя.

Отчасти я говорила правду. Каштанку мне подарили на Святую Пасху, когда мне было восемь, после чего наш дом сгорел, а вместе с ним сгорели мои родители. Немецкая овчарка стала практически единственным уцелевшим воспоминанием о них, и мысль о том, что я могу ее лишиться казалась мне невыносимой.

Собака заменила мне няньку, потому что дедушка не успевал следить за мной и за моим младшим братом. Пашке был всего год, поэтому он требовал повышенного внимания, а вот мной занималась Каштанка. Рвала моих кукол, чтобы я не отвлекалась от уроков. Оглушала лаем и приучила просыпаться в шесть утра. Слишком часто пачкала мои вещи, прививая любовь к стирке. Порой мне казалось, что родители заранее предположили свою гибель и предусмотрительно завели лохматую надзирательницу, дабы не было мне спуска.

— Скучаешь по родителям? — бесцеремонно спросила Нина, уставившись на выцветшие надгробные фото.

Еще одна покрытая толстым слоем сажи тема, которую я не любила поднимать. Нина знала об этом. Просто ей было пятнадцать, и она не умела сочувствовать.

— Конечно, скучаю.

— Интересно, они сейчас видят нас? Слышат, о чем мы болтаем? — задумалась она, а потом принялась размахивать руками в воздухе. — Эй, тетя Катя, дядя Миша, салют! Мы здесь! Вы слышите нас?! Теперь вы знаете, кто накидал тухлой рыбы в колодец, но поругать уже не можете!

С Павленко Ниной мы дружим с первого класса. Мы были единственными девочками, которые придя на линейку не подарили учителю цветы. Нас сразу же записали в «нелюбимые ученики» и усадили вместе. И если Нина сделала это нарочно, предварительно подметя хризантемами пыльную дорогу, то у меня на это была веская причина.

Аллергия. Буквально на все. Милые цветочки превращали мое лицо в пунцовый шар и провоцировали сильную чихоту, а она в свою очередь, способствовала очередному кровотечению из носа. Ягоды, фрукты, конфеты — практически все, вызывало кожную сыпь и невыносимый зуд. Тривиальное выражение, что весна — это пробуждение, стало для меня приговором. Вместо того чтобы наслаждаться весенним пением птиц, вдыхать ароматы молодой зелени, я бесконечно держала у лица носовой платок, боясь цветочную пыльцу, как угарного газа.

До сих пор не понимаю, что энергичная Нина нашла в такой дохлячке, как я. Эта девчонка обожала все экстремальное, в то время как я, за километр обходила кусты с ромашками. Так было всегда. Нина с разбега прыгает с дамбы — я сижу под деревом, прячась от знойного солнца. Нина катиться с горы на телеге — я наблюдаю за этим с округленными глазами и грызу ногти. Нинка стрижется под мальчика и лазает на деревья за яблоками — я рощу длинную косу и давлюсь косточками от тех самых яблок. Мы — это две противоположности, которые притянулись благодаря хризантемам.

— Златка! Златочка! — послышался встревоженный голос Пашки. — Караул!

— Твоя сопля? — прислушавшись, поинтересовалась подруга.

— Кто ж еще.

Приподнявшись на локти, я смерила младшего брата недовольным взглядом. В кепке, зафиксированной на голове резинкой от трусов, он выглядел очень глупо, но дедушку было не переубедить. Шестилетний Паша слишком часто терял головные уборы, поэтому было принято альтернативное решение. «В следующий раз, гвоздями прибью!», — ругался дедушка, угрожающе стуча пальцем по столу. Так что, мой братец еще легко отделался.

— Что опять? — выдохнула я устало, решив, что он снова утопил тапки в бочке и теперь не может достать их самостоятельно.

— Что-что? Карандашиком в плечо! Сашка и Семка на плотине! — задыхался он, размахивая руками. — Прыгать собрались! Все из-за тебя, змея! Руки себе связали! Златка, помрут они! Ей богу, помрут!

Воздуха вокруг стало мало, а сердце сжалось в точку, словно его ужалила пчела. И немудрено, ведь Пашка не шутил.

Нинка открыла зеленый рот, прибывая в легком шоке.

— Ну чего же ты уставилась? Беги, спасай парней! — громко взмолился мальчишка. — Убьются же!

Подскочив на ноги, я одернула подол платья.

— Отведите Каштанку домой! — скомандовала я, и что есть силы, побежала.

Старая дамба находилась в километре от кладбища, и мне оставалось только надеяться, что я доберусь туда раньше, прежде чем братья Соколовы сделают смертельную глупость. Их соперничество зашло слишком далеко, и меня потряхивало от одной лишь мысли, что виной тому — я.

Меня окружали разные люди. К некоторым я относилась совершенно равнодушно, некоторых любила, а были те, которых я ненавидела. Но только двух людей я ненавидела любить.

Любовь, на нее у меня тоже была аллергия. Даже это светлое чувство вызывало у меня зуд между ребер, жжение в горле, онемение конечностей, приступ тошноты и асфиксию, а вот измученное сердце разрывалось на части. Я как тот «Дружок» потерялась в лесу чувств, блуждаю по бесконечным тропинкам, вынюхиваю нужный след, но так и не могу выбрать правильный путь.

Разве можно испытывать чувства к двоим парням одновременно? Очевидно — да. Только вот в нашем треугольнике один угол тупой. Настолько тупой, настолько неопределенный, что возник риск лишиться обоих ребят.

Теряя босоножки, я перепрыгивала глубокие ямки и изнывала от жары. Уши заложило, кислорода не хватало, ноги слабели, и в какой-то момент, я повалилась на каменистую дорогу. Коленки и ладони зажгло, а на глаза выступили слезы. Губы задрожали от отчаяния и беспомощности.

Сколько себя помню, я была слаба. Я была заперта в рамках психологических проблем и всегда завидовала свободным людям. Тем, кто мог совершать сумасшедшие поступки, идти против правил и не боялся рискнуть. Именно такими буянами были Соколовы. Я восхищалась ими, но сейчас, это переходило все границы.

— Цветкова!

Выкручивая педали велосипеда, навстречу мне двигался одноклассник Колька Лагута. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, а на веснушчатом лице застыло беспокойство.

— Златка! — крикнул он, оставляя за собой тормозной след из пыли. — Златка, там такое!

Это был мой шанс.

— Знаю, знаю, родной! Выручай! — вырвав из его рук руль, я оседлала велосипед. Войдя в мое положение, мальчишка благородно остался стоять на дороге. Это был мой первый опыт езды на велосипеде, но задушенная адреналином, я справилась на ура.

Поток ветра, ударяющего в лицо, словно нарочно мешал мне двигаться быстрее. Я глотала ртом воздух, а закусывала его паникой, давилась страхом, но продолжала крутить педали.

Когда я добралась до дамбы, то уже не чувствовала своих ног. Бросив велосипед на камни, я порвала подол платья, который запутался в намасленной цепи, но едва ли меня это сейчас волновало.

На берегу реки стояли мои одноклассники, с замиранием сердца они наблюдали за эффектным представлением.

Заметив меня, ребята расступились.

— Цветкова, глянь, до чего парней довела! — прыснул от смеха Васька Рыбин. Сынок местного участкового был носителем весьма скверного характера. С малых лет он возомнил себя главарем, ссылаясь на статус своего отца. Однако заслужил он только неприязнь со стороны окружающих и патологическое желание обходить его стороной.

Яркое солнце резало глаза. Задрав голову, я приложила ладонь ко лбу.

Босые братья стояли на бетонной стене, держа за спиной связанные руки. Свои майки они побросали на берегу. Не уж то боялись намочить?

Первым делом мне удалось разглядеть Сашку. Он смотрел вдаль, с решительно поднятой головой. Его белокурые волосы прилипли к потному лбу, а обнаженная грудь вздымалась то ли от волнения, то ли от невероятной злости. Из виска старшего Соколова сочилась кровь, словно он побывал в драке. По всей видимости, прыжок с дамбы — это завершающая точка длительного разногласия.

Сердце сделало сальто, когда его губы изогнулись в улыбке. Ох, эта улыбка была слаще сахарных долек мармелада, которые я украдкой подъедала, а потом краснела от удушливой волны. Как всегда уверенный Сашка был хладнокровен. Твердый характер — его оружие. Только вот стрелял он по своим.

— Еще не поздно сдаться, брат! — крикнул Саша Семену, но даже не повернулся в его сторону. — Лично мне чихать, а вот мама расстроится!

— Не надейся, межеумок! — со смехом ответил Семка, и его голос эхом раздался по округе. — Может быть, я еще то дерьмецо, зато не потону! Уверяю, братец, я выживу!

Сумасбродный Семен всегда отличался бесстрашием и чрезмерной самоуверенностью. Любитель споров, он просто не мог пропустить этакую проверку на смелость. Спортивный и до ужаса обаятельный, Семка всегда был объектом желания всех девчонок нашего класса. «Ты само совершенство, от улыбки до жестов, выше всяких похвал», — безостановочно напевал маленький чертик на плече Соколова младшего. Я была влюблена в его голубые глаза, в жесткие каштановые волосы, в его непоколебимое чувство юмора, но сейчас, меня волновало только одно: «Пожалуйста, не наделай глупостей!».

— Смысл не в том, чтобы выжить, Семка, — хрипло произнес Саша, — а в том, кто станет победителем! Если я погибну, это еще не значит, что она выберет тебя!

На загорелое лицо Семена упала тень.

— Мы не узнаем, если не попробуем! — он поморщился, но не от солнца. — Что мы как школьницы? Долго еще топтаться будем? На счет «три»?

Горло саднило от их диалога. Они прикрывали свое безумство светлыми чувствами. Моими чувствами. Казалось, что даже Рыбин не опустился бы до такой циничности.

— Прекратите! — с надрывом выкрикнула я. — Слезайте, сейчас же!

Их взгляды устремились в мою сторону. И если, увидев меня, Сашка смягчился в лице, то Семка только просиял. Он был рад, что смертельное представление увидит главный зритель. Впрочем, меня нервировали они оба.

Толпа позади меня начала улюлюкать, подбадривая их на смерть.

— Вы слышите меня?! — глотая волосы со слезами, плакала я. — Не смейте прыгать, Соколовы! Клянусь, я вам этого никогда не прощу!

Улыбка Семена стала только шире.

— Послал бы тебе воздушный поцелуй, Златка, да вот руки заняты!

Мои щеки вспыхнули. Руки сжались в кулаки.

— Слезай, болван! Кому и что ты доказываешь?

— Люблю тебя, дуру! — крикнул Сема. — Я свою любовь доказываю!

Ненавистное чувство располосовало душу. Любовь слишком коварна, чтобы к ней стремиться. Она соблазняет, манит, но вступив на ее территорию, ты попадаешь в цепкий капкан, а попытавшись выбраться, лишь причинишь себе еще большую боль. Спешить любить — не нужно. Это ловушка.

Осознав, что Семен и не думает спускаться, я с надеждой посмотрела на Сашу, но тот лишь виновато опустил голову.

— Вы — эгоисты! — взяв камень, я бросила его в братьев, но он не долетел, а лишь со звуком плюхнулся в воду. — Предатели! Скоты! Знать вас больше не хочу! Убейтесь, мне все равно! Плевать!

Расценив мое заявление, как призыв, парни наклонились над рекой.

— Она — моя, понял? — со злостью в голосе бросил Сема, сделал широкий шаг и полетел вниз.

Сердце кольнуло, а когда следом прыгнул Сашка, легкие отказались принимать воздух. Самый страшный сон воплотился в жизнь. Нет. Нет. Нет.

Как тысяча мелких осколков, капли от всплеска воды вонзились в мое лицо. Но, это не привело меня в чувство, а только усугубило его. Это конец.

— Ого! Прыгнули! — возрадовался Рыбин, и вся толпа ринулась к реке. — Ай, да Соколовы! Ай, да красавцы!

Забежав в реку по пояс, я остановилась, вспомнив, что не умела плавать.

— Ну что же вы стоите, как пени?! Вытаскивайте их! — рыдала я, но никто не думал помогать. — Да что с вами такое?!

— Не ссы, Златка! — отмахнулся Вася. — Связали их не туго! Выплывут!

Прикрыв рот ладонью, я судорожно мотала головой, в надежде увидеть их выныривающие из воды лица, но все без толку. Минуты шли, а поверхность реки оставалась гладкой.

— Померли, что ли? — удивленно предположил Рыбин, и тогда мои ноги подкосились. Подбородок коснулся воды, перед глазами потемнело, а по губам скатилась горячая струя крови.

Боже…

Глава#2

Год назад.

— Злата, ты сейчас упадешь! — хромая на одну ногу в дом влетел мой младший брат. — Они приехали! Уже вещи переносят! У них гитара есть, представляешь?! А холодильник такой огромный, что там можно жить!

Распрыскивая слюни в разные стороны, Пашка говорил о новых соседях, которые въезжали в дом незадолго умершей бабушки Раи. На светлых волосах Пашки висела паутина, а на сладкий след возле рта налипла грязь. Ему повезло, что поутру дед ушел на рыбалку, иначе Пашка бы получил хорошего подзатыльника, за то, что забежал в дом в грязной обуви.

— И что? — безынтересно ответила я, тщательно намывая полы, хотя сама сгорала от любопытства. — Ты будто холодильника ни разу не видел. Лучше бы дров принес, чем шатался без дела.

— Ты чего, Зося? — разочарованно пропел он. — Интересно, ведь. Пойдем, глянем.

Я сдула со лба выбившиеся русые пряди и повернулась к нему.

— Занята я, не видишь? Пол сам чистым не станет.

— Да брось ты его! Чистый, грязный — никто и разницы не заметит!

— Отвянь, а то я деду скажу, какой из тебя помощник!

— Ну и дура! Без тебя посмотрю! — обиженно бросил он и поковылял на улицу.

Пашка хромал с тех пор, как свалился с крыши и порвал коленное сухожилие. Ему было четыре — до мужчины далеко, — отчего своим горьким криком он перепугал всю Каменку. Даже закаленный на такие случаи дед, еще месяц пил валерьянку и не спускал с сорванца глаз. Прошли годы, а вот мозгов у Паши не прибавилось. Дедушка только и делает, что вызволяет его из труб, канав, с погребов, да чердаков.

Выжав тряпку и отбросив ее в угол, я уселась на стул, внимательно разглядывая итог проделанной работы. И пусть я наводила порядки каждый день, дом от этого краше не становился. После пожара стены и потолки стали черными, а мебель, которую отдали нам добрые соседи разваливалась на глазах. И вечно преследующий запах гари, из-за которого не хотелось возвращаться домой, был просто невыносимым. А еще Каштанка, почувствовав вседозволенность, обгрызла все двери, пороги и дверные косяки. В общем, мы жили в двухэтажном сарае, только тут была печь, и не воняло свиньями. Хотя маленький поросенок в этом доме все же водился — Пашка.

На улице послышались оживленные крики. Закусив губу, я подошла к окну и аккуратно отодвинула марлевую занавеску.

Во дворе соседнего дома толпился народ. Несколько здоровых мужчин тягали мебель, а взбитая женщина с кучерявыми волосами командовала процессом. Местная детвора прилипла к заборам, с любопытством разглядывая новых поселенцев.

Деревня у нас была маленькая — полторы тысячи человек, больше часу езды для ближайшего поселка — и, поэтому, каждый новый постоялец был подобно инопланетянину, вступившему на нашу скромную землю.

— Подумаешь, — фыркнула я и закрыла занавеску.

У меня были дела куда важнее, чем наблюдать за скучным переездом. Уйдя на рыбалку, дедушка наказал мне начистить ведро картошки, а мысль о том, что потом еще и с рыбой возиться придется, вызывала приступ тошноты. Где-то в глубине своей пакостливой души я надеялась, что старичок придет без улова, и мы обойдемся обычным пюре.

— Каштанка! — выругалась я, почувствовав тяжелые лапы у себя на плечах. Свесив язык набок и, виляя хвостом, как пропеллером, собака призывала порезвиться с ней.

— Не сейчас, родная, — устало выдохнула я, убрав с себя грязные лапы. Каштанка опечалено поскулила, но продолжала смотреть с надеждой.

— Если я не расправлюсь с картошкой, то дед расправиться со мной. Под хвост получим мы обе.

Задрав голову, Каштанка звонко тявкнула.

— Несправедливо, знаю. Но картошка сама не почистится.

Разочаровавшись в своей, вечно занятой хозяйке, овчарка выскочила на улицу, где не утихали людские возгласы.

Говорят, что собака не просто лучший друг человека — это помощник во многих делах. Но, глядя на пол, на котором появились следы от грязных лап, едва ли я с этим соглашусь.

Через сорок минут я управилась с картошкой и поднялась в свою комнату. После пожара она изменилась, но все равно оставалась самым уютным уголком в доме. На стенах больше не висели мои детские подделки, а красовался зеленый ковер, вместо кровати на полу лежал исхудалый матрас, а личный уголок я сделала самостоятельно. Отколотое по краям зеркало и пластмассовая корзина из-под мандаринок заменили мне комод. Оставшиеся «в живых» вещи я стопкой складывала на пол, а вот глиняные фигурки, которые мы делали с мамой и папой украшали растрескавшийся подоконник. Глиняные лягушки, коровы и ослики продолжали улыбаться, как и восемь лет назад, словно не было никакого пожара. Их жизнелюбию можно было только позавидовать.

На несколько минут я позволила грустным воспоминаниям увлечь себя.

Я помню дым. Клубы черного дыма, который нависли над нашим домом. И крик. Пронзительный крик женщин, который до сих пор стоит у меня в ушах. Тогда дедушка, который взял нас на прогулку, покидал походные рюкзаки на дорогу, приказал оставаться на месте, а сам рванул на помощь. Одной рукой я держала коляску, из которой доносились вопли маленького Пашки, а другой обнимала Каштанку, так как собака порывалась бежать за дедом.

Еще живая бабушка Рая бежала к нам навстречу, позабыв о больных ногах и об артрите. Даже через расписной платок были заметны ее седые волосы, которые буквально встали дыбом.

С каждой следующей секундой ко мне приходило осознание того, что моя жизнь больше не будет прежней. Но эти мысли были связанны с новым жильем, но никак с тем, что произойдет на самом деле.

— Пойдем, Златушка. Пойдем, родная, — наговаривала бабушка Рая, все дальше уводя нас от дома. — Посидим в медпункте, хорошо? А потом дедушка Федор вас заберет.

Руки и подбородок бабушки Раи тряслись, но не от старости. Не от холода. А от ужаса, который она старательно от нас скрывала.

— Все наладиться, мои хорошие. Все наладиться, милые.

Ее слова вонзались в кожу, проходили через сердце и застревали в горле. Что-то нехорошее витало в воздухе. Самые страшные мысли заполонили голову. Стало дурно. Из носа покапала кровь.

Мне было восемь, и я не умела мириться с правдой жизни. Не умела читать между строк и даже не догадывалась, что самый обычный ламповый обогреватель создаст в моем доме вечный холод.

Вырвавшись из рук старушки, я помчалась к дому и через минуту уже была на месте трагедии. Я боролось с собственными ногами, который отказывались переступать порог калитки.

Наш двухэтажный дом напоминал огромный факел. Огромный костер, вокруг которого водили хоровод испуганные до ужаса женщины и беспокойные мужчины с алюминиевыми ведрами.

Протиснувшись сквозь паникующую толпу, я остановилась. Обгоревшие балки крыльца надломились, и старый козырек обрушился, поднимая в воздух тысячи ярких искорок. Завороженная этим зрелищем, я не сразу заметила лежащую на земле простынку.

Из-под грязного покрывала виднелись заколка в форме морской волны и несколько русых прядок.

Мама.

— Мама! — закричала я и метнулась к ней, но не успела коснуться, потому что сильные руки оторвали меня от земли.

— Златка! Не надо! — кричал дедушка не своим голосом. — Заберите ее! Уведите отсюда!

Сквозь пелену слез, я смогла разглядеть еще два бугорка — папа и бабушка. Они спали крепким сном, не реагируя на крики. Сном, который ничто не сможет потревожить.

— Пусти! Я хочу к маме! Пусти, гад!

Как дикий звереныш я брыкалась в руках дедушки, а потом исцарапала закоптившиеся лица мужчин. Из груди вырывались крики отчаяния, которые подхватывали старушки и женщины. Я боролась до последнего. До тех пор, пока не кончились силы.

Огонь забрал их всех…

— А вот и я! — я проснулась от громкого заявления дедушки, а следом послышался восторженный крик Паши: — Дед, дед, покаж, че поймал!

— А разве ты акул не боишься?

— Акул? Фигасе! Ты что, акулу поймал?!

— Ага. Говорящую.

— Фигасе! А что она говорит?!

— Говорит, что Пашка ваш — болван! Что если еще раз на речку без спроса пойдет, она ему всю сраку искусает!

Подавив смех, я уткнулась лицом в одеяло.

Дедушка Федор был тем еще сказочником. Бывший прапорщик в отставке, он был не прочь потравить увлекательные байки. В нем умело совмещались командирские задатки и человеческая доброта. После пожара, дед превратился в седой одуванчик с грустными карими глазами, перестал смотреть телевизор, не листал газету и каждый удобный случай ходил на рыбалку или охоту. Но вот чувство юмора его не покинуло, что очень радовало. Дедушкины шутки отвлекали от реальности. Пусть даже на время, но это были те редкие счастливые минуты, которых нам так не хватало.

По традиции, мы собрались за шатающимся столом. В печке трещали дрова, а возле уха пищали голодные комары — типичный деревенский вечер.

Стуча вилками по металлическим тарелкам, мы расправлялись с вкуснейшим ужином.

— Ну как? Понравились гольянчики? — поинтересовался дедушка, вытерев жирные руки об хлопчатую рубашку.

Пашка довольно вытянулся на стуле.

— Вкуснятина. А сладкое будет?

— Сладкое? — удивленно переспросил дедушка, а потом полез в карман и достал оттуда «дулю». — Вот тебе! Ишь, чего захотел! Только сладкое и трескаешь! Глянь, твоя хитрая морда вся прыщами покрылась!

— Неправда, дед! — хныкнул Пашка. — Не прыщавый я!

— А это что? — дед схватил мальца за нос и легонько повертел. — Вон, какой огромный прыщ!

Я расхохоталась, не удержав пюре во рту.

Вырвавшись из унизительной хватки, Пашка отпрянул от стола и скрестил руки на груди.

— Почему если Златке нельзя, то и мне не достаётся? — с обидой произнес он. — Так не честно, деда!

Нахмурившись, Федор прибавил себе морщин.

— А у тебя сгущенка в горле не застрянет, если ты ее один штрявкать будешь?!

— Не застрянет! Я конфет хочу! Мармелад хочу! И халву! — мальчишка топал ногой по дощатому полу, будто делал заказ на праздник.

— Постучи, постучи, Буратино! Сейчас вторую ногу переломаешь, и повешу я тебя в огороде вместо чучела!

В глазах ребенка вспыхнул неподдельный страх. Собирая носом сопли, Пашка заперся в своей комнате.

— И поплакать не забудь! Может, хоть ссаться по ночам перестанешь! — напоследок кинул дед и по-доброму расхохотался.

Мне было жаль братца, но против дедушкиных законов не пойдешь — или всем, или никому. Порой мне казалось, что Пашка ненавидит меня. Ненавидит за то, что на свои именины, вместо лимонного пирога ему приходиться жевать морковный.

Я скидывала остатки еды в миску, чтобы накормить ими Каштанку.

— Соседей видала? — спросил Федор, натирая подбородок. Серебреная щетина со звуком карябала его пальцы. — Говорят, что это племянница Райкина въехала. Учителем работать будет. Русского и литературы.

— Здорово, — безрадостно ответила я.

— Что-то случилось? А, Златка? Хмуренная ты какая-то.

— Все хорошо. Просто устала.

Дедушка внимательно оглядел кухню, вымытые полы, посуду, и задумался.

— Ай, молодец, дочка! — воскликнул он. — Все убрала, а я, старый крот, ничего не заметил! На дворе каникулы, а я внучку умотал! Гуляй, девочка. Все лето гуляй. От пыли еще никто не умирал. Нужно будет — сам протру.

— Спасибо! — возрадовалась я, перебирая в голове планы на завтра.

Завтра я буду целый шарахаться по улице, нащелкивая вкуснейшие семечки из Нинкиных подсолнухов. С началом каникул мы с Ниной не виделись. Подруга перестала заходить в гости, потому что дед всегда находил задание и для нее. Павленко не любила работу, ни в каком ее виде и поэтому, часто халтурила. Даже родители Нины опустили руки и ни о чем ее не просили.

— Каштанка! Беги сюда, девочка! — позвала я собаку, выйдя на слабоосвещенное крыльцо.

Через секунду Каштанка была уже у моих ног и ныряла носом в миску с пюре.

Ночное небо укрылось мелкими звёздами. Луна превратилась в идеальный круг. Деревья замерли, будто уснули после тяжелого дня. Лепота.

Я вдохнула вечерний воздух полной грудью и все внутри меня затрепетало. Но особую сказочность вечеру добавила красивая мелодия, и это не было моим воображением. Звуки гитары доносились из соседнего двора. Сладкое любопытство не заставило себя долго ждать.

Едва нажимая на траву, я проскочила к сетчатому забору и замерла.

На крыльце, склонившись над черной гитарой сидел парень, тихонько перебирая пальцами струны. Он чуть заметно шевелил губами то ли в песне, то ли заучивал аккорды. Тусклый свет попадал на его светлые волосы, которые челкой спадали на глаза. Красивое лицо не выражало ни одной эмоции, словно не умело.

Магическим образом все мои конечности задеревенели — я не могла сдвинуться с места. Плавная мелодия ласкала уши, а глаза любовались необычной красотой. Мне казалось, что вот-вот кожа на спине разойдется и оттуда покажутся крохотные крылышки.

Мне было четырнадцать, и я не умела противиться чувствам. Не умела мыслить рационально и легкомысленно отдала частичку своего сердца незнакомцу.

В какой-то момент парень поднял глаза, посмотрел на меня в упор и тут же вернулся к гитаре. В его мимолетном взгляде не было ни капли интереса — будто он знал, что за ним наблюдают.

— Чего уставилась? — неожиданно выдал он, нахмурив брови. Его пальцы застыли на струнах. Казалось, парень дал мне время, чтобы убраться.

Кожа покрылась стыдливыми мурашками. Оскорбившись его тоном, я на скорости нырнула в дом. Ватные ноги донесли меня до комнаты, а трясущиеся руки заперли дверь.

Вот и все. Моя любовь закончилась так же быстро, как и началась.

Лежа на матрасе, я мирилась с горящими щеками и надеялась, что загадочный парень меня не запомнил.

Я слышала его тихий голос. Вслушивалась в песню, но боялась подойти к окну.

Час, два, три — я так и не поняла, сколько продолжалась его игра, но она закончилась. Стало грустно. Единственным, что теперь нарушало тишину, был скрежет веток деревьев о крышу и стук моего сердца.

Я навсегда запомнила эту песню:

Ты не пой соловей возле кельи моей,

И молитве моей не мешай соловей.

Я и сам много лет в этом мире страдал,

Пережил много бед и отрады не знал.

А теперь я боюсь и судьбы, и людей,

И, скорбями делюсь с тесной кельей своей…

Глава#3

Наутро, из окна рисовалась весьма интересная картина.

— Деда, Пашка опять обоссался! — предупредила я, глядя как несносный братец, в надежде высушить свои трусы, ракетой носиться по двору. Наивный мальчуган решил, что избежит позорного выговора.

— Эх, гаденыш! — Внизу послышался грохот посуды. — Теперь еще и матрас сушить! Ей богу, хоть ведро к жопе привязывай!

Вместо того, чтобы отправиться на прогулку с первым пением петухов, я перерывала комнату, дабы найти свой выходной платок — подарок мамы. Погода была пасмурной, и платок послужил бы мне отличной накидкой, но он словно растворился.

— Да уж, хозяйство вести — не хреном трясти! — приговаривал на весь дом дедушка. — Пашка, где тебя носит?!

Я с грустью посмотрела на свое отражение в пыльном зеркальце. Русые волосы с неестественной волной полагалось снова заплести в косу — дедушка запрещал ходить с распушенным. Бледно-зеленые глаза отдавали краснотой от недосыпа, а глубокая вмятина на щеке от подушки не сойдет и до вечера.

Влетев в старое платье с цветными треугольниками, я спустилась на кухню. В нос ударил запах пригоревших яиц.

— Помощь нужна? — для приличия поинтересовалась я.

Стоя у печки, дед возился с завтраком.

— Не-а, Златка, — отказался он. — Иди, гуляй. А Пашке передай, чтоб далеко не убегал. Научу его дрова рубить. Хоть толк с него будет.

— Хорошо. Передам.

Выйдя во двор, я искала глазами брата, но обнаружив его, закричала:

— Куда полез, дурень?!

В одних трусах и тельняшке, он обезьяной висел на заборе, собираясь перелезть на соседний двор.

— Я грушу хочу, — бубнил он, перекидывая ногу через колючую сетку. Закинутые на забор тряпки попадали в траву. Казалось, что еще немного и неустойчивая конструкция попросту рухнет.

От дурноты голова закружилась.

— Какую еще грушу, олух? — поджав губы, прорычала я.

— Соседскую. У них полное ведро. А я из-за тебя, вообще фруктов не нюхаю.

— Я тебе сейчас так понюхаю…

Убедившись, что нас никто не видит, я подбежала к брату и схватила его за ногу.

— Слезай, — приказала я сквозь зубы. — Сейчас же.

Мои пальцы вонзились в его тонкую щиколотку.

— Пусти, Зося, — сморщившись в лице, потребовал он. — Никто пропажи не заметит.

— Или ты спускаешься… или гореть твоей заднице от дедовского ремня.

— Ну, сестричка, пожалуйста!

Я сделала строжайшее лицо и принялась считать:

— Раз, два…

Мальчишка опечалено вздохнул.

— Ладно, ладно. Только отпусти. Я сам слезу.

Я отпустила его ногу, задрала голову к небу и протяжно выдохнула. И за что он мне?

Пашка лихо спрыгнул на землю, только вот на землю соседскую. Белобрысая шевелюра козликом поскакала по огороду.

— Пашка! — взвизгнула я и припала лицом к забору. — Вернись!

Пятилетнее подобие на человека бесстрашно прополз в чужой сад, нырнул в зеленое ведро и достал спелую грушу.

— Опля!

— Паша, назад, — вполголоса позвала я, в страхе что его заметят, но братец, почувствовав себя первоклассным воришкой не спешил возвращаться.

— Злата-вата, гуталин. На носу горячий блин, — пританцовывал идиот с набитым ртом.

Стыд и страх сковали меня. Отвернувшись, я стала молиться, чтобы хулиган вернулся незамеченным. А главное, чтобы дед этого не видел. Отчасти я была виновата в том, что происходит.

— Ай! Ой!

— Попался!

Когда за спиной послышался посторонний голос, мое сердце дрогнуло. Сглотнув, я обернулась.

— Пусти, — корчился от боли Пашка.

Парень, державший братца за ухо, не щадил сорванца. Извиваясь, Пашка на цыпочках водил хороводы вокруг соседа.

— Пустить? — усмехнулся парень, а потом отвесил ему смачного пенка. — Ты хоть знаешь, что за воровство бывает? А, матрос?

— Всего лишь груша. Жалко, что ли?

По всей видимости, Пашка не понимал всю мерзость своего поступка и не стеснялся дерзить.

— Тебя мне жалко, матрос, — посмеялся парень. — Груши, ведь, немытые.

— Фигасе! И что мне теперь будет?

Поправив кепку козырьком назад, парень задумался.

— Хм. По-разному бывает. Иногда, черви в животе заводятся. Иногда, поросячий хвостик вырастает, — он запнулся. — Спорим на щелбан, что не хрюкнешь?

Сосед явно издевался над мальчуганом.

— Кто спорит — тот говна не стоит! — Пашка был любителем дразнилок, но и парень оказался не промах.

— Кто спора боится — тот в какашках копошится!

Мне пора было вмешиваться.

— Отпусти его, пожалуйста, — жалобно пропела я. — Он еще маленький. Глупый.

Парень поднял голову и удивленно моргнул. Он и предположить не мог, что за ними наблюдают.

— А ты кто? Подельник?

— Златка! Сестренка, помоги! Он мне ухо сейчас оторвет!

— Так это сестра твоя, матрос? — догадался парень. — Что ж, у тебя появился шанс на свободу.

Он посмотрел на меня и его голубые глаза сверкнули.

— Как думаешь братца выручать? — его губы дрогнули в хитрой улыбке. — Предложения есть?

Я видела его впервые.

Высокие скулы. Светлые глаза. Пухлые губы. Из-под черной кепки торчали темные волосы, а от широкой улыбки на щеках появились ямочки. Майка, цвета пыльного снега, прикрывала потертое трико, зато открывала рельефные руки. И пусть одежда на нем была простая, сам же парень был непрост.

— Послушай, я извиняюсь за брата. В семье не без урода, понимаешь? Он дурачок у нас.

— Сама дура! — огрызался глупый братец.

Я сжала руки в кулаки, представляя в них тонкую шею. Клянусь, как только все закончиться я удушу его. Разорву на куски и скину в компостную яму. На заборе повешу и выбью, как пыльный ковер.

— Отпустишь? — я с надеждой посмотрела на парня, и тот вскинул темными бровями.

— Отпущу, — подозрительно быстро согласился он, но мальца не выпускал. — Только если ты кувыркнешься.

— Что?

— Кувыркнись, и он свободен.

Я могла бы расценить это за шутку, только вот лицо его было серьёзным.

— Я не цирковой осел, — мои руки скрестились на груди. — Пусть кто груши трескал, тот и кувыркается.

Вздохнув, он равнодушно потряс плечами.

— Как знаешь, — на этих словах он вывернул руку, и мальчишка завопил на всю округу.

Я поморщилась от пронзительного крика. Если дедушка узнает о содеянном, Пашке будет незачем волноваться за свои уши, потому что их попросту не станет.

Мне было четырнадцать, и я была слишком доверчива. А еще моему "великодушию" можно было только позавидовать.

Закрыв глаза, я прокляла мелкого подлеца.

— Хорошо, хорошо. Я кувыркнусь.

Самодовольный парень наградил меня вынуждающим взглядом. Ох, их ждало незабываемое представление.

Ладони коснулись влажной травы. Макушка воткнулась в землю. И, как говорит Пашка: «оп-ля» — дело сделано.

Унизительно приземлившись, я отряхнула платье и поднялась на ноги.

— Доволен? — буркнула я, и с волос попадали сухие листья.

На секунду оба ребят замерли, словно увидали фокус века.

А потом, сосед прыснул от смеха:

— В натуре? Я ведь пошутил! Если бы я знал, что ты на самом деле кувыркнешься, попросил бы тебя задрать юбку!

Мои щеки вспыхнули. Наиглупейшая шутка. Наиглупейшая ситуация. Наиглупейший брат.

— Ладно, беги, Матрос. А сестре «спасибо» скажи, — отпустив Пашу, продолжал хихикать парень.

Довольный Пашка побежал ко мне навстречу, при этом крутя пальцем у виска.

— Фигасе, Златка! Вот ты — дуреха! Кто ж по приказу кувыркается?

Я буквально слышала, как скрипят мои зубы. Но, слишком рано расслабилась, так как в нашем «театре» появился еще один зритель.

На крыльцо вышел парень — ночной гитарист и, сунув руки в карманы, одним лишь взглядом потребовал объяснений.

— Радуйся, брат! — воскликнул парень в кепке. — Не соседи у нас — циркачи!

— Да ну? — усмехнулся второй.

— Еще какие! Я таких клоунов давно не видел!

Дружный смех парней, поддержал мой недалекий братец. Кажется, его маленькая голова в действительности была напичкана опилками.

Сгорая от стыда, я схватила Пашку за шиворот и поволокла в дом. А вот выйти на улицу смогла только тогда, когда убедилась, что соседний двор пустует.

* * *

Дом Нины Павленко находился на другом конце улицы. Отец Нины — дядя Гриша, был мастером на все руки, поэтому двухэтажное жилище с расписными окнами и резными дверями, выделялось на фоне других неказистых домиков, хотя жили они скромно. Как и все в Каменке.

— Здравствуйте, теть Зин!

Загнувшись буквой «г», Нинкина мать ковырялась в огороде, что было для нее привычным делом. И, кажется, любимым.

— Привет, Златка, — поздоровалась она, не отвлекаясь от сорняков.

— Нинка дома?

— А черт ее знает, где она лазает! Как услышала, что я на грядки, сразу же свинтила! Ее дело телячье, нагадила — стой! Все ждет, пока за ней приберутся!

Проскочив мимо тявкающего «Шарика», я подошла к сараю — месту, где обычно пряталась Нина, когда начинало попахивать работой, и нырнула внутрь.

В пыльном помещении было темно, а просачивающийся сквозь деревянные стены свет, рассекречивал клубы табачного дыма.

— Эй, ты здесь? — тихо позвала я, заглядывая за дымящуюся кучу сена. — Это я. Злата.

В эту же секунду показалось недовольное лицо подруги.

— Блин, я что, окурок зря забычковала? Разве можно так пугать?

Теперь, недовольную гримасу состроила я.

— Ты опять за старое? Попадешься, ведь.

— Отец обронил, вот я и соблазнилась, — оправдалась она. — Это последняя. Честно.

Убрав все улики и проветрив помещение, мы незаметно перелезли забор и через несколько минут оказались на местном кладбище.

Мы всегда гуляли здесь, если не хотели видеться с другими ребятами. Разрушенные памятники не пугали нас. Совсем. Наоборот, нам нравилось заходить на чужие могилы и фантазировать: Какой была жизнь этого человека? Был ли он счастлив? Богат? Были у него дети и кем работал? Любил ли море и поспать? А вдруг, он занимался черной магией и, встав на проклятую землю, мы обрекаем себя на несчастливую жизнь?

— Интересно, а когда мы умрем, то куда попадем? В Рай или Ад? — поставив ногу на оградку, Нинка поправляла дырявые гольфы.

Я села на траву и скрестила ноги.

— Ну, мы ведь хорошие люди, значит, в Рай, — предположила я. — Но имей в виду, там не переносят курильщиков.

— Тоже мне, — фыркнула Нина, усаживаясь рядом со мной. — У меня вот аллергия на перья. Как тогда быть с ангелами?

— Не думаю, что ради тебя они съедут на соседнее облако, — усмехнулась я. — А что касается меня, то с моей обширной аллергией, мне нигде места не найдется. В Раю я ослепну от яркого света, а в Аду задохнусь от копоти.

— Тогда какой смысл в смерти, если ты будешь мучиться так же, как мучилась при жизни?

Ох, Нина была мастером каверзных вопросов. Ее мало интересовала наука, а вот загробный мир поглощал Нину своей неизвестностью. Порой кожа покрывалась мурашками от ее вопросов, а ненормальный интерес — пугал.

Посторонние шорохи в кустах отвлекли нас от увлекательной беседы.

— Ты слышала? — с опаской спросила я. — Или мне мерещится?

— Медведь? — предположила Нинка, аккуратно оглядываясь по сторонам.

— Ну тебя.

Через мгновение из кустов выпрыгнул Васька Рыбин и злостно прорычал.

Оглушенные собственным визгом, мы бросились врассыпную.

— Чего орете, дурехи? — рассмеялся Рыбин. — Человека никогда не видели?

Нинка наморщила веснушчатый нос и ткнула в одноклассника пальцем.

— Ты — не человек, Рыбин! Ты — коровья куча, которая появляется под ногами в самый ненужный момент!

— Я-то? Куча?

— Да, и пахнешь так же.

Я тихо рассмеялась в ладошку, отчего Рыбин помрачнел в лице. Лидер всего класса, отпетый хулиган, забияка, победитель соревнований по волейболу и всего лишь сын местного участкового, он просто не мог потерпеть такого унижения.

— А ты чего ржешь, кобыла серая? — пренебрежительно гаркнул он, и я сразу замолчала.

За меня вступилась Нина.

— Ой, ой. А не ты ли этой «кобыле» любовные записки подкидываешь?

На его золотистой шевелюре выросла агрессивная холка.

— Еще чего? Больно надо!

Сколько себя помню, Васька Рыбин не давал мне проходу. В первом классе он измазал мой стул синей пастой. Едкие чернила не отстирались, поэтому целый год моя форма была поводом для насмешек и гадких шуточек. В третьем классе, он изобразил меня на школьной доске и подписал: «Подмышка». Это глупое прозвище прилипло ко мне на несколько лет. В шестом классе, на уроке физкультуры, он связал шнурки наших с Колькой Лагута кроссовок, отчего я еще долго мучилась от ушиба колена.

Васька Рыбин был еще тем любителем мелких пакостей, а вот Нина, почему-то, считала, что это лишь обычные знаки внимания, прикрытые толстым одеялом фальшивой ненависти.

— Ой, не сачкуй, Рыбин, — отмахнулась Нинка. — Ты влюблен в Златку. Это все знают. Только вот ты ей не нужен.

Наши с Васькой лица стали пунцовыми.

— Влюблен, говоришь? — рявкнул он. — А что ты на это скажешь?

Мальчишка полез в карман и достал оттуда дохлого воробья, а следом на землю упала рогатка.

— Как вам такой подарочек? — сжав бездыханного птенца в руке, он замахнулся.

— Ты вообще идиот? — возмутилась Нина, спрятавшись за моей спиной. И верно, ведь, скорее всего, этот «подарочек» предназначался мне.

Через мгновение на меня набросилась Каштанка. Я всегда поражалась ее способности находить меня в самых укромных местах. Что ж, сейчас она была моим спасением.

Заметив угрожающую позу, собака оскалилась на парня.

— Заткнись, псина, — плюнул Рыбин, хотя глаза его забегали. — А ну, пошла.

Каштанка была слишком умной собакой, чтобы выполнять приказы мерзкого задиры, поэтому наградила его звонким лаем.

Неподдельно ужаснувшись, Рыбин отпрыгнул в сторону. Увидеть страх на его лице было так же непривычно, как если бы Нина надела туфли.

— Убери свою дворнягу, Златка! — приказал он, обороняясь рогаткой.

Ранее неизвестная смелость наполнила меня.

— Сам ты дворняга! В отличие от тебя, у Каштанки есть порода! К тому же, она очень умная и не переваривает таких баранов, как ты. Одно слово, и она вцепиться тебе в горло! — я блефовала.

Несмотря на сильный соблазн, я бы никогда не позволила своему питомцу навредить человеку. И пусть Каштанка была добрейшей собакой, на Рыбина она реагировала слишком резко.

— Я все отцу расскажу! — угрожал Васька, удаляясь все дальше. — Усыпят твою псину! На костре зажарят и цыган накормят!

— Вали — вали, трус! — приговаривала Нинка, тряся кулаком в воздухе. — Еще раз сунешься, получишь!

Когда мальчишка скрылся из виду, мы победоносно расхохотались.

— Вот ты придурок, — усмехнулась Нина. — На кой черт, он с дохлым воробьем таскается?

Я невольно содрогнулась. Мерзкая картина до сих пор стояла перед глазами.

— Не знаю. Не хороший он. Плохой.

И пусть я знала Васю с детства, никогда не переставала его опасаться. В моей копилке было сотня причин, чтобы сожалеть об этом знакомстве.

— Тихо, — указательный палец подруги задержался в воздухе. — Ты слышишь это?

Я нахмурила брови и оглянулась.

— Ну что опять?

— Черти… я слышу, как они в предвкушении натирают ладони. Зуб даю, Рыбин определенно их клиент.

Рассмеявшись, я легонько стукнула ее кулачком в плечо.

— Дурочка.

Хотя, я должна была с ней согласиться. Если куда и предназначено попасть Рыбину, но только не в Рай.

Весь оставшийся день мы с Ниной лазили по кладбищу, купались на дамбе, игрались с Каштанкой и, вымотавшиеся, пошагали домой. Гулять весь день — дело непростое.

Зайдя в собственный двор, я решила, что перепутала ворота. Повязав рубашки на бедрах, соседские парни расправлялись с горой чурок. Я оторопела от такой картины и не сразу сообразила, что застыла на месте.

— Златка, иди воду ставь! Будем чаевничать! — приказал дедушка, складывая дрова в поленницу.

Парни тут же отвлеклись от работы и уставились на меня. Равнодушию гитариста можно было только позавидовать, а вот тот, что в кепке, улыбнулся и сделал издевательский поклон.

На мое глубочайшее удивление, Каштанка проскочила мимо парней и попросту легла на траву, даже не поприветствовав незнакомцев фирменным лаем.

— Что встала, Зося? Слышала, что дед сказал? — возмутился Пашка, деловито расхаживая по двору. — Мужики работают, бабы готовят!

— Заткнись, придурок, — прорычала я, проходя мимо него. — Без сопливых разберусь.

Оказавшись на кухне, я принялась нервно кусать пальцы, словно их намазали медом.

Что соседские парни делают здесь? Что им нужно? Неужели им не хватило моего утреннего позора, так им еще и чай подавай?

Я наблюдала за свистящей струей пара, вылетавшей из железного носика, молясь, чтобы вода не спешила закипать. Ранее неизвестное мне чувство вызывало приступ ненормального смущения и не позволяло выйти во двор.

— Златка, ну где тебя черти носят?! — послышался недовольный голос деда. — Я быстрее помру, чем дождусь тебя!

Скрипя зубами, я взяла поднос с кружками и вышла на улицу.

За деревянным столом уже сидели все четыре работника и пристально наблюдали за моим движением. На секунду мне показалось, что сейчас я опрокину чайник, и кипяток обожжет мне ноги.

— Спасибо, — поблагодарил меня дедушка, когда поднос коснулся деревянной поверхности, и щедро высыпал горсть шоколадных конфет на стол. — Угощайтесь.

Я робко присела на край лавки, потупив глаза в землю. Как по заказу в голове начала играть цирковая мелодия, вызывая незамедлительное покраснение лица.

— Ох, ребятки, помогли вы старому сегодня, — дедушка не скрывал свой благодарности. — В долгу не останусь.

— Ерунда.

— Обращайтесь.

— А я, дед? Я ведь тоже помог?

— Конечно. Ты мастерски растаскал куриное дерьмо по двору.

Деревянный стол затрясся от смешков. Только мне одной было отнюдь не до смеха.

— Златка, ты разве не хочешь познакомиться с моими помощниками? — я вздрогнула от дедушкиных слов и невольно подняла глаза.

Отхлебнув горячего чая, темноволосый парень расплылся в улыбке.

— Я — Сема, — представился он, протянув мне руку. Заметно замешкавшись, я не сразу ответила на его жест.

Его ладонь была влажной и очень горячей. Будто боясь обжечься, я быстро прервала это рукопожатие.

— Злата, — хрипло ответила я, а потом взглянула на второго парня.

Он сидел на другом конце стола, все такой же хмурый и смотрел прямо перед собой, словно перед ним была открыта книга.

— Саша, — безынтересно ответил он, так и не подняв своих глаз.

От него так и разило холодом, что не скажешь про Семена. Глядя на улыбчивого парня, я буквально слышала легкий ветерок, который гуляет у него в голове.

— А меня Паша зовут! — гордо воскликнул братец, словно это кого-то волновало.

— Пашка? Нет, — сняв с себя кепку, Сема надел ее на Пашу. — Ты — Матрос. Молодой юнга.

— Фигасе! Зось, ты слышала? Я — Матрос.

— Здорово, — наигранно возрадовалась я. — Теперь придется посадить тебя на корабль «Непостижимая тупость» и отправить на «Остров дураков».

— Сама тупая! — огрызнулся Пашка, и стол содрогнулся от мощного удара кулака.

— Не смей так говорить сестре, — прорычал дед, испепеляя братца взглядом.

— Ну, дед, она первая начала!

Седовласый Федор почернел от суровости.

— Запомни, никогда не обзывай свою сестру. Она права, только потому что старше. Ясно?

Губы маленького Пашки затряслись. Кинув на стол кепку, мальчишка побежал в дом проклинать меня горько плача в подушку. Так было всегда. Каждый раз, когда Пашка был наказан, он во всем винил меня. Я своими ушами слышала, как ребенок с внешностью ангела, отправлял меня гореть в Аду.

— А сама, как считаешь? — теперь дедушка обратился ко мне. — Правильно делаешь, когда над братом смеешься?

Вместо ответа я снова стала багроветь в лице. Безобидное чаепитие превратилось в семейные разборки. Я терпеть не могла дедушкины нравоучения, поэтому давно нашла действенный способ их обходить — молчать.

Ситуация автоматически сошла на «нет», когда дед устроил допрос нашим новым соседям. Я мало запомнила из того, о чем они разговаривали, потому что внимательно изучала их.

Сема. Красавец. Весельчак. Весьма обаятелен. Харизма, она так и прыскает из него. Притягательная улыбка вызывала зеркальную реакцию. Но, кажется, в этом парне не все так весело. Глаза…в них пляшут чертики. Причем, чертики — злодеи, которой при любом удобном случае забросят тебя в огненный котел.

Саша. Сложно сказать. Отстранен. Холоден. Закрыт. Но, его природа тоже наградила красотой. Только опасной. От него веет мрачной энергетикой, каким-то холодом, от которого пропадает дар речи. Я начинала робеть от одного лишь взгляда. Пусть даже такого краткосрочного.

Нет, я не потеряла слух, разглядывая братьев. Саша был старше меня на год, любил охоту, игру на гитаре и грезил армией. Кажется. А вот Семка не думал о будущем, жил настоящим, обожал авантюры, в которых всегда оставался победителем. Кажется. Одно я запомнила точно: мать Саши и Семы — женщина не из робкого десятка и теперь, она будет преподавать у нас литературу.

Так и не найдя нужное слово, чтобы вставить в их увлекательную беседу, я не придумала ничего лучше, как шататься по двору и лишь изредка подглядывать в их сторону. Признаться честно, мне жутко хотелось поговорить с ними, но врожденная робость была подобна той аллергии, которая мешала жить свободно.

— Саша! Сема! Давайте домой! — позвала их мать, чей голос был похож на воронье карканье. — Ужин стынет!

Необъяснимая грусть окутала меня, ведь я не промолвила ни слова. Не успела. Но, расстроилась еще больше, когда заметила свой выходной платок на дереве. Проказник Пашка соорудил из него флаг «Примирения», что было весьма нелогично.

Я была готова подстричь его налысо, за то, что игрался с маминым подарком. Но больше меня огорчал тот факт, что я никак не могла его достать. Мне не хватало десяти сантиметра росту, чтобы дотянуться до него.

— Держи, — за спиной прозвучал голос, от которого кончики пальцев занемели. Платок, навязанный на кривую палку, оказался у меня в руках.

Я обернулась, едва сдерживая равновесие.

Сашка смотрел на меня в упор. Так, что сдавило грудь.

— Спасибо, — пропищала я, попытавшись натянуть благодарную улыбку, но, по-моему, лишь по-дурацки скривилась в лице.

Или мне показалось, или его губы дрогнули в улыбке. Что ж, узнать наверняка у меня так и не получилось, потому что Саша тут же направился к калитке. Так резко, что меня обдало сквозняком. Таким зябким, но облегчающим, словно моя распаренная от напряжения кожа требовала этого холода.

Двор опустел. Но в воздухе оставалось витать что-то…новое. Что-то неизведанное, колючее и до мурашек приятное.

— Златка! — дедушкин голос походил на грохот грома. — Бегом стелиться! Иначе будешь спать с Пашкой!

Глава#4

Июльский день обещал быть жарким. С самого утра стояла невыносимая духота, отчего надоедливые мошки прилипали к влажной коже — мерзость, к которой невозможно привыкнуть.

На следующий день, я и Нина не пошли на кладбище, не купались на дамбе, да и вообще старались не отдаляться от моего дома, и на то была веская причина. А точнее, две причины…

Беззаботно болтая ногами, мы сидели на лавочке, щелкали вкуснейшие семечки и с любопытством наблюдали за братьями Соколовыми.

Да, я успела подслушать их фамилию и даже без стеснения примерила ее себе.

Мальчишки Соколовы строили теплицу — натягивали пленку, вбивали гвозди в палки, временами пререкались между собой, но в упор нас не замечали, что немного огорчало.

— Ну, Златка. Ну, лисица, — приговаривала Нинка ехидным тоном. — Поверить не могу, что ты не рассказала о них раньше. Решила обоих красавцев заграбастать? А с подругой поделиться?

Щеки тут же стали розоветь. Я нахмурилась.

— Да ну тебя. Забирай обоих. Мне не жалко, — уверила я, но прозвучало неубедительно. Признаться честно, я не спала всю ночь, потому что думала о них. Все представляла, как пройдет наша следующая встреча. Произойдет ли она вообще? Что скажу я им, когда мы заведем диалог? Я должна быть уверенной и постараться не краснеть. Ну и выглядеть потрясно. Именно поэтому, сегодня на моей голове красовалась огромная рыжая лилия, которая привлекала пчел да букашек. Но, красота требует жертв, и я была готова пойти на них, несмотря на аллергию, ведь даже укус маленькой пчелы, мог спровоцировать немаленький отек и последующее удушье.

На дорогу выбежал мой босоногий братец и принялся по-дурацки кривляться.

— Нинка — дура, помадура, в лес пошла — в штаны надула!

— Ой, — подруга иронично прикрыла рот ладонью. — И это мне, главный деревенский ссыкун, говорит?

— Я — матрос, а не ссыкун! — гордо поправил он.

— Ага. Уриноплаватель.

На этот раз, даже Пашка расхохотался.

Дед ушел на рыбалку ранним утром, поэтому настроение мальчишки зашкаливало. Он мог спокойно шататься по двору, лазить по чердакам, капать ямы в огороде, не боясь, что дедушка его поругает. Но, видимо он забыл про меня.

— Срыгни отсюда, — приказала я, потому что наглый юнец закрыл весь вид. На мое удивление, Пашка сразу же послушался. Кажется, вчерашние слова деда долетели до его крошечных мозгов. Что ж, это не могло не радовать.

— Боже, какой он красивый, — продолжала восхищаться Нина, глядя на мальчишек, а мне оставалось только догадываться, о ком именно она говорит. — Такой сильный. Ты видела? Он за раз гвоздь в дерево вбивает! А губы? Их ты видела? Наверное, он классно целуется.

Я облизнула сухие губы, представив вкус первого поцелуя. В Каменке было мало парней, с кем бы мне хотелось испытать таинство первого поцелуя. Признаться честно, таких попросту не существовало. До этого момента.

— Ох, Цветкова, ну и повезло же тебе. Ты можешь целыми днями разглядывать его, а мне осталось гулять несчастные часы. Ой! Только глянь! Он улыбнулся! В жизни не видела ничего красивее!

Только вот улыбались оба парня, и улыбка обоих казалась мне очаровательной. Но, вопреки собственным желаниям, мой взгляд тормозил только на Саше.

— Да уж, — опустив плечи, выдохнула я, — Сашка красивый, но очень странный.

Подруга тут же скривилась в лице.

— Кто? Сашка? Нужен мне этот дохляк! Я про Сему говорю, — она по-кошачьи улыбнулась, словно досыта объелась сметаны.

— Никакой он не дохляк, — надув губы, заступилась я. Это была правда. Он вовсе не походил на хиляка, наоборот, был вполне жилистым.

— Ну, не знаю. Бледный, как смерть. Вечно хмурый. И взгляд ледяной. Брр, — содрогнулась Нинка. — Аж мурашки по коже.

А вот в этом я была с ней полностью согласна. Мурашки. Я не переставала покрываться ими, когда Саша находился рядом. Даже смешно, ведь я видела его только пару раз, но это было так.

— То ли дело Сема, — продолжала Нина, испытывая невероятное блаженство от одного только имени. — Горячий, как вулканическая лава. Наверняка он тот еще любовник. Что ж, в этом мы похожи.

Не сдержавшись, я хохотнула на всю улицу. Было смешно слышать это от Нины, которая плевалась при одном лишь виде ребят в плавках.

— Тоже мне нашлась сердцеедка, — с язвой в голосе пропела я. — Ты быстрее карбюратор на тракторе поменяешь, чем платье наденешь.

— Ой, ой. С каких пор ты такая умная стала? Когда сад на голове развела? Или это букашки тебе мозги расшевелили?

— Пусть так. Зато я их не ем.

— Я была молодая, — наигранно оскорбилась Нина. — И очень голодная.

— И бессердечная, — добавила я, вспомнив, как десятки черных муравьев хрустели на ее зубах. Во рту набралась слюна, когда я снова представила ту отвратительную картину. Густой сгусток сразу же оказался на земле.

— Фу, — поморщилась Нина, будто это было противнее того, что делала она.

Пронзительный лай Каштанки заставил меня обернуться.

Такую злостную реакцию у собаки вызвал только Рыбин. Хулиган стремительно приближался к нам, угрожающе размахивая самодельной дубинкой.

— Злата, убери псину, пока я ей по морде не настучал! — приказал он, словно пришел на свою территорию.

Подскочив с лавки, я бросилась к Каштанке, дабы утихомирить, но, не потому что так сказал Васька — был страх, что овчарка разорвет его в клочья.

— То-то же, — самодовольно вскинул подбородком Рыбин и облокотился на свое орудие. — Пусть каждый знает свое место.

К нам подошла Нинка. Девочка деловито стряхнула с себя шелуху от семечек и наградила Рыбина пренебрежительным взглядом.

— Ну и чего тебе надобно? Твоих «шестерок» здесь нет. Вали-ка отсюда.

Его лисьи глаза сверкнули, а это означало только одно: он задумал очередную подлость.

— Я Златке подарок принес.

Нинка отмахнулась.

— Нужны нам больно твои мертвые птицы.

Беспокойная Каштанка не переставала скалиться, а я боялась отпустить ее, ведь был риск, что собака кинется на задиру.

— Рыбин, шел бы ты отсюда, — посоветовала Нина. — Как видишь, тебе здесь не рады. Побереги себя.

— Думаешь, я боюсь? — огрызнулся он. — Я все продумал. У моего отца есть много средств защиты, особенно от таких мерзких шавок, как эта, — на этих словах он нагнулся к Каштанке.

Не выдержав близкого контакта, собака схватила Рыбина за штанину.

А потом все полетело к чертям.

Глаза Рыбина округлились от страха. Достав из кармана черный баллончик, парень направил его на собаку и брызнул непонятной жидкостью прямо в морду.

Громко взвизгнув, Каштанка вырвалась из моих рук, только вот куда она побежала, я уже не видела — мне досталось тоже. Я инстинктивно закрыла лицо руками, но было слишком поздно.

Глаза резало так, как будто в них высыпали целую перечницу. Но больше меня пугало то, что воздух отказывался попадать в легкие. Я задыхалась.

— Что ты натворил?! — беспокойный голос Нины навел на меня еще больший ужас. — Ты совсем из ума выжил?!

— Пустяки. Через полчаса пройдет, — видимо Рыбин совсем не сожалел о том, что вытворил.

— Пустяки? Пустяки?!

— Ты видела?! Она мне чуть ногу не откусила! Собака должна сидеть на привязи, а не на людей кидаться!

Я чувствовала себя слепым кротом, в горло которого натолкали стекловаты. Мне хотелось кричать от боли, но я не могла произнести ни звука. Казалось, меня ткнули лицом в костер.

Только вот слуха я не лишилась.

— Ты влип, Рыбин! Конкретно влип!

— Да пошла ты! Сами виноваты!

— Ей даже мандарин нюхать нельзя, а ты ей перцовкой в лицо! Даже у меня в горле першит!

— Я в собаку метил! Это была самооборона!

— Воды, — прохрипела я, подвигая их хоть на какую-то помощь.

— Сейчас, родная! Потерпи немного! — голос Нины ушел на второй план. Она убежала.

В этот момент я почувствовала дыхание возле своего уха.

— Ляпнешь хоть кому-нибудь, и хана Каштанке, — холодно предупредил Рыбин. — Ты ведь понимаешь, что мне ничего не будет? Еще как понимаешь.

От злости, мои пальцы вонзились в щебенку, и если бы я могла, то плюнула бы ему в харю. Безнаказанность — она превращала его в настоящего монстра. Но, обиднее всего было то, что никто не мог найти на него управу. Четырнадцатилетний хулиган чувствовал себя хозяином деревни, а может и целого мира.

— Это он? — за спиной послышался посторонний голос. Рассерженный голос.

— Да, он! — отвечала Нина, не скрывая свой радости. — Задай ему, Сема!

Сема? Я не ослышалась? Неужели вместо того, чтобы принести мне воды, Нина… Проклятье!

Лицо обдало холодной водой, а следом на щеках почувствовались не менее холодные руки. Ох, это было не просто облегчением, это было сравнимо с блаженством.

— Ты как? Встать можешь?

Откинув страх и собрав всю волю в кулак, я приоткрыла распухшие веки.

Саша. Саша Соколов.

Он сидел на корточках, рядом со мной, так близко, что едва восстановившееся дыхание снова прервалось. И пусть его лицо не было обеспокоенным, я была благодарна ему за помощь.

На мгновение мне показалось, что его руки обладают целительной силой.

— Слышь, а если в глаз? — угрожающе спросил Сема Рыбина, закатывая рукава рубашки. — А если не баллончиком?

Золотистые брови Васьки сошлись на переносице, но не от страха. Наоборот, он демонстративно положил дубинку на плечо.

— А ты кто вообще?

Губы Семена изогнулись в лукавой улыбке.

— Я? По всей видимости, я тот, кто лишит тебя зубов. Ведь такому сосунку, как ты, они явно ни к чему.

— А вот в этом я не уверен, — Рыбин оскалился, но не растерялся. — Подойдешь и…

— И что? — усмехнулся Сема. — Что мне может сделать гнида, которая с девчонкой разбирается?

— Да не с ней я разбирался, а с собакой!

— Что еще хуже, дурень, — теперь влез Саша, и что-то мне подсказывало, что он не любитель долгих разговоров. А еще его перочинный ножик, угрожающе болтающийся на ремне, был немалым поводом для опаски. Опаски за Рыбина.

Пелена перед глазами полностью растворилась. Я должна была прекратить начинающийся конфликт, потому что отчасти, Рыбин прав, даже если настоящим провокатором был именно он. В любом случае, закон был на его стороне, учитывая, что закон — это его отец.

— Уходи, Рыбин, — приказала я, встав на дрожащие ноги. — Уходи, пока дед не вернулся. Ты знаешь, что у Федора свои законы, как и меры борьбы с беззаконием, — мои разбухшие губы едва шевелились.

— Да ладно тебе, Златка, — не унималась Нина, — пусть получит по таблу! Он заслужил!

— Хватит, — отрезала я. — Или мы расходимся, или я в этом не участвую. Мне не нужны проблемы. Тем более, когда летние каникулы только начались. Впрочем, я думаю, ты со мной согласишься, Вася. Так ведь?

Самодовольно усмехнувшись, Рыбин не спеша пошагал по дороге. Что ж, это было правильным решением, учитывая, что на моей стороне было двое крепких парней. Да и деда он боялся. Да и каникулы были не резиновыми, а вот провести пол лета в своей комнате, было не самым заманчивым предложением для нас всех.

Мы смотрели вслед уходящего Рыбина, словно наблюдали за изгнанием поверженного врага, только вот победителем я себя отнюдь не чувствовала.

— Ну и парни пошли, — разочарованно вздохнул Сема, а потом взглянул на Нинку, отчего та просияла. — А ты? Не мог за подругу заступиться?

Игривая улыбка моментально сползла с ее лица.

— Я девочка вообще-то! — оскорбилась Нина.

Ох, если бы не мое напрочь испорченное настроение, я бы хохотала с этой фразы, не жалея мышц живота еще до следующего утра.

— Серьезно? — искренне удивился парень. — Пардон. А где твои волосы?

Нина залилась багровой краской, что обычно было свойственно мне.

— На голове! Разве не видно?!

Сема равнодушно выставил губы.

— Не очень. Может, ты их дома оставила?

— Прости?

— Нет, ну честно. Гербарий на голове я заметил, а вот волосы…

Смутившись, я быстро вытащила лилию из волос. Дура, и зачем я только ее напялила?

— Может у тебя со зрением проблемы? — Нина теряла терпение.

Кажется, подруга уже успела разочароваться в своем возлюбленном.

— Завязывайте, — резко вставил Саша. — В ситуации разобрались. Пойдём работать дальше.

Взяв ведро, он направился к своим воротам.

— Постой! — мои ноги сами двинулись за ним. — Саша!

Неохотно обернувшись, парень смерил меня безынтересным взглядом.

— Чего тебе?

Брр. Сколько же холода было в этом «Чего тебе?».

— Спасибо, — на выдохе выговорила я. — Спасибо, за помощь. Спасибо, за воду. Спасибо…

— «Спасибо, спасибо» — вот заладила! — скривившись в лице, передразнил он.

Я оторопела от такой его реакции. Его «пожалуйста» явно отличалось от тех, которые я когда-либо слышала.

— Не за что! — напоследок бросил от с каким-то отвращением.

На какое-то мгновение, я позабыла о жжение в горле и глазах. Теперь зажгло между ребер, только вот перечный состав был здесь не причем.

Сашка хлопнул калиткой с такой силой, что та вывернулась в обратную сторону. Даже у Рыбина я не вызывала столько раздражения.

— Что это с ним? — выгнув брови, спросила Нина.

— Это ведь Сашка, — смеясь, откашлялся Сема. — Не умеет он с девчонками общаться. От слова «совсем».

— Реальный псих, — пораженно пробормотала Нина, уже позабыв о стычке.

Проглотив саднящий ком, я собралась и повернулась к ребятам.

— Спасибо, Сем. Вы нам очень помогли.

В голубых глазах парня заплясали чертики.

— Задерешь юбку в знак благодарности? — бесстыдно выпалил он и мои глаза округлились. — Да ладно, шучу я. Все пучком. А вот на Сашку не серчай. Он у нас… диковатый.

Я не нашла ничего лучше, как просто кивнуть. Но не сочувствовать же?

— Уверяю, к вечеру остынет. Еще прощения попросит, — Сема даже не догадывался, что я слишком буквально восприму его слова поддержки. Слишком.

* * *

На закате, сидя на отсыревшем крыльце, я усердно пережевывала сухую корку хлеба. Так старательно, что скулы сводило до боли. Вкус и запах этого хлеба я помню до сих пор. Непропеченный. Горький. Липкий, как пластилин. Словом: «Здравствуй, гастрит!». Но какая же это была вкуснятина. Особенно, если мякушка. Особенно, если скомканная в шарик.

Уставшая от длительной прогулки Каштанка, позволяла мне елозить пыльными пальцами ног по выпуклому брюху. Жесткая шерсть щекотала пятки, но едва ли мне было до смеха.

Словно верный пес, желающий отблагодарить своего спасителя, я ждала Сашу. Вот только он так и не вышел…

Буду рада видеть в своей группе ВК https://vk.com/club167796669. А там и визуализация героев и прочие фанфики).

Глава#5

За завтраком, оттягивая рукава водолазки, я старательно прятала красные пятна, которыми покрылись мои руки. Было глупо надеяться, что выходка Рыбина пройдет бесследно. Ненавистная аллергия не заставила себя долго ждать. Но больше всего меня нервировал тот факт, что образовавшиеся ожоги жутко чесались.

— Как тебе? — поинтересовался дедушка, глядя на гору нетронутых сырников. — Не вкусно?

Ох, я успела выучить этот укорительный взгляд. Очевидно, дедушка Федор не отстанет, пока я не разделаюсь с завтраком. Иногда мне казалось, что его армейские законы доведут меня до ожирения. Ну, или до булимии.

Неохотно затолкав жирный сырник в рот, я демонстративно улыбнулась, изобразив неимоверное наслаждение, и это вполне устроило дедушку.

— Письмо! Письмо! — пронзительный крик Паши был противнее, чем скрип засохшего фломастера по бумаге. — Дед, тебе письмо пришло!

— А ну-ка, — Федор нахмурил морщинистый лоб и сощурился.

Раззявив рот, Пашка повис на его плече, словно надеялся, что получил повестку в волшебную страну «Оз.». Пользуясь моментом, я выплюнула завтрак в ладонь и незаметно скормила его Каштанке.

— Мой братец пишет. Аркашка, — с трепетом пояснил дед. — Батюшки! В жизни не видел столько ошибок на одном листе. «Фыалетавые обои»?! Вот дурень! Мозги у него фы-але-то-вые!

Я редко слышала о младшем брате дедушки, но я о нем слышала. Жил он в Сибири, был холост, занимался строительством домов, постоянно передавал нам «привет» и звал в гости. Федор очень часто заводил неприятные мне разговоры по типу «Вот если я помру…», и всегда они заканчивались одной фразой: «Поедите к Аркашке. С ним не пропадете». И пусть мы в глаза не видели его братца, слышали о нем только хорошее.

— Ладно, на рыбалке прочту, — сунув письмо в карман рубашки, дедушка принялся убирать со стола. — Буду вечером. Златка, протрешь полы? А то, как будто в сарае живем. Ей богу.

Я кивнула в ответ, прикинувшись, что у меня был выбор.

— А я вон че умею, — схватив хозяйственный веник, Пашка принялся елозить рукой по прутикам. — Задеру я Ленке голые коленки и собаку «Нохчей» назову, — напевал он.

— Ох, ты ж блин! — возрадовался дедушка. — Это где ж ты такую песню услышал?

— Сашка Соколов научил, — услышав это имя, я моментально проснулась. — А еще, он мне аккорды дал потрогать.

Дедушка вскинул седыми бровями.

— Да ну? И как на ощупь?

— Батые! — искренне восторгался малец. — Саня сказал, что совсем скоро, я смогу играть переборами!

— Это хорошо, потому что на приборах ты уже научился, — дедушка состроил хмурое лицо. — Учти, если вздумаешь побренчать на моих инструментах, будешь хромать на обе ноги.

Поджав губы, Пашка тяжело вздохнул.

— Заметано.

Опустив голову, я попыталась скрыть свое расстройство. Мне стало обидно, что Соколов старший слишком часто возился с моим братцем, зато старательно избегал меня. Да что я сделала ему? Иногда мне казалось, что он на дух меня не переносит, а о причине его такой отрешенности оставалось только догадываться.

Дед ушел на рыбалку. Пашка болтался во дворе. Только лишь Каштанка не давала мне проходу и постоянно маячила под ногами. Пушистый хвост собаки был уклеен репейником, а с длиннющего языка капали слюни.

— Пашка, позови Каштанку! Она мешается! — крикнула я, но собака и сама все поняла. Выбежав на улицу, она окатила лаем проезжающий грузовик. Мне не хотелось лишать ее свободы и садить на цепь, но мерзкий Рыбин так и жаждет этого. Каштанка была единственной, кто вызывал страх в его глазах. Однако, так я хотя бы знала, что у него есть слабые места.

Собрав волосы в ненавистную косу, я принялась драить полы и даже разрешила себе немного подумать о Саше. Впрочем, я не переставала этого делать. Даже во снах. Но эти мысли были такими проедающими, такими кислыми, что порой становилось дурно.

Я не могла понять Соколова. Почему он так остро реагировал на мое присутствие? Он строил, между нами, стену, словно я была его злейшим врагом. Избегал меня. Порой хамил. Прошел целый месяц после его переезда, а кроме «Чего уставилась?» и «Чего тебе?», я так ничего и не услышала. Несправедливо.

Я со психом закинула тряпку в железную ванну и уставилась на грязную воду.

Соколов, Соколов, ты такой же тяжелый, как эта ванна и такой же мутный, как эта вода.

Примитивная идея поселилась в не менее примитивной голове. Глупость, конечно, но я решила попробовать.

Выбежав на улицу, я прилипла к забору. К моему счастью, Саша сидел на крыльце, он заботливо держал свой черный инструмент и плавно перебирал пальцами по струнам.

— Саша, — тихонько позвала я. — Сашка.

Парень прекратил игру и поднял глаза.

Подобно острому ножу ледяной взгляд впился в разгоряченное сердце, но не думал таять.

«Чего тебе?» — вот, что говорил его взгляд.

— Ты не мог бы мне помочь? У меня полная ванна грязной воды. Сама я не донесу, а воду вылить нужно.

Саша выдержал паузу, словно задумался.

За моей спиной скрестились пальцы. «Боже, пусть он согласиться! Пожалуйста! Обещаю, больше никогда не кричать на Пашку! Разрешу ему трогать мои вещи и буду брать с собой на дамбу! Только пусть он согласиться! Пусть мое желание сбудется! Ключ. Замок. Язык. Аминь».

Я занят, — отрезал он и вернулся к гитаре.

Моя уверенность рухнула как карточный домик. «Пуф!» и веры в волшебство не стало. И верно, ведь мои заговоры никогда не срабатывали.

Мне было четырнадцать, и я не умела достойно принимать отказы.

— Ну и ладно! Сама разберусь, дохляк, — последнее я сказала тихо, чтобы он не услышал.

В эту же секунду на крыльцо выпрыгнул Семка.

— Я помогу, Златка! — видимо парень подслушал наш разговор. — Подожди, мне обуться нужно!

— Хорошо, — ответила я, гордо задрав подбородок.

В глубине души, я была рада такому развитию событий, а когда заметила, что плечи Саши напряглись, то возрадовалась вдвойне.

— Я готов! — Семка павлином пошагал по двору.

— Не надорвись, — усмехнувшись, бросил Саша вслед.

Развернувшись на пятках, Сема скрестил на груди руки.

— Это кто там тявкает? А? Забоялся работы — сиди и молчи!

— Я никогда не боялся работы, просто…

В этот момент Саша посмотрел на меня, словно это я была причиной его отказа. Впрочем, скорее всего так оно и было.

— Спорим на червонец, что ты даже с места ванну не сдвинешь? — сказал Сема, провоцируя брата.

Отставив гитару в сторону и отряхнув штанины, Сашка встал на ноги.

— Мне вот интересно, где ты достанешь червонец? — спросил он, проходя мимо Семы. Саша принял вызов.

— Это твоя забота, братец. Не подумал ли ты, что я проиграю спор?

— Я не думаю. Я знаю это.

Мой план провалился. Выдуманная проблема стала провокатором конфликта. Теперь, вместо помощи, в моем доме толкались два пререкающихся между собой парня и, перетягивая несчастную ванну, только расплескивали грязную воду на пол. Просто отлично.

— Пожалуйста, — жалобно молила я, танцуя вокруг них, — просто вытащите эту чертову ванну во двор и все.

Но, соревновательный процесс было не остановить.

— Я вот смотрю на твое лицо, Саня, — приговаривал Сема, потихоньку продвигаясь к выходу. — Оно покраснело. Делать доброе дело и смотреть, как ты мучаешься — идеальное сочетание.

С горем, парни оказались во дворе.

— Ошибаешься, — отвечал Саша. — Идеальное сочетание — это твое мнение и хрен, на котором я его вертел.

Мое лицо вспыхнуло, а вот Сема расплылся в язвительной ухмылке.

— Ай-яй-яй, как не стыдно? Вот я, например, никогда не позволял себе сквернословить при дамах.

— Хватит строить из себя праведника, Сэм. Мы оба знаем, что ты не такой. Я вообще удивлен, что вызвался помочь. Что бы это означало? — Саша сделал вид что задумался, но, по-моему, он знал ответ на свой вопрос и почему-то, это его сильно нервировало. Да и Семка покраснел, то ли от нагрузки, то ли от злости.

— Ну, вот и все, — сказала я, убрав ладонью пот с лица. — Выливайте здесь. Прямо на грядку.

Но парни, будто меня не слышали.

— Отпускай, — приказал Саша. — Ты ведь ее слышал?

Сема покачал головой.

— Ты первый. Не хочу, чтобы тебе руки оторвало.

— Не переживай. Этого не будет.

— А я перестрахуюсь.

Мое терпение лопнуло.

— Да бросьте вы эту ванну! — эхом раздалось по округе. — Как маленькие, честное слово!

И если бы я знала, что произойдет в следующее мгновение, то никогда бы не произнесла эти слова. Парни отпустили железные ручки. Только вот одновременно, отчего все содержимое ванны подлетело в воздух и благополучно стекло по нашим лицам.

Теперь, замолчали все.

Ох, это было отвратительно. Все наши вещи пропитались помойной жидкостью, а про свои волосы, я вообще молчу. К тому же вода жутко воняла.

— Что ж, — вздохнул Сема, — зато я знаю, что у вас сегодня на ужин, — он стряхнул с плеча картофельную очистку.

По хмурому лицу Саши скатилось несколько капель.

— Какое счастье, что это не уха, — пробурчал он.

— А я видел, как дед туда харкал, — влез Пашка, который все это время наблюдал за нами. — Чем-то густым и зеленым.

Я прикрыла рот ладонью, подавив рвотный позыв. Парни скривились.

— Да шучу я, — схватившись за живот, подлец расхохотался.

Никогда бы не подумала, что испытаю невероятное облегчение после его шутки.

— Что ж, благо ты не попросила вынести туалетное ведро за Пашкой, — посмеивался Сема.

И вопреки собственному желанию, я представила подобное. Улыбка наползла на лицо автоматически, а потом пробил смех. Но самое удивительное было то, что на каменном лице Саши тоже промелькнула улыбка. Чуть заметная, но сам факт.

В мире существует множество болезней: кто-то болеет гриппом, кто-то ангиной, а вот я заболела улыбкой. Его улыбкой. Едва уловимый изгиб губ вызывал озноб, повышение температуры тела и сильное головокружение. Только вот жаль, что эта доброжелательная мимика не имела ничего общего с добротой. И теперь, ощущая постоянную слабость в коленках, я могу уверенно заявить: «Не болейте».

Инициативный Семен нашел потрясающий выход — мы все вместе отправились на дамбу. И пусть даже неохотно, но Саша тоже согласился. Ну а я в свою очередь захватила Нину. Видимо слова Семена сильно задели подругу, потому что сегодня, на ее щеках красовались кирпичного цвета румяна. Едва ли это добавило ей женственности, скорее, нелепости, но дабы избежать очередного конфликта, я решила тактично промолчать.

Покидав футболки на берег, первыми в воду зашли мальчишки, отчего мои щеки залились краской. Однако, мой румянец был естественным.

Мы топтались на берегу, не решаясь присоединиться к ребятам.

— Эй, девчонки, гляньте! — крикнул Сема, крутя на пальце свои плавки. — Давайте к нам!

Я хихикнула в ладонь.

— Тоже мне красавчик, — фыркнула Нина. — Небось всю рыбу распугал!

— Ты права! — ответил Сема. — Моя «нажива» для других рыбок!

— Ой, хвастун, приберег бы ты своего червяка! Наши девчонки — те еще акулы!

Пока Семка и Нина обсуждали «рыбалку», я украдкой поглядывала на Сашу. Вот кто и походил на акулу, так это только он. Нарезая широкие круги, парень образовывал водяную воронку. Снова отрешенный, незаинтересованный, словно нас не существовало.

— И чего вы ждете? — возмущался Сема. — Так и будете стоять? Хватайте наши футболки да ныряйте!

Послушавшись, я схватила футболку Семена, потому что дотронуться до Сашкиной не хватило смелости.

Солнце прогрело реку до состояния парного молока. Кожа покрылась мурашками, но не от холода. Я испытала невероятное удовольствие, когда смыла с себя остатки хозяйственной воды.

Распустила косу. Задрав голову, я позволила волосам полностью намокнуть, отчего сразу ощутила тяжесть на затылке. Никогда бы не подумала, что обычный поход на речку принесет мне столько радости.

— Ай! — взвизгнула я, когда Сема ущипнул меня за ногу. — Перестань! Страшно ведь!

Семка погрузил подбородок в воду, словно притаился перед нападением.

— Тебе идет моя футболка, — на лице парня заиграла лукавая улыбка.

Мне не нужно было зеркало, чтобы понять, каким пунцовым стало мое лицо.

— Что не скажешь, если ты натянешь мое платье, — растерянно ляпнула я.

— Мне не нужна одежда, чтобы выглядеть очаровательно, Злата.

Я закатила глаза.

— Не сомневаюсь. Но, пожалуйста, придержи свои плавки на себе.

— Спорим, я стяну с себя плавки быстрее, чем ты успеешь добежать до берега?

Мои губы невольно дрогнули.

— О, нет. Только не это.

— Да шучу я, — на его лице заиграла коварная улыбка. — Не бойся.

Нас отвлекли посторонние крики. Взлетев в воздух, Нинка сделала кувырок и плюхнулась в воду. Вместе с ней кувырок сделало мое сердце. Саша подбрасывал Нину в воздух, смеялся, брызгался, словно был ее лучшим другом. Никаких угрожающих взглядов и хмурых бровей, никакой нервозности, только лишь смех и непривычно расслабленное лицо.

Закусив губу, я подавила приступ ревности. Ну почему он дружит со всеми, кроме меня?

Мне было четырнадцать, и этим все сказано. Дурость — мое второе имя.

— Покатаешь меня на спине? — спросила я Сему, но едва ли это прозвучало как просьба.

Соколов младший не скрыл своей радости.

— Породистый жеребец к вашим услугам, мадам.

Я аккуратно положила руки на его загорелые плечи, а тот без стеснения подхватил мои бедра. На секунду я пожалела о своей просьбе. Но лишь на секунду.

— Держитесь крепче, всадница! Я отвезу тебя в Рай! — заявил Сема, и я наигранно рассмеялась. Так громко, чтобы это услышал Саша.

Что ж, ребята отвлеклись на нас, и когда улыбка сползла с лица Соколова, я почувствовала приятный вкус победы. Даже не знаю, почему меня так позабавила его реакция. Злорадствовать было для меня в новинку.

— Не спеши, Семка! Я упаду! — визжала я, как легкомысленная девка. — Мамочка!

В какой-то момент, парень сбросил меня в воду и, повернувшись ко мне лицом, положил свои руки на талию. Странно, но я не шелохнулась.

— Понравилось?

Мелкие капельки скатились по его лицу. Красивому лицу. На мгновение я забыла о Саше. Густые ресницы. Лазурные глаза. Ямочки на щеках. И почему я не замечала этого раньше?

Я потеряла над собой контроль. Мой взгляд бессовестно замер на его губах, краешек которых украшала небольшая родинка. Ее я тоже заметила впервые…

— Спорим, что не догонишь? — его губы коснулись моей щеки прежде, чем я успела уловить слова.

Но я не кинулась за ним вдогонку. Натирая пальцами разгоряченную щеку, я старательно держала равновесие. Теперь, помимо Саши, прожигающим душу взглядом на меня смотрела Нина.

И почему все мои провокации оборачиваются против меня самой?

* * *

Домой мы возвращались уставшие, но до ужаса довольные. Пальцы на ногах и руках покрылись морщинами, а губы стали лиловыми — последствия многочасового купания. Что ж, это того стоило.

— Что это у тебя на руках? — спросил Сема, указывая на пятна. Знойное солнце нагрело кожу, разрисовав мои руки в красные островки.

Я смущенно обняла свои плечи.

— Последствия перцовки.

Семка покачал головой.

— Да уж, тот парень — псих.

— Еще какой, — влезла Нина. — Он вечно к Златке цепляется. Как-то раз, на кладбище, он ей дохлым воробьем угрожал.

— На кладбище? — удивился Сема, словно дохлая птица в кармане для него норма. — И где это кладбище находиться?

— Недалеко. В километре отсюда. А что?

На лице Семена заиграла загадочная улыбка, и что-то мне подсказывало, что это не к добру. Ой, как не к добру.

— Спорим, что вы — ссыкунишки, побоитесь переночевать на кладбище? — выпалил он.

Я тряханула головой, тая надежду, что это мне послышалось.

— Проще простого, — отмахнулась Нина, явно выпендриваясь. — Я вообще не боюсь.

Равнодушный Саша вскинул бровями.

— Легко.

Я сглотнула, осознав, что все ребята уставились на меня в ожидании ответа.

— Злата? Что скажешь?

Глава#6

Дедушкин храп сотрясал стены. Даже во сне, Федор продолжал наводить на меня ужас. А еще его манера спать с открытыми глазами обещала сделать нас нервными заиками.

Уставившись в потолок, я пыталась унять дрожь в коленях. Тише. Тише. Мои пальцы ног покалывало только от одной мысли, что я решилась на обман. Какого лешего я вообще согласилась пойти на это кладбище? Меня не пугало само место, мне было совестно сбегать из дома. Ночью. Ох, знал бы дедушка, на какую аферу решилась его прилежная внучка, привязал бы меня к себе наручниками, предварительно выбив всю дурь с головы.

За окном послышались посторонние звуки, а через мгновение показалась довольная голова.

— Ты готова? — прошептал Сема, держась руками за деревянную раму. — Ох, ну и ночка будет.

— Как ты сюда залез? — ужаснувшись, я скинула с себя одеяло и примкнула к окну. — А если бы тебя увидели? Совсем уже сдурел?

Семка состроил обиженную гримасу.

— Кто я, по-твоему? Мне нет равных в маскировке. Однажды я целые сутки пролежал курятнике.

— И что? Ни о чем не подозревающие куры начали откладывать на тебя яйца?

— Нет, — хохотнул Сема. — Зато весь поселок был обклеен объявлениями о моей пропаже. Класс, правда?

Я развела руками.

— О да, это невероятное достижение. Главное, чтобы этого не повторилось. Боюсь, если дедушка заметит мое отсутствие, то на столбе буду висеть конкретно я. Выпотрошенная или обезглавленная.

— Прорвемся, — уверил парень. — Ты по стенам лазать умеешь?

— С ума сошел? Я не полезу в окно.

Сема равнодушно пожал плечами.

— Как знаешь. Мы ждем тебя за вишней. Поторопись.

Семка лихо спрыгнул вниз и слился с темнотой.

Мне пришлось овладеть способностями балерины, чтобы незаметно выскочить на улицу. На крыльце меня встретила радостная Каштанка. Жалобно поскуливая, собака требовала взять ее с собой. Впрочем, выбора у меня не было. В противном случае, ее громкий лай мог сорвать все мои планы.

Перешептываясь за густым кустом вишни, меня уже ждали братья Соколовы и Нина. На спине каждого висело по рюкзаку, будто они сбегали из дома навсегда. Да уж, наша компания была весьма сомнительна и, по всей видимости, не отличалась умом, коль пошла на такое.

— Ты должен мне пятак, — Семка ударил брата в плечо. — Как видишь, она здесь.

Мои брови сошлись на переносице.

— Вы что поспорили на меня?

— Не злись, Златка, — отмахнулся Сема. — Просто Сашка был уверен, что ты струсишь. Но, ты здесь. Очевидно, он ошибся.

Мой недовольный взгляд устремился на Сашу, но тот лишь опустил голову. Да, я была близка к тому, чтобы отказаться, но только вот Саша не мог знать этого наверняка. А тем более спорить на это.

— Ты не прав, Саша. Мне не свойственно бояться, — нагло обманывала я, строя из себя королеву бесстрашия.

В знак поддержки, Нина похлопала меня по плечу.

— Ты права, Злата. Саша не прав.

— Ого, как сильно сказано, — хохотнул Сема. — Кто это? Ван Гог?

— Ван Гог — это художник, тупица.

— Да хоть Египетский бог! Ладно, прекращаем капризы. Погнали навстречу приключениям.

Ребята устремились вперед, а мы с Каштанкой волочились позади. Я то и дело оглядывалась по сторонам, в страхе, что кто — то нас заметит. Как же было просто убедиться в том, что я не дебоширка. Злата Цветкова — тихая, спокойная девочка, которая мечтает о фарфоровых туфельках и пускает во сне слюни на подушку, а вот подобные выходки ей не по душе. Определенно не по душе.

Иногда, ночное небо выглядит глубоким, бездонным, недосягаемым, а иногда кажется, что стоит вытянуть руку, как яркая звездочка окажется у тебя в руках. Но сейчас оно было мрачным, затянутым густыми тучами. Таким жутким, что кружилась голова.

Нинка кинула рюкзак на могилу моих родителей и неаккуратно уселась не него, Каштанка легла рядом, а мальчишки таскали хворост, чтобы разжечь костер. Только я топталась на месте, лихорадочно озираясь по сторонам. Ночью, кладбище не выглядело также безопасно, нежели днем. Мне постоянно мерещились посторонние шорохи. И даже силуэты.

Соколовы быстро справились с заданием. Костер разгорелся за секунды. На старых фотоснимках отражались языки пламени, придавая блеск неживым глазам. Мне показалось, что покойные родители наблюдают за нами. А точнее, сильно негодуют.

Не злитесь, милые. Мы ненадолго.

Мне нравился треск сухих веток. Он успокаивал. Отвлекал.

— А что случилось с твоими предками? — спросил Сема, тормоша угли палкой. — Как они погибли?

В этот момент Сашка взглянул на меня, словно его это тоже волновало.

— Пожар, — промямлила я. — Они погибли в пожаре.

— Да уж, жаль, — вздохнул Семка. — Ты на маму похожа, а Матрос — на батю.

Мне не нужно было смотреть на фото, чтобы воспроизвести образ родителей у себя в памяти. Сема был прав. Белокурые кудри Пашка унаследовал от отца, а я была точной копией мамы. Русые волосы, зеленые глаза, только лишь нездоровая худоба была моим личным достижением.

— А вы? — вырвалось у меня. — На кого похожи вы? На маму или на…

— Не твое дело, — грубо перебил Саша. — Наша семья — закрытая тема.

— Не очень-то справедливо, учитывая, что я рассказываю про свою.

— Я все сказал!

Мое веко нервно задергалось. Как же порой он меня раздражал. Саша Соколов — этакий умник. Высокомерный индюк. Важная задница. Тьфу.

Его настроение передалось всем. Какое-то время мы просто молчали, разглядывая свои ноги.

— А давай — те байки потравим? — предложил Сема. Его глаза заискрились, и едва ли наш костер был тому причиной.

— Страшилки? — скептически поинтересовалась Нина. — Детский сад какой-то.

— Нет. Я говорю про реальные истории.

Мы переглянулись. Грех было не воспользоваться моментом, ведь история звучит в разы страшнее, если ты на кладбище. Да еще и ночью.

— Валяй, — ответил Саша и, вытянув ноги, облокотился на локти.

Семка в предвкушение потер ладони.

— Не надуйте в штанишки, детишки. Эта история перевернет вашу жизнь. Вы больше не сможете спать спокойно. Да что там спать? Вы будете бояться собственной тени и начнете верить в проклятья, а ваши…

— Проклятье! — не сдержался Саша. — Ты начнешь или нет?!

— В общем, слушайте. Как — то раз, я охотился на медведя.

Саша демонстративно фыркнул.

— Ты никогда не охотился на медведя, трепло.

— Залепи дупло и слушай, — бросил Сема. — Я ведь не должен докладывать тебе о каждом своем шаге. Так вот. Я бродил по лесу до самой ночи. Был голоден и слаб. Я уже отчаялся встретить медведя, как в кустах промелькнуло черное пятно. Заметив меня, огромная тень нырнула в чащу леса, но я ринулся за ней. Сил не хватало, но я не сдавался. Все бежал, бежал, а тяжёлое ружье избивало мою спину.

— Это ж, где ты такую рогатку нашел? — хохотнул Саша, отчего брат пронзил его недовольным взглядом. — Молчу — молчу.

— После часа уморительной гонки тень сдалась. Мохнатый бугор повалился на землю и замер. Враг практически был повержен. Я держал его на прицеле, пока чудище не обернулось, — Сема схватился за сердце и перевел дыхание. — То, что я увидел, навсегда засело в моей памяти. Это было за гранью моего понимания.

— Какой ужас! Медведь оказался бабушкой Любой? — продолжал издеваться Сашка. — Или он был мексиканцем? Маракасы? Сомбреро?

Я попыталась представить, что такое маракасы, но не вышло.

— А вот и нет, — заговорщицки ответил Сема. — Это был вовсе не медведь. И, не бабушка Люба. Это была…

Мы раскрыли рты в предвкушении его ответа. Казалось, что даже Каштанка навострила уши.

— …шуба с носом!

— Кто? — поморщилась Нина. — Шуба с носом? Это как?

— Огромный кусок меха, из которого торчит вороний клюв, — с серьезным лицом пояснил он. — Я видел мутанта, клянусь.

На мгновение в воздухе повисла тишина.

— Голова твоя мутантная, — Нинка прыснула от смеха. — Ой, не могу! Шуба с носом? Напугал, так напугал! Да у меня полный сарай таких ужастиков! Ветровка с руками, ботинки с носками, да бинокль с глазами!

На лицо Семена упала тень.

— А ты видимо знаешь историю круче моей? Дерзай, парнишка. Мы все во внимании.

— Сам ты парнишка! Я — девчонка!

Нина уселась поближе к костру и обняла свои коленки.

— Моя история не выдуманная. Впрочем, главная ее героиня захоронена неподалеку. Я расскажу вам про ведьму. Это была нечем не примечательная бабулька, она вязала носки и солила папоротник. Как и все. Поэтому, никто не даже не догадывался, что милая бабка на самом деле страшная ведьма. Но однажды, ее дом опустел на несколько суток. Ее сосед, решил проверить бабульку, — а вдруг померла во сне и теперь, лежит почем зря, воняет? — подумал он. Однако, когда мужик зашел на порог, то его встретила маленькая, злющая, как собака псина.

Как собака псина?

— Слушай, за тобой пора записывать, — усмехнулся Сема. — Твоя тавтология ломает мой мозг.

— Не перебивай, — огрызнулась Нина. — Короче, испугавшись, мужик схватил топор и отрубил собаке два пальца на лапе!

Услышав это, Каштанка уткнулась влажным носом мне в ногу, а Павленко все продолжала:

— На следующий день, бабка объявилась. И самое интересное, что на ее руке не хватало двух пальцев. Ух. Общественность встрепенулась. Люди всегда опасались подобного, поэтому, затолкав бабульку в бочку, они захоронили ее на этом кладбище. Если прислушаться, то можно услышать, как она бьет по стенам бочки. Это происходит только ночью.

Теперь голос подала я.

— Это не правда, Нина. Данный факт давно раскрыт. Днем, земля нагревается, а ночью — остывает. Это лишь звуки остывающего железа, но никак не ведьмовские позывные. И вообще, я не уверена, что в той бочке кто-то захоронен.

Нинка возмущённо охнула и вскинула руками.

— Хороша подруга. Всем на зависть. Могла бы промолчать.

— На троечку, парнишка, — оценил ее рассказ Сема, а потом повернулся ко мне. — Златка, принимай эстафету.

— Я? — растерянность застыла на моем лице. Самая ужасная история, которая произошла со мной, была связана с гибелью моих родителей, но едва ли я хотела ее рассказывать. Но, набрав в легкие воздуха, я все-таки собралась.

— Это не реальная история. Но, и не выдумка. Это сон, который постоянно я вижу. Мне сниться, словно я брожу по кладбищу, охраняю его и жду. Жду умершие души. Каждый раз ко мне приходят разные силуэты. Они ищут своих родственников, а я провожаю их к нужным могилам, — последнее прозвучало с гордостью. — Вот и вся история.

Соколов старший в хлопке скрестил пальцы и склонил голову набок.

— Какая прелесть, — пропел он издевательским тоном. — Ты сама доброта.

— Что за зря понтуешься, братец? — вступился Сема. — Удиви нас своей байкой. Говори с выражением. Будь убедительным. И, не стесняйся.

— Делать мне больше нечего. Откройте любую книжку о войне — вот там действительно ужасы. Леденящие и не выдуманные. А ваши сказки — детям на смех.

— Ты просто сдулся, кроме своей гитары больше ничего не видишь, — Семка протянул ладони к пламени. — Ты такой же скучные, как мамкины сериалы.

— Пусть так. Зато мне одежка носатая не мерещатся, — парировал Сашка.

— Ой, ой. И это мне павлин в тельняшке говорит?

— А может мне рассказать вам сказку? — грозный голос не принадлежал ни одному из нас. — Про огромный кулак и беззубых сосунков? А?

Оглянувшись, мы все четверо уставились на дедушку. Его лицо было суровее обычного. Рядом, держась за морщинистую руку, стоял заспанный Пашка.

— Фигасе, вы придурки, — деловито обозначил малец. — Кто ж по ночам на кладбище ходит? Здесь же полно змей, а вы без сапог!

Младшенького перебил хороший подзатыльник, а я была готова потерять сознание.

— По домам, гаденыши, — рявкнул дед. — Златка, из комнаты месяц не высунешься. Слишком рано ты свободу почувствовала!

— Ну, деда! — взревела я. — Каникулы!

— Да что вы говорите?! Вот и будут у тебя каникулы, только строгого режима! Мало родителям было помереть от пожара, так ты их еще мертвых спалить хочешь?! Где твоя голова?!

Тяжело вздохнув, я поднялась на ноги и пошагала к дедушке. Самое обидное, что меня отругали прилюдно. Это было крайне унизительно.

— Это я виноват! — неожиданно раздалось за моей спиной. Обернувшись, я увидела Сашу. — Это я ее вывел, дядь Федь! Сказал, что с трусливыми таскаться не будем!

Меня удивил его поступок. Обескуражил. Тронул.

— А я поддержал Сашку, — лгал Сема. — Вы даже представляете, какой я провокатор. Это мы с братом во всем виноваты.

Нинка проткнула руками бока.

— Ой, я вообще ей ультиматум выдвинула: или ты с нами, или мы не подруги.

Я была благодарна ребятам, ранее никто не делал для меня ничего подобного.

— А я в нос червяка запихивал, а вытаскивал через рот, — вставил Пашка, явно не вникая в суть разговора. — Крутяк, да?

Наступила тишина. Проговаривая про себя все молитвы, которые только знала, я ждала дедушкин и крестила пальцы за спиной.

Суровое лицо деда смягчилось. Кажется, я заметила улыбку. Такую добрую и трогательную, что сердце встрепенулось. Я давно не видела его таким. После пожара он редко смеялся. Но сейчас, старичок, очевидно, сдался.

— Ну а ты? — тяжело вздохнул дед, глядя на Каштанку. — Видимо, за трусы ее сюда тянула?

После этой фразы расхохотались мы все.

Глава#7

— Деда, а можно я сегодня с распущенным пойду? — спросила я, крутясь перед зеркалом в новом фисташковом платье. Оно отлично подчеркивало песочный загар и скрывало недостатки тощей фигуры. В этот раз я не стала устраивать рассадник на голове и оставила волосы в покое. Зато теперь на моей шее красовался мамин кулон — крыло ангела. Я редко доставала эту вещицу из шкатулки, но сегодня не удержалась. Гулять, так гулять.

— Дедушка, можно? — переспросила я.

Федор медлил с ответом, так как пристально смотрел на меня. На мгновение мне даже показалось, что его карие глаза заблестели от слез.

— Сегодня можно, — выдохнул он. — Праздник все-таки. Если на площади будет маскарад, то ты сойдешь за Кикимору.

— Правда? Спасибо, — взвизгнула я и уткнулась губами в его морщинистую, колючую щеку. — Ты самый лучший! Самый добренький предобренький!

Хмурясь, дедушка не смог скрыть улыбки.

— Смотри мне, нацепляешь блох — подстригу наголо. Намажем медом, и будешь ты вместо ловушки мух собирать.

— Договорились, — довольно протянула я.

В нашем маленьком поселке доброй традицией стало проведение праздника «Жители двора». Так, каждое одиннадцатое июля на школьной площадке собирались все местные жители Каменки. Как же это было чудесно. Танцы, всевозможные угощения, веселая музыка — довольно редкое явление для нашей местности, отчего соблазн попасть на мероприятие был крайне велик.

— А ты, дедушка, пойдешь на праздник?

Федор усмехнулся.

— Да куда мне? Я слишком стар для танцев.

Закусив губу, я состроила хитрую гримасу.

— Там будет тетя Валя, — напевала я, водя пальцем по седой щетине. — Она уже пять лет, как вдова. А ты у нас холостой. Статный.

Смутившись, старичок отмахнулся.

— Да ну ее! Игорешку в могилу свела и меня сведет! Говорят, она в борщ одуванчики добавляет! То ли ведьма, то ли дура — одно из двух.

Мои плечи поникли.

— Зря. Ты мог повеселиться. Ни одна женщина не устоит перед твоими шуточками и перед твоим обаянием.

— Мы с Пашкой в лес пойдем. Будем скворечники мастерить. Заставлю его по деревьям лазать, а там смеха и без танцев будет, — дед явно оправдывался. Подобные разговоры всегда коробили его. Федор скучал по бабушке. Сильно скучал. Но мне так хотелось, чтобы он был счастливым. Он заслуживал этого, как никто другой. Жаль, что местные барышни его не интересовали.

— Чертова нога, — пробурчал дедушка, схватившись за колено. — Скоро совсем развалюсь.

Убрав катышки между пальцев ног, я влезла в затрепанные сандалики.

— Не развалишься. Ты нам целый нужен. Как мы без тебя?

— Справитесь. Ты готовить умеешь, убираться тоже. А Пашка через годик подтираться научиться. А если нет, то Аркашка научит. Мой младший братец до двенадцати лет ссался, и ничего, человеком вырос.

— Перестань, — буркнула я, отгоняй от себя дурные мысли. Я даже думать не могла, что потеряю кого-то из них. Хватит. — Придешь с леса, я тебе пирог испеку, как ты любишь.

— С жимолостью?

— С удовольствием, — подмигнула я.

— Значит, я обязательно вернусь. Обещаю.

Оставшись одна, я довела свой образ до идеала. Волосы естественной волной легли на плечи. Глаза светились, а на щеках играл здоровый румянец. Кажется, такой красивой я еще никогда не была. И если бы не ограниченное время, могла бы любоваться собой до самой ночи.

— Ммм, Сашка, целуй меня, — голос Паши вывел меня из транса. Идиот прилип к несчастной Каштанке, изображая влюбленную девицу. — Ну же, Саша, целуй. Ты такой красивый, а я такая… лохматая.

Что?!

Разозлившись, я кинула в него массажным гребешком. Удар расчёски о голову мальца спровоцировал глухой звук, что еще раз доказывало о минимальном количестве извилин в его черепушке.

— Ай! Ты дура?! Больно, ведь!

— Еще раз выдашь подобное, я тебя в навозе закапаю!

— Чего злишься-то? — малец натирал затылок, на котором явно вырастет шишка. — Вся деревня об этом шепчется!

Мои глаза норовили вылезти наружу.

— Брешешь!

— А вот и нет! Думаешь, никто не замечает, как ты за ним подглядываешь? Краснеешь вечно, как рак, когда Сашка футболку снимает! Все заборы сердечками разрисовала! Ты только посмотри на себя, ходишь, как индюшка выряженная! Даже я давно догадался! Любишь ты его! Большой гурьбою любишь!

Сердце, которое на время замерло, снова дало ход.

Святые калоши! Неужели это так очевидно?!

— А ну вали отсюда! — прорычала я, так и не найдя достойного ответа. — Сплетен нахватаешься, а потом ерунду всякую несешь, придурок!

Насупившись, Пашка направился к выходу.

— А про Сему говорят…

— Свалил!

— Злата — дура и корова, полюбила Соколова! — раздавалось уже на улице. — Только Сашка не дурак, он покажет Златке «фак»!

Усевшись на стул, я схватилась руками за лицо. Багрово-алое лицо. Какого лысого сейчас было? Боже, надеюсь, что Саша не слышал этих сплетен. Между нами, все так же пробегал холодок, и пусть он заступился за меня на кладбище, эта акция была одноразовой. Сашка целенаправленно продолжал избегать меня. Что ж, сегодня на танцах сделать это у него навряд ли получиться.

* * *

Встретиться с Павленко мы договорились возле ее дома. Родители Нины уже ушли на площадь, а вот их дочь почему-то задерживалась, хотя это было ей несвойственно. По скоростным сборам, Нинка могла дать фору любому призывнику, вступившему на службу.

— Глазам не верю, это ты? — раскрыв рот, я подбежала к Нине. Сегодня подруга выглядела просто великолепно. Ей очень шла цветастая кофта и юбка, которая едва прикрывала ее тонкие коленки. — Быть того не может! Это что, бусы?!

Невозмутимо вскинув подбородком, Нина провела рукой по уложенным волосам.

— Ничего особенного. Не выдумывай. Это всего лишь на один день.

Ага-ага. Охотно верю. Стала бы она так выряжаться на обычный праздник. Помню, когда мы выпускались из начальной школы, Нинка пришла в одежде, в которой днем ранее строила глиняные замки. Было жутко смешно, когда в поздравлении, директор похлопала ее по плечу и расчихалась от поднявшейся в воздух ржавой пыли.

Я проткнула пальцем костлявую грудь подруги.

— Думаю, Семка по достоинству оценить твою жертву.

Глаза Нины вспыхнули. Шея покрылась пятнами. Ноздри раздулись.

— Он тут не причем, — отрицала она. — Может, это я для Саши нарядилась. Не думала?

Теперь, напряглась я.

— Для Саши? — максимально невозмутимо. — Однако быстро ты переключилась.

— А тебе что? Хочу — включаюсь, хочу — переключаюсь. Какая разница? Сашка хотя бы в курсе, что в штанах моих — не яйца! К тому же, он очень внимательный.

И могла бы я обидеться на подругу, если бы только посвящала ее во все свои дела. Но, увы.

Мне было четырнадцать, и я не умела разбираться в чувствах. И тем более говорить о них. Поэтому, всю оставшуюся дорогу я злилась только на себя. За то, что не была такой, как все. Ведь если бы я была обычной, то Саша был внимательным ко мне тоже. Но, он явно видел во мне брак, которого не видели другие.

Возле школы собралась сотня людей. Громкая музыка доносилась из двух огромных граммофонов. Малышня носилась по площадке, а взрослые поглощали вкусную еду и запивали ее квасом. «Фигасе!» — сказал бы Пашка, будь сейчас рядом.

— Привет, мартышки! — сунув руки в карманы, к нам подошел Рыбин и его хилая свита. На белых рубашках парней отражался розовый закат, но вот обувь была грязной. — Чего так вырядились? Вы на два чучела огородных похожи!

Рыбин. Одно лишь его присутствие взвывало тошноту.

— Ты слышала это? — скривившись, повернулась ко мне Нина. — Кажется, какая-то рыба губами шлепает, а что говорит — не понятно.

Золотистые брови Васи сошлись и превратились в галочку.

— Эй, Павленко, за словами следи. Не посмотрю, что ты девчонка, заряжу в пятак.

Нина приложила руку к уху и округлила глаза.

— Что-что? Ты что-то сказал, губошлёп?

Колька Лагута прыснул от смеха, отчего получил от Рыбина по рыжей макушке. Вася не привык к дерзости в свой адрес, особенно если эту дерзость поддерживают его шестерки.

— Губошлеп говоришь?

Губы Рыбина скривились в пренебрежительной гримасе. Он принялся демонстративно разминать кулаки, и я всерьез приготовилась к драке.

— Если ты еще раз…

— Златка! — Семен появился из ниоткуда. Он всегда так делал. На сей раз, это было как никогда кстати. Голубая футболка подчеркивала лазурные глаза, а широкая улыбка, как всегда, ослепляла. — Молодец, что пришла. Я рад.

Заметив Соколова, Рыбин и его парни разошлись по сторонам. Кажется, Каштанка была не единственным слабым местом Василия. Он явно остерегался братьев «С». Впрочем, правильно делал.

Семка взял меня за руку.

— Пойдем, там Сашка один стоит. Уже ревет, наверное. Его пугает большое количество людей. Он у нас дикий.

Выставив грудь вперед, Нинка скрестила руки.

— А может, я здесь хочу постоять? — Ее вредность была напускной. — Мы останемся. Да, Злата?

Посмотрев по сторонам, Семка, наконец, заметил Нину.

— А ты у нас…Кто?

— Прости? — задохнулась подруга. — Ты это серьезно?

— Новенькая?

И могла бы я решить, что Семка прикалывается, но вот только лицо его было крайне серьезным.

Нина в изнеможении задрала голову к небу.

— О, боги, как же ты меня бесишь! Я больше не выдержу ни секунды рядом с тобой! Злата, ты как хочешь, а я ухожу!

Мы проводили взглядом рассерженную девушку.

— Что это с ней? — спросил Семен.

— Ох, ты скоро сам все поймешь.

Парень пожал плечом.

— Ну, ладно.

«Дым сигарет с ментолом, пьяный угар качает…», — раздалось по округе.

— Потанцуем? — вытянув ладонь, предложил Сема.

Почему-то, его идея показалась мне не самой лучшей, но я согласилась.

Каждая девчонка мечтала о таком кавалере, но я держала дистанцию, между нами. Смущалась. И, кажется, несколько раз наступила ему на ногу.

Мне было четырнадцать, и это был мой первый танец. Медленный танец. Теперь мне ясно, почему большинство девчонок так трепетно относятся к подобному «обряду». Когда ты смотришь в глаза партнера, когда ты чувствуешь его аромат, тепло тела, когда ваши пальцы переплетаются, — происходит магия.

Правда в том, что колдовали не только мы. Заметив нас, Нину на танец позвал Соколов старший. Даже не вериться, что Саша способен на такое, но сам факт.

«В глаза ты смотришь другому, который тебя ласкает…»

Уловив мой взгляд, Сема виртуозно отвернул меня от ребят. Да, он сделал это нарочно. Пусть. Так хотя бы мое сердце не разрывалось на части.

— А мне нравилась твоя коса, — признался Сема, заставляя меня прокрутиться вокруг своей оси, и, словно безвольную куклу вернул на место.

Из моей груди вырвался смешок.

— Не переживай. Завтра я снова превращусь в старую Злату.

— Это радует, потому что новая Злата норовит разбить мое сердце.

Мои глаза закатились, а следом за ними задрался подбородок.

— Не смеши. Новая Злата не так легкомысленна и глупа, чтобы таять от твоей лести.

«Себя ты ему раздаришь, меня же и знать не хочешь…».

Из-за коварной улыбки, родинка на губе Семена слегка растянулась.

— То есть, если я попрошу, она кувыркаться не станет?

— Ни в коем случае, — я игриво похлопала ресницами.

Переход, и Саша с Ниной снова в поле моего обозрения. Картина скверная и неприятная.

«А я нашел другую, хоть не люблю, но целую…»

Соколов старший слишком профессионально кружил Павленко в танце. Мне даже показалось, что довольная голова Нины вот-вот оторвется и покатиться колобком по асфальту.

«А когда я ее обнимаю, все равно о тебе вспоминаю…»

На мгновение, наши с Сашей взгляды встретились. Это был одновременный выстрел, иначе одному из нас было суждено упасть замертво.

Я обняла Сему за шею, а руки Саши сошлись на талии Нины.

— Ты злишься, — констатировал Сема. — Это из-за Сашки?

Ну вот. Неужели, я прозрачна, как витрина в магазине?

— Нет, — отрезала я. — С чего ты взял?

— У тебя кровь носом пошла.

— Что? — пальцы коснулись губ и стали алыми. — Вот черт! Прости, пожалуйста.

— Ерунда, держи, — Сема протянул мне платок, и с кровавой юшкой было покончено. — Так ты не ответила на мой вопрос — дело в братце?

«Завтра я буду дома. Завтра я буду пьяный…»

Я замотала головой, но ответ был очевиден.

Поджав губы, Семка невесело усмехнулся.

— Я понял.

«Но, никогда не забуду, как к щеке прикоснулся губами…»

— Я могу помочь, — неожиданно выпалил Сема. — Спорим, такой единоличник, как Саша, не сдержится, если все пойдет не по его правилам?

Страх отразился на моем лице.

— О чем ты?

— Сейчас увидишь. На счет «три» гордый кот превратиться в беспомощного котенка. Раз…

Сема так резко прижал меня к себе, что я даже ахнуть не успела.

— Два, — моих губ коснулось что-то мягкое и теплое. Чужие губы!

«Лучше меня прости. Брось и вернись ко мне…»

Мне было четырнадцать, и это был мой первый поцелуй.

Жар прошел с головы до пяток.

Мы не закрывали глаз. Я смотрела на Сему. Сема смотрел на меня. Страх. Буря. Любопытство…

— Три, — оторвавшись от меня, выдохнул Сема.

В эту же секунду парень свалился на землю. Но не от сногсшибательного поцелуя, а от грубого удара кулака. Сашиного кулака. Казалось, Соколов напал не на брата, а на ненавистного всем сердцем врага.

В драке, братья катались по асфальту.

— Прекратите! — визжала я, но едва ли была услышана. — Пожалуйста, остановитесь! Семка, пусти его! Саша!

И хоть Рыбин был любителем подобных потасовок, разнял парней именно он, и что-то мне подсказывало, что это был для него лишний повод выслужиться.

— Я же говорил, — улыбался Сема, чья футболка разошлась по швам. Безумец определенно был собой доволен. Безусловно, его провокация удалась, только для меня это ничего не прояснило. Наоборот, вопросов стало еще больше.

— Хочешь еще?! — прорычал Саша, глаза которого стали красными. Его с трудом удерживал Рыбин. — Мы так не договаривались!

Я прикрыла рот ладонью, глядя на весь этот ужас.

— Ты что творишь, Цветкова? — Вася быстро нашел крайнюю. — Платье напялила, а мозги дома забыла?

— Ты шутишь? Я-то тут причем?

Мы привлекли всеобщее внимание, но даже среди многочисленных лиц, я заметила Нину. Она была напугана не меньше моего. Девочка укорительно покачала головой, словно тоже считала меня виновницей произошедшего.

Отлично, давай все вместе закидаем Злату камнями.

Встав на ноги, Саша громко выругался, потому что заметил дырку на своем рукаве. Его рубашка стала мятой и грязной, а лицо суровым и диким.

— Саша, успокойся, — пропищала я и потянулась к нему, но тот сразу же отбил мою руку.

— Да пошли вы все! — бросил он и пошагал в сторону дома.

Лишь Нинка решилась кинуться вслед за ним. Я же осталась стоять на месте.

— Потанцевали, блин, — хохотнул Сема, сплевывая на асфальт сгусток крови. — Зато ревнивец вскрылся. Трусишка стесняется собственных чувств.

— Ну, Цветкова, — протянул Рыбин, расплываясь в ехидной улыбке. — Ну, змея.

Я не ответила, потому что не могла. Я буквально лишилась дара речи. Слишком много обескураживающих событий произошло за эти несколько минут.

«Прости за то, что ушел с другой. Прости за то, что ушла и ты…».

* * *

Солнце практически село, оставалась лишь тонкая полоска на линии горизонта. И если бы не пелена перед глазами, я бы любовалась закатом вечно.

Сидя на крыльце, волосами я утирала слезы, которые и не думали останавливаться. Пашка и дедушка еще находились в лесу, поэтому мое горе разделяла Каштанка. Высунув язык набок, собака внимательно наблюдала за собирающимися капельками на кончике моего носа.

— …, а потом, он ударил меня по руке и ушел, — заикаясь, объясняла я питомцу. — Но ведь я ничего не сделала. Совсем ничего, — я запнулась, вспомнив, что поцеловалась. А точнее, меня поцеловали.

Ох, Семка, Семка, твой бескорыстный поступок сделала только хуже, когда казалось, что хуже быть уже не может. Может. Еще как. Теперь Саша возненавидит меня окончательно.

Ласковая Каштанка положила голову на мои колени.

— Как мне узнать, за что он так со мной? — в ответ на мой вопрос собаки проскулила. — Спросить? Не могу, родная. Порой, я даже поздороваться с ним боюсь, не то что заговорить.

В этот момент, меня ударила воображаемая пощечина. А может, хватит бояться? Дедушка всегда призывал нас к бесстрашию, но прислушивался к нему только мой братец.

Встав на ноги и смахнув с лица слезы, я уверенно пошагала к дому Саши. Слишком быстро, чтобы не успеть передумать.

Если я и виновата перед ним, то должна знать причину!

С ноги распахнула чужую калитку. Дошла до двери и настойчиво постучала. Сердце выбивало чечетку, но лицо оставалось серьезным — довольно сомнительное геройство. Однако, я здесь. Уверена и практически несокрушима.

Дверь резко распахнулась, и меня обдало сквозняком.

В пороге стояла женщина, лет так пятидесяти, с красно-рыжими кучерявыми волосами, в кухонном фартуке и деловито проходилась по мне взглядом.

Мама Соколовых.

Я видела ее раньше, когда та занималась переездом, но на расстоянии, через толстое стекло, а сейчас, вблизи, она казалась мне невероятно пугающей и строгой. От нее так и веяло командирским духом. Брр…

— А Саша дома? — пропищала я, лишившись всякой смелости.

— Злата? Я правильно понимаю? — поинтересовалась она холодным тоном.

Я кивнула, чувствуя, как кожа покрывается шипами. Кажется, не только Саша испытывал ко мне патологическую неприязнь.

— Я — мама мальчиков. Жанна Анатольевна, — гордо представилась женщина. — Будем знакомы.

— Будем, — лепетала я, нервозно мучая свои волосы.

Ее яркая бровь изогнулась.

— Может, ты расскажешь мне, что произошло на празднике? Я ошибаюсь, или мой сын участвовал в драке?

Я слишком резко замотала головой, чем вызвала еще большее сомнение.

— Что ж, ясно. Саша! — крикнула Жанна, отчего я вздрогнула. — К тебе! — на этих словах дверь перед моим лицом захлопнулась.

Я никогда не была примером вежливости, но ее жесть был весьма неприличен.

У меня было несколько секунд, чтобы справиться со своим возмущением, потому что на пороге появился Саша. Растрепанный и взбудораженный.

— Чего тебе? — однозначный вопрос, к которому невозможно привыкнуть.

— Прогуляемся? — растерявшись, выпалила я, но на этом не остановилась. — Там, в лесу, есть одно место… Красивое. Очень красивое. О нем никто не знает. А я знаю. И Нина знает. Больше никто. Даже домик на дереве построен. Если аккуратно, то можно и вдвоем там посидеть. Одна я боюсь, а с тобой не страшно. А еще рядом пруд. Лягушки в нем огромные. Можно камни покидать или просто…половить. Пойдем?

Фуух, мне срочно нужен ластик, который сотрет все, что я сейчас сказала или же память Соколову.

Саша внимательно прошелся по мне взглядом. Так ничего не ответив, он захлопнул перед моим лицом дверь.

Боже, а чего я ждала? Дружеских объятий? «Соколов ведь не дурак, он покажет Златке «фак»», — прозвучала в голове Пашкина дразнилка. Кто бы мог подумать, что нелепый набор слов будет так близок к правде?

Отчаявшись, я медленно поползла к воротам, изо всех сил сдерживая новую порцию слез.

— Стой! — послышалось за спиной.

Обернувшись, я увидела Сашу. Парень лихо поравнялся со мной.

— Я сапоги надевал. Не босым же лягушек ловить? — улыбнулся он.

Мое сердце улыбнулось ему в ответ.

Глава#8

Мы с Сашей прошли половину дороги, не проронив ни слова. Мне не нужны были слова, я просто изредка касалась пальцами его руки, спотыкалась на ямах, вдыхала запах жженой травы и по-дурацки улыбалась. И все-таки, как мало нужно, чтобы почувствовать себя невероятно счастливой. Мысль о том, что придется изощряться над лягушками никогда не вызывала у меня большей радости. И неспроста, ведь рядом был Саша.

— Я не хотел причинить тебе боль, — внезапно вымолвил он, глядя себе под ноги. — Я не должен был размахивать руками. Прости.

Боже, что? Я с трудом верила в происходящее.

— Ерунда. Я ничего не почувствовала, — врала, краснела и буквально ощущала два трепещущихся крыла за спиной. — Меня Пашка порой сильнее бьет.

Саша тихо хохотнул.

— А я думал, что мы с Сэмом единственные, кто прибегает к насилию. Паша не похож на маньяка.

— Это глист на многое способен, только не на гуманность.

Сашка задумался. Глубину его голубых глаз разбавил оранжево-розовый закат, отчего моя душа аналогично разукрасилась. Сама природа делала его краше, — каждый лучик заходящего солнца попадал на его руки, волосы, лицо — будто хвасталась, гордилась своим творением.

Неожиданно между нами проскочило лохматое существо.

— Каштанка! Ты почему не дома? — наигранно возмутилась я, зная, что верная собака преследует меня повсюду. — Беги домой, глупышка.

Проигнорировав неубедительный приказ, Каштанка запрыгнула на Сашу.

— А я думал, что ты не любишь посторонних? — сказал он, тормоша собаке макушку. — Хорошая девочка. Красавица.

Покладистость Каштанки подметил не только Саша, я тоже была удивлена такой ее покорности. Эти ребята явно нашли общий язык. Что ж, я полностью доверяю выбору своей собаки. Сейчас, определенно.

Перепрыгнув небольшой овраг, мы прошли на «тайное» место.

— Это и есть твой домик? — разочарованно спросил Саша, глядя на хрупкое сооружение из гнилых досок. Я давно не приходила сюда, ни разу после зимы, поэтому, знать о состоянии домика не могла. Теперь, деревянная каморка походила на разваленное, гигантское гнездо.

Подходя к дереву, я опечалено вздохнула.

— Очень жаль, что домик разрушился. Его построили дети цыган, дабы укрываться от дождя. Мы с Ниной любили его. Иногда представляли, что это портал в другое измерение. Залезали внутрь, закрывали глаза и надеялись, что домик перенесет нас в лучший из миров.

— В лучший из миров? — смеясь, удивился Саша. — Это как?

— Это место принято называть Раем.

— Вы хотели умереть?

Я пожала плечами.

— Ради того, чтобы туда попасть, я была готова пойти и на это.

— А сейчас? — хмурясь, спросил он. — Сейчас ты тоже готова умереть?

Моя рука скользнула по бугристой поверхности дерева.

— Даже не знаю. Если бы мне было с чем сравнить, то я дала бы точный ответ.

Саша задержал на мне пустой взгляд, а потом полез в карман и вынул оттуда нож. На секунду мне показалось, что парень решил «помочь» сделать мне выбор, а точнее, отправить на тот свет.

— Необязательно умирать, чтобы оказаться в Раю, Злата. Нужно наслаждаться жизнью. Любить каждый день и не думать о плохом. На самом деле, мы не осознаем, насколько мы счастливы. Мы не ценим то, что имеем, — после этих слов, Саша подошел к дубу. — Счастье, оно в мелочах. Оно в воздухе.

Не жалея дерева, парень выцарапал кривую букву «С».

— Решил написать свое имя? — поинтересовалась я, распахнув от любопытства глаза.

— Это месяц, — пояснил он, а потом нацарапал что-то похожее на «Z». — А это молния.

Мои заполоненные мотыльками мозги отказывались верить названные им обозначения. Я расшифровала его каракули по-своему. Так, как хотелось мне.

— Что это значит? — спросила я, мечтая услышать романтичный ответ.

Скулы на лице парня напряглись. Несложные символы что-то значили для него. Ну, или мне просто хотелось так думать.

— Добро и зло, — предположительно ответил он. — Спокойствие и тревогу. Любовь и ненависть. Рай и Ад.

Я поджала губы, изобразив восторг. По правде говоря, его рисунок был слишком прост, и нужно быть поистине глубоким человеком, чтобы вложить в него красивый смысл. По мне так, это лишь детские ребусы. Ну, или скрытое признание в любви, где «С» — это Саша, а «Z» — Злата. Будь в моей руке карандаш, заключила бы это буквы в одно большое сердце.

— Если бы было только два пути, и ты мог выбирать, куда направиться — какой бы из миров ты выбрал? — спросила я.

— Ад, — уверенно ответил он. — В Раю слишком скучно.

Да уж. Кто-кто, а Саша никак не ассоциируется с арфами и белоснежными мантиями, хотя на гитаре он играет чудесно.

— Почему-то, твой ответ меня не удивил, — усмехнулась я, присев на колени.

Пальцы нырнули в жесткую шерсть собаки. Каштанка нарочно маячила под ногами, требуя нашего внимания.

Присев рядом, Саша положил руку на Каштанку и слегка коснулся моих пальцев. Я не убрала руку.

— А ты? — его лицо стало серьезным. — Если бы существовало только два пути, какой бы ты выбрала? Плохой или хороший?

Сердце сжалось в крохотную точку.

Что-то мне подсказывало, что Саша спрашивал не про миры, а про людей. А точнее, про себя и Сему.

Сделав вид, что не поняла намека, я демонстративно зевнула.

— Хороший, конечно. Любой бы выбрал хороший.

Поджав губы, Саша воткнул нож в землю.

— Твой ответ меня не удивил, — невесело хохотнул он. — Легче всего выбрать хороший путь, и только поэтому, я всегда выбираю худшее звено. Сильное звено.

Странно, а я всегда считала, что сила в доброте…

— Никогда не перейду на сторону зла, — уверенно заявила я, не придавая этому разговору особого значения.

Только вот Саша был максимально серьезен.

— Восприятие добра и зла у каждого свое, Злата, и складывается оно в результате жизненного опыта. Самый пушистый с виду добряк, может оказаться весьма скверной личностью. И так происходит практически со всем.

Саша говорил загадками, как будто сам имел печальный опыт.

— Тебя кто-то обидел? — аккуратно поинтересовалась я, вспомнив, как остро он реагировал на вопрос о родителях. — Дело в твоем отце? В нем?

Невероятная злость вспыхнула в его остывших глазах. Порой казалось, что у Саши не бывает умеренного состояния, есть только могильное спокойствие или же чудовищная ярость.

— Я не хочу об этом говорить, — резко обрубил он и нахмурился. — Где там твои лягушки?

* * *

На небе начали появляться крохотные звездочки. Стемнело. Я совершенно позабыла о наказах дедушки и инфантильно наслаждалась нашим с Сашей времяпровождением. В высоких резиновых сапогах, он слонялся по неглубокому пруду и объяснял мне секреты охоты. Я мало что учла из его увлекательной лекции, но лягушку он так и не поймал.

— Ах, вот вы где? — обрадовался Сема, выпрыгивая из кустов. — Я еле вас нашел!

Вот так, за считанные секунды, тайное место перестало быть тайным.

Увидев Сему, Саша сжал кулаки и пошагал к нему навстречу.

О, нет! Только не это!

— Нельзя, Бобик! Нельзя! Фу! — выставив руки вперед, издевался Сема. Глупая Каштанка сложила уши, решив, что эти нарекания адресовались ей. — На место, Бобик! На место, тупорылая ты псина!

Еще больше разозлившись, Саша ринулся вперед, и даже я не смогла его остановить. Он видел цель, а остальное перестало существовать.

— Зря ты пришел! — угрожающе произнес он.

— Спорим, не поймаешь? — выкобенивался Сема, бегая от Саши по всему пустырю. — Учти, братец, в этот раз я не позволю бить себя, чтобы ты самоутвердился. Я буду драться, как бешеный тигр. Хия! Хия!

— Только не говори, что ты поддался, обезьяна! Я сильнее, и мы оба это знаем! — Они водили хороводы вокруг дуба, отчего бестолковая Каштанка разыгралась. Но боюсь, все это мало походило на забавную игру. Ребята снова соперничали.

— Еще как поддался. Я знаю один запрещенный прием, от которого ты взвоешь, как девчонка, — продолжал Сема, словно нарочно тряся красной тряпкой перед лицом Саши. — Если бы я захотел, то уделал бы тебя по щелчку пальца.

— А ты продемонстрируй! Что ж ты убегаешь, смельчак? Я жуть как хочу на это посмотреть!

— Тебя жалею, дурень! Опозоришься, ведь!

— Ох, какие жертвы! Ни к чему это все! Сюда иди!

Моя голова не поспевала за их перебежками.

— Прекратите! Что за детский сад? Хватит! — просила я.

— Ну, ты сам напросился! — остановившись, Сема встал в оборонительную позу и принялся размахивать кулаками. — Приготовься потерять голову и достоинство, Бобик. В дело вступает мастер — феерия! — после этих слов, он сделал подобие «вертушки» и, не удержавшись на ногах, грохнулся на землю.

Усмехнувшись, Саша скрестил руки на груди.

— О, да. Твое падение действительно выглядело феерично.

— А вот и сам прием, — выпалил Сема и бросил в брата камень. Небольшой валун попал Саше в плечо и со звуком упал на землю. На равнодушном лице парня не промелькнуло ни одной эмоции. Черт, да он даже не поморщился.

— Это все? — поинтересовался он, глядя на Семена сверху вниз.

Опечалено выдохнув, мастер Кунг-фу почесал затылок.

— Да, получается. Кто знал, что ты такой бесчувственный?

— Ты не мог знать, потому что… тупой.

Я закатила глаза, устав наблюдать за этим цирком. И в любой другой ситуации это был отличный повод для смеха, но не сейчас. Наоборот, я чувствовала себя максимально некомфортно.

— Я ухожу, — предупредила я, обиженно задрав подбородок. — Каштанка, за мной.

— Нет! Не уходи, Злата! — воскликнул Сема, и поднялся на ноги. — Прости! Мы часто так прикалываемся. Это всего лишь шутка. Правда, Санек?

Глаза Саши сузились.

— Каждый день, — натянуто улыбнувшись, пробурчал он.

Я остановилась. Признаться честно, мне не хотелось уходить.

— Тупые у вас приколы. Дебильные.

Соколовы виновато опустили головы. Мне это понравилось. Понравилось быть значимой и услышанной. Кто бы мог подумать, что им будет важно мое мнение?

Не успела я продолжить, как со всего размаху, Сема кулаком зарядил брату в живот. А вот теперь Саша скривился.

— Какого хрена? — загнувшись, прохрипел он. — Ты вообще озверел?

Выставив губу, Сема вскинул подбородком.

— Просто хотел убедиться, что ты не робот, — его невозмутимый ответ ошарашил меня. — Что ж, ты чувствуешь боль. Это радует.

— Кретин.

— Обзываешься? — нахмурился Сема. — Не очень-то по-мужски.

— А бить исподтишка, по — мужски?

— Я — Семен Соколов, бесчестный парень, а значит, пойду по головам, чтобы выжить.

Саша пренебрежительно скривился.

— Ты что, повторил фразу с туалетного плаката?

— Да, но я полностью подписываюсь под этими словами.

— Нет, ты точно кретин.

Их перепалка никогда бы не прекратилась, если бы я не услышала Пашкин голос. Проклятье, наверное, они с дедушкой возвращались из леса. Я могла бы опередить их и вернуться домой раньше, но обрадованная Каштанка сразу же выдала нас. Лаем. Самым что ни наесть пронзительным лаем.

— Дед, смотри, Каштанка здесь! — кричал Пашка, тормоша предательницу за уши. А потом, малец поднял голову и увидел нас.

О, нет.

Когда братец набрал полную грудь воздуха, мне захотелось закрыть уши руками.

— Зося! — эхом раздалось по округе. — Дед, Златка тоже здесь! С женихами жамкается!

— С женихами? — Теперь показался дедушка. На его плече угрожающе колыхалось ружье, а взгляд стал хмурым. — Не рано ли, жамкаться?

Мои щеки вспыхнули от стыда. И, немного от страха.

— Не слушай его, дедушка. Я показывала ребятам домик на дереве. Мы уже собирались уходить.

Удивившись, Сема задрал голову к небу. «Домик? Какой еще домик?», — вот что читалось на его лице. Благо, парень промолчал.

— Ага-ага, — не унимался Паша. — Вся деревня знает, что вы шашни крутите! Тили-тили тесто, женихи, невеста. Тесто засохло, а невеста сдохла!

В это же мгновение, плечи мальца напряглись от грубого подзатыльника.

— А мальчишкам-болтунам, сраной палкой по бокам, — добавил дедушка.

И когда же Пашка научиться держать язык за зубами? На его голове не осталось живых мест!

Федор внимательно прошелся по нам взглядом, а потом устало выдохнул.

— Ну, что же, пойдемте домой. Чаем вас угощу, да про праздник расскажете.

Мы с ребятами переглянулись. Сомневаюсь, что дедушку обрадует действительная история, ведь, наши танцы превратились в «бойцовские». Впрочем, правды он никогда не узнает…

* * *

С чаем было покончено. Раскрыв рты, мы слушали дедушку. Он поведал нам увлекательную историю о мозолях на пальцах и о горах картошки, которую ему приходилось чистить в армии. И пусть я слышала об этом миллион раз, все равно продолжала наигранно восхищаться.

— Да уж, Федор, вы просто картофельный герой, — смеясь, подметил Сема.

— А то. Вы еще про прыжок с парашюта не слыхали. Ох, никто не мог повторить такие воздушные трюки, какие выделывал я.

— Ой, а знали бы вы, какие Сема приемы выделывает, — подначивал Саша. — Такому в армии точно не учат.

Я поддержала его язвительным смешком:

— М-да, кидаться камнями в противника — дело не хитрое.

Устав от нашей болтовни, Каштанка полезла в будку, а воспользовавшись нашим отвлеченным разговором Пашка, шатался за воротами. Время было позднее, и малыш давно должен быть в постели… Ну, да ладно. Праздник все-таки.

— Что ж, пора сворачиваться, — сонно потянувшись, сказал дедушка. — Завтра рано вставать, а мне еще снасти на форель готовить.

Дедушка был прав. Я сама едва держалась на ногах и мечтала о мягкой кровати. По правде говоря, я всегда о ней мечтала, потому что мой матрас не имел ничего общего с комфортной периной.

— Обронил! Обронил! — взволнованный крик Пашка заставил нас обернуться. Я впервые видела брата таким перепуганным.

— Мозги? — усмехнулся Федор. — Так это мы давно знаем.

— Нет! Кулон мамин обронил! В колодец!

Моя рука машинально коснулась шеи. Голой шеи. Голова закружилась от ужаса. Как я потеряла его? Когда? Наверное, это было между переглядами с Сашей и дурачествами с Семеном.

— Я его в траве нашел, — жалобно пищал Паша. — Хотел поиграться и вернуть, но он, зараза, выскользнул. Теперь фиг достанешь.

— Что ты наделал? — одними губами прошептала я, чувствуя подступающий ком в горле. — Что ты…

От защиты, не умный Паша перешел в нападение.

— Говорю же, я не хотел! Что не понятного? Выронил, и все!

Я так сильно дорожила этой вещью, что не могла поверить в происходящее. Это злая шутка. Паша не мог так поступить. Не мог. Отчасти, я сама была в этом виновата, но…

Позабыв обо всем, я схватила мальца и принялась трясти его за плечи.

— Что ты наделал? — мой голос надломился. — Что ты наделал, Пашка?!

Его большие глаза наполнились слезами, а губы затряслись.

— Ну что ты заладила, Зося? Я ведь не нарочно!

Я открыла рот и посмотрела на дедушку, в надежде, что он заступиться. Но, заступился он не за меня.

— Хорошо, что признался, — сказал дед. — Чтобы ты не натворил, никогда не лги. Никогда.

Это был удар под дых. Чтобы не расплакаться прилюдно, я убежала в дом и закрылась в своей комнате. Вот тогда я по-настоящему дала волю слезам.

Мне было четырнадцать, и я не умела прощать.

Я проклинала Пашу ужасными словами. Такими, о которых вслух-то говорить совестно. Плевать. Он заслужил это. Он как будто целенаправленно разрушал все, что осталось после родителей. Так сказать, стирал все воспоминания, дабы не расстраивать меня и не расстраиваться самому. Брат не понимал всю ценность сохранившихся вещей, так как совершенно не помнил родителей. Не знал их. Благо, что он не мог утопить в колодце Каштанку, иначе я бы лишилась самого дорогого воспоминания.

Чудесное утро сменилось скверным днем, а прекрасный вечер превратился в слезливую, бессонную ночь — это ли закон равновесия? Едва ли возможно устоять на такой шаткой платформе прибывая в стабильности. Едва ли.

Уткнувшись лицом в подушку, я кляла Пашку, — злость так и душила меня — а отлеплялась только для того, чтобы набрать воздуха в легкие.

— Эй, — послышалось за окном. — Златка, спишь?

Мои распухшие от слез глаза распахнулись.

— Сема? — подскочив с кровати, я на цыпочках подбежала к окну. — Что ты тут делаешь?

— Принес кое-что, — прошептал он. — А ты думала, что я дверью ошибся?

Одной рукой парень держался за раму, а другой ковырялся в кармане.

— Держи, — он протянул мне утопленный кулон. — Кажется, это твое.

Я лишилась дара речи, но когда холодное золото коснулось ладони, обрела его вновь:

— Как ты…?

— Это не я, — резко обрубил он.

Задрав голову к ночному небо, Семка невесело улыбнулся.

— Это Сашка, — словно нехотя объяснил он. — Сам он постеснялся отдать. Сыкло — что с него взять? Но, он был крайне рад, что колодец не слишком глубокий.

Невольно губы задрожали.

Саша?! Неужели, он пошел на это?

— Спасибо, — я задохнулась от счастья. Тяжелая обида скатилась с моих плеч и разбилась о дощатый пол. — Передай ему, что я очень рада. Поверить не могу, что кулон нашелся. Спасибо. Большое спасибо.

На лице Семы появилась улыбка. Грустная улыбка. Надо сказать, что искренние, человеческие эмоции больше украшали его, хотя казалось, что украшать там больше нечего.

— Пожалуйста, — тихо ответил он и принялся неторопливо спускаться. На прощание, наши взгляды встретились, лишь на секунду, но мне хватило этого времени, чтобы уловить горькую нотку.

— Спокойной ночи, Злата.

— И тебе спокойной, Сема.

Крепко зажав в руке цепочку, я прижала кулак к сердцу. Боже, сколько же слез было пролито зря. Она моя, и больше никто не посмеет ее взять. Никто.

Я смотрела в ночное небо и благодарила высшие силы, за то, что были справедливы ко мне. Вот оно, равновесие.

Входная дверь Соколовых закрылась. Со звуком. А на крыльце остались блестеть мокрые следы от обуви. И тут мне стало все ясно — в колодце ковырялся не Саша. Это был Сема. Именно он и никто другой. Но, почему тогда солгал? Ради брата? Очевидно, да.

Это был самый бескорыстный поступок, о котором я только знала.

Боже, Сема действительно бесчестный, только вот по честности… Ай, просто это очень сложный феномен, для того чтобы быть легко объясняемым.

Что-то екнуло в моем сердце. Хрустнуло и разделило его на две части. Прежде мне доводилось чувствовать подобное, но вот, странное ощущение повторилось. С двойной силой. Однако, оно не доставляло мне радости, наоборот, заставило напрячься.

Мне было четырнадцать, и тогда, я впервые испытала сильные чувства…к двоим.

Глава#9

Ох, это было незабываемое лето.

Из вечно пререкающихся ребят, мы превратились в дружную четверку. И пусть мои чувства было трудно назвать дружескими, я пыталась. Честно.

Мальчишки Соколовы были теми еще заводилами. Благодаря ребятам, наши серые будни превратились в нечто невероятное яркое и радужное. Никогда бы не подумала, что обугленная картошка может быть такой вкусной, а «Квадрат» — поистине увлекательная игра. А что говорить о тарзанке? Падать с импровизированного аттракциона не в воду, а в пушистую траву смогла даже я. И было все равно, что потом, мелкие порезы и ссадины на коже жутко чесались. Ну, а про игру в карты на желания я вообще молчу. Свой проигрыш и первое задание я помню до сих пор. Мне нужно было поцеловать Пашку, Нинку, Каштанку, а потом и Соколовых. Не по-настоящему, лишь в щечку, но какие прекрасные были эти секунды.

— Давай, Саня, твоя очередь, — призывала Нина, чувствуя себя главным знатоком в игре «Сифа». — На счет «три», мы разбегаемся. Не запыхайся.

— Вы и минуты не продержитесь, черепахи, — отвечал он.

Я убегала от Соколова старшего так, будто от этого зависела моя жизнь. Адреналин. Скорость. Визг застывает в горле, а тело радует тебя неожиданными способностями. Потрясающе.

Руки постоянно смердели «Американской вонючкой», потому что когда ты воруешь чужую малину, ты не срываешь аккуратно по ягодке, а ломаешь целые ветви и, свесив язык на плечо, с гордостью убегаешь, словно провернул кражу века. Десяток домов пострадало от нашего вандализма. Впрочем, я не жалею.

Но самым трогательным поступком было то, что мальчишки восстановили домик на дереве. Нина долго ворчала на меня, потому что секретное место стало общим достоянием, но в итоге сдалась. Такого домика на дереве дети цыган даже вообразить не могли — он походил на гигантский скворечник, только новый, с окошками и крепким полом.

Да, Соколовы редко разделяли наши девчачьи игры, но было кое-что, что нравилось нам всем — походы. Мы блуждали по лесу целыми днями, выискивая различные пещеры и норы зверей.

Вооружаясь ножом и рогаткой, Сашка мечтал встретить кабана или фазана. Признаться честно, меня смущала его тяга к убийству, и я всегда закрывала глаза, когда тот вспарывал змей, а потом цинично жарил их на костре. Я так и не решилась попробовать сей деликатес, а вот ребята жевали его с удовольствием. Так, будто никогда не ели мяса.

— Чистый белок, — приговаривал Сема, с трудом проглатывая карябающий горло кусок. — Вкуснятина.

— Только соли не хватает, — морщилась Нина.

— Ага, как и волос на твоей голове.

— Ага, как и мозгов в твоей голове.

Мы сдружились. По-настоящему. Несмотря на то, что были совершенно разными. Нас связывало что-то невидимое и очень крепкое. И вообще, все эти совместимости по датам рождения, знаком зодиака, половому признаку — полнейшая бутафория. Главное, в чем друзья должны быть действительно совместимы, так это взгляды. Ведь, если твой товарищ в упор не видит очертание гиппопотама на облаке или не считает с гордостью синяки после обстрела ранетками, то к чему вся эта дружба?

Пашка же не чаял души в Семене и гордо носил придуманное им прозвище — Матрос. Впрочем, новое звание и дырявая тельняшка очень гармонировали. Семка действительно уделял мальцу больше времени, нежели мы, и это было весьма трогательно.

Соколов младший мог сутками «топить» Пашку в бочке, развивая его дыхательную способность. Минута с хвостиком — таков был рекорд братца.

— Я воды наглотался, — откашлявшись, жаловался Паша.

— Плохо, — констатировал Сема. — Теперь, у тебя в желудке головастики заведутся.

— Фигасе! Во мне будет аквариум?

— Ненадолго. До первого заседания.

— Что еще за заседание?

— Ну, знаешь, мы часто выделяем продукты жизнедеятельности во внешнюю среду. Короче, после сытного обеда, твой аквариум попадет в другой аквариум и…Черт! Матрос, давай закроем эту тему, хорошо?

Все было просто прелестно, кроме того, что Саша и Семен постоянно соперничали. Практически во всем. Кулачный бой? Не вопрос! Пройтись босыми ногами по раскаленным углям? Ради бога! Проклятье, да они даже мылись на скорость! По-детски и глупо. Но, кто я такая, чтобы осуждать их? Ведь, отчасти, провокатором этих стычек была именно я. Ох, не легкая это доля, скажу я вам.

— Злата никогда не встанет на твой плот, — уверенно заявлял Сема, пиная сооружение из досок, который сделал Саша. — Он развалиться при первом спуске по течению. Трухло.

— Да? Думаешь держаться за твой дырявый баллон безопаснее?

— В сто раз.

— Ну, пусть тогда Злата сама решает, с кем поплывет.

— Злата?

А потом началась школа. Я, Нина и Сема учились вместе, а вот Саша был на класс старше. Теперь, я ждала перемены, как никогда прежде, потому что на эти несколько минут мы снова становились одной командой. Но, главной проблемой стала моя новая классная руководительница — Жанна Анатольевна, а по совместительству мама Соколовых. Эта женщина не возлюбила меня с самого начала, а когда узнала, что ее сыновья не по делу враждуют, то сразу же клеймила меня «коварной интриганкой».

— Что ж, Цветкова, сейчас посмотрим, как хорошо ты знаешь биографию Булгакова, — ядовито протягивала учитель, держа меня возле доски, в надежде высмеять. Снова. — Говори, что знаешь.

Как следует, набрав воздуха в легкие, я начинала тараторить:

— Булгаков Афанасий Михайлович, родился 1891 году, написал такие романы, как «Собачье сердце», «Мастер и Маргарита» и…

— Стоп, стоп, стоп, — стуча карандашом по столу, перебивала меня Жанна. — Афанасий Михайлович? Афанасий?! — она нарочно делала акцент на моих ошибках и целенаправленно игнорировала успехи.

Каждый раз, когда мне устраивали унизительный допрос, мой «добродушный» класс закатывался злорадным смехом, а особенно захлебывался желчью Вася Рыбин. Несмотря на братьев Соколовых, он все же умудрялся задевать меня при любом удобном случае. И могла бы я пожаловаться ребятам, но, боюсь, добром бы это не закончилось, а проблем в школе у меня хватало и без этого.

На школьной комиссии, мной заинтересовался целый консилиум докторов, но никто так и не смог назвать действительную причину моей аллергии. Я продолжала чихать от меловой, цветочной, да и вообще обычной, пыли. А на осеннем субботнике, когда меня заставили отмывать парты от непристойных надписей, обычная «Суржа» вызвала такую сыпь, что последующие две недели мне пришлось ходить в перчатках. Более того, писать в них диктанты и играть в волейбол.

— Ой, смотрите, заразная идет, — тыча в меня пальцем, кричал Рыбин. — Я слышал, что если до нее дотронуться, то кожа волдырями покроется.

— Ублюдок, — плевалась Нина. — Не слушай его, Златка. Он уже не знает, как до тебя докопаться.

Я привыкла к подобным насмешкам, поэтому практически не обращала на них внимания. Практически. Злые колкости еще по несколько часов прокручивались в моей голове: «Заразная», «Больная», «Чесотка», «Чумка» и еще куча инфекционных прозвищ, от которых приходилось отмахиваться, как от надоедливых мух.

Неизменным остались только наши взаимоотношения с дедушкой, он все так же ходил на охоту, сутками пропадал на рыбалке, да на огороде. Порой мне казалось, что он ищет любой повод, чтобы мы с Пашкой ему не докучали. А когда наступила зима, рыбалка на льду стала единственным возможным увлечением дедушки.

— Опять уходишь? — разочарованно спрашивала я, глядя, как дедушка натягивал валенки.

— Да, внучка. Не сидится мне дома. Ты живность накорми. И Пашку не забудь. Вечером буду.

На «День всех влюбленных», во время школьной дискотеки, со слезами на глазах, я наблюдала за девчонками, которые хвастались полученными открытками. Мои же руки пустовали.

— Желаю тебе красивую прическу и большую грудь, — по слогам читала Нина, держа в руках клочок бумаги в форме сердца. — С любовью, Сема. Вот придурок! Нужно пожелать ему мозгов и скорейшего исчезновения!

Обида душила меня. Только потом я узнаю, что все адресованные мне открытки украл Рыбин. Как сказал Колька Лагута, он сжег их, а потом еще долго изображал танец изгоняющих демонов. Жаль, что главный демон сам себя изгнать не мог. Не-на-ви-жу.

Впрочем, когда я вернулась домой, то все расстройство, как рукой сняло.

— Смотри, Златка, это тебя Саша передал, — брат протянул мне деревяшку, на которой было выжжено сердце, а внутри маленькие месяц и гроза.

Тогда я убедилась наверняка, что эти «знаки» олицетворение чего-то светлого.

— А вот это Семка подложил, — неожиданно добавил Паша. — Что это?

По правде говоря, я сама не понимала. Это был марлевый мешочек, перевязанный цветными нитками, и только когда я поднесла его к носу, то все поняла. Клубок пах сухими цветами и ягодами.

Я могла бы расценить эти презенты, как скромное признание в чувствах, только вот уже давно знала о них. Как же мне хотелось быть честной перед ребятами, перед собой и только один из подарков положить под подушку, но я прятала оба. Эгоистично, знаю, но…

Порой мне казалось, что от переизбытка сладкого компота чувств моя душа начинала бродить. Я не могла сделать выбор и портилась изнутри. Я увядала.

Весной, меня ждало новое потрясение. Я все чаще стала замечать Сашу в окружении старшеклассниц, а точнее, Надя Кукушкина, в народе Кукушка, не давала Соколову прохода. «Сокол + Кукушка» — этой гадостью были исписаны все школьные стены. Этот пернатый союз выводил меня из себя. Я догадывалась, что к этим каракулям Саша не имел никакого отношения, но точно знала, чьей помадой они были нарисованы. Надя — это еще один фактор, который вызывал у меня аллергию и невероятную ненависть.

— Цветкова, ты ведь соседка Соколовых? — лепетала она, заталкивая мне в карман разрисованную цветными карандашами записку. — Передай это Саше. Он поймет от кого.

Однако, Саша ничего не понимал, потому что мерзкие бумажки были разорваны в клочья и утоплены в луже. В эти моменты я оправдывала поступки Рыбина, так как сама не могла подавить растушую в груди агрессию.

К счастью или же к горю, планам Нади не суждено было свершиться. Прошел целый год, наступило лето, а единственной геометрической фигурой, которую я изучила вдоль и поперек, был «любовный треугольник». Саша и Сема перестали стесняться своих чувств, и открыто заявляли об этом.

Что ж, с этого все и пошло…

Дамба. Злорадные крики. Связанные руки. Парализованная страхом я и, Соколовы, идущие на самоубийство.

— Она — моя, понял? — со злостью в голосе бросил Сема, сделал широкий шаг и полетел вниз.

Сердце кольнуло, а когда следом прыгнул Сашка, легкие отказались принимать воздух.

Капли от всплеска, как тысячи мелких осколков вонзились в мое лицо.

— Ого! Прыгнули! — возрадовался Рыбин, и вся толпа ринулась к реке. — Ай, да Соколовы. Ай, да красавцы!

Забежав в реку по колено, я остановилась, вспомнив, что не умела плавать, а нырять и подавно.

— Ну что же вы стоите, как пени?! Вытаскивайте их! — рыдала я, но никто не думал помогать. — Да что с вами такое?!

— Не ссы, Златка! — отмахнулся Вася. — Связали их не туго! Выплывут!

Прикрыв рот ладонью, я судорожно мотала головой, в надежде увидеть их выныривающие из воды лица, но все без толку. Минуты шли, а поверхность реки оставалась гладкой.

— Померли, что ли? — удивленно предположил Рыбин, и тогда мои ноги подкосились.

Подбородок коснулся воды, перед глазами потемнело, а по губам скатилась горячая струя крови.

— Что тут происходит? — раздался голос участкового. Он и еще мать Соколовых бежали к реке, постоянно спотыкаясь о камни. Колька Лагута привел их. Болтун, конечно, но сейчас это было верным решением.

— Папа, там Соколовы! — смеясь, пояснил Рыбин, и Жанна Анатольевна охнула. — Уже минуту не выныривают! Доставай, может, кто живой еще остался!

Его слова были подобны дьявольской рапсодии. Мне стало дурно, как никогда.

— Опять ты? — прорычала Жанна, тряся меня за плечи. — Это ты их довела, змея! Сколько можно над парнями издеваться? Все это на твоей совести! Тебе других парней мало? Что бы я тебя рядом с ними больше не видела!

Пока меня несправедливо обливали грязью, на берег уже вытащили братьев Соколовых. На секунду став героем, Рыбин развязал парням руки.

— Я выиграл? — откашлявшись, спросил Сема. — Если нет, то я требую пересдачи экзамена.

— Что ты несешь, дурень? — озверевшая от ужаса мать припала к

Семену. Она начала судорожно гладить его по лицу. — Как вы только додумались до такого?

— Остынь, мама. Я в порядке. А где второй твой отпрыск?

Тем временем, Соколов старший уже поднялся на ноги и, как ни в чем небывало, стряхивал воду со своих волос.

— Тут я, Ихтиандр. Целый и невредимый. Кстати, ты проиграл.

Сема нервно убрал руки матери.

— Это еще почему?

— Тебя первым достали. Я дольше продержался в воде.

Глаза Жанны Анатольевны поползли на лоб.

— Что ты несешь, сынок?! Как вы могли?! Вы вообще обо мне не думаете! Ради чего такие жертвы?!

— Это они из-за Цветковой прыгнули! — быстро объяснил Рыбин.

— Она тут не причем, — резко заступился Саша, но едва ли я была ему за это благодарна. — Мы прыгнули по другой причине.

— А кто причем? — не унималась мать. — Я скоро сыновей лишусь из-за этой пигалицы!

— Да уж, — вздохнул отец Рыбина, выжимая рукава своей формы, — все проблемы из-за баб. Вот поэтому, я развелся.

Земля уходила из-под ног. Необоснованное чувство вины тяжелым грузом свалилось на плечи. Обида. И злость. Она постепенно начинала преобладать над всеми остальными чувствами.

— Вы хотели услышать мое решение? — резко обратилась я к Соколовым. — Вы же этого ждали?

Саша и Сема подняли на меня свои головы и наивно навострили уши.

— Так вот, идите к черту! Оба! Вот такой мой выбор!

Прорвавшись сквозь толпу ребят, я побежала домой и тогда дала волю слезам. Последним слезам. Я зареклась, что оставлю братьев в покое. Мне надоело мучиться. Мне надоело мучить их. Я решила отключить чувства и эмоции, отключить ядовитые мысли и жить свободно.

Мне было пятнадцать, и это было самым осознанным решением за всю мою жизнь.

— «Все зашло слишком далеко. Теперь все наладиться», — ошибочно предполагала я тогда, ведь, станет только хуже. Намного хуже. Настолько, что их отчаянный прыжок покажется мелкой шалостью.

Группа ВК: https://vk.com/club167796669

Глава#10

В тот же вечер наш дом посетила Жанна Анатольевна. Я украдкой подслушивала их с дедушкой разговор, все больше поражаясь несправедливости обвинений самой неприятной из Соколовых. Ее ядом, которым она так яро плевалась, были забрызганы все стены и полы.

— Прости, Федор, но это переходит всякие рамки! С этим нужно что-то делать! Такое поведение необходимо пресекать!

Ох, ну конечно, теперь расстреляйте меня!

— Что ты предлагаешь, Жанна? Посадить внучку в чулан и не выпускать, пока твои парни не позабудут о ее существовании? Так ты хочешь? Пойми, это дети. Им свойственно совершать глупости.

— Глупости?! Они едва не погибли!

— Но в этом нет ее вины, — дедушка был сильно напряжен, но говорил спокойно. — Моя внучка не заставляла их сигать с плотины, правильно?

Правильно.

— Злата пудрит им мозги. Они соперничают во всем в надежде добиться ее расположения. Во всем, Федор, а она упивается их вниманием.

Я-то упиваюсь? Да они оглушили меня своим одновременным признанием!

— Ты только что назвала пятнадцатилетнюю девчонку интриганкой? Ты слышишь себя? Она еще в куклы тайком играет, а ты говоришь — любовь. У тебя хорошие парни, Жанна, но в данном случае, все претензии к ним. Пора бы объяснить сыновьям, что шантажом — взаимности не добиться.

Вот-вот.

— Зря ты так. Просто мои мальчишки искренне влюблены, а твоя внучка, по всей видимости, бесчестна. Разве можно испытывать чувства сразу к двоим? Нет! Это провокация! Будь она справедлива, давно бы сделала выбор в пользу одного из них.

«Разве можно испытывать чувства к двоим одновременно?» — я задавалась этим вопросом до следующего утра. Может, Жанна была права? Ничего настоящего я не испытываю ни к одному из них, иначе бы сделала выбор. И, теперь в наказание я лишилась обоих. Что ж, наверное, это к лучшему.

Утром я, как всегда, занималась уборкой — елозила тряпкой по полу, вдыхала тяжелый запах сырых досок, и морщилась от нескончаемого скрипа.

— Буду поздно, — предупредил дедушка, подложив под ножку стола маленькую деревяшку, чтобы тот не шатался. — Но, если ты приготовишь пирог с жимолостью, постараюсь вернуться раньше, — он болтал непринужденно, словно неприятного разговора с Жанной и не было вовсе.

— Я готова приготовить целого оленя из теста, лишь бы ты никуда не уходил.

Федор тихо посмеялся.

— Перестань. Куском хлеба сыт не будешь. Тем более, сегодня праздник. Вот бы фазана встретить или того лучше — жирного кабанчика. Объедимся на славу.

Встав из-за стола, дедушка отряхнул штанины, отчего на пол попадали хлебные крошки. Проклятье, хоть кто-нибудь в этом доме ценит чужой труд?

Дедушка уловил мое расстройство, только вот о причине моей грусти не догадывался.

— Не дуй губы, Златка, а то у тебя не рот, а куриная задница. Я должен ходить в лес, иначе все деньги уйдут на продукты, а мне вас еще к учебе готовить.

Я лениво подошла к печи, возле которой собралась гора мелкого мусора — фантики, скорлупа, очистки.

— Хорошо, — устало выдохнула я, волоча по полу разлохмаченным веником. — Только пообещай, что завтра проведешь весь день дома. Со мной и Пашей. Мы уже тысячу лет не собирались вместе. Я хочу горячий чай под березой и истории про армию до самой ночи.

— Обещаю, — от улыбки, седина на его щеках зашевелилась. — Завтра будет особенным и никаких удочек. Даже псину твою вычешу. А ты погуляй сегодня. И, не расстраивайся по пустякам.

По пустякам? Это он про свои частые исчезновения, про заново испачканный пол или про братьев Соколовых?

* * *

На этот праздник «Жители двора» я собиралась неохотно. Дедушка и Паша, как всегда, решили провести его в лесу, а мне попросту не хотелось оставаться дома одной. Душа протестовала. Мне больше не хотелось чувствовать себя подбитой чайкой, поэтому, гордо задрав подбородок, я вышагивала по обсыпанной людьми площади.

Совсем неудивительно, что Соколовы уже были здесь. И не только они.

Саша, который так увлеченно демонстрировал свой охотничий нож Наде Кукушкиной, заметив меня, помрачнел. Еще бы, ведь, я так цинично отказалась от него. Его взгляд снова стал холодным, как в первый день нашей встречи, и исчез даже малейший намек на улыбку. Едва ли его поведения можно было назвать мужским. Впрочем, я не рассчитывала на непринужденное общение, но его демонстративная неприязнь задевала меня за живое. Делала больно.

Солнце спряталось за облаками. Опустился туман. И даже веселая музыка не смогла избавить от мрака, которым заполнилось мое сердце. Стоя возле подноса с абрикосовым компотом, я осознала, насколько некомфортно себя чувствую. Казалось, здесь мне никто не рад.

— Привет, — чуть слышно прозвучало за спиной.

Обернувшись, я увидела Семена. В отличие от Саши, он не был суровым, наоборот, был весьма воодушевленным.

— Привет, — ответила я и принялась нервно теребить косу. — Гуляешь?

— Не совсем. Я пришел из-за тебя. Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем разговаривать, — резко обрубила я, предчувствуя суть разговора. — Я уже все сказала. Ваши склоки стали невыносимыми. Я устала. Будет лучше, если мы перестанем общаться. Совсем.

Улыбка на лице Семена стала шире, но глаза погрустнели.

— Да ладно тебе, Златка. Все наладиться. Все живы и здоровы. В чем проблема?

— Серьезно? — не выдержала я. — А если бы вы не остались живы? Что если бы кто-нибудь погиб? Из-за ваших выходок, теперь меня считают последней гадиной!

— Я так не считаю.

Мои глаза сузились.

— Да? Ох, спасибо тебе, Сема! Мне стало намного легче!

— Ну, перестань, — не унимался парень. — Разве это стоит нашей… Дружбы?

Я поперхнулась воздухом.

— Дружбы?

Несколько людей обратили на нас внимание и одарили меня негодующим взглядом, мол: «Опять она за свое!» Я мысленно пожелала им ослепнуть.

Плечи поникли. Я выдохнула.

— В этом-то и дело, Сема. Нет никакой дружбы.

Нет, и никогда не было.

— Ты чего? — его рука потянулась ко мне, но я ее откинула. — Ты ведешь себя, как ребенок, Злата.

— Хватит! Я все решила, — на этих словах я пошагала в сторону дамбы.

Прийти сюда — было ошибкой. Большой ошибкой. Мне стало только хуже.

Сема не стал меня останавливать. Впрочем, я не хотела этого. Но вот зачем я повернула на дамбу, ведь, мой дом находился в другой стороне? Ай, плевать! Главное, выглядеть уверенно и не оборачиваться.

Так странно…Еще вчера мы создавали веселую мелодию, конвульсивно тряся железной баночкой с грушевыми леденцами, жевали углевидную картошку, с замиранием сердца глядели в диаскоп, перепрыгивали через овраги крепко держась за руки, а теперь всего этого нет и больше никогда не будет. Детишки выросли. Игры стали взрослыми.

— Оп, Цветкова! Куда идешь? — голос Рыбина заставил меня остановиться. Он и Колька Лагута шагали мне навстречу. Ребята были в приподнятом настроении. Слишком приподнятом, а о причине этой веселости мне оставалось только догадываться. Впрочем, догадаться было несложно.

— Не твое дело, Вася, — рявкнула я. — Дай пройти.

— Зачем хамишь? — наигранно обиделся он, перегородив мне путь. Парень демонстративно размахивал четками в руке, чем сильно раздражал. — Нам тоже скучно на празднике. Только лохам там весело. Может, пойдем на дамбу? Вместе.

Это «вместе» звучало подозрительно.

— Нет уж. Лучше я побуду в одиночестве, чем пойду с тобой. Сама не понимаю, почему вообще с тобой разговариваю.

Он вскинул золотистыми бровями.

— Ты ошибочно нашла крайнего, Цветкова. Только глянь, — положив свои руки мне на плечи, он развернул меня к площади. — Соколовы веселятся, им плевать, что теперь говорят о тебе за спиной. Настолько ли правдивы они в своих чувствах? Ведь, теперь, все камни полетели в тебя. Но, видимо, наших героев это мало беспокоит. Ты сама все видишь.

Закусив губу, я наблюдала за Сашей, который кружил Надю в танце. Ее пронзительный визг раздражал уши, а его довольное лицо показалось мне отвратительным. Что касается Семена, то он ртом ловил ягоды, тем самым веселя Павленко Нину. Даже лучшей подруге не было до меня никакого дела.

— Я знаю, что такое презрение, — шептал мне на ухо Рыбин. — Я всегда был вроде местной отрыжки. Так зачем думать об одиночестве, когда есть те, кто тебя всегда поймут?

Логика, которая и до этого момента хромала, теперь попросту отключилась.

Обида и злость взяли вверх над здравым смыслом.

— Коля, ты с нами? — вырвалось у меня на выдохе, и рыжая шевелюра парня конвульсивно затряслась.

Перед тем как покинуть площадь, я убедилась, что меня и моих новых «Соколовых» заметили. Меня переполняла злость, но, когда глаза Саши почернели мне немного полегчало. Пусть Соколовы знают, что я не из тех, кто опускает руки и тихо хныкает в подушку. Если я, даже через силу, начну водиться с Васей, то отплачу им той же монетой. И плевать, что эта монета достанется мне крайне нелегко.

На дамбе не было ни души. Из-за густого тумана, река практически скрылась из виду. Расположившись на берегу, Рыбин достал из кармана бутылек с коричневой жидкостью. Действительно, я же не думала, что мы будем пускать кораблики по течению?

— Ты взял закуску? — спросил Вася Колю.

— Только воду, — заикался парень, походя на тронутого. — Мама запретила мне прикасаться к компоту.

Лицо Рыбина скривилось.

— Так и знал. От тебя вообще никакой пользы нет. Что ж, обойдемся без закуски.

Я накрыла платьем колени и обняла их.

— Что это?

— Самогонка, — пояснил Вася, наполняя содержимым жестяную банку. — Отмечать, так отмечать. Ты с нами?

Я помедлила с ответом. По правде говоря, я боялась алкоголя. В нашей семье его практически не наблюдалось, только по праздникам, и мне никогда не нравилось его влияние на дедушку. Он становился перевозбужденным и очень странным. А еще моя аллергия… Кто знает, как на меня подействует эта жидкость? Я выпила лишь однажды. Это была малина с водкой. Тем самым дедушка сбивал мне температуру, но я не помню, чтобы это сопровождалось побочной реакцией. Черт, я вообще не помню, что со мной было потом.

— Давай, Злата, — уговаривал Рыбин. — Совсем немного. Так, дабы расслабиться. Никто и не заметит, что мы выпивали.

Мне нелегко далось это решение, но я согласилась. Впрочем, отказаться от Соколовых было куда сложнее. Да и немного расслабиться мне бы не помешало.

— За нас! — произнес Рыбин, быстро выпил и пустил жестянку по кругу.

Вторым дегустатором был Коля Лагута. Вцепившись губами в банку, он жадно глотал самогонку. Казалось, его угостили райским напитком. Дико. Да и вообще, Коля походил на мальчугана с явными отклонениями. Он всегда смеялся над шутками, которые были направленными против него самого, и это никак не относилось к самоиронии. Коля шатался с Васей в качестве ручного пса, но едва ли он знал об этом. Беспрекословно выполняя просьбы Рыбина, порой он шел на отчаянные поступки. Лагута мог задушить собственных родителей, будь это приказом Васи. Одним словом — шестерка. Причем совершенно безвольная.

— Ну и как? — поинтересовался Рыбин, похлопывая бедолагу по плечу. — Понравилось?

Лицо Коли стало бледным.

— Ага, — по его острой бороде скатывались ручейки алкоголя. Мерзкое зрелище. — Я уже пьяный. Круто.

Следующим подопытным была я. Сделав хороший глоток, я обожгла рот и кишечник. Меня затошнило. Ну и гадость!

— Воды, — прохрипела я, справляясь с удушьем.

— Терпи, солдат, — посмеивался Рыбин. — Новобранцы не запивают. Эдакое посвящение.

Я мало что знала о посвящениях и послушно согласилась с жестокими правилами. Кажется, раз восемь. И даже когда Рыбин предложил затянуться чем-то дурно-пахнущим, то я согласилась. И верно, ведь уже не могла мыслить рационально и вообще что-либо говорить.

Сначала стало невероятно тепло. Следом весело. А потом, все что ранее огорчало и беспокоило, перестало иметь какое-либо значение. Долгожданное расслабление наступило моментально. Тогда я еще не знала, что цена этого спокойствия будет слишком высокой.

Моя эйфория длилась примерно несколько минут, а потом…Потом все было, как в тумане…

* * *

— Что это с ней? — голос Коли был слегка встревоженным. — Может, хватит?

— Ты что не видишь? Ей нравиться, — ответил Вася и послышался звук разливающейся выпивки. — Ее никто не заставляет. Если захочет — откажется. Правда, Златка?

В это же мгновение моих губ коснулось острое железо и порезало их, а следом обожгло язык. Кто-то держал мой затылок, пока отвратительная жидкость проливалась мимо рта и попадала на одежду. Удалось проглотить только меньшую часть. Впрочем, я не старалась.

— Откажется? — невнятно буркнул Коля. — Да она глаза с трудом открывает!

Рука на моем затылке сжалась. Сильно. Мышцы шеи пронзила боль.

— Ты будешь мне указывать, ублюдок?! — не трудно было представить лицо Рыбина, потому что его голос преобразовался в хищное рычание. — Еще одно слово и твоя рожа превратиться в наглядную коллекцию синяков!

Вероятно, Лагута заткнулся, потому что дальше я уже ничего не слышала. Провалилась во тьму. Снова. Выпала из жизни. Снова. Кажется, на час, а может даже на два. Еще никогда мой сон не был настолько крепким. Мне хотелось спать больше, чем жить.

* * *

Очнулась я позже, на сырой траве. Голова разрывалась от боли, а слабость в теле походила на парализацию. Распахнув опухшие веки, я увидела Колю. Или это был не он — я не понимала. Я знала только одно — мне жутко хотелось пить. Сухие губы слиплись намертво, словно по ним прошлись иголкой с капроновой ниткой.

— А если кто увидит? — с опаской спросил Коля. Его несвежее дыхание касалось моей шеи. Мерзость.

— Кто? — пренебрежительно фыркнул Рыбин. Он был где-то рядом, но я его не видела. — Все давно спят. Не ссы.

— Хорошо. Я, ведь, только посмотрю…

А потом, кроме холода, которым обдало мои колени, я больше ничего не чувствовала. Я вообще не была уверена в реальности происходящего.

* * *

Мне снился Саша, который смотрел на меня жалобным, разочарованным взглядом. Его теплая рука гладила мои волосы, а губы содрогались. Он был расстроен — видимо картина, которая предстала перед его глазами, была крайне жалкой.

Мой сон прервал Рыбин. А точнее его жуткий смех. И могла бы я узнать, что именно его веселило, но перед моими глазами стояла черная пелена.

— Ну вот, Цветкова, сказка кончилась, — шипел он. — Пора жить реальностью.

Мне было настолько плохо, что я не придавала значения ни одному его слову. И если бы сейчас Сема поспорил со мной на то, что я не смогу даже промычать, то он бы выиграл. Даже вздохнуть было сложно. Легкие болели, потому что были полны ядовитого дыма.

— Посмотрим, что теперь Соколовы скажут…

* * *

Позже я согнулась над рекой. Меня рвало. Долго рвало. Кажется, желчью, но от этого легче не стало. Мне хотелось спать. Только спать и все. Года так три.

Кто-то отнес меня на траву. А точнее, бросил. Боль в затылке спровоцировала последующую амнезию и очередную кому.

Сон продолжился. Саша. Саша. Саша. Он долго смотрел на меня и молчал. От его молчания становилось жутко, а от потухшего взгляда невероятно грустно.

Черт, почему же так грустно? Прибывая в полудреме, я боролась с сильнейшим желанием расплакаться. Слезы так и просились наружу.

* * *

— Вы что, гады, тут делаете?! — дедушка был рассержен. Сильно. Даже во сне мне стало страшно. — Порешаю, ироды!

— Ничего мы не делали! Она сама напилась! Только попробуй меня тронуть, Федор, отец узнает, мало не покажется!

— Ах, ты, сученышь! Убью, сволочь!

Голоса перемешались. Мне не нравился этот сон. А еще этот звук выстрела, был настолько реалистичным, что вялое сердце, наконец, сжалось и усилило темп. Лишь на долю секунды, потому что меня снова прибрала тьма.

«Если ты проболтаешься кому-нибудь, я убью тебя и твоего сопливого братца. Мне ничего не будет.»

* * *

Я проснулась от яркого света. Утро было ранним, но достаточно светлым. Над рекой опустился гутой туман, а мое тело знобило от холода и от чего-то еще. Такое состояние было для меня в новинку. Голова норовила расколоться на части.

С трудом приподнявшись, я увидела мирно спящее на траве тело и попыталась восстановить события вчерашнего вечера.

Рыбин. Колька. Травка. Алкоголь. И…

Саша. Я помню его глаза. Он пришел за мной. Вернулся, несмотря на обиду. Я молилась, чтобы это оказался он.

Сил не хватало, но все же я приподнялась. Голова кружилась, как и весь мир. На шатающихся ногах, я все ближе приближалась к телу. Шаг, еще один, и у моих ног лежит совсем не Саша.

— Дедушка? — хрипло проговорила я и упала на колени.

Федор, не моргая, смотрел перед собой, в его глаза отражалось облачное небо. Его губы были слегка приоткрыты, словно ему не хватало воздуха, а лицо стало неестественно бледным. Грустным. И только легкий ветерок колыхал его седые волосы.

— Дед? — чуть громче простонала я. — Дедушка…

Зажмурившись, я попыталась хоть немного восстановить память, но все тщетно — перед глазами заплясали искорки. Я не могла даже предположить, как Федор оказался рядом и почему решил прилечь.

— Ты слышишь меня? — моя рука коснулась его щеки, ледяной щеки, отчего я вздрогнула. Стало не по себе.

Утреннее пение птиц казалось мне ужасающим чириканьем. Все внутренности сжались от холода и страха. Мысли отказывались складываться в единую цепочку. Губы немели.

— Дедушка, прости меня, пожалуйста, — по моему холодному носу скатилась горячая слеза. — Пошли домой. Там Пашка нас ждет.

Но Федор не отреагировал на мою просьбу. Никак. Он продолжал с особой грустью разглядывать небо, не обращая внимания на мою слезную мольбу.

— Дед, вставай! — надломлено прокричала я, схватив его за плечи. — Ну, хватит! Я все поняла! Я очень виновата перед тобой! Вставай, слышишь?!

Мои пальцы стали влажными. Это была кровь. Мокрый отрезок рубашки прилип к груди старика. Бездыханной груди. В этот момент, ко мне начало приходить нежеланное осознание.

— Дедушка, ты спишь? — наивно спрашивала я, мечтая услышать ответ. Но, мой милый старичок молчал.

Струны души начали рваться одна за другой. Зубы заскрипели. Я не желала принимать правду. Нет. Нет. Нет.

— Нет, — тихо вырвалось из груди. — Нет, нет, нет.

Я уткнулась носом в окаменевшее тело, моля о том, чтобы все оказалось жестоким кошмаром. Дедушка пах бергамотом и жженой листвой. И еще чем-то новым. Я не знала, как пахнет смерть, но, кажется, это была она.

— Деда! — детский крик пугает пролетающих мимо птиц. — Меня пчела укусила!

— Не может быть! Дай глянуть, — дедушка берет мою ладонь в руки. — Мое ж ты солнышко. Больно?

— Угу, — хнычу я, надеясь на сострадание.

Дедушка тихонько дует на покрасневшую кожу.

— Заживет, — утверждает он. — Любая рана заживает. Даже самая глубокая. Главное, быть сильной и не плакать.

Мои дрожащие губы выпячиваются вперед.

— Но мне больно!

— И боль пройдет, Злата. Даже самая сильная. Со временем все проходит…

Мокрый нос Каштанки уткнулся мне в подмышку, а потом и звонкий крик ударил по ушам.

— Зося, где вы были?!

Паша.

Он стоял босой на траве, в одной пижаме и едва сдерживал слезы.

— Я всю ночь один был! Не стыдно вам?! Это Каштанка вас нашла! Я больше никогда не буду с вами разговаривать, понятно?!

Я медленно подняла глаза на брата. Что говорить в такие моменты? Как вести себя? Боже, происходит ли это на самом деле?

Мне было пятнадцать, и я думала только о своих чувствах.

— Уходи! — взревела я, чувствуя боль в скулах. — Убирайся отсюда!

Мальчишка вздрогнул. Его лицо стало бледным, губы затряслись, а из глаз хлынули слезы.

— А деда? Что с дедой? — повторял он, не желая уходить.

— Пошел вон!

Я рвала сырую траву, судорожно вытирая ею руки. Железный запах крови попадал в нос, как нашатырный спирт, он приводил меня в чувства. А точнее, возвращал в реальность. К тому же кровотечение из носа не заставило себя долго ждать. Теперь все было в крови.

— Уходите! Уходите отсюда!

Неугомонная Каштанка получила по морде и, обидевшись, спряталась за спину братца. Пронзительный крик Паши заполонил всю округу. Такой горький, что хотелось закрыть уши. Навсегда оглохнуть.

Кошмар стал реальностью.

Я кричала, уткнувшись в окровавленную рубашку. Вспыхнувший перед глазами черный цвет заполнился яркой крапинкой. Воздух подхватил детский вой. А я продолжала кричать, потому что знала, что дедушка больше не улыбнется. Не коснется меня и не издаст ни звука. Я не переставала кричать, даже захлебываясь собственными слезами. Даже когда стало настолько плохо, что захотелось вырвать сердце из груди. Я кричала, пока мой собственный вопль не заглушил меня. Это был конец.

Самое страшное повторилось…

Глава#11

Тяжелое дыхание колыхало пламя свечи. Мне не хотелось включать свет, иначе бы пришлось смотреть на вещи. Те вещи, которые принадлежали дедушке. До меня доносились нотки бергамота, словно дедушка был совсем рядом. Казалось, стоит мне только обернуться и, я увижу его добрейшее лицо. Коснусь мягкой седины. Стряхну крошки хлеба с рубашки. Уткнусь губами в морщинистую щеку и скажу: «Прости».

Как жаль, что мои мечты не умеют сбываться…

После многочасовых рыданий, измученный Паша провалился в сон. Я понимала его горе. Хорошо понимала. Дедушка заменил ему отца. Он заменил ему всех. Я была примерно такого же возраста, что и Паша, когда случилась трагедия. Тогда мне казалось, что страшное позади. Как бы ни так. Я знаю это чувство, когда теряешь родителей. Оно душит. Пожирает изнутри. Обезоруживает и забирает все силы. В эти моменты ты становишься похожим на дышащий предмет.

Свеча догорала, и вместе с ней догорало мое детство.

Я не любила огонь. Всегда остерегалась его. Огонь принес в мою жизнь много горя и хранил в себе печальные воспоминания. Но сейчас страх ушел. Мне хотелось превратиться в крохотного мотылька, коснуться крылышком обжигающего пламени и вспыхнуть. Стать пеплом. Тогда бы ветер унес меня далеко-далеко. Подальше от этого места. Туда, где нет ничего — ни радости, ни горя…

В дверь настойчиво постучались, но я никак не отреагировала.

— Злата, можно? — не разуваясь, на кухню прошел наш местный участковый. Отец Рыбина. Михаил Игоревич. — Мне нужно с тобой поговорить, ты не против?

Я не надеялась услышать что-то новое, но каждый забегающий человек просил разговора со мной. Что они хотят услышать? Я уже несколько дней повторяю одно и то же. Я говорю только правду, хоть и мало что помню.

— Да уж, ребятки, — опечаленно выдохнул Михаил Игоревич, глядя на захламленный дом. — Как же так? Не понимаю, как такое произошло? — приговаривал он, качая головой.

Одичалый Паша крушил мебель несколько дней, поэтому, в доме царил полнейший хаос. Я не пыталась его остановить. Зачем? Таким образом, малыш выражал свой протест этому миру, а я встала на его сторону. Впрочем, кроме меня больше некому это сделать.

— Ты хоть что-нибудь вспомнила? — пододвинув табурет, участковый сел напротив меня.

Я облизала губы, покрывшиеся шершавой коркой. Ожег. Учитывая особенности своего организма, я вообще удивлена, как не оказалась в больнице после выпитой гадости.

— Я помню выстрел, — как под гипнозом повторяла я. — Кто-то стрелял в дедушку.

— Ты можешь предположить — кто это мог быть? Ты их знаешь?

Бред. Полный бред. Я отвечала на этот вопрос десяток раз, но люди, будто не хотят меня слышать. Какой ответ им нужен?

— Я была с вашим сыном и Колей Лагута. Только они были…

— Они ночевали дома, — резко бросил участковый, словно хотел всевозможными путями огородить своего сынишку от ответственности. — У ребят есть алиби.

— Это ложь, — возразила я. — Они были там.

— Ты ошибаешься, Злата.

Я едва держалась.

— Они были там!

— Нет! Их там не было! — настойчиво твердил он и тогда я все поняла.

Скажешь хоть слово — я убью тебя и твоего сопляка. Мне ничего не будет.

Несправедливость. Она повсюду. По всей видимости, Рыбин причастен к убийству дедушки, но всячески пытается это скрыть. Нет, это точно был он. Все, что до этого момента я считала дурным сновидением, было вовсе не сном.

— Как Федор чувствовал себя последнее время?

Я нахмурилась.

— В каком смысле?

— Я имею ввиду, он не мог самостоятельно свести счеты с жизнью?

— И оставить нас одних? — недоумевала я. — Он бы никогда так не поступил! Это было убийство! Я…

— Это уже не тебе решать, — грубо перебил он. — Следствие со всем разберётся.

Мое веко дрогнуло.

«Гори в Аду», — мысленно пожелала я.

— Кстати, это вам на первое время, — на стол упал газетный сверток.

— Что это? — проглотив болевой ком, спросила я.

— Деньги. Немного. Так, пока решается вопрос с опекой. Ты возьми, Злата. Пригодиться.

Это были грязные деньги. Всем нутром я чувствовала, что это не финансовая помощь. Что угодно, но только не она.

— Уберите. Мне не нужно. Мне ничего от вас не нужно. Мне нужна только правда.

Лицо Михаила Игоревича стало каменным.

— Не отталкивай помощь, Злата. О будущем подумай. О себе и о Пашке, — теперь его голос был угрожающим. — Ты ведь не хочешь, чтобы вас по детским домам распределили? Не факт, что до твоего совершеннолетия его не усыновят другие люди. Если ты пойдешь навстречу, обещаю, я сделаю все что в моих силах, чтобы вы остались здесь. У Федора, ведь, есть родственники, правда? Они не бросят вас, я уверен. Мы обязательно кого-нибудь найдем.

Сволочь. Его речь была подобна ядовитому шипению. Как же сильно он сейчас был похож на своего сынка. Яблоня от яблони…

— Так что, ты возьми деньги, Злата. А про ребят забудь. Их с тобой не было, хорошо?

Наши взгляды встретились. Там не было ни капли совести.

— Вот увидишь, через месяц все наладиться. Забудется. А деда мы твоего похороним. Всем селом. Люди добрые не бросят.

Горячие слезы покатились по моему лицу.

Ну, проснись же ты, Злата! Проснись!

Я знала, что, приняв эти деньги — предам дедушку, оскорблю его, опорочу память, но не лишусь брата. Что же мне делать? Как мне быть?

* * *

Проливной дождь не спешил заканчиваться.

Сегодня, родительская могила послушно приняла еще одного члена семьи. Теперь на сравнявшейся земле образовался свежий холмик, а вместо памятника красовался деревянный крест. Хотя нет. Скорее это были две балки, скрепленные несколькими гвоздями. Человек, выводивший фломастером годы жизни, допустил ошибку в дате рождения, зато мастерски прикрепил черно-белое фото на изоленту.

Проводить дедушку в иной мир пришло немного человек: участковый, Соколова и еще несколько соседских бабулек со своими внучатами. Пашку забрали родители Нины, дабы не травмировать ребенка еще больше. Я не понимала, как поступить правильно и согласилась с их предложением. Признаться честно, я вообще ничего не понимала. Ничегошеньки.

Я размазывала грязь под ногами, слушая беспрерывную молитву бабушки Софьи. Кажется, старушка была единственной из присутствующих, кто действительно горевал по дедушке. Все остальные смотрели на меня с укором, словно я была прямой виновницей сего мероприятия.

— Эх, Федор, как же так?

— Земля тебе пухом!

— Не переживай, соседушка, Бог накажет убийц. Им все вернётся.

— Ой, горе — горе. На кого ты нас оставил? Зачем из детей сиротинушек сделал?

В какой-то момент, к нам присоединились Семен и Нина. Подруга положила на могилу несколько пепельных ромашек и, закусив губу, встала в метре от меня. По ее лицу скатилась тонкая слеза, и я ответила ей тем же. Дедушка любил Нину, как свою родную внучку, и я была благодарна, что она пришла с ним проститься.

— Ой, горе. Почему Бог забирает самых хороших?

— Да уж, Федор тем еще трудягой был…

— Вечная память тебе!

Приложив ладонь к сырой земле, Семен молчаливо просидел на корточках несколько минут. О чем он думал? Не знаю. Но, парень, который ни на секунду не переставал улыбаться, сейчас был мрачнее нависших над нашими головами туч. Он скорбел.

— Вот, до чего чужие глупости доводят…

Стало так холодно, что горячее дыхание превратилось в густой пар. Люди стали расходиться. Напоследок, несколько рук коснулось моего плеча. Мне же хотелось остаться одной. Со своими мыслями. И, наконец, дать волю терзающим душу чувствам.

— Соболезную, — сказал Сема, подойдя ко мне.

Я кивнула, не поднимая на парня глаз.

— Держи, — он протянул мне небольшой патрон. — Эту гильзу подарил мне Федор. Я сделал в ней отверстие, чтобы можно было повесить на шею или на руку. Пусть это останется у тебя…

Мои пальцы коснулись влажного железа, а потом я заключила его руку в кулак.

— Оставь, это твое, — прошептала я и пошагала к дороге.

Я чувствовала боль во всем лице, потому что старательно сдерживала слезы. Грудь разрывалась на части в желании выпустить истошные крики. Я практически перешла на бег, но Сема все равно меня догнал.

— Мне жаль, Злата. Искренне жаль. Я не знаю, что там произошло, но слухи ходят нехорошие. Ты можешь поделиться со мной. Расскажи — что случилось? Тебе станет легче, а я постараюсь помочь.

— Помочь? — горько усмехнулась я, и тогда, полные слез глаза, сдались. — Дедушку уже не вернуть.

— Кто это сделал?

Его вопрос был подобен ножевому порезу.

— Я… Я не знаю, ясно?

— Ты что-то скрываешь. Это слишком очевидно.

— Нет! Я не хочу об этом говорить!

Семен перегородил мне путь и взял за плечи.

— Что случилось, Злата? — проливной дождь заглушал его голос. — Скажи мне!

Я смотрела в лазурные глаза и не могла раскрыть рта. Было слишком больно говорить и возвращаться в тот день. Я не хотела восстанавливать память, потому что боялась. Боялась, что правда окажется еще страшнее прежней.

— Не закрывайся от нас, Злата. Мы можем помочь.

Губы затряслись. Я убрала его руки.

— Оставьте меня в покое! Уже ничего не изменить! Оставьте! Прошу! Дайте мне время! — на этих словах я убежала прочь.

Мне действительно нужно было время, чтобы во всем разобраться. Мне нужно было принять правду и отпустить дедушку…

* * *

Ворочаясь в кровати, я молила Бога подарить мне хотя бы минутный сон. Спать. Спать. Спать. Я хотела уснуть, потому что эта реальность была непереносимой.

— Дедушка! Дедушка пришел!

Мое горло стянуло жестким канатом.

— Дедушка вернулся! — с этими словами ко мне в комнату вбежал младший братец. Задыхаясь, он смотрел на меня безумными глазами.

— Что? — чуть слышно спросила я, боясь, что любое неверное движение остановит мое разбушевавшееся сердце. — Что ты такое говоришь?

Пашка криво улыбнулся, а глаза его наполнились горючими слезами.

— Кто повелся — тот селедка, — прохрипел он и по-младенчески разревелся.

Я накрыла лицо руками и надрывисто выдохнула.

Мне было пятнадцать, а соответственно, было чуждо понятие «материнский инстинкт». Я сама еще была ребенком, поэтому захлебнулась слезами в унисон с братом.

Потеряв дедушку, мы одичали. В буквальном смысле. Перестали разговаривать, да и вообще произносить хоть какие-то человеческие звуки. Мы больше не наслаждались ужином, а просто заталкивали его в рот, дабы не сдохнуть. Все, что лежало, как нам казалось, не на месте, было в тот же час уничтожено или же разорвано в клочья. Одним словом — волчата.

— Зося, можно я сегодня с тобой спать буду? — пропищал Пашка, ноги которого запутались в пижаме.

— Конечно, чебурашка. Иди сюда.

Подвинувшись, я пустила брата в кровать и крепко обняла.

Эта ночь была похожа на предыдущие — тишина, гробовое молчание и ни намека на сон. Сколько же еще нам так придется? Кто же решиться взять нас под опеку? Аркадий? Нам оставалось только надеяться, что младший брат дедушки окажется таким же добряком, каким был Федор.

— Зося, а теперь мы тоже умрем? — шмыгая носом, спросил Паша.

Моя рука запуталась в его белесых кудрях.

— Нет. Мы не умрем.

— Никогда?

И кто придумал эти вопросы?

— Умрем, конечно, но не сейчас.

— Я не хочу умирать.

— Не бойся смерти, дружок. Когда мы умрем, то попадем в Рай. Там хорошо.

Я не видела этого, но знала, что глаза Пашки округлились.

— Правда? Если там так хорошо, то давай умрем сейчас.

Я поморщилась, осознав, что заблудилась в собственных словах.

— Нельзя идти на смерть нарочно, Паша. Тогда ты не попадешь в Рай.

— А мама и папа в Раю?

— Да.

— И дедушка?

— И дедушка.

Дыхание мальчика стало ровным. Он немного успокоился.

Я почувствовала от него дурной запах. И верно, ведь никто не следил за его гигиеной. Это нужно исправлять, иначе будет худо нам всем. Давно пора брать себя в руки. Я обещала дедушке, что справлюсь.

— Расскажешь мне историю? — с надеждой спросил братец.

— Историю? — озадачилась я. — Но я не знаю ни одной…

Обычно дедушка примерял роль сказочника, а я любила оставаться в слушателях.

— Ты когда-нибудь слышал байку про шубу с носом? — неожиданно вспомнила я.

— Не хочу про шубу. Мне уже страшно.

Малыш был прав. Рассказ действительно был жутким.

— Спой, — приказал Паша, осознав, что чудной сказки он от меня так и не дождется.

В голове крутилось множество песен, но я выбрала эту:

Ты не пой соловей возле кельи моей,

И молитве моей не мешай соловей.

Я и сам много лет в этом мире страдал,

Пережил много бед и отрады не знал.

А теперь я боюсь и судьбы, и людей,

И, скорбями делюсь с тесной кельей своей…

Мы остались совсем одни. Мы — никому не нужные дети. Тогда мы еще многого не знали. Не знали, что через несколько месяцев родительский дом перестанет быть нашим и будет цинично продан за жалкую копейку. Не знали, что человек, который возьмет нас под опеку, окажется лишь подобием на него, и оставит немало рубцов на наших маленьких сердцах, а потом и вовсе выбросит, как ненужный хлам. Не знали, что будь ты стар или мал — жизнь ни с кем не церемониться. Не знали, что она бессердечно разбросает нас по разным сторонам — кого-то несправедливо возведет в короли, а кого-то опустить на самое дно. Ничего этого мы тогда не знали. Мы даже не знали, что добрые люди, на глазах которых мы росли, попросту закроют эти глаза, передав нас, как бездомных котят, в руки жестокой реальности. Добрые люди притворяться, будто мы исчезли, а потом и вовсе позабудут о нашем существовании. Мы останемся одни до конца своих дней. Мы — никому не нужные дети. Мы проиграли.

Глава#12

— Скажи, дедушка, как там на небесах?

— Прекрасно. Я гуляю по пурпурно-черного цвета лугу и срываю звезды.

Она была из тех хладнокровных женщин, которыми дедушка пугал Пашку. Той, кто не знала жалости и не испытывала ни малейшего сострадания к осиротевшим детям. Настоящее чудовище, ломающее нашу хрупкую волю. Она курила пахучие сигары и просила нас убраться, если же мы закашливались от едкого дыма. Любое нарушение ее правил влекло за собой неминуемое наказание. Жестокое наказание. Полностью лишенная страха, она самостоятельно присвоила себе звание хозяйки. Она управлялась с нами, как с жалкими марионетками, решив, что имеет на это право. Она была послана нам в наказание за прошлые грехи. Она — двоюродная сестра дедушки Федора. Она — наш новый опекун.

Ранее я ничего о ней не слышала. Дедушка никогда не рассказывал про своих родственников, разве что упоминал Аркашку. К большому сожалению, Клавдия не имела ничего общего с добродушным братом дедушки. Я вот только не могла понять, что двигало ею, когда она согласилась свалить на свои «хрупкие» плечи столь тяжелый груз в виде двух болезненных подростков. Явно не сердоболие. Ее дети давно выросли, а значит, желание обзавестись семьей — тоже отпадало. Да и жилье у женщины было — она не упускала возможности похвалиться своим двухэтажным «дворцом» с окнами из красного дуба и крышей из высококачественного шифера. Что ж, покинуть такие комфортабельные условия было невероятной жертвой.

Клавдия переехала к нам в дом несколько дней назад, и уже успела освоиться. Причем, с завидной легкостью. Поначалу она показалась мне обычной женщиной с вызывающей прической и старомодным стилем. Ее выкрашенные хной рыжие волосы ослепляли глаза, а яркое одеяние походило на маскарадный костюм. В остальном, Клавдия была похожа на типичную сельчанку, лет так пятидесяти, потрепанная долголетней работой и, в целом — жизнью. Впрочем, о ее скверном характере нам предстояло узнать уже на третий день совместного проживания.

— Что вы делаете?! — изумилась я, когда все дедушкины вещи полетели на свалку.

Женщина развела внушительный костер, сотворив из нашего двора мусоросжигательный завод. Черный дым клубами поднимался в воздух, воняло гарью, отчего бедная Каштанка спряталась в своей будке.

— Освобождаю дом от хлама, — непринужденно пояснила Клавдия, поражаясь моей недогадливости. — Разве не видно?

Подскочив к ней, я вырвала из ее рук коробку, в ней остались лежать дедушкина рубашка и охотничий фотоальбом.

Выпрямившись в спине, женщина усмехнулась и подожгла сигару.

— Зачем тебе эти тряпки?

Меня окутала сильнейшая злость. Она даже не попыталась показаться виноватой.

— Это не тряпки. Это дедушкины вещи.

— Думаю, Федор в них больше не нуждается. Ведь, он умер, а значит, старое тряпьё ему больше ни к чему.

Мои внутренности скрутило.

Мне было пятнадцать, и я побаивалась открыто хамить взрослым.

Лапа. Хвост. Протухший глаз. Лучший друг твой — унитаз. Клюв. Ноздря. Кишки селедки. Диарею моей тетке. Ключ. Замок. Язык.

— Эти вещи нужны мне, — прорычала я, вернувшись в реальность.

Ее губы расплылись в улыбке, отчего лиловая помада разошлась на трещины.

— Хорошо, оставь себе. Но учти, все должно лежать на своих местах. Если вещи будут разбросаны, они сразу же отправятся на свалку. В доме должен быть идеальный порядок.

Я нахмурилась.

— Мы — не грязнули, глупый намек.

Нахальная дама дернула плечом.

— Как скажешь, — Клавдия нарочно выпустила струю дыма мне в лицо. Табачный дым смешался с запахом дешевой помады. — Я не позволю устраивать из нашего дома помойку.

Тогда она сказала: «нашего дома». Пройдет еще несколько недель и этот дом перестанет быть «нашим». Он станет только «ее». Ее собственностью. Однако, лишь на словах, потому что документально Клавдия не имела на него никакого права. Это пока что.

Совсем неудивительно, что эта женщина поладила с Соколовой. Эти злыдни быстро нашли общий язык. Как ядовитые змеи эти «пресмыкающееся» сплелись в один плотный клубок. Особенно Жанну устраивала ее система воспитания. Ох, как же ей нравилось наблюдать, как я целыми днями ношусь с ведрами, да швабрами. Мое мучение — мед на ее сердце.

После похорон дедушки, я ни с кем не общалась и не виделась. Не хотела. Часто держала комнатное окно закрытым, на случай если Семен изволит в него влезть. Для Нины меня всегда не оказывалось дома, так продолжалось несколько дней, отчего подруга опустила руки и перестала заходить. Сашу я тоже не видела. Двор Соколовых опустел, словно ребята никогда там и не жили. Что ж, пока я не желала видеться ни с одним из них.

В конце июля, наш дом стал походить солдатскую казарму. Кассеты, книги и журналы были составлены в аккуратные стопки, полы блестели, даже ныне желтоватые занавески снова стали белыми. И, все бы ничего, только вот это моя личная заслуга. Тетушка палец о палец не ударила, чтобы воссоздать этот порядок. Хотя нет. Палец она все же ударила — об стол, когда раздавала мне указания. Пора бы этой «указке» сломаться.

Это был жаркий день, и вместо того, чтобы загорать в огороде, тетушка приказала мне натаскать полную ванну воды, устроить стирку и сходить за молоком в соседнее село. Список был практически выполнен, но, когда я вернулась домой, двухлитровая банка выпала из моих рук.

Картину, которую мне пришлось увидеть, без сомнений можно назвать «живодерством». Извиваясь на коротком поводке, Каштанка пряталась от ударов палки. А вот зверским карателем была Клавдия.

— Прекратите! — заорала я и ринулась к собаке.

Рука женщины застыла в воздухе.

Клянусь Пашкиной ногой, если она посмеет ударить мою собаку еще раз, то эта палка окажется в ее квадратной заднице.

— Как вы посмели тронуть ее? — слезно возмущалась я. — Кто вам дал такое право?

— Твоя собака укусила меня! — едва справляясь с гневом, сказала она и продемонстрировала пару кровавых точек на щиколотке. — Я могу заразиться бешенством!

Фантики! Ты уже им болеешь!

Немного успокоившись, моя любимица спряталась будке. Она была очень напугана. Еще бы, такие меры воспитания к ней применялись впервые. Дедушка мог дать ей хорошего пендаля, но едва ли проеденные артритом кости могли совершить по-настоящему болевой удар.

В то время тетка продолжала наигранно подвывать:

— Еще чуть-чуть, и она бы меня без ноги оставила! Благо я ее на цепь посадила! Она могла меня сожрать!

— Этого не может быть, — возразила я. — Каштанка никогда не укусит человека, если ее не провоцировать. Она добрая и ласковая. Вы что-то сделали ей?

Красные глаза Клавдии поползли на лоб.

— Сделала? Да я лишь покормить ее хотела, а она вцепилась мне в ногу. Такие собаки должны сидеть на цепи. Они опасны для людей.

— Нет, она не опасна!

— У тебя вообще нет мозгов? И, видимо, сердца! Это чудовище может кинуться на твоего брата! Ты хочешь, чтобы меня посадили из-за этой бешенной псины?

— Каштанка никогда не тронет Пашу! — не сдавалась я.

Женщина задрала голову к небу и нервно выдохнула.

— Это бесполезно, — проворчала она себе под нос. — И за что мне это все?

Как бы эта мадам не старалась, роль мученицы она играла скверно.

— Что там у вас, Клава? — спросила Жанна Анатольевна, прилипнув лицом к забору.

А вот и ядовитая подмога!

— Пытаюсь объяснить нашей Злате, что в доме, где есть дети, нельзя держать агрессивных собак!

Эту территория охраняет лишь одна агрессивная псина, и это не Каштанка.

— Правильно! Я сама боюсь ее! В магазин хожу перебежками — вдруг, кинется? С этим нужно разобраться! У нас детвора по вечерам гуляет. Страшно за них. Ты видела ее зубы?

Мне стало дурно. И пусть я точно знала, что никому не позволю забрать у меня Каштанку, все равно опасалась за нее. За все годы своей жизни собака никогда не доставляла хлопот местным жителям. Никогда. Их страхи — полная бутафория.

— Найдем ей нового хозяина, — цинично заявила Клавдия и поспешила в дом.

— Нет! Нет! Этого не будет! — кричала я, но тетушка притворилась глухой. — Я не позволю, слышите?!

Я проклинала каждые ее шаг. Каждый вдох. Каждый рыжий волосок на ее голове.

Сельдерей. Отрыжка. Нос. Одолей тебя понос.

Август тоже был не радужным. На меня свалилась вся работа по дому, в то время как Клавдия распивала чаи с Соколовой, и читала бессмысленные журналы.

Я была привыкшей к труду, но уже к концу лета начала чувствовать себя вымотанной. К вечеру каждого дня, мне хватало сил только для того, чтобы доползти до кровати. А еще это постоянное чувство голода… Клавдию не заботило мое особое отношение к еде, поэтому готовила она так, как только ей вздумается. Словно Истринская ведьма, она сдабривала свою стряпню сильно-пахнущими приправами. Я задыхалась от чиха при одном лишь только запахе. Однако, Пашка был рад такому разнообразному рациону и, поэтому, особо не жаловался.

— Почему не жрешь? — интересовалась тетка, глядя, как в остывающую миску с крапивным супом падают мошки. — Крапива укрепит твои сосуды носа.

— Я не голодна.

— Класс! Тогда я доем! — радовался Паша и жадно заглатывал похлебку из насекомых.

— Неблагодарная, — раздувалась тетушка. — И как Федор терпел такое? Ну да ладно. Вся посуда на тебе. Хоть какой-то с тебя толк будет.

Претензии Клавдии стали чем-то привычным. В ее глазах я была невероятной лентяйкой, к тому же криворукой. Мои вещи, волосы, походка — все раздражало ее. Даже мои сандалики были не по душе этой заядлой «моднице».

Трудно подобрать нужных слов, чтобы объяснить, как она меня заколебала.

Это были последние дни лета и вместо того, чтобы подготавливаться к школе, я вычищала печь от сажи. На улице послышался горький плач, и я сразу же узнала голос младшего брата.

Выбежав во двор, я подлетела к калитке.

Возле ворот, на дороге столпилась детвора, окружив тетю Клаву и Пашку. Спустив с мальца штаны, она безжалостно лупила ребенка ракеткой для игры в бадминтон.

— Будешь знать, как воровать чужое! — приговаривала Клавдия, не жалея ребенка. — Зачем ты взял мои деньги?

Бесчувственные малыши хихикали над Пашкой, а тот в свою очередь заливался горестным плачем.

Просочившись сквозь толпу зевак, я встала между братом и ракеткой, а следом грубо оттолкнула женщину.

— Как ты смеешь, курва? — опешила она, и ее грузное тело покачнулось.

В этот момент, вся ее черная сущность перестала скрываться и полезла наружу. Что ж, мое проклятье сработало. Только вот дерьмецо сочилось через другое отверстие.

— Вы что, блохи, себе позволяете, а?! — заикалась она от злости.

— Только попробуй его тронуть, — прорычала я, вырвав из ее рук орудие порки.

Ребятишки сразу же замолкли, но не разошлись. Еще бы, такой скандал в разы интереснее летающего воланчика.

— Я пожалуюсь на Вас.

Клавдия прыснула от гнева.

— Да ради бога! Он украл мои деньги! Он заслужил! И вообще, не учи меня воспитывать детей!

Униженный малец натянул штаны.

— Я ничего не брал! — хныкал Паша, а у меня не было причин не верить брату.

Я перевела дыхание. Мне было трудно удержаться, чтобы не зарядить нахалке по ее наглой морде. Очень трудно.

— Он не вор. Он никогда не возьмет чужое. Федор воспитал его достойно.

Мои слова ее развеселили.

— Защищаешь его? А может это ты сделала? Своровала мои деньги, а из-за тебя попадает ему.

— Что? — изумилась я. — Полная чушь!

Клавдия запустила круглые пальцы в свои потные волосы. От злости, ее скулы, веки и ноздри плясали невропатический танец.

— Я обращусь в опеку, а там решат, куда тебя определить. В моем доме никогда не будет воровства. Будешь жить, с такими же, как и ты. С ворами и наркоманами.

Что?

— Закрой свой рот! — я не узнала собственный голос, но мне это понравилось. — Закрою свою вонючую пасть!

Меня остудила болевая пощечина.

— Не смей повышать на меня голос, курва!

С этого дня я возненавидела эту гадкую женщину. Ее съедала собственная злость. Она была не в себе. Что она такое несет? Воры? Наркоманы? Тогда я решила, что при первой же возможности обращусь к участковому с просьбой оградить нас от этого ужаса. Я была готова уехать в детский дом, дабы больше никогда с ней не встречаться.

Лежа на твердом матраса, я гладила Пашку по маленьким ягодицам. Даже через плотное трико, я чувствовала взбухшие полосы на нежном месте.

— Гадина, — выругалась я, прокручивая в голове недавнюю тетушкину выходку. — Сволочь. Тварь последняя. Свинья жирная. Ублюдина.

— Сука, — возмущаясь, добавил Паша, отчего получил легкого подзатыльника.

— Ай! Тебе одной что ли можно? — обиженно пробурчал он.

— Ты, конечно, прав, но больше никогда так не говори.

— Хорошо, — опечаленно выдохнул он и вывалил нижнюю губу. Так сильно, что можно было поставить на нее одну из моих глиняных фигурок.

Сильный ливень тарабанил по крыше. Погода была мрачная, как и наше настроение. Я крутила в руке мамин кулон, размышляя на тему несправедливости. Интересно, дедушка и родители видят, в какую ситуацию мы попали? Ведь если верить словам Нины, то они наблюдают за нами с небес.

— Как мы без тебя, дедушка?

— Ничего. Ты справишься. Все проходит…

— Вы не должны были бросать нас! — выкрикнула я в потолок, морщась от слез. — Вы оставили нас! Вы обещали быть всегда рядом, а вас нет с нами! Предатели!

Простынь затрещала в моих кулаках. Скулы заныли от боли. Из глаз покатились потоки соленной воды.

— Зось, ты чего? — Пашка поднял на меня испуганные глаза. — Совсем дура уже?

— Такая же, как и ты. Мы с тобой — одна кровь, дурилка. Значит, мы оба — дуры.

— Фигасе, ты выдала! Это у тебя кукушка поехала, я, ведь, на потолок не ругаюсь!

Пашка был прав, мои нервишки конкретно шалили. Я была готова ругаться на весь мир — так сильно меня завело.

— У тебя кровь, Злата. Прям так и течет из носа.

— Ну и пусть…

— Ты чего? Мозги вытекут. У Пети Галкина вытекли. Теперь, он тупой.

И не один он.

Рукавом пижамы я вытерла надоедливое кровотечение и закрыла глаза.

Я представляла себя на кладбище. У могилы родителей, и теперь уже дедушки. Мне не хватало уединения. Я мечтала о тишине и спокойствии. На кладбище я всегда чувствовала себя по-особенному. Легко.

— Зося, — тихо позвал меня Пашка и принялся ковыряться у меня в пупке, — а Клавдия тебя обманула. Она не кормила Каштанку. Она пнула ее, а та ее укусила. Я сам видел.

— Знаю, родной.

— Эх, — вздохнул он и продолжил терроризировать ямку на животе. — Бедная, бедная наша Каша.

Мои веки распахнулись, а брови нахмурились.

— Что еще за Каша?

— Я Каштанке новые имена придумал, — Пашка принялся загибать пальцы, а я закатила глаза. — Каша, Кашечка, Касюндра, Каска — танка, Какаштанка…

О, мой бог.

Вспомнив про Каштанку, я решила спуститься во двор и отпустить ее с поводка. Ливень только усиливался и мог затопить будку. Мне было плевать, что на это скажет Клавдия. Пусть хоть порвет рот от криков, больше она не посмеет нам указывать.

Тетушка мирно спала в своей комнате. А точнее, в комнате дедушки Федора. Одна лишь мысль, что она касается его подушки своими сальными волосами, выводила меня из себя и вызывала приступ гнева.

Натянув на голову продуктовую сумку, я проскочила к собачьей будке. Каштанка была освобождена. Собака благодарно облизала мои руки и запрыгнула на крыльцо — здесь, непогода была ей не страшна.

Я уже собиралась покинуть двор, как меня неожиданно окликнули:

— Златка! Постой, пожалуйста!

Обернувшись, я увидела Нину. Девочка стояла за калиткой, она морщилась от дождя и, кажется, плакала. Такая печальная. Уязвимая. Совсем на себя не похожа.

— Я так больше не могу, Златка! — надрывисто кричала она. — Я знаю, что ты не хочешь никого видеть, но мне не хватает тебя! Знаешь, как скучно одной шататься по деревне? Ни с кем не поговорить, не подурачиться…

Я проглотила тугой ком. Горло саднило. Мне стало совестно. А еще неловко — цветастая авоська на голове не придавала мне шарма.

— Хватит прятаться, а! Мне не нравиться эта игра! Я не знаю правил!

Я истерично вздохнула и сняла свою позорную шлюпу. Сумка в руках тяжелела, набираясь дождевой водой.

— Если хочешь, я буду всегда молчать! Ни словечка не скажу! Рот изолентой закрою и росто буду рядом! Пожалуйста, Златка…

Нина аккуратно открыла калитку и зашла во двор.

— Я тебе гороха молодого принесла, как ты любишь, — девочка полезла в карман, но ничего не достала. — Чертова дырень! Вечно я все теряю!

Я хохотнула, одновременно выпустив несколько слезинок.

— Ну, так что? Потерпишь меня последние летние денечки?

Она была настолько трогательной, что я не сдержалась. Я кинулась подруге на шею, и, наконец, почувствовала долгожданное облегчение. Какая же я была дура, когда отказалась от этого общения…

* * *

— Боже, она храпит пуще моей покойной бабки, царство ей небесное! — шептала Нина, проходя мимо комнаты со спящей Клавдией. — А у моей бабули, между прочим, был хронический гайморит. Но, эта женщина уделала ее, как дилетантку. Да нам дом сейчас на голову рухнет.

— Ничего, — тихонечко посмеивалась я, пытаясь беззвучно закрыть дверь. — У меня есть защита. Моя авоська оберегала военных от вражеских пуль. а тут всего лишь крыша.

— Ага. Еще скажи, что ее вместо парашюта использовали.

Мы незаметно забрались на второй этаж. Звуки дождя на улице приглушили скрип полов и старых лестничных досок.

— Ого, моряк, и ты здесь, — возрадовалась Нина, разглядев младшенького. — Я уже и забыла, как ты выглядишь. Ты подрос.

Пашка поднял свой указательный палец к потолку.

— Я — Матрос, а не моряк.

— А разве это не одно и то же?

Этот вопрос поставил его в тупик.

Отлично, теперь хоть будет время поболтать и поделиться всеми новостями, без опасения, что тебя будут постоянно перебивать. И если мои новости были не совсем радостными, то рассказ Нины поверг меня в полный ступор.

Оказывается, Саша Соколов и Вася Рыбин сдружились всем на зависть, что едва усваивалось в моем сознании. Никогда бы не подумала, что эти двое найдут общий язык, ведь, они совершенно разные. Или нет? И если Васю я знала с самого детства, то достаточно хорошо изучить Сашу так и не смогла. Попросту не успела.

По словам Нины, ребята создали что-то вроде банды — побрили головы наголо, обзавелись единомышленниками и назвались братством «V». Их остерегались и старались не попадаться им на глаза. Парни могли легко накостылять любому местному доходяге, за то, что он не поделился с ними деньгами или жалким бутербродом с колбасой. Даже девчонок обижали, обзывая их последними словами. Нине тоже досталось. Саша и Рыбин закидали ее оскорблениями относительно мальчуганского стиля. Благо у моей стальной подруги иммунитет на подобные колкости.

На мое удивление, братский союз был неполноценным. Семен отказался участвовать в этом беспределе и встал на сторону Нины, что тоже было крайне удивительно.

Разбои, постоянные драки, скверные ругательства и издевки продолжаются по сей день — пояснила Нина. А еще она сказала, что всегда считала Соколова старшего сознательным парнем, а оказалось, что у него с головой не все в порядке. Впрочем, в этом наши мысли сошлись.

Мы проболтали до полуночи. Нинка сдрейфила оставаться с ночевкой, поэтому, покидала она мой дом через знаменитое окно.

Пашка давно спал, а я пыталась переварить полученную информацию.

И если поведению Рыбина, его отца, Клавдии, даже Соколовой Жанне, я могла дать хоть какое-то объяснение, то на Саше мои мысли зашкаливали. Что вообще происходить с людьми? Все меньше и меньше в нас людского. Порой кажется, что скоро мы исчезнем как вид. Лет так через двадцать, тридцать. На Земле останутся только НЕ люди. Они будут переступать через умирающего щенка, боясь оторваться от своего… тетриса, будут воровать деньги у бедных стариков, а потом покупать на эти деньги ролики своим детям-инвалидам. НЕ люди будут смотреть на старинное дерево и представлять свой новый дом, будут осваивать профессию врача не для того, чтобы помогать умирающим, а для того, чтобы обогатиться. Будут делать громче свои радиоприемники, чтобы не слышать мольбы о помощи. Так оно будет? Нет, я не хочу так жить. Я хочу в Рай.

Глава#13

Привет, мое безумство среди ночи,

Моя депрессия со вкусом вечных драм…

Из-за отсутствия времени, я пропустила школьную линейку, но не могла пропустить первый учебный день в девятом классе.

Мы с моим братцем неохотно шагали по пыльной дороге, а оттого, что Пашка хромал, еще и запаздывали на первый урок. Никогда бы не подумала, что испытаю такую неприязнь к школе. Ну, или к ее содержимому.

Зайдя в класс, я нарушила гробовую тишину. Подняв на меня свои головы, одноклассники незамедлительно принялись перешептываться. Меня не сильно покоробил сей факт, потому что главной причиной моего напряжения стал взгляд Васи Рыбина. Прожигающий. Надменный. Но добила меня его подлая ухмылка. После того что было, да как он только смел ехидничать?

— Садись, Цветкова, — приказывающим тоном попросила меня Жанна Анатольевна. — Вообще-то, урок давно начался.

Найдя глазами Нину, я пошагала к ней. Усевшись рядом с подругой, я разложила школьные принадлежности. Семен, сидевший через несколько парт от нас, поприветствовал меня коротким кивком. Я ответила ему тем же.

— Павленко, объясни Цветковой задание, — произнося мою фамилию, Жанна Анатольевна слишком очевидно скривилась в лице. — Надеюсь, она принесла сборник стихотворений Блока.

— Нет, — опередила ее я. — Никто не сказал мне, что я должна его приобрести.

Губы учителя стали плоскими, как листок тетради.

— Для этого нужно было присутствовать на школьной линейке.

— Я не могла, и на то есть уважительная причина.

— Не хочу ничего слышать. Не выполненное задание повлечет за собой соответствующую оценку.

— Но это несправедливо.

Опустив голову, Жанна принялась медленно перелистывать журнал.

— Не рассчитывай на поблажки, Злата. Каждый в этом классе кого-то потерял, но это не значит, что я буду закрывать глаза на вашу безответственность.

Мурашки пробежали по коже. Как она могла? Неужели, она решила, что я прикрываюсь смертью дедушки? Я бы никогда не поступила так низко.

Я давно прекратила всякое общение с Соколовыми, но Жанна продолжала извергаться ядом. Она ненавидела меня всем сердцем.

Ох, это был невероятно мучительный час, потому что все это время я чувствовала на себе чужие взгляды, но самый главный взгляд ломал мои лопатки — Рыбин. Он испытывал ко мне особую ненависть. Она не пугала, но жутко раздражала. Что ж, это чувство было взаимным. Я ненавидела Рыбина каждой клеточкой своего тела.

На первой же перемене, я поспешила в буфет. Так быстро, что потеряла из виду Нину. В горле пересохло, и я просто умирала от жажды.

— Как всегда без сахара и ягод? — любезно поинтересовалась кухарка, вспомнив про мою особенность. Это был первый человек, который не видел во мне инопланетянина. Она улыбалась и была весьма вежливой.

— Да, спасибо, — ответила я, но улыбнуться в ответ — не смогла, словно разучилась.

— Подожди секунду, Злата. Я тебе кусок шарлотки оставила. Домашней и жутко пресной, — подмигнула женщина.

Я устало выдохнула и состроила вежливую гримасу.

— Хорошо.

Ну вот, несколько часов сильного напряжения сменились несколькими минутами легкой радости.

— И где носит этих поварих? — послышалось за спиной.

Привет, моя история про море,

Моя война, за счастье против всех…

Я напряглась. Вся. С головы до кончиков пальцев ног. Стоявшего позади меня парня, явно не заботила минимальная, между нами, дистанция. Я чувствовал его горячее дыхание у себя на затылке и покрывалась колючими мурашками.

Кухарка вернулась очень быстро, отчего я была ей безмерно благодарна.

— Держи. Приятного аппетита.

Схватив поднос трясущимися руками, я попыталась аккуратно развернуться, но не смогла, потому что уткнулась посудиной в каменную грудь.

Привет, моя печаль, укутанная в плед,

Привет, мой страх, мой болевой на сердце след…

Соколов старший смотрел на меня сверху вниз. Он улыбался. На секунду мне показалось, что он не держит на меня зла и готов общаться, как и прежде. Что ж, мои наивные мечты рухнули в одно мгновение. Его лицо почернело. Стало злым. Казалось, он видел во мне свою смерть, а может, что и похуже.

— Привет, — пискнула я, едва держась на ногах.

В ответ Саша лишь слегка склонил голову набок и больше ничего. Ни привет, ни здравствуй… Его дыхание стало тяжелым, нервным, отчего я поспешила незамедлительно убраться.

Заняв самый дальний столик, я принялась дышать на руки. Мои пальцы покалывало от холода. Даже зимой мне не приходилось так мерзнуть. Меня всегда коробила способность Саши понижать температуру моего тело до минусовых показателей.

Я украдкой наблюдала за Соколовым. Несмотря на небольшое количество прошедшего времени, он сильно изменился. Вместо густой шевелюры, теперь красовалась белесая щетина. Скулы на его лице заострились, словно он был болен. А на замену светлым рубашкам пришла дерматиновая жилетка, такую же всегда носил Рыбин. Теперь, со спины парней было просто не различить. Разве что Саша был выше Василия на голову, а в остальном — пугающее сходство.

Саша осушил стакан с горячим чаем за секунду. Порой мне казалось, что он вовсе не человек, ведь, кипяток должен был обжечь его желудок. А потом он ушел. Быстро. Словно не мог находиться со мной в одном помещении.

Это был трудный день. Я смотрела на стрелку часов, которая отказывалась двигаться и мечтала о звонке.

На последний урок я шагала, как на каторгу. Это была история, но смущали меня не сложные даты и не доисторические события — мне не хотелось видеть мерзкую рожу Рыбина. Вообще никогда.

— Куда ты подевалась? — прошептала Нина, больно толкнув меня локтем в бок. — Мы с Семой тебя обыскались.

— Я была в буфете. Жутко хотелось пить.

Подруга нахмурила брови.

— Могла бы у меня попросить. Ты ведь знаешь, что мама вечно забивает мой портфель компотом.

Меня передёрнуло.

— Ты называешь компотом кучку гнилых слив с каплей невыносимо-сладкой воды? Гадость.

Павленко опечаленно вздохнула.

— Ты права. Моя мама — паршивый повар. Зато Колька Лагута жует его за обе щеки.

Лагута. Я и забыла о втором соучастнике той страшной ночи. Мои глаза нашли его на третьем ряду. Заметив мой пристальный взор, Коля моментально отвернулся и потупил головешку в стол. Он был напуган. Ну, или до чертиков растерян. Коля знал, что произошло тогда, но сильно сомневаюсь, что он со мной поделиться этой драгоценной информацией. Уверена, Рыбин пригрозил ему самой ужасной расправой, на случай если тот проболтается. Впрочем, мне не нужна была его правда. Все было очевидно и так.

Ох, как же это скверно учиться в одном классе с убийцей твоего дедушки и не иметь возможности наказать подлеца — ни физически, ни морально, ни по закону. А особенно раздражала его веселость. Его показательные смешки за спиной действовали мне на нервы. Как же мне хотелось натянуть аналогичную улыбку и пустить ему в голову несколько пуль. Я даже глазом не моргнула, валяйся он у моих ног, корчась в дикой агонии.

— Простите, я опоздал, — в класс забежал растрепанный Семен.

Константин Геннадьевич схватился за душку очков и присмотрелся.

— Ах, это ты, — разочарованно выдохнул он. — Совсем неудивительно, что ты опоздал.

— Зря вы так, Константин Геннадьевич. Я вот бабушку через дорогу переводил.

— Да ну? Целых двадцать минут?

Девочки в классе захихикали, а Семка почесал затылок.

— Ну… она была очень старая и одноногая. Едва пяткой перебирала.

— Да-да, охотно верю. На уроке русского ты спасал из пожара сотню сироток, а на математике — лазал на дерево, за слепым котенком. По всей видимости, он убежал от твоей одноногой бабушки.

Класс взорвался.

— Не думай, что мы не общаемся с другими учителями, Соколов. У тебя хорошая фантазия, пора бы басни писать. Садись.

— Вы еще про шубу с носом не слышали, — добавил Сема, усаживаясь за парту.

На сей раз хохотнула я, на что Семен мне подмигнул.

Все-таки здорово, что хоть один из диаспоры Соколовых не точит на меня свои острые зубы.

Неожиданно, нам стол упал комок бумаги. Записка. Но от кого она — этого я так и не увидела.

Развернув бумажный сверток, я с трудом разобрала корявые буквы:

ТишЫ, мышЫ, кот на крыше…

— Что за чушь? — фыркнула Нина, глядя на безобразную рукопись.

Я пожала плечами и обернулась.

Вася Рыбин смотрел на меня в упор. Стало очевидно, что глупая записка — дело его грязных рук. Не сдержавшись, я кинула в него его же письмом и вернулась к учебникам.

Мне было пятнадцать, и моя интуиция работала неважно.

Тогда я еще не знала, что короткие стишки окажутся неприкрытой угрозой. Я не знала, что буду получать эти записки на протяжении всего года. И, я не знала, что каждый раз это будет влечь за собой крайне нехорошие последствия.

Привет, мое любимое проклятье,

Моя печаль, присыпанная болью.

Прощай, мой розовый закат,

Прощайте те, кто наградил меня любовью…

* * *

Мы с Пашкой проснулись от гулких ударов на крыше.

— Ты слышала это? — ужаснувшись, поинтересовался братец.

— Да, слышала.

Звук повторился. На этот раз Пашка вздрогнул.

— Кто это там?

— Град? — неуверенно предположила я, накрываясь одеялом.

— Ага, из китовых какашек?

Этот звук действительно анализировался с чем-то тяжелым, но — что это могло быть?

Бах! Бах!

Это была глубокая ночь, что еще раз доказывало, что лучше мне оставаться в своей кровати и не высовываться.

Бах. Бах. Бах. Казалось, гнилая крыша вот-вот рухнет нам на головы.

— Мне страшно, Зось, — признался Пашка и прижался ко мне своими костлявыми коленками.

Я погладила его по голове.

— Тише, тише, — приговаривала я, и в какой-то момент мне пришло осознание.

ТишЫ мышЫ, кот на крыше…

Ненавистная записка предстала перед глазами.

Рыбин! Это точно он!

Скинув с себя одеяло, я ринулась к окну, но не вышло — пришлось закрыть лицо руками и упасть на пол. В комнату влетел булыжник предварительно разбив на мелкие осколки оконный стеклопакет.

— Фигасе! Это что сейчас было?!

С волос посыпались мелкие осколки. Поток свежего воздуха ударил в лицо. Сердце бешено заколотилось, ломая грудную клетку.

Это переходило все рамки, а особенно — оконные.

Забыв про обувь, я выбежала на улицу, в надежде покрыть негодяя отборными ругательствами, но во дворе никого не оказалось. Следом за мной выбежала заспанная Клавдия и Пашка.

— Твоих рук дело, шельма? — прорычало сонное чудовище.

Я настолько опешила, что не смогла даже рта открыть.

— Не она это, — заступился за меня братец, обняв хрупкие плечи. — Мы спали, когда в нас камни полетели.

Обернувшись, тетушка прошлась по нему пренебрежительным взглядом.

— Ладно, завтра разберемся. Всем спать. А ты, — обратилась она к Пашке, — козюля зеленая, не смей щеголять в одних трусах. Не хватало мне еще тебе сопли подтирать. Задохнешься от кашля, уродка, не подойду, ей богу.

На этом они разошлись, а я продолжила сверлить глазами улицу на случай, если виновник покажется. Но, едва ли он был так примитивен, нежели мои надежды.

ТишЫ мышЫ, кот на крыши, — не переставало вертеться в голове.

За спиной послышался слабый скулеж. Каштанка?

Любимица спряталась в будке, явно не желая покидать убежище. Черт, да она даже не гавкала на незнакомца, а значит, знала его.

А может, это был Саша? Но тогда почему она так напугана?

Глава#14

В школу я шла не выспавшаяся и зевала каждые пять минут. Разбитое окно образовало хороший сквозняк, отчего Пашка слег с температурой и остался дома раздражать тетушку. После вчера, нервишки шалили. Если кто-то хотел напугать меня, то у него это получилось отлично.

— Привет одиноким Пьеро! — передо мной образовался Семен.

Устало вздохнув, я продолжила свой скучный путь.

— Почему Пьеро?

— Со спины ты очень на него похожа, только длинные волосы выдают.

Видимо, тема волос была болезненной для Семена. Порой мне казалось, что сначала он изучает прическу, а только потом знакомиться с человеком.

Я оставила его заявление без ответа.

— Спорим, ты засачкуешь прогулять со мной школу? — выпалил он.

Плечи напряглись, но только от того, что его предложение было более чем заманчивым. Я не хотела сидеть на уроках, терзая себя догадками — кто же кидал эти чертовы камни? Впрочем, вариантов было немного. Только один человек был способен на такое, и пересекаться с ним я совершенно не хотела.

— Куда мы пойдем, Сема?

Короткими перебежками, мы спрятались в пролеске за школой. Земля была усыпана окурками от папирос "Беломорканал". Рюкзаки мы покидали на траву, а сами уселись на пошарпанную лавочку. Когда-то этот пустырь был предназначен для уроков искусства, под руководством учителя ребята рисовали пейзажи, но сейчас такие мероприятия не практикуются, в следствии чего укромное местечко быстро превратили в помойку.

— Ты какая-то грустная сегодня? — заметил Сема. — Ааа, у тебя, наверное, эти дни? Все девчонки становиться хмурыми, когда их накрывает, даже мою мать. Хотя, эта женщина вечно хмурая. Ну так что? Уже хочешь перегрызть мне горло или поломать хребет? Валяй, я не против.

Откинув косу за спину, я принялась ковырять пальцем гнилую доску.

— Этой ночью наш дом обкидали камнями, — неохотно призналась я. — Окно в комнату было разбито. Я не выспалась. До самого утра думала об этом.

Улыбка спала с лица Семена. Парень понял, что его шутка была неуместна.

— И что надумала? Предположения есть?

Сема как-то странно задал этот вопрос, будто уже знал на него ответ.

— Ты что-то знаешь?

Он пожал плечами.

— Догадываюсь. Только Рыбный мог сделать такое.

— Вот я и думаю…

Благодаря Семену, я полностью убедилась в виновности Рыбина. Все было слишком очевидно.

— Почему он цепляется к тебе? После «Жителей двора» этот придурок совсем башкой тронулся. Рычит на всех. Взвинченный какой-то. Бешеный. Но к тебе у него особенное отношение. Да и ты бледнеешь, когда про него слышишь.

Сема сильно ошибался. После того как прозвучало «Жители двора», я уже ничего не слышала. С тех пор, для меня этот праздник носил другое название. «Жестокое убийство» — вот, как он теперь назывался. Убийство, о котором я должна молчать до конца своих дней, иначе лишусь последнего родного мне человека.

Над нами навис густой туман. Воздух был влажным, сырым, и словно не желал попадать в легкие. Да и говорить на эту тему было довольно сложно.

— Не знаю, что ему от меня нужно, — хмуро выговорила я, вернувшись в реальность.

— Я знаю, — вдруг заявил Сема. — Я знаю, почему он так с тобой. Слишком много слухов и их невозможно игнорировать.

Голова закружилась, а сердце покачнулось. Они что, знают правду? Знают, что случилось тогда на речке и почему дедушка умер?

Я сглотнула.

— О чем ты?

— Да ладно тебе, Златка. Рыбин ведет себя так, потому что влюблен до беспамятства. Это уже всем известный факт.

Я выдохнула с облегчением, но через секунду снова напряглась.

— Глупости это все. Надо быть полным кретином, чтобы так проявлять свои чувства.

— Вот именно! — Семка спрыгнул с лавочки и встал напротив меня. — Кто он, по-твоему?

Я недоумевающе развела руками.

— Он — кретин! — продолжил Сема. — Самый настоящий! С кретинской душой и особо кретинскими мыслями! Даже пахнет от него кретином, и отец его тоже кретин! Это настолько кретинский союз, что аж блювочка на языке скапливается.

Я прыснула от смеха.

— Что?

Сема натянул обворожительную улыбку и отмахнулся.

— Ну ладно, про отца я загнул, но все равно считаю его мудаком.

— Я не про это. Что еще за блювотинка?

— Ах, это! Ну, знаешь, когда содержимое желудка начинает вырываться наружу не через стандартный выход, а выбирает самый сложный путь, то…

— Не продолжай!

— А если еще накануне ел рыбу, пил молоко и закусывал клубникой…

— Хватит, пожалуйста, — взмолилась я, и мы рассмеялись.

Не думала, что у Семена получиться развеселить меня. Я была настроена ходить мрачной весь день, но что-то пошло не так. Что ж, такие неожиданности были мне по душе.

— Вернемся к теме. Что будем делать с кретином?

— Да что с ним сделаешь? Не убьешь же.

— А это идея!

Наши глаза встретились.

— Да шучу я, — козырёк кепки прикрывал половину его лица, оставалась только улыбка. — Эх, Сашка тоже весь какой-то чудной стал.

Я судорожно закивала.

— Согласна. Я вообще его не узнаю. Как он вообще мог связаться с Рыбиным?

— Их кое-что объединяет, — на его лице застыла загадка, а я вскинула бровями. — Любовь. Понимаешь, Злата, Саша из числа тех кретинов, которые, не получив должной взаимности, начинают свирепеть и мстить. Как и Рыбный. Это их и связывает.

Не знаю, нарочно ли Сема коверкал фамилию Васи, но звучало это забавно.

— Значит, виновата в их союзе — я?!

— Отчасти. Ты — роковая женщина, Златаусик. Безжалостно разбиваешь хрупкие сердца, ломаешь зеленую психику, меняешь чужие судьбы…

— Перестань. Это не так.

Сема потер ладони об рубашку.

— Давай, я тебе кое-что объясню, — парень без стеснения плюнул себе в руку и продемонстрировал мне густую слюну. — Представь, что это мед.

Я поморщила нос.

— Но это харчок.

— Я знаю, что харчок. Но давай на секунду представим, что все же это мед. Такой сладкий и золотистый. Он так и манит мелкую мошкару в нем увязнуть. Да что там мошкару! Могучий шершень летит на этот мед, словно под гипнозом. Мед привлекает насекомых. Они тонут в нем, пьянея от цветочного запаха.

— Твой харчок пахнет цветами?

Семка закатил глаза.

— Харчок — нет, а мед — да. Но когда насекомые попадают в привлекательную субстанцию — они в ловушке. В попытках выбраться они теряют последние силы и даже конечности, а в итоге, начинают ненавидеть мед. Хотя, вины меда в этом нет. Ведь, он не просил их себя жрать, так? Только умным шершням достаться и сам мед, и желанное насыщение. Сечешь? Ты как этот мед приманиваешь парней и одновременно губишь.

Я на секунду задумалась.

— То есть, я — харчок?

Парень терял терпение.

— Нет, глупышка, мед…

— Но это харчок.

Он взорвался.

— Проклятье, да я знаю, что это харчок! Думаешь я не могу отличить харчок от харчка? Я всю жизнь харкал направо, налево! Я узнаю свой харчок из тысячи харчков! Не думай, что не узнаю!

Я дала ему время отдышаться.

— Ты идиот Сема, но ты прикольный идиот.

Потом мы решили побродить по лесу. Мне нравился запах сырой земли, грибов и листьев. Сема мечтал встретить медведя, а я молилась, чтобы его мечта никогда не сбылась. И пусть этот парень выглядел мужественно, внутри он до сих пор оставался ребенком.

— Так странно, вроде бы вы с Сашей братья, но абсолютно разные, — говорила я, смотря себе под ноги.

Сема остановился у трухлявого дерева и насколько раз пнул его ногой. Сухая корка превратилась в кучку опилок.

— Не совсем так. Не такие уж мы и братья.

— Как это? — у меня перехватило дыхание. — Что значит «не такие уж»?

— У нас разные отцы.

— Да ну? Серьезно?

Помнишь, я говорил тебе, что такие зануды, как Саша, не любят быть отвергнутыми? — Сема сделал паузу. — Черт, конечно же, ты это помнишь, ведь я говорил тебе об этом несколько минут назад.

Я улыбнулась.

— Так вот. Саша появился на свет после не совсем трезвой интрижки.

— Что? Твоя мать, она…

— Да-да, она была еще той оторвой. Я не виню ее. Времена были тяжелые. Когда чудо-отец узнал о ее беременности, то, как по волшебству, растворился. А потом появился я. Мой же отец оказался настоящим героем — он продержался целый год.

— А что потом?

— Потом, он перепутал бутылку воды с нашатырём и умер, захлебнувшись собственными кишками. Весьма нелепая смерть, правда?

Кожа покрылась неприятными мурашками.

— Это жестоко, Сема.

— Не жалей его. Он бил мать каждый божий день, ломая об нее стулья и пальцы.

Теперь мне стало ясно, почему у Жанны Анатольевны столь железный характер.

— Но сейчас не о стульях, — продолжал он. — Сашка вырос, ему было лет так семь, когда его заблудившийся папаша объявился. Он переехал в соседнюю деревню и стал частенько навещать своего сынишку. Ох, ты бы знала, как Сашок любил своего папашу. Считал богом. Дышал им. Тот учил его играть на гитаре, дарил деревянные машинки и самолетики. Да и окрыленный Сашка был таким лапочкой.

На секунду я представила Соколова старшего в церковном хоре, поющего молитвы ангельским голосом. Вышло неправдоподобно.

— Все изменилось, когда Саше было десять. Его отец повстречал новую женщину, а та родила ему нового «Сашу». И как правило, от всего старого мы спешим поскорее избавиться. Тогда милый мальчишка превратился в холодную ледышку, суровую и обиженную на весь этот гребаный мир. Его душа чернела с каждым днем, особенно когда он наблюдал, как его отец катает на спине нового сына и покупает ему его любимое мороженное. С тех пор он возненавидел "Эскимо". А из деревянного самолетика, подаренного ему отцом, Саша соорудил охотничий нож. Жаждал мести, что ли.

— Бедный, — прошептала я, опустив голову.

— Прошли годы, Сашке стукнуло пятнадцать, и… Что ты думаешь? Отец развёлся и вернулся. Снова.

— И? Саша простил его?

— Да! — иронично воскликнул Сема, раскинув руками. — Он воткнул ему этот нож между ребер и оставил валяться в луже крови. Но простил.

Я опешила.

— А что было потом?

— А потом мы переехали сюда. Извини, но бабушка Рая умерла очень вовремя. После того инцидента, наши соседи, мягко сказать, негодовали. Мы быстренько свалили. Я бы тоже не хотел себе в соседство малолетнего маньяка, но, к большому сожалению, мне приходиться жить с ним в одном доме.

— Да уж, — выдохнула я, переваривая информацию. — Жаль, что моя Клава в полном здравии и хворать не торопиться.

— Ты про свою тетку? Согласен, мерзкая баба.

— Как и твоя ма…

В этот момент меня перебил оглушающий раскат грома. Начался ливень. Наша одежда отяжелела за секунды. Возвращаться домой было бы полнейшей глупостью, поэтому, скрипя зубами, мы направились на последний урок.

— Вот это погодка! — смеясь, приговаривал Семен.

Мы нырнули под козырек у самого входа в школу и принялись отжимать свои мокрые вещи.

— Эх, видел бы сейчас Матрос в какой шторм мы попали, умер бы от зависти! — я знала, что мои губы посинели и, скорее всего, завтра на одного больного в нашем доме станет больше.

— Семен? — мне стало в разы холоднее, потому что голос за спиной был подобен январскому сквозняку.

— Брат! Это ты? — воскликнул Сема, и мои синие губы начали дрожать. — Как ты нас нашел? Я так рад, что мы встретились! Дай Бог тебе навсегда потеряться!

Собрав свою припорошенную снегом волю в замерзший кулак, я обернулась.

Саша походил на мраморную статую, которую художник остановил в угрожающей позе. Он не моргал. Не дышал. Казалось, что дотронься до него и пальцы скользнут по холодному камню. Но все же был один факт, говорящий о его человечности — я слышала громкие удары его сердца. Я стояла слишком близко, и даже шум дождя не смог их заглушить.

— Нам нужно поговорить, — обратился он к Семену, а потом пронзил меня взглядом. — Наедине.

Клянусь, я почувствовала, как одна большая сосулька вонзилась мне в лоб и заморозила мозги. Знакомое ощущение. Такое бывает, когда ты жадно глотаешь растаявшее морожено, а потом морщишься от головной боли.

— О чем это? — нахмурился Сема. — Я не трогал твою коллекцию сухих червяков, их выкинула мама. Я сам видел. Надеюсь, ты не будешь долго горевать по ним, потому что…

— Хватит! — резко обрубил Саша. — Это срочно!

Сема в отступлении поднял руки.

— Хорошо, хорошо, как скажешь, Червяководец. Златка, передавай географу мой «привет»! Если что, я помогаю брату собирать новую дождевую коллекцию. Передашь? — подмигнул он.

Я судорожно закивала и нырнула внутрь.

Класс меня встретил непривычным безразличием. Даже учитель географии представил, что я — заблудившееся приведение и, не отрываясь от ученических тетрадей продолжал проверять домашнюю работу, которую я, кстати, даже не начинала делать. Мне никогда не нравился этот предмет, а когда дело доходило до местоположения рек, озер и прочих камушек, и все это в непонятных широтах и градусах — хотелось выплюнуть кипящий мозг на парту и воткнуть себе в сердце карандаш.

Заняв свое место, я с грустью осознала, что Нинка отсутствовала. Неужели ее дом тоже обкидали камнями, и она заболела? Ерундистика, конечно, но — а вдруг?

Стрелки часов застыли на месте. Пирогова Даша облизнула пальцы и со звуком перевернула страницу учебника. Кто-то поперхнулся конфетой и закашлялся в кулак. У Коли Лагута было несварение, и теперь об этом узнал весь класс — его живот извергал жалобные звуки. Стул под географом скрипел и норовил развалиться на щепки. Просто фантастика!

И надо было этому дождю пойти так невовремя? Сема рассказал мне о Саше и… Саша. Интересно, о чем он хотел поговорить с Семеном?

Теплая рука коснулась моего затылка и за шиворот попало что-то колючее. Обернувшись, я увидела Сысоева Мишу, который непринужденно обводил карандашом свою руку на листе бумаге.

Я пальцами отлепила от спины мокрую ткань и достала сверток. Это была очередная записка.

Если станИшь вдруг кричать, иль на помощь кого зваДь — будИм очень долго мучИть и молчать тебя научим…

* * *

Выйдя из школы, я вздохнула с облегчением. Дождь уже закончился, и сквозь густой туман начали просачиваться слабые лучики солнца.

— Цветкова, стой! — когда меня догнал Рыбин, мое хорошее настроение снесло дурным сквозняком.

— Чего тебе? — рявкнула я, чувствуя головокружительное отвращение.

Ты — убийца и заплатишь за это. Когда-нибудь ты обязательно за это заплатишь.

— Это насчет Павленко. Она искала тебя.

— А причем здесь ты?

Ненавижу тебя. Презираю тебя. И, желаю тебе смерти.

— Потому что именно я тащил ее пьяную в лес!

Я одарила его скептическим взглядом.

— Какой еще лес? Что ты несешь?

Вася набычился.

— Слушай, думаешь мне сейчас хочется разговаривать с тобой или просить о чем-то? Нет! В первую очередь, это нужно твоей подруге, — он запнулся. — Но, кажется, дружбой тут и не пахнет, раз тебе настолько безразлична ее судьба.

Он действовал мне на нервы. Я должна была заткнуть свои уши и уйти прочь, но уже не могла этого сделать. Чертов Рыбин говорил о моей подруге, и говорил он вполне серьезно.

— Ты объяснишь мне что происходит или нет?!

— Напилась Нинка, — ответил он. — Сильно. Отравы какой-то. Я встретил ее перед уроками, она едва держалась на ногах. Не мог же я позволить ей появиться на уроке в таком виде? Я отнес ее в лес и уложил в кустах. Надеюсь, ей полегчало. В общем, она попросила, чтобы ты пришла за ней.

Я наигранно хохотнула.

— Думаешь, что я в это поверю? Ты неспособен на помощь, Рыбин. А Нина не из тех, кто напивается перед школой, да и вообще, напивается.

— Да? А что ты на это скажешь? — Вася протянул мне каучуковую фенечку. — Нина дала мне его, чтобы не потерять.

Я забрала браслетик Нины, положила его в карман и нахмурилась.

— Бессмыслица какая-то…

Неужели, он говорил правду? Поверить не могу, что Павленко так начудила. Впрочем, это же Нина, а «сюрприз» — ее второе имя. Есть такое выражение: "Друзья на дороге не валяются". В этом-то и проблема — с моими бывает всякое…

— Ее ведь не было на уроках, Злата, — продолжал Рыбин, развеивая мои сомнения. — Ты можешь зайти к ней домой, но тогда ее родители обеспокоятся. Поверь, мне нет никого смысла тебе врать.

Я заставила себя взглянуть на него.

Ненавижу тебя.

— Хорошо, — это решение далось мне очень нелегко. — Показывай, куда идти.

* * *

— Почему они идут с нами? — поинтересовалась я, заметив двух парней с параллельного класса и Колю. Они плелись за нашими спинами, держа дистанцию в несколько метров.

— Потому что они — мои друзья, — нервно бросил Рыбин. — Да и лишняя помощь не помешает. Ты ведь не думаешь, что я один ее понесу? Хотя, очень надеюсь, что этого не потребуется.

И пусть Рыбин держался уверенно, все это никак не усваивалось в моей голове. Черт, если это действительно окажется правдой, то Нина не отделается одним лишь выговором. Пусть даже не надеется.

— Долго еще? — спросила я, сотрясаясь от холода. Моя одежда была сырой и местами прилипала к телу. В лицо дул прохладный ветерок, словно отрезвлял и сигнализировал об опасности, но мне нужно было самой убедиться, что с Ниной все в порядке.

— Пришли, — сказал Рыбин и, остановившись, плюнул себе под ноги. Свита «V» поравнялась с предводителем. — Она была где-то здесь.

Я прошлась глазами по небольшому участку, не заметив ни одного намека на чье-либо присутствие, даже давнишнее.

— Ее нет, Рыбин!

— Странно. Может, она за деревом?

— Тут никого нет! — я теряла терпение.

— А может, у тебя в кармане?

Мои плечи напряглись. Я обернулась.

— Что ты сказал?

— Я сказал: «Может, ты в кармане посмотришь?».

Вопреки всякой логике, моя рука полезла в карман. Пальцы коснулись мятого клочка бумаги. Записка от Рыбина.

— Ты обманул меня! — выкрикнула я, больше разочаровываясь в себе.

Мерзавец рассмеялся в голос.

— А ты, дура, поверила.

Стало дурно. Я одна, в глухом лесу, в обществе аморального психопата, умственно-отсталого и еще парочки дегенератов — это засада.

— Зачем мы здесь? Что ты вытворяешь? Откуда у тебя браслет Нины? Ты украл его? — я растерялась, отчего из моего рта посыпались несвязные вопросы.

Рыбин снял маску спасителя и вернул естественную гримасу. Он был собой очень доволен. Еще бы, ведь, он обвел меня вокруг пальца.

— Понимаешь, Цветкова, ты сильно расстроила меня, — он вышагивал царской походкой, щелкая костяшками пальцев. — Очень сильно.

— О чем ты?

— Не перебивай меня! — рявкнул он, и Лагута вздрогнул. Фальшиво улыбнувшись, Рыбин продолжил: — Я и Коля были добры к тебе, позвали с собой на дамбу, поделились выпивкой, а ты…

Я сглотнула. К чему он клонит? Зачем вспоминает тот день?

— … пытаешься выставить нас плохими парнями. Разве это справедливо?

— О чем ты, черт возьми?

Рыбин не слышал моего вопроса.

— Ты должна понимать, что вести себя так — невежливо. Я привел тебя сюда, чтобы поговорить. Пообещай, что впредь такого не повториться.

Как коварная акула он кружил вокруг меня.

— Я не понимаю тебя! — Мир вращался. Ноги слабели.

— Ты больше не должна говорить моему отцу неправду. Мы с Колей не виноваты в том, что случилось с твоим дедушкой, — это прозвучало, как мантра, словно Рыбин сам желал уверовать в собственные слова.

— Ты не в себе?! Что за чушь ты несешь?!

После этого Вася остановился и, схватив меня за шиворот, припечатал к дереву.

— Я видел, как ты разговаривала с ним! — его слюна попала мне на лицо. — Решила сдать нас?! У тебя ничего не получиться, ясно?!

Прошло несколько секунд, прежде чем ко мне вернулся дар речи.

— Ты спятил, Рыбин?! Я разговаривала с твоим отцом не об этом! Мы говорили о моем новом опекуне и о методах его воспитания, которые меня не устраивают!

С его нахального лица спало напряжение. Он ослабил хватку и внимательно пробежался по мне глазами.

Похоже, мой ответ его устроил, но и я говорила правду. Я действительно умоляла Михаила Игоревича поменять нам опекуна, только вот получила на это категорический отказ.

— Постой-ка, — едва слышно выдохнула я, — ты волнуешься о себе… Получается, ты не отрицаешь, что виновен?

Вася поджал губы и равнодушно расслабил голову. Это бесчувственное выражение лица было равносильно устному признанию.

Рыбин поставил меня на землю и развернулся к ребятам.

— Пойдемте, пацаны, больше она ничего не ляпнет.

Как жаль, что в этот момент в моей руке не оказалось ружья. Я бы не замешкалась ни на секунду и выпустила бы в спину этого мерзавца всю обойму.

Он даже не попытался оправдаться. Он не стал отрицать.

Я не смогла смириться с его вальяжной, безнаказанной походкой и схватив ближайший камень, кинула его прямо в спину этому подонку.

— Подонок! — мой крик был похож на плач.

Рыбин остановился. Его свита сделала так же. Я же задыхалась от ненависти.

Положив руку на затылок, Рыбин развернулся и разочарованно покачал головой.

— Знаешь, а ведь я пожалел тебя, — он возвращался, — но ты сама все испортила.

Он кивнул парням, отчего они, как надрессированные псы, схватили меня по обе руки.

— Отпустите! — приказала я, но все тщетно. И верно, ведь я — не их предводитель Рыбин.

— Ты что-нибудь слышала про братство «V»? — прошипел он.

Я усмехнулась.

— Ты про глупую армию, в которую вы играетесь? Это смешно!

Он оскорбился. Еще никто не смел стыдить их.

— Посмотрим, кто будет смеяться последним, — угрожающе пропел он.

Почему-то, мне не было страшно. Я жутко злилась — на себя и эту на бригаду полоумков.

— Ну и что с тобой делать? — опечаленно вздохнул Рыбин, и постучал пальцем по губам, словно на его измученные плечи упала нежеланная работка. — О, придумал! Колян, у тебя же сегодня день рождение!

Рыжий болван судорожно замотал головой.

— Нет. Оно десятого января.

— Неважно, — отмахнулся Рыбин. — Сегодня, я разрешаю тебе все. Хочешь потрогать Цветкову?

Я задохнулась. Вот теперь страх догнал меня.

— Ты офонарел?!

— А что тебя так удивляет, Злата? — хохотнул Вася. — Лагута уже делал это, тогда, на дамбе. Помнишь, Колясик?

Щеки Лагуты покрылись красными пятнами, и он смущенно опустил глаза. Мне это не понравилось. К горлу подступила тошнота.

— Да-да, Злата, такое было. Заглянул тебе под юбку, жалко, что ли? Впрочем, ты была не против.

Безвольная свита поддержала его дружном хохотом.

— Это вранье! — я принялась вырываться, но сделала только больнее себе. Казалось, меня держат два робота.

— Ну ты ведь сама хотела, чтобы все знали правду. Вот тебе небольшая ее часть. В следующий раз подумай, хочешь ли ты знать, как все было на самом деле. Уверяю, ты разочаруешься.

Он блефовал. Хуже того, что случилось с дедушкой попросту не могло быть. Он хотел напугать меня.

— Бедные Соколовы, они так яро доказывали тебе свои чувства, в то время как ты отлично развлекалась с Коляном. Плохая ты, Злата.

Снова это мерзкий смех. На этот раз Лагута тоже хохотнул. Я смотрела в глаза рыжеволосому соседу, в надежде призвать его к здравомыслию, но едва ли у меня это получилось. Коля даже не догадывался, что данное мероприятие — это не дружеская встреча.

— Ладно, пацаны, бросьте ее. Все знают, что она заразная, так еще нахватаетесь чего.

Меня отпустили так резко, что я упала на колени. Парни с отвращением протерли руки, а перед моими глазами появились ботинки с истертыми от ударов носами.

Рыбин опустился на корточки рядом со мной.

— Веди себя хорошо, Цветкова, и бойся записок. Если ты получишь еще хоть одну из них — я тебе не завидую.

Мои пальцы воткнулись в сырую землю.

— Зачем ты это делаешь? — сквозь зубы спросила я. — Какой в этом толк?

Парень задумался.

— Помнишь, в детстве, я подарил тебе венок из белоснежного клевера? — Вася сплюнул, как будто ненавидел себя за тот поступок. — Помнишь, ты выкинула его на дорогу и с любопытством наблюдала, что с ним произойдет? Я помню, как ты смеялась, когда его намотало на колесо грузовика. И, когда я спросил тебя: «Зачем?», ты сказала — «Я так хочу». Так вот, я отвечаю на твой вопрос аналогично: "Я так хочу".

На моем лицее застыло изумление.

— Так это что, из-за долбанного венка? Ты мстишь мне?

Он непринужденно улыбнулся.

— В этом весь я, Злата. Мне дано все, чтобы жить правильно, быть хорошим сынишкой, а я гибну в собственной злопамятности, гордости и саморазрушении. В этом мы похожи. Твоя жизнь — это как колодец полный дерьма. Тебе не нравиться такой колодец, хотя ты же сама это дерьмо туда накидала.

После его речи, даже Коля Лагута показался мне вполне вразумительным. Рыбин явно псих. Одному только Богу известно, что твориться в его бестолковой черепушке.

Перед моим лицом упал браслет Нины.

— Передай свой подружке, чтобы лучше следила за своими вещами, — перед тем как уйти, он обернулся. — Ах да, дело не только в венке. Не только.

* * *

Грязная, мокрая, обессиленная я шагала домой, пытаясь переварить тот бред, который наговорил мне Рыбин.

Неужели, когда я была в отключке, Коля Лагута…?

Я приложила ладонь ко рту, подавляя приступ рвоты.

Нет, нет, нет. Пожалуйста, пусть это будет неправдой. Мало того что случилось, так еще и это? Проклятье! Почему я не перестаю думать об этом? Его грязные руки касались меня? Нет. Нет. Нет!

Время близилось к обеду. Живот урчал от голода. Мне хотелось спать, и немного плакать.

На пороге дома меня встретили с газетным свертков в руке.

— Где ты была?! Ко мне приходила Жанна! — лицо Клавдии было похоже на распаренный до красноты блин. — Тебя не было на уроках, как это понимать?!

Почувствовав неладное, Пашка вжал голову в плечи и поскакал в свою комнату.

— Да, прогуляла. Да, мерзавка. Может быть вы откажетесь от нас? — я посмотрела на нее с наигранной надеждой.

Что-то лопнуло внутри женщины.

— Ты наказана! До конца осени сидишь дома! На улицу ни ногой! Будешь гулять и пообщаться столько своей псиной! Нахалка! Куда смотрел твой дедушка, когда растил тебя?! Дрянь неблагодарная!

Ее крик стал тише, потому что я уползла в свою комнату и закрыла дверь.

Я проспала до самого вечера. Мне ничего не снилось. Аппетит пропал, как и само желание видится с тетушкой. Накинув на плечи теплый плед, я спустилась во двор. Благо, это было мне не запрещено.

Когда я увидела бритую голову на соседнем дворе, то поспешила скрыться обратно, но приглядевшись, поняла, что это был не тот Соколов, которого следовало избегать.

— Сема?

Парень сидел ко мне спиной и стругал палку заостряя ее на конце. Я позвала его еще раз и тогда он обернулся.

— Что с тобой?

— Ты про это? — он провел рукой по каштановой щетине. — Братец постарался. Придурок хотел, чтобы я присоединился к их сумасшедшему кружку.

— А ты?..

— А я отказался. Только их было четверо, и мое слово ничего не весило.

Я потрясла головой.

— Поверить не могу, что Саша пошел на это. Что с ним случилось?

— Рыбин с ним случился. Саша решил, что, наконец, обзавёлся настоящим другом. Этот бедолага готов угождать каждому, кто будет гладить его по головке… Бритой головке. А что с тобой? Ты грустная.

— Ты не один, кто попался в ловушку. Рыбин обманом завел меня в лес и прилюдно унизил, — мои глаза намокли. — Я ненавижу их общество. Кого они из себя возомнили? Вершителями судеб?

Сема прилип к забору и по-доброму улыбнулся.

— Не расстраивайся, соседка. Теперь мы хотя бы знаем против кого воюем. Да, силы неравные, но это не главное. Главное, уметь бегать, а остальное — ерунда.

Я хныкнула.

— Да уж, очень по — геройски.

Семка нахмурился.

— О каком геройстве ты говоришь, когда их в раз пять больше? Тем более, если твой напарник костлявая девчонка. Такие герои, как мы, долго не протянем. Мозги — наше оружие, а у долбанного братство их дефицит. Впрочем, как и волос.

Невыплаканные слезы скатились по щекам. Я рассмеялась.

— Что смешного?

— Да просто так…

— Нет, говори!

— Кажется, Павленко выдохнет с облегчением. Сомневаюсь, что теперь ты осмелишься закидывать ее шутками про прическу, лысая твоя голова.

Сема на секунду задумался, а потом тоже рассмеялся.

Тогда нам казалось это смешным. Тогда мы не знали, что души некоторых подростков настолько уродливы, что способны изуродовать чужие судьбы. Что нет никого, кто бы мог их остановить. Кто бы захотел их остановить, ведь, большая часть взрослых — это когда-то уродливые подростки.

Глава#15

Утро субботы не принесло большой радости. Я была наказана. "На-ка-за-на"- это слово всегда вызывало у меня самые досадные ассоциации. Нет ничего хуже, чем быть наказанной. Лучше уж я буду мерзкой дрянью, доставляющей массу проблем или неизлечимо-больной, чем наказанной. Кем угодно, но только не ей.

Впрочем, кто такая эта Клавдия, чтобы указывать мне? С какого переполоха она вообще командует?

Мне не хотелось провести выходные слушая беспрерывный кашель брата и противное ворчание тетушки, поэтому, наплевав на все запреты, я бесстрашно выскочила за ворота и направилась к дому Нины.

Не всегда же мне быть прилежной девочкой? Порой внутренние чертики тоже нуждаются в прогулке. И, тем более, что мне может сделать опекунша за непослушание? Накажет? Едва ли теперь меня этим напугаешь.

Встретившись с подругой, я отдала ей ее браслет. Нина действительно обронила его перед школой, когда отчаянно боролась с Рыбиным, дабы вернуть свой рюкзак, только вот упала, подрала коленки и расстроенная вернулась домой. Ох, ее негодованию не было предела, когда та узнала, к чему привела обычная потеря фенечки, а привела она к унизительному мероприятию в лесу. Однако, подруге тоже досталось. Ее коленки были замазаны зеленкой, что смотрелось непривлекательно и болезненно.

Мы решили уйти подальше от дома, на случай если озверевшая тетушка кинется меня искать. Кладбище — пожалуй, самое укромное и малолюдное место, где можно было в действительности расслабиться и выдохнуть с облегчением. Туда мы и направились.

— Так значит, Саша тоже точит на тебя свои идеальный зуб? — спросила Нина, подставляя травинку на фото усопшей женщины, тем самым добавляя ей импровизированные усы.

Когда я услышала "Саша", то невольно покрылась мурашками. Зубы застучали. Ну почему так всегда? Почему?!

— Ага, — печально вздохнула я, опустив голову. — Только вот причины его ненависти мне до сих пор неизвестны. Хотя, Сема выдвинул одну из них.

— Сема? — подруга отвлеклась от памятника. — Ты общалась с ним?

— Да, вчера мы прогуляли школу.

— Вдвоем? — эмоционально переспросила она, а потом запнулась. — То есть… Что именно он сказал тебе?

И я бы могла ответить ей, но тогда бы мне пришлось поднять неприятную тему Сашиного детства и его аллергию на предательство, на что я не имела никакого права. Сема поделился со мной не для того, чтобы об этом знала вся деревня. Мне пришлось сдержаться.

— Глупость, — лживо ответила я. — Он сказал мне полную глупость. Это же Сема, он всегда говорит всякие глупости, — губы изобразили сомнительную улыбку.

И зачем я только начала этот разговор?

— Понятно, — недоверчиво прошептала Нина и вернулась к фото.

Меня смутила ее реакция. Что именно ее огорчило? Ведь, очевидно, что огорчило.

— Постой-ка, ты ревнуешь Сему! — догадалась я. Ты ревнуешь, потому что мы прогуляли вместе школу?

Костлявые плечи Нины напряглись. Она обернулась и посмотрела на меня самым разочарованным взглядом.

— У тебя Каштанка в носу торчит и глаза квадратные, — выпалила она. — А еще, ты — Гулливер.

Я поморщилась.

— Что за чушь ты несешь?

— А я разве неправильно поняла нашу игру? Я думала мы должны нести полный бред пока первый не сдаться, не так ли? Ибо то, что я ревную Сему — просто неземная чушь! Как ты вообще могла так подумать?! — насупившись, Нина снова отвернулась.

Ох, она могла всячески отрицать свою симпатию, только вот мы — девочки и отлично читаем друг друга. Слишком легко вычислить если девушка влюблена. Необоснованная агрессия, смущение, растерянность, розовые щечки и бегающие глаза — самые очевидные симптомы, которые не обошли стороной даже хладнокровную Нинку.

— Страшновато в деревне стало, — буркнула подруга, водя травинкой по бесцветному фото. — Сначала твоего дедушку убивают, приезжают мерзкие тетки и претендуют на жилье, потом всякие сомнительные банды образовываются… А завтра что? Рыбин станет участковым и позволит воровать да бить, а тот, кто не согласен будет повешен на столбе? Нет уж. Я так жить не хочу. Как только будет возможность, обязательно свалю отсюда.

Мои плечи поникли.

— Я бы тоже уехала, но только у меня Пашка. Двоих мне не прокормить. Остается только смириться со всем этим беспределом. С тетушкой и с мерзким братством. А лучше сделать так, чтобы и те и другие позабыли о нашем существовании.

— Как это? — усмехнулась Нина. — Сыграем фальшивые похороны и оставим записку: «Не ищите. Мы в Раю»?

— Хорошая идея. Только умереть вместе — не получиться. Кому-то же надо будет готовить похороны и писать записки.

— Пусть твой малец возиться. Уверена, он мастак убедительно врать.

— Кто? Пашка? Да покажи ему конфету, и он тотчас расколется. Нет. Нам нужен дугой план.

Нина состроила серьезное лицо и покачала головой.

— Остаётся только один вариант — купить невидимые ягоды. Хотя нет. Зуб даю, что у тебя и на них аллергия. Облом, — она призадумалась. — О, придумала! Пусть Рыбин женится на твоей тетке! Уверяю тебя, года не пройдет, как они перегрызут друг другу глотки! Вуаля, и проблемка решена!

— Да ты само зло! — поморщилась я.

— Но план отличный!

Стало смешно. Сумасбродные идеи о том, как избавиться от наших недоброжелателей сыпались одна за другой, и в конечном итоге, все стало походить на диалог сумасшедших маньячек. И что только твориться у нас в головах?

После кладбища мы направились в "тайное место", чтобы убедиться в сохранности нашего домика на дереве. Стало даже грустно, ведь, всего несколькими месяцами назад мы делали это в компании Саши и Семы, а сейчас нам приходиться развлекать себя сугубо женскими занятиями. Теперь я, как и Нина считала, что мальчишеские занятия в разы интереснее девчачьих. Собирать букетики — скукотища, если можно прыгать с тарзанки, рвать платья и трусы, позабыв о страхе и манерах, а прыжки на скакалке никогда не заменят прыжки через высокие овраги. Да уж, те летние деньки проведенные вместе были самыми безумными в моей непродолжительной жизни.

Мне было пятнадцать, а я хотела десять.

Однако, добраться до домика нам так и не удалось, потому что впереди показались две лысых головы — Саша и Рыбин. Они уверенно двигались в нашу сторону, как свирепые быки, отчего хотелось отпрыгнуть с дороги и спрятаться в кустах. Но, сворачивать было слишком поздно и наши разнокалиберные тела поравнялись.

— О, Цветкова и Павленко — мои любимые девчонки! — расставив руки в стороны, притворно возрадовался Рыбин. — Куда идем?

— Мимо, — фыркнула Нина, выставив вперед средний палец.

Рыбин хохотнул, но даже не попытался сломать этот палец, что было весьма удивительно. Кажется, сегодня, ментовский выродок был в хорошем расположении духа.

Я же замерла на месте, робко поглядывая на Сашу. Его интересовало небо. Он изнемогающе задрал голову, словно его невероятно раздражало наше присутствие, как и сама встреча с нами. Что ж, меня она тоже не особо радовала.

— Может с нами на станцию? — предложил Рыбин. — Не бойтесь, мы присмотрим за вами. Тем более, в деревне ловить нечего.

Мы с Ниной переглянулись. И если подруга судорожно замотала головой, то я задумалась. Может если мы перестанем их бояться, избегать и притворимся "своими", то они отстанут от нас? Может, мы позабудем про братство "V" и перестанем получать эти раздражительные записки? Весьма наивное предположение, но я решила рискнуть.

— Хорошо, — ответила я. — Мы с вами.

Глаза Нины округлились. Впрочем, Соколов старший тоже удивился, и только Рыбин был доволен, как никогда. Идиот решил, что все только и мечтают, чтобы потусоваться в их изощренной компании. Не совсем. Я преследовала свои цели, пусть даже нелогичные. Да и вообще, все это попахивало легким сумасшествием.

— Ну тогда не отставайте, куропаточки!

Несмотря на внутренний протест, на станцию пошли все четверо. Я всячески игнорировала негодование Нины и, проглатывая ком колючей ненависти, через силу посмеиваясь над шуточками Рыбина. Я изменила собственным принципам, которым так яро придерживалась, но все же. Вполне возможно, что данный поход мог обеспечить нам последующую неприкосновенность или же сделать только хуже.

— О чем ты только думала? — возмущалась шепотом подруга. — Зачем мы идем с ними?

Не знаю о чем я думала, но кажется, в этот момент мой разум уменьшился до размера «Пашка». И в тоже время, стоит попробовать.

Станция — гиблая точка, где обычно собиралась не лучшая часть нашей деревни. Это место находилось недалеко от пирона, где останавливались товарные поезда и электрички. Жители редко покидали Каменку, поэтому станция практически всегда пустовала. Да и проезжающий состав считался той еще редкостью. Железные пути были покрыты проросшей травой, но отлично заменяли сиденья. Особенно летом. Особенно, когда нагревались.

Когда я заметила Кукушкину и еще несколько парней, то моя уверенность сменилась разочарованием. Я и подумать не могла, что высокомерная Кукушкина спуститься с небес и будет протирать свою белоснежную юбку на измазанных мазутом рельсах. А что в ее руках? Грязный стакан с алкоголем? Слюнявая сигарета? И даже не побоялась лесной мошкары? Этот мир не переставал меня удивлять.

Мне было пятнадцать, и все мои прежние убеждения перестали быть значимыми. Я совершенно не разбиралась в людях, от слова «совсем».

Рыбин и Саша уселись по правому бортику, там, где сидела их компания, мы же с Ниной робко заняли противоположную сторону. Ох, какое же это неприятное чувство находиться рядом с обиженным Соколовым — ты ощущаешь на себе его не долгосрочный взгляд, но этого вполне хватает, чтобы почувствовать себя ничтожной блохой.

— Цветкова, а ты чего такая бледная? — пропела Кукушкина. — Снова твоя аллергия? Даже солнце отказалось к тебе прикасаться, Заразная?

Переглянувшись с подругой, мы состроили два аналогичных выражения лица по типу «Кто эта болонка и что она там тявкает?», но ничего не ответили.

Едва ли мы с Ниной слились с этой компанией, наоборот, мы были каплей молока на угольном пергаменте. Кукушкина же смотрела на нас прожигающим взглядом, и только тушь на ее ресницах мешала превратить нас в пепел, потому что заменила беспросветные створки.

— Выпьем? — предложила Надя и взмахнула алюминиевой кружкой перед нашими лицами. — Или мы примерные девочки и не употребляем алкоголь?

Одной рукой она держала стакан, другой удерживала Сашу. Единоличница боялась, что ее избранник подышит в другую сторону, но не потому, что испытывала глубокие чувства, дело в репутации. Изволь ее друг взглянуть на другую, как Надежда перестанет быть совершенством, а это, для нее, конечно же, сопоставимо с падением Римской империи. Абсурд!

Черт, как же она меня раздражала.

— А давай, — брякнула я, наблюдая за ее шаловливыми руками и вырвала кружку.

Мне было пятнадцать, и я не училась на своих ошибках, а только повторяла их. Бестолочь, что с меня взять?

— Ого, Цветкова, только держи себя в руках, — посмеялась она, но я пропустила ее заявление мимо ушей и смело осушила стакан. Что-то сладкое попало в мой желудок и одновременно противное. Я вспомнила про мед, о котором говорил мне Сема и поморщилась. Приторная субстанция была отравой.

— И это все? — не унималась Надя. — Ах да, еще несколько глоточков и наша поганка превратиться в сварившегося рака.

— Залепи ватрушку, — заступилась Нина, но я уже опустошила две соседних кружки. Впрочем, хозяева кружек не жаловались, потому что кроме своих ног их уже больше ничего не интересовало. — Злата, ты как?

— Нормально…

Мир превратился в легкую карусель. Ненавистные люди стали ужаснее, а красивые — прекраснее. А главное, прежний холод теперь обжигал…

Я смотрела на улыбающегося Сашу и не могла поверить, что когда-то он беззаботно вырезал на дереве "С" и "Z". Оболочка осталось прежней, но внутри он изменился. Стал чужим. Холодным, как камень. Алкоголь в моей крови призывал схватить его за руку, посадить рядом с собой, успокоить и никогда не отпускать, но меня опередила Надя. Причем так на месяцев несколько.

Глоток, и она трогает его за шею. Два глотка, и она кладет свои длинные ноги на его колени. Три глотка, и Надя касается огромными губами его уха. Два стакана, и Кукушкина превращается в мерзкую медузу, которая пьет кровь парней и питается девичьей ненавистью.

Я дошла до той кондиции, когда поболтать с собой было делом вовсе недурным: «Эх, Саша, Саша. На кого ж ты меня променял? Разве тебе нравиться целовать эти пухлые напомаженные губы? В твои зубы вопьется эта коралловая помада и больше никогда не отстирается. Чем ни три, не получится. А эти километровые ноги? Через годик, два, Кукушкина перерастет нас всех, а ты будешь болтаться рядом, дышать в пупок и походить на сына. Ты будешь тратить все свои деньги, заработанные на калыме и спускать их на тонны черной туши. И что ты в ней нашел? Зубы белые, неестественные. Глаза большие, словно ей ногу оттоптали. А эти волосы? Шелковистые, струятся. Они будут попадаться в голубцах, борще, окрошке, а ты будешь давиться ими, как давятся коты своей шерстью. Фуй, ну и гадость. Жаль мне тебя Саша. Искренне. Аж плакать хочется».

— Слава СССР! У-у-у!

Я была так сильно увлечена Соколовым и Кукушкиной, что пропустила тот момент, когда вся остальная компания превратилась в бодающихся животных. Алкоголь проливался мимо кривых ртов, а глаза подростков смотрели в разные стороны.

— Пошли домой, — пробурчала Нина. — Мне здесь не нравиться.

— Ты что трусишь? — мой голос превратился в хитрый писк. — Плевать. Я остаюсь. Если хочешь, уходи.

Мы поменялись ролями. Мне хотелось протестовать. На мгновение я почувствовала себя бунтаркой, у которой вместо сандаликов железные подковы, а заместо аллергии — неземное могущество. Что ж, мне хотелось так думать, потому что со стороны все выглядело иначе.

Ревность — это чувство не прикрыть самой плотной маской и не залить самой едкой отравой. Она всегда будет вырываться наружу с криками: «А вот и я!».

Я видела только Сашу. Только его. Я превратилась в ржавый котел, в котором смешалась влюбленность, надежда, обида и разочарование. И всю эту радиоактивную смесь разбавил алкоголь, который изуродовал реальность и исказил чувства. Все превратилось в кислую кашу. Невкусную, и до боли ядовитую.

— Златка, ты как хочешь, а я домой, — не выдержав, предупредила Нина. — Надеюсь, ты не пожалеешь об этом.

Отвесив сомнительный поклон, я проводила подругу взглядом.

Пусть валит. Слабачка. У меня еще полно сил, чтобы держаться уверенно.

— Что, Цветкова, кинули тебя? — невнятно проговорила Надя. — Удивительно, что ты еще здесь. Обычно ты первая убегаешь, поджав свой…свою милую косичку.

Я икнула и, почувствовав неприятную боль в грудной клетке, поморщилась.

— Да что тебе нужно от меня? Кукушкина, иди «ку-кукай» в другом месте. Меня от тебя тошнит.

— А меня тошнит от твоего вида. Ты посмотри на себя. Это ты у своей овчарки шмотки воруешь?

— Боже, — моя рука прилипла ко лбу. — В жизни не слышала ничего тупее.

— Ты меня тупой только что назвала?!

— Нет, но ты действительно тупая!

— Ну, хватит, барышни! — влез Рыбин. Его влажная рука коснулась моего плеча, отчего все внутренности сжались.

Я напряглась и посмотрела на Сашу. Его интересовало что угодно, но только не наша перепалка. Но что-то мне подсказывало, что выбери он одну из сторон, легче от этого мне бы не стало. Он скорее лишиться слуха, чем заступиться за меня.

— Сокол, заводи шарманку, пока бабы не передрались, — сказал Рыбин, и Саша поднял с земли черную гитару.

Убрав от себя мерзкие ручищи, Рыбина, я уселась на рельс и попыталась успокоиться. Щеки горели. Голова кружилась. Мутило.

Я ненавидела Рыбина. Я ненавидела Кукушкину. Что я вообще здесь делаю?

«Ты не пой соловей возле кельи моей, и молитвы моей не мешай соловей».

Кожа покрылась мурашками. Чуть слышно, очень спокойно Саша произносил слова песни, но это не было похоже на обычную речь. Он пел. Пел так, как не поют, выходя на сцену. Это было что-то успокаивающее и до глубины души пронзительное.

Мне нравилось наблюдать за ним. Можно было вечно смотреть, как он бережно перебирает пальцами по струнам. Ни один цыган бы не смог загипнотизировать меня так, как завораживала его игра.

Я хотела подпевать ему, да только не могла отлепить язык от неба.

«Я и сам много лет в этом мире страдал, пережил много бед и отрады не знал».

— Ну вот, отходим, — неожиданно прервал чудесное пение Вася. — Колбаса на походе.

Мне хватило минуты, чтобы сообразить, о чем он говорит. К этому времени, вся остальная компания уже слезла с рельс и отошла ближе к лесу. Я почувствовала слабую дрожь в железе и неохотно приподнялась. «Колбаса» — так в понимании Рыбина назывался грузовой состав.

— Вы бы еще в лес убежали, трусы! — смеясь, выпендривалась Надя. — Даже Цветкова ближе стоит! Рыбин, а я думала, что ты у нас самый смелый! Иди сюда, — на этих словах Кукушкина начала толкать его в спину, приближая к железным путям. На мгновение я осознала, что хочу ей помочь.

Взбесившись, Вася оттолкнул Надю, и та повалилась на траву.

— Только тронь меня еще раз и…

Больше я ничего не слышала. В голове промелькнули воспоминания прошлого. А точнее, жуткой ночи, когда не стало дедушки.

«Только тронь меня, Федор. Отец узнает и будет худо».

Крики. Угрозы. Драка. Выстрел. Какая часть событий начала восстанавливаться в памяти. Лишь самая малость, но этого хватило, чтобы застыть от ужаса. Я слышала нарастающие звуки приближающего поезда, но не могла сдвинуться с места. Окаменение. Полный ступор.

— Эй, дура, тебя сейчас по шпалам размажет, — злорадствовала Кукушкина. — Ты хочешь, чтобы нас твоими кишками забрызгало?

— Цветкова, если ты решила сдохнуть, то ляг поперек рельс! Будь добра! Я всегда хотел увидеть тело без головы! — выкрикивал Рыбин.

— Она что, серьезно не собирается уходить оттуда? — промычало подобие на человека, которое днем ранее помогало Рыбину удерживать меня в лесу, а теперь притворяется, будто его заботит моя жизнь. — Черт, да она точно больная!

Пара фонариков вдалеке разбавила темноту. Я не знала для чего именно я продолжала стоять, но я стояла как вкопанная. Страха не было. Были лишь повторяющиеся раз за разом слова, которые звучали в моей голове.

«Теперь посмотрим, что скажут о тебе Соколовы».

— Ого, да она самоубийца!

— Цветкова, ну хватит, иди к нам!

— Я не собираюсь сидеть из-за тебя!

«Только попробуй проболтаться. Мне нечего не будет.»

— Злата, твою мать! — голос Саши вывел меня из оцепенения.

Поезд был совсем рядом. Глаза начало слепить. Дыхание перехватило. Словно на прощанье, я взглянула на Сашу. На прежнего Сашу. На макроскопическую долю секунды он вернулся. Неподдельное беспокойство промелькнуло в его глазах, отчего мое сердце согрелось. Стало радостно. Захотелось петь.

«Просвисти нежно ей, как я болен душой. Вспоминая о ней, заливаюсь слезой».

Меня оглушил звук несущегося поезда. А потом мне стало больно. Грудь сдавило. И темнота, ею заполнилось все пространство. Я молилась. Беспрерывно. Я молила господа отправить меня в Рай.

— Какая же ты дура, Злата, — тяжело дыша, выругался Саша.

Неужели, мои молитвы были услышаны, и я попала в Рай?

— Дура. Долбанная дура.

Открыв глаза, я увидела злое лицо Саши. Он навис надо мной, упираясь руками о землю. Соколов был в ярости и дышал так, будто это были его первые глотки воздуха. Его вздымающаяся грудь касалась моей, а губы тряслись.

Я и впрямь дура! Я не умирала! Саша спас меня!

— Больше такого не повториться. Это в последний раз, — рычал он, словно оправдывался за свой поступок. — Это в последний раз. В последний.

Саша был не в себе. Он был диким. Казалось, что это он едва не погиб под колесами поезда, а не я. Так в чем же моя вина?

— «Ненавижу», — одними губами произнес он, и оставил меня лежать на покрытыми камнями земле любоваться звездным небом.

* * *

Саша покинул станцию, позабыв о гитаре, а я, с трудом передвигая ушибленными ногами, пыталась его догнать. Я не должна была этого делать. Мне следовало оставить его в покое и больше никогда не попадаться ему на глаза, но я снова и снова действовала вопреки логике. Мне нужно было поговорить с ним, как будто это стоило мне жизни. Забавно, ведь своим поведением я показывала, что она ничего для меня не значит. Следовательно, разговор с Сашей был мне нужен больше, чем воздух. Да уж, коварные алкогольные чары заводят тебя в невероятные рамки. Все значительное сравнивается с посредственным: стоять или падать, любить или ненавидеть, смеяться или умереть.

— Саша, стой, — я остановила его у самой калитки, жадно схватившись за рукав его рубашки. — Пожалуйста, поговори со мной.

— Чего тебе?! — фирменный вопрос прозвучал агрессивнее, нежели это было раньше. — Отвяжись!

Какой же он был сложный. То он спасает меня, то не изнемогает от одного лишь присутствия. Почему? Эта неизвестность душила меня.

— Что с тобой случилось? — начала я. — Почему ты злишься на меня?

Его глаза сузились. Превратились в тончайшие щелки, через которые сочилось презрение.

— Я не злюсь, — обрубил он. — Мне плевать на тебя.

— Плевать? Это не правда. Ты только что спас меня.

Саша фыркнул.

— Это была обычная реакция, о которой я сильно сожалею. Не подходи ко мне, Злата, или я собственноручно привяжу тебя к тем чертовым рельсам.

Сколько же ненависти было в его словах. Мне стало ясно — все это не беспочвенно. Есть какая-то причина его неприязни, ибо такая смена настроения не бывает на пустом месте.

— Все из-за моего отказа? — выпалила я, уже не в силах себя контролировать.

— Что ты мелешь?

Ерунда или нет, но меня посетила новая мысль. А точнее тот довод, который выдвигал Сема.

Саша был из тех котов, которых нельзя гладить против шерсти.

— Я знаю, — сказала я, набирая воздуха в легкие. — Ты не терпишь отказы, предательства, поэтому, начинаешь ненавидеть! Только это неправильно! У меня не было выбора, Саша! Вы едва не погибли! Скажи, я права?! Это из-за того случая на дамбе?!

Задрав голову, Соколов нервно рассмеялся.

— Тебе нужно отрезветь, Цветкова! Твои слова — ересь!

— Нет! Я права! — меня накрыла истерика. Ткань рубашки заскрипела. — Скажи, ты ведь не терпишь отказов, так?! В этом все дело?!

Парень смотрел на меня, как на полоумную. С сочувствием.

— Я не твой отец, Саша! Я не предавала тебя! — слова вылетели прежде, чем я успела подумать.

Казалось, его сердце прекратило ход. Мышцы лица задеревенели. Повеяло холодом. Жалкая секунда замешательства, и меня схватили за грудки.

— Не смей говорить о моем отце, — прошипел он. — Никогда больше не позволяй себе говорить о нем.

Я задохнулась, но не переставала смотреть в его искрящиеся глаза.

— Да, ты не предавала меня. Но, ты сделала кое-что похуже. Ты понимаешь, о чем я. Понимаешь. Просто сама не хочешь верить в это.

Я не понимала. Искренне не понимала, но и не могла произнести ни слова, чтобы воспротивиться.

— Больше никогда не пытайся возобновить наше общение. Этого не будет. Никогда, слышишь? — на этом, он откинул меня в сторону и скрылся за воротами.

Я осталась одна, наедине со своими мыслями, которые напрочь перемешались. Одно я знала точно — он ненавидит меня. Ненавидит так, как когда-то ненавидел своего отца. Разве можно по щелчку пальца стереть все то, что так крепко связывало? Вероятно можно, но вот только у меня этого не получалось…

Бывает, что ты обжигаешься. Это неприятно и больно. Со временем все проходит, бинты и мази заживляют рану, но безобразный шрам напоминает о прошлом, и тогда возникает фантомная боль. Самая коварная и ничем неустранимая. Что ж, я обожглась об это лето. Обожглась об эту дружбу. Я обожглась об него.

Как же это больно осознавать, что я хочу держатся только за те руки, которые без стесненья будут аплодировать на моих похоронах.

Глава#16

Мне смутно помнилось, как я вернулась домой; как скинула с себя грязную одежду; как проскочила незамеченной мимо тетушки и как уволилась рядом с кроватью и накрылась пыльным вязанным ковриком. Всего этого я не помнила, но точно знала, что еще долго лила горючие слезы в подушку. Глаза болели, а веки неприятно щипали. Впрочем, мое пробуждение стало нерадостным совсем по другой причине.

— Вставай, дрянь! — раздалось над головой, а потом, меня, как невесомую куклу, протащили по полу. Я тебе устрою, как по ночам гулять! Как ты только посмела меня ослушаться, мерзавка?!

Позвоночник пронзила боль. Я ловила ртом воздух, в страхе, что сейчас задохнусь от ужаса. Что это? Дурной сон? Или я попала в искаженную реальность, в которой моя тетя — озверевшая ведьма, ненавидящая утро, да и в общем, весь земной шар с его обитателями.

— Дрянь!

Распахнув глаза, я уставилась на захлебывающееся слюнями тело. Оно нависло надо мной и угрожающе трясло кулаком. Господи, изыди! Моя тетушка в конец обезумила. Я судорожно моргала, пытаясь уловить логику ее действий.

— Мерзкая дрянь! — кричала тетушка. — Шельма!

— Что случилось? — прохрипела я. — Мой голос был похож на запись переменчивых частот.

— Что случилось? Что случилось?! Ты еще смеешь спрашивать?!

Мою щиколотку пронзила боль. Клавдия снова потащила меня по твердому полу, оставляя на моей спине безобразные полосы.

На этот раз, я не стала мириться с ее «капризами», а просто что есть мочи оттолкнула ногой. Ошарашенная злыдня исказилась в лице, походя на одержимую бесом. Меня смутила ее реакция, а точнее, напугала до чертиков.

— Ты испачкала все вещи! По-твоему, я должна стирать их целыми сутками? Где ты шлялась, пигалица?! Хочешь опозорить мое имя, шалава?!

Каждое ее слово заменяло грубую пощечину. Неужели, ее так разозлила пара испачканных вещей? Это абсурд!

— Я не нарочно! Это вышло случайно! Да что с вами такое? — я не понимала буквально ничего. Мне бы не хватило жизни, что найти ее действиям логическое объяснение. Я прежде не видела такой злости. Даже от Саши.

— Отпустите!

В какой-то момент, к ней подлетел Пашка и стал безостановочно колотить кулаками по ее пояснице. Что ж, его смелости можно было только позавидовать. Меня же трясло, как тростинку на ветре.

— Отстань от нее, старая дура! — вступился малец, не щадя ее копчика. — Отвали от нас, жирная свинья! Пошла отсюда! Брысь! Ненавижу тебя!

Глаза тетушки превратились в две рублевые монетки.

— Что ты сказал, мелочь хромая? — ядовито прошипела она, поворачиваясь к брату. — Удавлю, ирод!

Вот теперь не сдержалась я и вдарила нахалке по голове. Движение было неверным, но я получила невероятное удовольствие. Как жаль, что мой кулачок не весил килограмм так пятнадцать, наверняка тогда бы Клавдия не озверела окончательно и не вцепилась в меня мертвой хваткой. Прошло всего несколько минут, и я уже стояла на улице в одном лишь белье, судорожно прикрываясь руками.

— Пока не перестираешь тазик со своим шмотьем — домой не пущу! — последнее что сказала мне тетка, перед тем как закрылась входная дверь. Но даже это не смогло приглушить ее рев и Пашкины рыданья.

Боже. Хуже ситуации и представить не получиться. Голова начала проветриваться. Сердце содрогаться. А тело покрываться стыдливыми мурашками.

Доброго утречка, Цветкова. Хорошего дня.

Игнорируя тошнотворное похмелье, я поспешила расправиться с горой вещей. Лучше я сделаю это утром, пока все спят, иначе есть риск опозориться на всю деревню, а мне и без этого проблем достаточно.

На вчерашней одежке красовались пятна смолы, травы и пыли, и даже хозяйственное мыло не могло с ними справиться. Совместно с вещами, я попыталась стереть воспоминания вчерашнего вечера, бессмысленной попойки и неприятнейшего разговора с Сашей.

Злость. Гнев. Обида. И, конечно же, надоедливые слезы не заставили себя долго ждать. Я плакала из-за сложившейся ситуации. Я впервые плакала из-за отношения Клавдии ко мне. И, я плакала из-за Саши. Снова.

— Хм. Я сплю? Если — да, то я отказываюсь проспаться.

Я закрыла глаза и протяжно выдохнула. Какого черта Семен не спит в такое время? Если именно сегодня ему приснился кошмар или он решил бегать по утрам, то этот мир явно против меня.

Мне пришлось опуститься на корточки и сидеть в унизительной позе, прикрывая все, что не должен был увидеть мой сосед.

— Что, твою мать, тут происходит? — уже без сарказма переспросил Сема, прилипнув лицом к забору. — Злата?

На моем носу собралась одна большая капля слез и, оторвавшись, плюхнулась в тазик с мыльной водой.

— Уйди, Сема, — жалобно проскулила я. — Уйди, не смотри.

Но у парня были другие планы. Перепрыгнув через забор, он подошел ко мне. На плечи упала его клетчатая рубашка. Мягкая и теплая.

— Укройся, — приказал он. — Что люди подумают?

— Клавдия совсем из ума выжила, — хныкнула я. — Она выперла меня из дома и заставила стирать вещи.

— Вот так?!

— А ты думаешь, мне жарко стало?

Сема прошелся по мне озадаченным взглядом.

— Да уж, дела, — вздохнул он. — Какая собака ее укусила?

— Точно не Каштанка. Если ее и действительно покусали, то кто-то очень бешенный и мерзкий.

— Интересно, а Саша и Рыбин привиты?

— Сема!

— А что? Мой озлобленный братец не ночевал дома. Может, это он ее хрясь-хрясь?

Я застегнула несколько пуговиц рубашки и приподнялась на ноги.

— Не хочу тебя расстраивать, но даже если Саша не ночевал дома, то моя тетушка ночевала. А ее звериный храп — громкое тому доказательство.

Семка пожал плечами.

— Что ж, значит, это Рыбин. Определенно, это был он.

Я не хотела оспаривать его шутки, так как сгорала со стыда. Дикость — вот с чего началось сегодняшнее утро. Впрочем, ею и закончился вчерашний вечер.

— Чего тебе, Семка? Оставь дуреху, пусть стирается, — на крыльцо вышла непринужденно-жующая тетка, на что сразу была облаяна Каштанкой. — А ну молчать, псина!

Я с силой выкрутила хлопчатую майку. Так, что услышала хруст и оставила ее практически сухой.

— И вам доброго утра, Клавдия! — улыбаясь ответил Сема, а следом прошептал: — Да чтоб эта сарделька поперек твоего горла встала. Аминь.

Я грустно хохотнула. В этом мы с Семой были схожи. Раскидываться тихими проклятьями было нашим маленьким оружием, только вот жаль, что оно не всегда выстреливало. То ли дело настоящее ружье, которое я, к сожалению, не имела. Хотя, учитывая последние обстоятельства, скорее это к лучшему.

— Тетя Клава, а почему вы еще не у нас? — наигранно возмутился парень. — Моя мама эклеров напекла. С орехами. А еще скоро «Тропиканка» начнется. Советую вам: не терять времени и поторопиться составить ей компанию.

Сема лгал. Я сразу раскусила его по хитрому взгляду и ухмылке. Ох, он был моим спасением. Заинтересовавшись его предложением, Клавдия поспешила к Жанне.

— А что теперь нам делать, умник? Ведь никаких «эклеров» нет, так?

— Эклеров — нет, зато есть орехи, — довольно заявил он. — Не бойся, Златка. Остальное я беру на себя. Расправляйся с вещами, а вечерком увидимся, хорошо?

— Хорошо, — благодарно выдохнула я и понесла тяжелую тару в дом.

По всей видимости, Сема был мастером своего дела, потому что тетушка отсутствовала дома целый день. За это время я успела постирать вещи, приготовить гречневую кашу, убраться в доме и навести порядок у себя в голове. Так сказать: избавилась от хлама, который напоминал о плохом и заставлял грустить. Да, это касалось Соколова старшего. Хватит. Я заблокировала все мысли о нем. Если же этот парень решил вычеркнуть меня из своей жизни, то я поступлю аналогично. Другого выхода я попросту не вижу.

К вечеру я уже сидела на крыльце, щелкала семечки, и постоянно поглядывая на соседский двор. Сема задерживался, и на мгновение я решила, что его ложь не прошла бесследно. Вдруг, теперь скооперировшиеся Жанна и Клавдия пытают его раскаленной кочергой и принуждают признаться в обмане? Бред. Чушь. Бессмыслица. Кажется, я начинаю сходить с ума. И, грызть свои пальцы заместо семечек.

— Зося, глянь, что я сделал, — хвастался Пашка, представ передо мной в тетушкиной сорочке. На уровне груди он вырезал два больших круга и еще в «некоторых» местах.

Мой рот застыл в открытом состоянии, тем временем братец продолжал дурачиться, вытанцовывая, как придворная дама.

— Жир-пром-комбинат, сиськи-письки-лимонад!

— Какие еще…?! Паша, черт возьми, ты что тут устроил?!

Брови мальца нахмурились, а губы вытянулись в недовольный вареник.

— А что тут такого? — буркнул он. — Она это заслужила. Скажи «спасибо», что я ей в сумку не надул.

— Спасибо, — процедила я сквозь зубы, отвесила ему хорошего подзатыльника, отправила домой и заставила спрятать все улики преступления.

Сегодняшнее утро показало, что нашу Клавдию лучше не злить. Нет, я не собиралась потыкать ей во всем, но и усложнять и без того шаткое положение не хотела.

К счастью, на улице показался Сема, только вот он вышел не из дома, а возвращался откуда-то. Где он был? Стряхнув с себя шелуху от семечек, я поскакала к нему навстречу. Однако парень не поспешил приближаться ко мне.

Даже в темноте, мне удалось разглядеть его недовольное лицо. Видеть Сему хмурым — это как выпить острого молока. Нечто противоречивое и с трудом усвояемое. Определенно, улыбка шла ему больше нежели серьезность.

— Где ты был? — через улыбку спросила я, подходя ближе.

— Гулял, — ответил он нерадостным тоном.

— Гулял? Без меня? Мы ведь договаривались…

— Тебя что-то не устраивает?

Я запнулась. Да что с ним такое?

В воздухе повисло тяжелое молчание. Семен смотрел сквозь меня. Прожигал взглядом. Ох, и снова этот холод, он окутал меня. Все-таки у Соколовых было что-то общее — когда они не в духе, лучше не попадаться им на глаза.

— Так что, прогуляемся? — спросил он, не отводя глаз и практически не шевеля губами.

Пульс участился. Ладони стали влажными. Живот скрутило.

— Пойдем, — согласилась я, но только потому, что доверяла Семену. И как бы угрожающе он сейчас не выглядел, я не чувствовала опасности. В любой случае мне нужна была эта прогулка, хотя бы ради того, чтобы прояснить в чем дело. Ведь парень явно злился на меня. Вопрос — за что?

Мы вышагивали по пыльной дороге, словно куда-то опаздывали. Я укуталась в рубашку, потому что меня охватил озноб, хотя на улице стояла невыносимая духота. Мураши. Ими покрылось все тело.

— Слушай, ты так умело избавил нас от тетушки, — я нарушила тишину, надеясь на непринужденную беседу. — Может ты будешь практиковать это почаще? К примеру, до моего совершеннолетия, а? — неловко хохотнула я, но Семен был непробиваем. Какой же он твердый, как садовый булыжник.

Полностью отчаявшись и опустив голову, я смотрела на дырявые сандалии, которыми загребала песок да камушки. А когда мы свернули с дороги, то не на шутку напряглась.

— Куда мы идем? — я притормозила.

— Умирать, — заявил он и потянул меня за рукав рубашки.

— Не смешно, Семен. Я возвращаюсь домой.

— Ага, конечно, — на сей раз он грубо схватил меня за шиворот, как непослушного зверька, и поволок за собой. Сопротивляться ему — бессмысленная затея. Для него я была что-то вроде пустой вязанной авоськи.

— Перестань, мне больно!

— Плевать.

— Ты порвешь мою рубашку!

— Это меньшее, что должно волновать тебя перед смертью.

— Да что ты такое несешь?!

— Я несу самоубийцу! Несу ее на смерть! Ведь ей надоело жить, а я всегда мечтал посмотреть на свежие человеческие кишки! Еще вопросы?

И тут я все поняла. Сема узнал о вчерашнем противостоянии Златы и поезда. Боже, неужели не он не понимает, что я сожалею об этом?

— Стой, пожалуйста! — крикнула я, но больше походило на плач. — Прекрати, Сема!

Парень остановился. Одним резким движением он схватил меня за грудки и притянул к себе. Сердце замерло. Знакомое чувство кольнуло между ребер. Именно так держал меня Саша несколькими часами назад. Не такие уж и разные эти братья Соколовы.

— Прекратить, да? — прорычал Сема. Небесного цвета глаза были готовы превратить меня в горстку пепла. Шея горела. — О чем ты только думала, Злата? Какого лешего ты вчера вытворяла? Черт, я готов придушить тебя!

Я открыла рот, но вырвался лишь жалкий писк.

— Где же твоя смелость, Злата? Что же ты молчишь? Или тебе нужно выпить, чтобы быть поразговорчивее?

Признаться честно, мне стала докучать роль жертвы. Сегодня все так и жаждут мне навалять. Пора бы научиться отвечать.

— Хватит! Я и сама все понимаю! Знаю, это была глупость! Ошибка! Но это моя ошибка, Сема! Моя глупость! Ты здесь вообще не причем!

Его зрачки расширились. Он прервал дыхание.

— А знаешь, ты такая же, как и мой брат. Ты — эгоистка. Ты думаешь только о себе.

Его заявление оскорбило меня до глубины души.

— Это не так!

— Да?! А ты хоть о ком-нибудь подумала, кроме себя?! О машинисте, которому ты могла сломать жизнь из-за своих глупых выходок?! О Пашке, который мог лишиться единственного члена семьи?! А?! Или обо мне?! Проклятье, а обо мне ты подумала?! Нет! Конечно же, нет!

Осознание… Не всегда оно приходит вовремя. И пусть ты донельзя уверен в своей правоте, все же находится достойный довод, который без труда крушит твою мнимую крепость и возвращает на Землю. Все оно так, вот только падать неприятно. В моем же случае — больно. Так, что с ссадинами.

Мне стало совестно. Искренне. Перед родителями. Перед дедушкой. Перед Пашкой, который даже ни о чем не догадывался. Семен был полностью прав, и я, к сожалению, поняла это только сейчас.

А вот и слезы. Салют! Бонжур! Алоха! Пардон, но соскучится по вам невозможно…

Трясущимися пальцами я коснулась горячей руки Семена, которой он крепко держал меня и, прошептала:

— Прости меня. Пожалуйста, прости.

Его дыхание восстановилось. Черты лица стали мягче. Но, едва ли он успокоился. Голубой океан в его глазах продолжал наливаться лавой.

— Да пошла ты, — бросил он, а потом с отвращением отпустил ворот рубашки. Семен ушел так быстро, словно его присутствие было дурным видением. Быстрее, чем двигался тот чертов поезд. Быстрее, чем колотилось мое сердце.

Я осталась одна. Со своей терзающей совестью и с парочкой вырвавшихся слезинок — мои верные спутники. Однако, не самые желанные.

Упав на колени, я оттягивала ворот в разные стороны. Мне казалось, будто с каждой секундой он сужается на моей шее. Но на самом деле меня душила обида за собственную жизнь. Что с ней стало? После смерти дедушки все пошло наперекосяк. Даже хуже. Казалось, словно я оступилась, перепутала тропу, заблудилась и, вместо протоптанной дороги в Рай, пошагала в абсолютно противоположную сторону, неосознанно приближая себя к чему-то особенно жуткому. И верно, ведь, я — неудачница, а значит, мне в путеводители мог достаться только хитрый черт или же исхудалый клубок.

Мне было всего пятнадцать, а я уже считала себя полным ничтожеством.

— Злата? — послышалось за спиной.

Выпустив последний всхлип, я обернулась.

В нескольких метрах от меня стояла Нинка, она усердно ковыряла заусенцы на пальцах и выглядела, мягко говоря, растерянно.

— Это я ему все рассказала, — призналась она. Даже на расстоянии я заметила, как затряслись ее пухлые губы. — Сегодня я подслушала разговор Рыбина и Саши. Не нужно было тебя оставлять. Но, Златка, как ты могла?

— «Как ты могла?», — мысленно повторила я, приподнимаясь на ноги. — «Зачем? Зачем, ты это сделала?».

Мой разочарованный взор говорил сам за себя.

— Прости, но меня бы ты не послушала, — продолжала обеляться Нина. — Я переживала. Пойми, это дикий поступок. Дурацкий. Что на тебя нашло? Я поступила правильно, со временем ты осознаешь это. Только Сема мог…

Благородную речь Нины, я прервала слабым поднятием руки.

Хватит. На сегодня, с меня хватит.

Я уходила домой, а точнее, волоклась, чувствуя себя выжатой тряпкой, которой выдраили несколько казарм и равнодушно постелили на пол, вместо обувного коврика. Только ленивый не вытер об меня ноги. Я устала и, поэтому, надорвалась. Еще немного, и я превращусь в жалкий лоскуток… Хватит.

Гркппа ВК: https://vk.com/club167796669

Глава#17

Утром на столе меня ждал хлеб с тонкой масленой прослойкой и стакан топленого молока. Сама же создательница столь чудного завтрака заперлась в своей комнате, всем своим видом демонстрируя к нам свое пренебрежение. Что ж, пусть так. Во всяком случае это довольно оптимальное решение нежели она будет распускать свои гадкие руки.

— Зося, а давай в «Пальчики» поиграем, — предложил Паша, расшатываясь на стуле, как на необузданном мустанге. Он продолжал строить из себя неизлечимо-больного, а соответственно, пропускал школу, чему я чертовски завидовала.

— Что еще за «Пальчики»? — безынтересно спросила я, разжёвывая твердую корку несвежего хлеба.

— Ты что, не знаешь эту игру? Смотри, — Пашка поднял указательный палец вверх, — я задам тебе один вопрос. Сначала он будет легкий. И, скорее всего, ты дашь мне верный ответ. Но, потом, — он выставил средний палец и потряс им перед моим лицом, — последует второй вопрос, более сложный, и вот если ты не ответишь на него, то я сломаю тебе палец, на котором был задан этот вопрос.

Я поперхнулась.

— Чур, я вожу! — воскликнул он.

— Идиотина малолетняя, как тебе такое только в голову пришло?

Ноздри мальца надулись.

— Ну а что тут такого? Васька Рыбин в нее постоянно играет.

Вася Рыбин — как только слышу это имя, то невольно содрогаюсь. Сердце сжимается в комочек, а тело охватывает нервная дрожь. Вася Рыбин — услышав это имя, я мечтаю уменьшиться в размере и незамедлительно укрыться в спасительной норке. Стать микробом и никогда не попадаться ему на глаза. И если в каждом имени есть магия, то его магия — аспидно-черная.

— Это имбецильная игра, имбецил!

— Сама ты имбецилиха вонючая!

— Тухлый слизняк!

— Курва пучеглазая! Ослиха потная! Сало волосатое! Чучело!

— Ах, так? Ну ты сам нарвался! — я состроила хитрое лицо и ехидно пропела: — Это ты, а я кто?

Пашка помрачнел, но не сдался:

— Дура заразная, а я — молодец!

— Это я, а ты кто?

— Эй, Зося, так не честно! Так отвечают только слабаки!

Братец осознал, что задираться дальше — бессмысленно. Он сам научил меня этому приему, и я использовала его против него. Как же это приятно — превосходствовать над глупыми высокомерными мальчишками.

Мне было пятнадцать, и я не щадила чувства младшего брата, а примитивно спускалась на его уровень.

Обиженный Пашка похромал в свою комнату, а я продолжила убеждать себя в том, что жую нечто превосходное. «Ромовую бабу», например. Или творожную ватрушку.

* * *

Около школы толпилось ненавистное мне братство «V». Их команда стремительно разрасталась: вот хулиган с 8 «Б», который портит парты и обожает поджигать мусорки; вот мерзкие задиры с класса «А», которые бьют девчонок, а потом строят ангельские глазки перед учителями; вот толстяк, он — старшеклассник, но до сих пор играет в войнушки и зачастую унижает малышей; вот Лагута, по — идиотски хлопает в ладоши, радуясь своим новым друзьям; а вот и Саша, который никак не сливается с этой стаей гиен, но продолжает быть их частью; вот Рыбин — главарь и самое злое проклятье, которое только знал Свет. Я вижу его, и мои внутренности выворачивает наизнанку. Я слышу его, и мне хочется оглохнуть. Я наблюдаю за его действиями, и мне хочется развернуться, убежать подальше, но я продолжаю шагать.

«Прошу тебя, просто иди, Злата. Просто пройди мимо», — нарекала я сама себя, украдкой подглядывая как Рыбин мучает рыжую кошку. Он и его компания закинули бедняжку в пруд и, стуча по берегу палками, не давали ей выплыть и коснуться земли. Кошка из последних сил перебирала лапками, держалась на плаву, истошно мяукала и теряла последние силы. Жестоко. Слишком жестоко. Но, я продолжала идти.

«Они отпустят тебя, милая. Продержись немного, и они тебя обязательно отпустят», — наивно убеждала я саму себя.

Моя любовь к животным безгранична, но какая же я была трусиха, когда, глядя на все это безобразие позаботилась только о своей шкуре. Кара настигла меня молниеносно — Рыбин не смог пропустить мимо пробегающий, жалкий силуэт.

— О, Заразная, тебе нельзя в школу! Я не хочу чесоткой заразиться!

Жуткий смех за спиной заставил меня остановиться.

— Таких паразитов, как ты, на костре сжигают! Как-то раз твой дом уже спалили, но ты, почему-то, еще здесь! Может, повторим?

Все внутри меня закричало. Все внутренности. Совсем также, как кричала несчастная кошка. Это был знак — нельзя безмолвно вытирать плевки, которыми враги усыпали мою спину. Нельзя.

Обернувшись, я увидела Рыбина. Он медленно продвигался ко мне, накручивая на руку ржавую цепь. Всем своим видом он пытался внушить мне страх. Он жаждал признания. Мечтал об уважении и почитании. Что ж, страх он действительно вызывал, и только. Моя ненависть к нему преобладала над всеми остальными чувствами.

— Не смей говорить о пожаре, Рыбин, — прорычала я в ответ. — Больше никогда.

Мой тон не тронул его. Ни капли.

— А что ты сделаешь, Заразная? — смеялся он. — Как всегда расплачешься или прыгнешь под поезд?

Нет, но с огромным бы удовольствием толкнула под него тебя!

Да, я была совершенно одна. Одна против кучки аморалов. Да и на друзей надежды не было — я поругалась с каждым из них.

Оставался только Саша, в глазах которого я не увидела: ни жалости, ни сострадания. Напротив, он был весел как никогда. Его безумная улыбка больше не заводила в моем животе стаю бабочек, напротив, она гасила их, как надоедливую мошкару. Этакая отрава для моих чувств. Впрочем, он действительно их отравил. Еще немного и от них совсем ничего не останется.

— На кого это ты уставилась? — Рыбин проследил за моим взглядом. — Серьезно? Думаешь, что Сокол заступится за тебя?

Все засмеялись, и даже Саша, опустив голову, он вертел в руках складной ножик. И, так как весь удар я приняла на себя, мокрая кошка нырнула в кусты, позабыв поблагодарить меня за спасение. «Не за что, родная, теперь пострадает только моя шерстка».

— Что тебе нужно от меня? — прохрипела я, глядя в глаза подонку. — Что ты вечно пристаешь ко мне?

Вася фыркнул.

— Еще скажи, что я за тобой бегаю! Ты мне отвратительна, — он демонстративно скривился. — Я бы с радостью избавился от тебя. Ты — ходячая инфекция. Чума. Неудивительно, что твой дед поспешил на тот свет. Я бы сам застрелился, живя в доме с такими паразитами.

Да как он только посмел? Накал достиг предельного значения. Не задумываясь ни на секунду, я отвесила ему хорошую пощечину. Хорошую, потому что его мерзкую физиономию развернуло в сторону, а моя ладонь горела покалывающим огнем.

Банда замерла. Саша отвлекся от ножа и поднял голову. А вот Рыбин, запыхтел пламенем. Еще бы, я унизила его при всей свите.

Прорычав, он захватил меня за грудки жилетки и поднял над землей. Я закрыла глаза от ужаса и попрощалась с жизнью.

— Что тут происходит?

Бог послал мне спасителя в виде нашего трудовика, иначе и сказать не могу. Он появился очень вовремя.

Рыбин сразу же поставил меня обратно и отошел.

— Мы дурачимся, Гоша. Просто игра такая.

На лице учителя застыло сомнение. Он внимательно посмотрел на меня. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, как я была напугана.

— Во-первых, для тебя я — Григорий Николаевич. А, во-вторых: бегом на уроки. Скоро звонок прозвенит.

— Конечно, — Вася пронзил меня убийственным взглядом. — Сейчас, с кое-чем разберемся и сразу же на урок.

Его планам не суждено было сбыться, потому что я хвостиком поскакала за трудовиком, исключая возможности быть покалеченной. Просто сбежала. Да, победой это не назвать, но зато я цела, а это главное. Все-таки Рыбин не просто задира, он — убийца, правда пока об этом известно только мне.

Забежав в класс, я заметила, что мое место занял Семен. Он и Нинка тихо перешептывались. Кажется, о чем-то веселом, потому что с лица Павленко не сползала флиртующая улыбка. Увидев меня, Семен демонстративно отвернулся, а вот подруга даже не заметила моего присутствия. Просто отлично. Спасибо тебе, Нина.

В связи с этим, мне пришлось занять одинокую парту на первом ряду. Место для изгоев. На крышке стола красовались непристойные надписи, а старый стул скрипел и шатался. Но после всего пережитого, даже этот укромный уголок показался мне раем.

— Записываем задание и сдаем работы за десять минут до звонка, — предупредила Жанна Анатольевна и принялась пролистывать журналы, которыми ее снабдила Клавдия. Какая уж там литература, когда нужно выбрать модный берет и выпендриться перед всей школьной коллегии.

Записала тему урока и поставила число — единственное, что удалось мне сделать, потому что «Эпоха возрождения классической литература» — была мне совершенно не близка. С таким же успехом, я могла бы построить мельницу и защитить научную диссертацию, или же слетать в космос.

Я смотрела на Семена. Его школьная форма была неаккуратно застегнута на пуговицах, да и выглядел он очень неряшливо. Что ж, учитывая, что его мама занята только собой, то «такой» внешний вид был весьма оправдан. Парень продолжал дуться на меня. Никогда бы не подумала, что жизнерадостный Семен на самом деле такой принципиальный. Неужели, он теперь никогда меня не простит?

Кошки скребли на душе. Причем рыжие. Я как никогда нуждалась в поддержке друзей, но сейчас не могла к ним обратится. Гордость, все дела. Глядя как Нина хихикает с шуточек Семена, я еще больше убеждалась, что им не до меня. Пока что. И верно, кому нужны чужие проблемы?

Урок начался. Идущая стрелка часов. Пугающий кашель. Шелест тетрадей и учебников. Скрип полов. И, стук моего неугомонного сердца.

Дверь класса распахнулась и показалась «мандариновая» голова Коли Лагута. Устало вздохнув, Жанна указала ему на место, словно он был домашним щенком. Но, парень пропустил ее наказ и пошагал в конец класса.

— Это тебе, — с безумной улыбкой на лице сказал Коля, и положил мне на парту мятый клочок бумаги. Он был так собой доволен, так рад, будто преподнес мне карту сокровищ.

Развернув записку, я снова напряглась.

Спит убитая лисичЬка,

Спит задушЫнная птичка,

ОбИзглавленный хомяк

Посмотри-ка, как обмяГ.

Мир поплыл. Я сглотнула и посмотрела на Колю. Придурок лихорадочно затряс головой, тем самым говоря: «Круто, правда? Я — молодец. Я — ручной песик, который принес тебе эту записку. Теперь хозяин похвалит меня.»

Изначально я решила, что бедному котику пришел кирдык, но посмотрев в окно, поняла, что угрожающий стишок предназначался именно мне.

Братство «V» толпилось под окнами кабинета литературы. Ехидно улыбаясь, Рыбин игриво помахал рукой.

«Мы ждем», — медленно обвел он губами.

Вот дерьмо.

* * *

Перемена была мне не в радость. Вогнав голову в плечи, я передвигалась из кабинета в кабинет, старательно смешиваясь с толпой. «Пока я в школе — я в безопасности», — наивно предположила я, но осеклась, когда возле кабинета биологии, воткнулась в каменную грудь Соколова старшего.

— За-ра-зти, — иронично пропел Саша, перегородив мне дорогу. От него пахло мокрым табаком. Надменный взгляд говорил сам за себя, а вот улыбка была доброй. Весьма сомнительная комбинация. Странная и пугающая. — Ты так быстро убежала, и мы не успели попрощаться.

Я наградила его саркастической улыбкой.

— Ой, что это я? Пока, — на этих словах я попыталась обойти его, но Саша ухватился за мое запястье и сильно сжал. — Мне больно.

— Уже? — усмехнулся он, и мне это очень не понравилось.

Что значит «уже»?

— Послушай, Соколов, если Рыбин приказал тебе следить за мной, то делай это на расстоянии, пожалуйста.

— Приказал? Ты думаешь, что он мне указ?

— Это очевидно. Он лихо взял вас под свое крыло, а вы и рады этому. Противно. Никогда бы не подумала, что ты такой ведомый.

Резким движением Саша развернул меня к себе.

— По-твоему, у меня нет своего мнения? Ох, ты сильно ошибаешься. Напротив, оно у меня есть. И, это ты мне противна. Строишь из себя блаженную. Притворяешься. Но, я вижу тебя насквозь. Я все знаю.

Я опешила.

— Знаешь? О чем ты?

— Саша! — Жанна появилась из ниоткуда. — Почему тебя не было на уроках?!

По всей видимости, сегодня кто-то сверху встал на мою сторону и не дает коварным планам свершиться.

Подойдя к нам, Жанна Анатольевна нахмурилась.

— Зачем ты с ней таскаешься? — выпалила учитель. — Это из-за нее ты уроки прогуливаешь? Я, по-моему, уже говорила, что не хочу видеть вас вместе.

Я закатила глаза. Эта семейка явно сошла с ума. Казалось, я была виноватой во всех их бедах. Даже Семен занес меня в «черный список». Несправедливо.

Вырвавшись их хватки Соколова, я поспешила удалиться. Закрывшись в кабинке женского туалета, я попыталась отдышаться и избавится от мысли взорвать всю школу и самой утопиться в раковине. Что происходит с этим миром? Где же тот райский уголок, где люди любит друг друга и не знают о ненависти? Где он?!

— Куда рванем после школы? — мое одиночество прервал писклявый голосок подружек Кукушкиной и ее самой: — Не знаю. Сегодня Саша занят. Говорит, что у него важное дело.

Я притаилась. Замерла и прислушалась.

— Деловой какой. А что за дело?

— Не могу знать. Наверное, снова что-то с Рыбиным задумали. Какие-то они взбалмошные сегодня. Носятся туда-сюда, шепчутся.

Я сглотнула тугой ком. Что-то мне подсказывало, что та пощечина обернется для меня настоящим ударом. Рыбин просто так это не оставит.

Слишком быстро школа перестала быть убежищем.

Прозвенел звонок. Собравшись с духом, я покинула кабинку и направилась к пожарному выходу. Я решила покинуть школу прежде, чем меня настигнет жестокая кара и, неважно, если получу от тетушки за прогул. Ее выговор ничто, по сравнению с тем, что может вытворить Рыбин. Это как совать замершую руку в огонь, боясь получить обморожение.

Я миновала вестибюль. Спортзал. Столовую. И, добравшись до желаемой двери выпрыгнула наружу. Обратная сторона школы была усыпана окурками, фантиками, битым стеклом и даже рванные бутсы нашлись. Одним словом — помойка. Нырнув в кусты, я намеривалась вздохнуть с облегчением, но…

«Спорим, ты не сможешь покинуть школу, не попавшись братству на глаза?» — сказал бы Сема, и оказался бы абсолютно прав.

— Вот она! — прогремел толстяк из «А» класса, тыча в меня пальцем-сарделькой. — Это точно она! Взять!

Проклятье! И как я не заметила этого жирного громилу?

Я не смогла сдержать визг — так сильно испугалась. Впрочем, этот испуг вселился в мои ноги и заставил бежать быстрее, чем было возможно в моем понимании. Быстрее, чем я когда-либо бегала. Так быстро, что я задыхалась от потока ветра, ударяющего мне в лицо. Казалось, что мое тело опережает душу, а та едва за ним поспевает. Боже, как же страшно попасться им в лапы.

Угрожающие крики где-то за спиной становились все громче и громче. Или мне они мерещились — я не понимала. Адреналин в крови зашкаливал. Я проскакивала мимо деревьев, ловила удары тонких веток, спотыкалась о камни и не чувствовала земли под ногами. Я вырисовывала по лесу запутанную змейку, чтобы исключить свою поимку и, плевать, если заблужусь. Мне было все-равно. Мне хотелось победить. Однако выдохлась я уже после получасу бега, но перешла на шаг только когда убедилась, что за мной нет погони.

Напуганное сердце колотилось как баскетбольный мяч — то ударяло в животе, то стучало где-то в горле, а порой, каталось по всей грудной клетке, словно по спортивной корзине.

Я облокотилась о дерево и попыталась восстановить дыхание. Перед глазами плясали искорки. Колени тряслись.

Вроде бы миновало…

* * *

Вечерело. Я блуждала по лесу, как напуганный зверек, но не потому, что заблудилась, мне хотелось лишний раз перестраховаться. Рыбин не будет искать меня вечно, но и сколько будет — я не знала. Мне нужно было выйти в поселок, а там люди, останется только добраться домой и с паникой покончено.

Зря я в страхе рванула от Васи и братства, ведь, для него это лишь азарт. Жертва убегает — хищник охотится. Останься я и пригрози ему жалобой, как ничего бы не случилось, а мимо проходящий трудовик тому наглядное доказательство. Черт, да он даже Каштанку боялся. И зачем я только все это устроила? Зачем загнала себя в самую чащу леса? Да уж, у страха глаза велики, мои же вечно норовят вылезти наружу.

— Знаю, знаю, — вздыхала я, наглаживая урчащий живот. И пусть я проглотила несколько комаров, десяток мошек, пока добиралась домой, есть мне все-равно хотелось.

Тяжелая лямка рюкзака тянула плечо. А еще этот озноб. Середина осени. Прохладно. Я завидовала деревьям, которые не спешили расставаться с разноцветной листвой. Укутавшись в свои одеяния, они смотрели на меня с сочувствием. И как дедушка мог блуждать здесь целыми сутками?

Лес — жуткое место. Особенно в сумерках. Особенно, когда ты один. Даже на кладбище я чувствовала себя в разы уютнее. А еще эти параноидальные мысли встретить «шубу с носом» не давали мне как следует сосредоточится на дороге. Поверить не могу, что допускала вероятность ее существования.

У страха глаза велики…

Я была готова танцевать от счастья, когда увидела лавочку «искусств». Оставалось только пройти колючие кусты шиповника и выйти на дорогу ведущую к дому. Но когда эти самые кусты зашевелились, я замерла. Все внутренности скрутило. Тело парализовало.

Мгновение и из листвы выскочила рыжая кошка.

— Боже, — не сдержалась я и схватилась за сердце.

Пушистая проказница пронеслась мимо меня, словно убегала от стаи оголодавших псов. Впрочем, так оно и было.

— А вот наша потеряшка, — как в самых жутких фильмах ужаса из кустов показалась лысина Рыбина, а следом последовал холод. Только один человек обладал способностью замораживать воздух. Саша. Он лениво опустился на лавочку, предвкушая увлекательное представление.

К этому времени, я настолько устала бояться, устала убегать, поэтому осталась бездвижно стоять на месте, смирившись с ситуацией.

Рыбин тоже выглядел уставшим. Но и довольным — он поймал меня.

— А знаешь, Цветкова, я ошибался. Я действительно бегаю за тобой. Только не с цветами и не с конфетами, — он снова продемонстрировал цепь на костяшках руки. — У меня для тебя другие подарочки.

Ох, как же он любил сыпать перца на каждое свое слово.

— Хватит, Рыбин. Я устала, — единственное, что пришло мне в голову, но это была чистая правда.

Мерзавец изогнул свои золотистые брови.

— Устала? Ты слышал, Сокол, она устала, — он сделал шаг и сжал кулаки. — Да это я капец как устал тебя ждать! О чем ты думала, Злата? Ты решила, что я оставлю это просто так? Запомни, никто не посмеет махать своими ручонками перед моим лицом. А тем более, его касаться.

— Ты заслужил, — прозвучало с обидой, — и ты понимаешь, о чем я.

Ты посмел заговорить о моем дедушке. Придет время, и ты обязательно за это ответишь. Клянусь, ты ответишь. А пока, я молчу. Молчу, потому что переживаю за брата. Но как только он будет в безопасности…

— О чем это она? — влез Саша, выпрямившись в спине.

Рыбин фыркнул.

— Да чушь она мелет, Сокол. Оправдаться пытается, — он заметно занервничал. — Тебе повезло, Цветкова. Повезло, что я баб не трогаю. Но если еще хоть раз такое повториться — будет тебе худо.

Ложь. Ложь. Наглая ложь. Поднять руку на девчонку для Рыбина, как воды попить. Просто он испугался правды. Побоялся, что я проболтаюсь, и тогда вполне возможно, что Саша посмотрит на него другими глазами. Как жаль, что сейчас он этого не понимает. Ну а если понимает, то остановите эту планету, я сойду. К сожалению, проверить я это тоже не могу, ведь, тогда подвергну опасности Пашу. Одно я знаю точно — Рыбин опасен.

Человек, который совершил ошибку и не попытался ее исправить, совершит ее еще раз.

— Я ухожу, — сказала я, больше не в силах находиться в этой компании.

— Постой, — лицо Рыбина снова стало воодушевленным. — Я девок не трогаю, так и есть. Но, ведь, я здесь не один.

Из моего рта вырвался нервный смешок.

— Саша не такой, я знаю. Он нормальный.

После этих слов Соколов поднялся на ноги, сунул руки в карманы и склонил голову набок.

— Не путай понятия: нормальный и наглухо отбитый.

Моя челюсть была готова отвалиться. Сердце пронзило молнией. Именно той, которую он так старательно вырезал на дереве. Казалось, это были два разных человека. Старый Саша защищал меня и никогда бы не стал угрожать расправой. Это самое низкое, что мог сделать парень. Пусть даже на словах.

— Красавец, — ехидно улыбнувшись, похвалил его Рыбин.

Боже, он сделал его своей игрушкой для расправы.

Саша подошел ко мне, отчего я пошатнулась. Что с ним? Куда делась жизнь в его глазах? Куда подевался он сам? Я познакомилась с парнем, он играл на гитаре и обожал охоту, а теперь, передо мной стоит человек, который ненавидит меня. Не за что. За просто так. Но, определенно ненавидит. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. Каждым волоском на руке. Каждым миллиметром своего сердца.

— Саша, — пропищала я, взывая его к благоразумию. — Не надо.

Соколов ухмыльнулся. Ее позабавило это. Ныне идеальные черты лица помрачнели. Он сделал еще один шаг и между нами осталось несколько сантиметров. Я заставила себя посмотреть на него.

«Я тебе этого никогда не прощу», — говорили мои слезившиеся глаза. — Никогда.

«Мне плевать на тебя. Мне на все плевать», — отвечал он.

«Одумайся», — молила я.

«Сейчас я буду тебя учить, а ты поймешь, как была не права.»

— Ну чего ты ждешь? — заскучал Рыбин. Или же ему просто не нравился наш обмен взглядами. Со стороны он походил на ревнивца.

Мои руки затряслись. Горло покарябал ком стекла. По губам скатилась горячая струйка — кровь пошла носом. Что ж, этого следовало ожидать.

Лицо Саши моментально смягчилось.

— Пойдем, Рыба, — развернулся он, — здесь нам нечего делать.

— Блин, ты это серьезно? — разочарованию Рыбина не было предела. — Снова простим?

Соколов скривился.

— Да ты посмотри на нее, — пренебрежительно кинул он. — Ее уже давно жизнь наказала. Не хочу прикасаться к заразной.

Они ушли. Я же не тронулась с места, пока их спины не исчезли из виду.

Сделал ли это Саша нарочно или же пожалел меня — я не знала. Но в любом случае, это бы не поменяло того, что я сейчас чувствую. А чувствую я презрение. Брезгливость. Отвращение. Целый спектр чувств, которые едва ли можно назвать светлыми. Это сплошное черное полотно, на котором нет места белой краске.

В прошлом, я познакомилась с парнем, он играл на гитаре, вырезал луну на дереве, любил охоту и прыгать с тарзанки. Но теперь этого парня нет. Какая-то черная сила поселилась в нем. Аспидно-черная. Она поедает его изнутри, превращая в настоящего монстра.

Смертельно жаль, ведь, когда-то я думала, что полюбила его.

Глава#18

— Даже не думай выходить из своей комнаты. Меньше всего я хочу подхватить от тебя псориаз. В школу тоже не пойдешь. От тебя и без этого все чураются. Даже пацанка твоя не заходит. — Дверь со звуком захлопнулась.

Да уж, тетушка не щадила моих чувств, отметив мою аллергию.

Красные пятна на теле были вовсе не псориазом — это лишь предсказуемая реакция на стресс, который я пережила. Впрочем, пусть это будет хоть псориаз, хоть оспа, главное, что мне не придется ходить в школу несколько дней. За это время я восстановлюсь и постараюсь забыть весь этот кошмар. Надеюсь, что и братство «V» поуспокоится. А пока я пластом лежу на исхудалом матрасе, изучаю потолок, дышу и лишь изредка моргаю.

Как же болит это сердце. Мучает. Колет. Изводит. Этот ненавистный мне орган требует слишком много внимания. Несправедливо. Есть еще много других органов, которые скромно трудятся на благо нашего организма, но не заставляют страдать. А вот сердцем мы любим. Ненавидим. Сожалеем. Ох, не верьте сердцу, оно ошибается в людях. А потом еще долго будет травить тебя чувствами и добивать воспоминаниями.

Я пробыла дома около недели, но так и не испытала желаемого спокойствия. Каждую ночь меня мучали дурные сны. Я просыпалась в холодном поту и ненавидела настоящее. Я не была пожизненно заключенным и смертельно-больным человеком, но жаловалась на жизнь. Да, существовали люди, которые испытывали пущие проблемы, но…

Мне было пятнадцать, и я считала себя самой обиженной на свете.

Красные пятна прошли слишком быстро, они начали исчезать уже на второй день, но мне так не хотелось выходить из дома, поэтому, я всячески расчесывала ноги и руки, продолжив имитировать никому неизвестную болезнь. Морщась от боли, я карябала воспаленную кожу, обеспечивая себе безопасность. Дико, знаю, но другого выхода я попросту не видела.

— Мерси, — грустно сказал Пашка, и уволился на соседний матрас. Он вернулся со школы каким-то опечаленным, но меня больше волновали мои пальцы на ногах. Задрав ноги к потолку, я шевелила короткими обрубками, изображая игру на фортепиано. В причудливой голове играл «Собачий вальс».

— Что еще за «мерси»? Не поняла тебя.

— Поздоровался с тобой, дуреха, — невесело пробурчал братец. — Позорище, даже я испанский знаю.

— Испанский? Это «спасибо», но только по-французски, дубина. Хотя, у тебя и с русским-то туго. Я, ведь, тебе уже миллион раз говорила, чтобы ты возвращался в свою комнату. Всю ночь фанишь, как тухлый барсук.

Братец промолчал, что было крайне удивительно. Кажется, он был чем-то расстроен. Хотя какие у него могут быть проблемы? То ли дело моя катастрофа. Я в один миг лишилась друзей, нажила злейших врагов, а теперь собственноручно уничтожаю себя, уродуя собственное тело.

— Это тебе, — чуть слышно сказал Паша и бросил в меня клочком бумаги. Мне хватило доли секунды, чтобы из беззаботного подростка превратиться в параноидальную психичку.

Кровь застыла в венах. Голова стала бетонной. Проглатывая страх, я развернула чертово письмо, но буквы плыли перед глазами. А когда они соединились в несколько предложений, то перестала дышать.

Ты накройся одЯялом —

Мы искать тИбя не станем…

Но, как только нас увидЕшь,

Приговор себе поТпишешь…

В этот момент, моя надежда, что «братство позабыло обо мне», собрала все манатки в авоську, закинула ее на плечо и хлопнула дверью.

— Откуда это у тебя? — с ужасом прохрипела я, словно болела ангиной. — Где ты взял эту бумажку?

Малец тяжело вздохнул.

— Рыбин попросил передать…

Я, наконец, взглянула на Павлика и оторопела. Под его глазом красовался лилово-синий фингал, он уже начал наползать на верхнее веко. Подскочив с матраса, я ринулась к нему и стала трясти его за хрупкие плечи.

— Кто это сделала? Кто? Это был Рыбин? Признавайся! Это был он?

Кучерявая голова норовила отвалиться.

— Отвянь, бешенная! Не он это! Я с однокашником подрался!

Я отпустила его, но не успокоилась.

— Что произошло?

— Мы на физкультуре были, — хныкал малец. — Васька сказал, что бы быть мужиком, нужно уметь драться. И Жорке так сказал. Вот мы и вцепились. Только вот у Жорки кулак тяжелее и ноги здоровые, а моя, зараза, подвела, — он нагнулся к колену и принялся натирать его. Совсем как дедушка Федор.

— Так значит, все-таки Рыбин, — с уточнением произнесла я и сползла на пол. — Мерзавец. Какой же он мерзавец…

Рыбин сделал ход. Поставил условия. Он нарочно спровоцировал драку между детьми дабы насолить мне. Так сказать: выкурить из собственного убежища. А я наивно предполагала, что все обойдется. Теперь я не могла сидеть дома, не могла прятаться, иначе все это слишком дорого мне аукнется. Пашке угрожала опасность. Рыбин не смотрел под ноги, когда шел к желаемой цели и, поэтому, мог сильно заиграться. Только вот мой брат не должен в этом участвовать.

— Злата, — робко позвал Паша, — а почему тебя Васька шалавой называет?

Его заявление лишило меня дара речи. Что, простите?

— Это потому, что ты в детстве с разными игрушками спала? — предположил он. — Тогда у нас пол класса тоже шалавы?

Мне было пятнадцать, и я не имела вести конструктивную диалоги с младшим поколением. Не умела сглаживать правду, которая в действительности омерзительна. Не умела надевать маски безразличия, а только всем своим видом демонстрировала, как была ошарашена.

Я могла биться об стену, кричать, плакать, проклинать эту жизнь, визжать, кусаться, но не могла оставаться дома. Теперь точно не могла. На этот раз Рыбин попал в самое уязвимое место. Он выиграл только раунд, но борьба продолжается. Я не намерена терпеть его выходки. А если даже их придется терпеть, то это будет только моя ноша. Моя, и ничья больше.

* * *

После бессонной ночи, я медленно ковыляла в школу, надеясь на спокойный и умеренный день. Что ж, это было полной глупостью, потому что, как только я отошла от дома, за моей спиной появились Рыбин и Саша. Казалось, они ночевали под моими окнами и только ждали, когда я выползу из своей избушки.

К опасности нельзя привыкнуть, но можно приготовиться.

— Знаешь, Сокол, — демонстративно громко говорил Вася, — правило, запрещающее истреблять заразных — ужасно. Ты только посмотри, как они мучаются при жизни.

Игнорируя их издевательский смех, я продолжала вышагивать по дороге, смиренно опустив голову.

Поверить не могу, что попойка на речке обернется для меня таким кошмаром; что перевернет мою жизнь с ног на голову; что лишит самого родного и покажет истинную натуру того, кто когда-то казался родным.

Так всегда. Совершив множеств ошибок и даже заплатив за это самой дорогой монетой, ты все-равно возвращаешься к заглавию, которое гласит: «Это твоя ошибка. Твоя вина». Никто не заставлял меня крутить хвостом перед лицами Соколовых. Никто не заставлял меня отказываться от них. И, никто не заставлял меня отмечать праздник в компании Рыбина. Смерть дедушки не стала точкой в этом беспределе, напротив, это была стартовая лента, которую, оступившись, сорвала только я.

— Как дела? — Поравнялся со мной Рыбин. — Получила мое письмо?

— Ты про тот скверный набор ошибок? Да, получила.

Понятия не имею, почему начала дерзить ему, да и вообще — отвечать. Наверное, лучшая защита — это нападение.

— Мы соскучились, Заразная, — Передо мной выпрыгнул, как никогда веселый Саша. Я не узнала его. Его глаза светились безумием, а на лице играла не менее безумная улыбка. С каждым днем, он все больше походил на Рыбина. Такой же хамоватый и вульгарный.

— Это не взаимное чувство, — буркнула я, чувствуя, как скручиваются внутренности. Мышцы заныли от боли — так сильно я напряглась.

— А мы для тебя сюрприз приготовили. Глянешь? — подпрыгивал Рыбин.

— Да, не сюрприз, а мечта, — подначивал Саша.

— Ты так долго болела, поэтому, нам захотелось сделать тебе приятное.

— Обещаю, ты расплачешься, — хитро улыбнулся Саша.

— От счастья, конечно же, — поправил Рыбин.

— Почему именно я? — этот вопрос давно крутился у меня на языке.

Рыбин состроил обиженное лицо.

— Потому что мы любим тебя, забыла?

Из моего рта вырвался нервозный смех.

— От такой любви птицы дохнут, Рыбин.

— И не только.

Ненависть сожгла меня изнутри. Не знаю, был ли это намек, но я восприняла это как очередное признание. Рыбин повинен в смерти моего дедушки. Это был он. Нет, это точно был он. Сколько же я буду это терпеть?

Я пропустила поворот на школу, сворачивая к дому Рыбина.

— Эй, школа в другой стороне, Заразная.

— Я знаю, — обогнув Сашу, я нарочно задела его плечо. — Я иду не в школу, а к тебе, Рыбин. Твой отец дома?

Улыбка спала с его лица.

— Что ты мелешь, дура? Не смей приближаться к моему дому.

— Не волнуйся. Зараза к заразе не липнет.

— Стоять, я сказал!

— Да пусть идет, Рыба, — пробурчал Саша. — Чего ты боишься?

Да, чего же ты боишься, Рыбин?

Мерзавец помедлил с ответом.

— Ничего. Пусть валит, — сплюнув себе под ноги, он наградил меня угрожающим взглядом и пошагал в обратную сторону.

Я не собиралась жаловаться на Рыбина. Точнее, передумала. Был слишком большой риск. Да и какой в этом смысл, когда участковый — папаша Рыбина, ничего и слышать не хочет от том, что его сыночек был в тот день на дамбе. Он покрывает его. И неспроста, ведь? Значит, ублюдок виновен.

Сделав несколько кругов вокруг «милицейского» дома, я направилась в ненавистную школу. Влажность, наполнявшая воздух, душила. Колючая форма прилипла к телу — отвратительно. Впрочем, как и начало сегодняшнего дня. Единственное, что поистине могло спасти ситуацию, так это мои примирение с ребятами. Откровенно говоря, я всерьез соскучилась по Нине. Я скучала по Семену и по его глупым шуткам, как когда-то скучала по армейским байкам дедушки. Я наблюдала за радостными лицами ребят, но не могла порадоваться вместе с ними. Это как есть лимон без сахара — никой сладости, только лишь кислое настоящее.

Перед входом в школу, меня встретил Пашкин одноклассник — Жора.

— Злата, беда! — кричал он, несясь мне навстречу. В отличии от Паши, его лицо было чистым, без побоев.

— Что случилось?

— Павлик за школой! Дерется!

— Опять?! — опешила я. — Где именно? Показать сможешь?

Пока я догоняла мясистого Жору, то уже успела придумать несколько наказаний для братца. Этот мелкий сорванец не отделается простым выговором. Я свяжу его резинкой от его же трусов, утоплю в бочке с головастиками, а потом закопаю, как ту восьмипальцую ведьму. Какой же он несносный!

Зайдя в местную курилку, я осмотрелась.

— Ну и где они?

— Мы здесь. — Два предводителя братства «V» показались из-за угла. — Молодец, Жорка, — кинув мальцу пакет с конфетами, Рыбин расплылся в самой отвратительной улыбке, которую только можно представить.

Лениво потянувшись, Саша скрестил на груди руки. Весьма неоднозначная реакция на приближающееся шоу. Если ему наскучили эти потасовки, так зачем он в них участвовал?

Что ж, теперь нас было четверо — самодовольный Рыбин, утомившийся Саша, дерганная я и иссиня-черный ворон, который усевшись на мертвое дерево, прокаркал: «Давайте, рвите ее на куски, а я растаскаю остатки!»

— Как прошла беседа? — спросил Рыбин. Его веко подклинивало от злости. Уверена, он просто сгорал от желания переломать мне шею.

— Я не разговаривала с твоим отцом, если ты об этом.

— Да? А что так? — заметно расслабившись, он медленно продвигался ко мне, пиная камни да окурки. — У тебя, наконец-то, стали появляться мозги?

— В отличие от тебя, у меня они всегда были.

— Лгунья, — хохотнул он, — иначе бы ты здесь сейчас не стояла.

Я открыла рот, но ничего не сказала. К сожалению, он был прав.

— Проклятье, хватит болтать, — изнемогающе задрав голову, Саша обратился к серому небу. — Что там с сюрпризом?

Сюрприз? Я и забыла про их очередную угрозу.

Мне было пятнадцать, и я навсегда возненавидела неожиданные подарки.

— Сейчас-сейчас, — иронично оживился Рыбин и принялся копаться рукой в кармане. Я была полностью уверена, что сейчас он достанет дохлого воробья или еще какую-нибудь птицу, но сильно ошибалась. — А вот и сюрприз, — на этих словах в мои глаза попала перцовая жидкость. Сволочь, он снова воспользовался баллончиком, только на этот раз, Саша не спешил спасать меня.

Упав на колени, я схватилась за лицо и принялась глотать последние глотки свежего воздуха, предполагая дальнейшую агонию, которая наступит чрез раз, два…

— Три, — издевался Рыбин. — Три лучше и тогда вся жидкость проникнет тебе в кожу. А потом я услышала его дыхание возле своего уха. — Тебе нужна помощь? У меня есть вода.

— Гори в Аду, — хрипела я, чувствуя себя слепым кротом. Глаза жгло, казалось, они вот-вот вытекут мне в ладони.

Даже сквозь собственные всхлипы, я услышала жадные глотки.

— Ммм. Холодненькая. Хочешь? Просто попроси.

— Да ты то еще дерьмо, Рыбин, — с весельем приговаривал Саша. — Сначала — мучаешь, потом — помогаешь. Ты еще пожалей ее!

Жгучая смесь проникла в легкие и устроила там настоящий пожар. Я закричала. А точнее — заскулила. Так жалобно, что разорвала собственное сердце. Мне стало жаль себя. Искренне. До слез. Такие муки мне не по силам.

— Неприятно, правда? — продолжал Рыбин, гладя меня по спине грубыми пальцами. — Мне тоже было неприятно, когда ты обижала меня. Понимаешь, я не хочу ругаться, Злата. Я хочу жить в мире. Только вот ты, этого явно не желаешь.

Я бы не ответила ему, даже если бы могла. Единственное, что мне сейчас хотелось, так это нащупать ближайший камень и разбить подонку голову. Впрочем, треск действительно послышался, только это была не голова, а стекло. Кто-то разбил школьное окно. Я поняла это по стеклянному дождю, который посыпался на землю.

— Что это? — удивленно спросил Саша.

— Не знаю. Пойдем, глянем.

— А как же она?

— Да куда она денется? Максимум, доползет до ближайшей лавочки. Погнали.

Они ушли. Где-то неподалеку слышались возмущенные крики учителей и учеников. Тот, кто разбил это долбанное окно был как никогда кстати.

В позе слепого щенка, я перебирала руками сырые окурки и прочий мусор. Что я искала? Не знаю. Каплю воды, наверное. Ну или гранату, чтобы выдернуть чеку и расквитаться со злейшими врагами.

Неожиданно сильные руки подхватили меня за талию и подняли над землей. Кто-то уносил прочь ноги, вместе со мной. Так лихо, словно я ничего не весела. А еще, этот кто-то явно не объезжал ямы, потому что меня трясло, как в старой телеге.

— Привет, свинюшка.

Ну спасибо тебе незнакомец, своровал меня да еще свиньей назвал.

— Ты кто? — визжала я, хватаясь то за его уши, то за шею.

— Я? Бери бумагу и записывай, — парень явно задыхался от бега, но все-равно отвечал: — Я - самый долгожданный подарок судьбы, ускользающее из твоих рук счастье, несбыточная мечта, я тот, кто улыбнулся солнцу, и оно засияло, сечешь? И вообще, мое имя слишком известно, чтобы его называть.

— Постой-ка, — мои руки коснулись его лица, а следом, головы.

— Эй! Аккуратно с кепкой! Упадет, ведь! А я как бы немного занят!

— Сема? — моментально осенило меня.

— Молодец! Держи леденец! Правда, он в кармане и немного подтаял…

Я испытала невероятное облегчение, несмотря, на то, что была близка к потере сознания. Сема снова это сделал — появился из ниоткуда и спас меня.

Поток ветра, растрепавший мои волосы, был наглядным показателем насколько Семен был быстр. Меня трясло от злости, трясло на кочках и от волнения. Романтичнее момента мой мозг и придумать не мог, только если бы я не была подкинута в воздух и не упала бы в дурно-пахнущую воду. Школьная форма намокла и тянула на дно, так же, как и километровые волосы.

После нескольких окунании, коварные чары Рыбина поутихли, и я смогла открыть глаза. Яркий свет приказал мне закрыть их снова. Мы договорились только через пару попыток.

Семка стоял по колено в грязном пруду и наблюдал за надувшимися от воздуха трениками. Я же ощущала, как горит моя кожа и «аромат» тухлой воды, с нотками забродившей тины в композиции с полудохлой рыбой, а еще смердящее илистое дно, в котором мои ноги утопли по щиколотку. Мерзость.

— Здесь нас не найдут, — начал Семка, довольно уткнув руки в бока. — Ну и адреналинчик! Класс, да? Это я разбил окно. Отвлекающий маневр, все дела. Не думал, что ты такая тяжелая, на вид так грамма два. Ну да ладно, здорово побегали. Ты видела лица этих дубин, когда я забрал тебя? Ах, ну да, ты ничего не видела, но это было лучшее зрелище. Кажется, мой брат был таким разочарованным, только когда узнал, что деда Мороза не существует. Хотя нет. Когда мама выкинула его коллекцию червяков, он был пуще расстроен. Черт, какой же он болван! Как можно сожалеть о червяках и при этом вспарывать брюхо родному отцу? Дикая бредятина.

Сердце колотилось. Уши заложило. Все что говорил Семен не имело никакого значения, я думала совершенно о другом. О том, о чем бы здравомыслящий человек никогда бы не подумал, стоя в протухшей в воде, да еще с ожогами на лице.

Но, мне было пятнадцать, и…

— Эй, Злата, ты в порядке? Чего ты так уставилась?

Ах, чего я уставилась? Чего уставилась?! Эта фраза не престает меня преследовать.

Вычеркнув из своей жизни такие понятия как «логика» и «здравомыслие», я ринулась вперед и вцепилась губами в своего спасителя. Воспаленные губы коснулись чего-то мягкого, прохладного и влажного. Парень оторопел от такого действия и на время попросту застыл.

Ну а что? Ведь, мы уже целовались, а поцелуев много не бывает. Да и Сема заслужил. Вопрос только — это ли награда для него?

Мне было пятнадцать, и я целовалась. Второй раз. Единолично и без участия партнера. Я помилую себя за это лет так в тридцать, потому что мне было пятнадцать и класть я хотела на свод правил, которые правильные девочки, зазубривают с малых лет, как «Отче наш». И пусть за этот грех меня больше не допустят в Рай — чихать. Меня облили ядовитой смесью, назвали свиньей, окунули в зловонные помои — какие ж тут манеры? Какое ж тут целомудрие?

Первым отпрянул Сема. Одним движением руки он убрал мой поцелуй со своих губ, отчего любимая родинка перестала блестеть. Я поникла. Упала с небес. Как ледяной град на голову посыпалась вся моя мнимая уверенность, провоцируя неприятную боль в висках.

Соколов выдохнул. Банально выпустил воздух, и больше ничего. Задумался. Кажется, о бесконечном двигателе. Усмехнулся, покачал головой и несколько раз выругался себе под нос. И, наконец, посмотрел на мое пылающее от стыда лицо.

— Если это было «спасибо», то я немного не расслышал. Спорим, ты засачкуешь повторить это снова?

* * *

С большим усердием, я выжимала белые гольфы, которые стали серо-зеленого цвета. Кожа покрылась мурашками. Туман рассосался, а только показавшееся солнце, несправедливо поторопилось спрятаться за горизонтом. Мы сидели на берегу пруда, восстанавливали силы и задумчиво молчали.

Первой начала я:

— Так значит, ты больше не злишься на меня? — я украдкой поглядывала на Семена, так как сильно смущалась.

Облокотившись на локти, Семка скинул с себя мокрые кроссовки.

— Смеешься? Злиться на тебя, Злата, тоже самое, что сердиться на младенца, за то, что гадит в штанишки.

— Да уж… Я действительно облажалась.

— Ой, только не загоняйся. Ты сама придумаешь себе высокие рамки, а потом сама же не в силах из них выйти. Все не так плохо.

— Не так плохо? — возмутилась я. — Ты шутишь? Твой брат затравил меня, как постельного клопа!

— Уверен, в глубине души он этого не хотел.

Гольфы выпали из моих рук.

— Ушам своим не верю — ты защищаешь его?!

Семка помедлил с ответом, а потом принялся натирать переносицу, словно не желал отвечать.

— Он мой брат, Злата. Я всегда буду искать повод, чтобы оправдать его. Даже самый крохотный.

Эгоизм взял надо мною вверх.

— Ах так? Может, тогда и Рыбина оправдаешь? Возьмешь огромную лупу и рассмотришь этот крохотный повод?

Он невесело хохотнул. Последние лучики заката пробежались по его красивому лицу.

— Понимаешь, из любого навоза можно слепить конфетку. Но, это будет конфетка из навоза. Так что, Рыбину ничего не поможет.

Я принялась нервно теребить кулон на шее, и Семен это заметил.

— Помнишь, ты расстроилась, когда думала, что потеряла его? — спросил он. Я кивнула, не понимая, к чему он клонит. — Так вот, твое золото оставалось всегда при тебе и остается до сих пор. Правда, оно хромает на одну ногу и придумывает дурацкие стишки. Пашка — твое золото, Злата. Наша семья — наше богатство. Я не могу так просто отказаться от брата, только потому что у него поехала кукуха. Не могу.

Ох, Сема лихо перевел тему в нужное русло. Да и гневаться на человека, который вызволил тебя из лап жестокого братства — глупо. Несправедливо. И, поэтому, я выбрала молчать.

Впрочем, с человеком, который заставил тебя ожить, хоть на долю секунду, даже молчание превращается в нечто особенное. Оно увлекает своей новизной. Загадочностью. Неизвестностью.

— Что это? — спросил Сема, коснувшись красного островка на моей коже.

— Аллергия.

Я поникла. Всем своим видом я олицетворяла жалость и безысходность.

— А вот и нет, — улыбнулся Сема. Любимая родинка увеличилась в размере. — Это карта. Нет, это точно она. Просто не каждый сможет ее расшифровать.

Его пальцы блуждали по моей руке, отчего хотелось хихикать, но я держалась.

— Вот это «Остров надежд», — продолжал он, изучая воспаленные блямбы. Его холодный палец завис на самом большом пятне на предплечье. — А это «Обитель дурных мыслей». Вот «Земля запрещенных мармеладок и апельсинок», «Логово чертей», где скопились все страхи, «Место для слюнявых собак» и… «Рай». Хочешь, я отвезу тебя туда, Злата?

Глава#19

Окрыленная странным чувством, я вприпрыжку бежала к дому Нины, улыбалась солнцу и подмигивала жующим коровам. Мне хотелось обнять воздух, погладить бархатистое небо, навязать облако на палочку и откусить кусочек белоснежной ваты. Все прежние разногласия с Павленко перестали иметь какое-либо значение. Я жаждала встречи с ней. Мне нужна была моя вредная Нина. Язык чесался рассказать ей обо всем, что произошло.

— Шарик, привет!

Забыв про манеры, я с ноги распахнула дверь сарая. Как и предполагалось, подруга была здесь. Напуганная внезапным гостем, она в страхе затолкала в рот окурок и, обернувшись, похлопала густыми ресницами.

— Ты чего? — обалдела я, заметив, как позеленело ее лицо.

— Тьфу! — выплюнув сигарету в ладонь, она громко выругалась. — Цветкова, ты совсем ошалела? Зачем так пугать? Я из-за тебя язык припалила!

Приложив ладонь к губам, я тихонько хихикнула.

— А кто знал, что ты опять за старое взялась?

Демонстративно скорчившись, Нинка полезла в ботинок, достала новую папиросу, подожгла и медленно выпустила густую струю дыма.

— У меня стресс. Так, я справляюсь с долбанным стрессом.

— И что же заставило тебя понервничать? — протянула я, усаживаясь на мешок с комбикормом. — Поделишься?

Нинка недовольно фыркнула.

— Да так. Отец ругает за оценки. Мамаша гневается и заставляет носить юбки. Шарик сгрыз моего новогоднего гнома. А эта жара, она просто выматывает… Но, все это меркнет по сравнению с тем, что моя лучшая подруга решила свести счеты с жизнью, а потом, отказалась от меня, когда я захотела ей помочь! Где справедливость?!

Отдышавшись, Нина деловито сделала очередную затяжку.

— Так что осуждать меня не нужно. Я — несчастная баба, взвалившая на свои плечи слишком много обязанностей. Родители требуют от меня не возможного, а подруга — душевнобольная слабачка. Вечно ее на своем горбу таскать приходиться. И за что мне это все?

Я помедлила с ответом и, закинув ногу на ногу, принялась жамкать подол платья.

— Да уж, нелегко тебе. Не церемониться с тобой жизнь. Не жалеет. Да и подруга твоя — настоящее проклятье. Кстати, как звать ее? — я в упор взглянула на нее.

— Неважно, — отмахнулась она. — Не хочу об ее имя язык поганить. Он и без того от нее пострадал.

— Даже так? — нахмурилась я. — Что даже говорить о ней не хочешь? Никогда-никогда?

— Не горю желанием.

— А как же годы дружбы?

— Всего лишь десять лет.

— А данная клятва?

— Личное заблуждение.

— Но ты клялась на мизинчике!

— Потому что средний был сломан!

— Ах так? — задохнувшись, подскочила я. — Вот и славно! Значит, у меня теперь тоже нет подруги! Немного жаль, но она сама сделала свой выбор, потому что была вредная, как редиска! Впрочем, кому нужна такая колотовка?

Нина насупилась. Из ее раздувающихся ноздрей повалил дым.

— Ой, и это мне говорит Апчишка — сопливая мартышка? Больно нужно мне с тобой таскаться!

Апчишка — так она называла меня, когда жутко злилась.

— Прекрасно! Тогда я ухожу!

— Давай-давай, не болей! Проваливай!

Показав язык этой забияке, я пошагала к выходу.

Вы только на нее посмотрите!

Хлопнув дверью, я остановилась и заглянула в небольшую щель.

— Что еще? — буркнула Нина, явно пожалев о своих словах.

Мои глаза сузились. Взгляд стал хитрым.

— Ну так если мы больше не подруги, — напевала я ехидным голоском. — Значит, сейчас же, тетя Зина узнает, что ее дочь — вонючая пепельница!

— Что? — закашлялась Нинка и откинула окурок в сторону. — Стерва! А ну иди сюда!

Заверещав, я метнулась прочь от ее дома. Глаза слезились от ветра, адреналина и смеха. Резвая Нина догоняла меня, но, я не намеревалась сдаваться. Напротив, изо всех сил я перебирала ногами, надеясь на усталость подруги.

— Я все-равно догоню тебя, бестия лохматая! — слышалось за спиной.

Добежав до конца улицы, я свернула на лесную тропу. Мое лицо собрало десяток паутин. Я вдоволь наглоталась мошкары и пыли. Грудь разрывалась от нехватки воздуха, горло саднило. И, кажется, был не долог тот момент, когда кровь хлынет из моего носа. А когда я выбежала на желтеющий луг, то ноги предательски запутались в платье. Я упала лицом в сухую траву, перевернулась на спину и громко расхохоталась.

— Чего ржешь, дубина? — рядом со мной повалилась Нинка. — Нет, ты и вправду больная. Когда так бегать научилась?

Сердце стучало в висках. Солнце, похожее на один яркий одуванчик, светило прямо в глаза. Я не переставала смеяться, словно боясь, что собравшийся во мне смех разорвет легкие.

— Ну хватит, Златка! — молила Нина. — Курила я, а ржешь — ты, это как-то нелогично. Сейчас тебе жука в трусы затолкаю, если не престанешь дурачиться. Где тут у нас навозник?

Я закрыла рот руками. Нинка ни капли не лукавила, когда пригрозила насекомым. У меня не было выбора, как перестать хохотать. К тому же мышцы живота стали побаливать.

— А помнишь, я тебя, словно «тачку», за ноги по этому лугу таскала? — спросила я, наблюдая за облаками.

— Когда ты мной землю вспахивала? Конечно, помню. Особенно помнятся мои руки, угодившие в коровью кучу, — пробормотала подруга. — А ты помнишь, как мы Пашку на речку взяли? Якобы на льду покататься?

— О, господи! Помню! — я снова рассмеялась, но теперь Нинка поддержала меня заливистым смехом.

Это был отвратительный день. Теперь вспоминая тот поход, я улыбаюсь, но тогда забавного было мало. Пашке было пять. Карапуз напросился с нами на речку, а точнее, дедушка приказал взять его с собой. После нескольких часов катаний, мы решили вернуться домой — через дворы, чтобы сократить путь. Перекидывая мальца через высокий забор, я и предположить не могла, что тот зацепиться дубленкой. Вот смеху было. Особенно сильно хохотала Нина, провоцируя Пашку на аналогичную реакцию. Встав под ним, я призывала его опереться мне на плечи и соскочить с деревянного копья, но лишь почувствовала, как по моей шапке покатились дымящиеся струи. Он обмочился! Прямо на меня! Да еще имел совесть хохотать! Мне было одиннадцать, но даже тогда меня пробило на отборные ругательства. Я ушла, оставив обоссанное чучело пугать ворон. Дедушка вернулся за ним, чуть позже. Мне тогда сильно досталось. Что ж, только сейчас я понимаю почему была поругана.

— А когда мы домашнее вино нашли в трехлитровой банке? — продолжала Нина. — Целый погреб с банками!

— Ага. И с натянутыми на них резиновыми перчатками. Целы погреб рук!

— Да уж, — усмехнулась она. — Вино мы испробовали, а вот надеть обратно перчатку уже не смогли.

— А дедушка нашел нас только под утро.

— В бане.

— На полу.

— И с красными от вина губами.

— А потом ходили с красными от ремня жопами…

Теплые воспоминания сменились грустью. Как же быстро летит это время. Стоит тебе лишь на мгновение забыться, как уже пора прятать куклы на пыльные чердак, переставать верить в эльфов, снимать подорожник с колен, прощаться с детством, вставать в оборонительную позу и быть готовой встретиться лицом к лицу с реальностью. С реальностью, которая не церемониться.

— Интересно, Федор видит нас сейчас? — спросила Нина, с грустью смотря на небо.

В горле собрался комок горечи. Пазухи носы заныли от боли.

— Эй, дед Федор, вы слышите нас? — разоралась подруга. — Если я узнаю, кто сделал это преступление, то откручу ему голову! В огороде закопаю! На куски порву! Можете на меня надеяться! Я не подведу! — она закашлялась. — Как там в Раю, дед Федя? Мошкара не кусает? Рыба клюет?

Мне стало совестно. Больно. Казалось, все внутренности обмотало колючей проволокой. Эту боль нельзя сравнить с обычной. Она ни на что не похожа.

Даже моя подруга была готова расквитаться с убийцей дедушки, а я продолжала бесстыдно молчать, позволяя ему свободно расхаживать по улицам и творить самосуд. Я развязала ему руки и, с каждым днем, я все больше ненавижу себя за это.

— Златка, — тихо позвала Нина и приподнялась на локти. — Почему ты до сих пор молчишь о том дне? Прошло достаточно времени, ты можешь мне открыться и…

— Нет, — обрубила я. — Не могу. Я ничего не помню.

— Вообще ничего?

— А какой мне смысл молчать? — выдавила я, всеми силами сдерживая слезы.

Поджав губы, Нинка снова упала на траву. Она сомневалась. Не понимала меня. Я вижу это. Чувствую. Но как я могу рассказать ей, если на эту тему наложен жесткий запрет? Никак.

Молчание — стало для меня самым суровым наказанием.

— Эх, как целоваться хочется, — с загадочной улыбкой на лице, сказала Нина. Это был отличный повод сменить тему. Расслабиться. Подумать о хорошем. — Цветкова, тебя целовали когда-нибудь? Хотя, я и так знаю, что — нет.

Ее заявление тонкой иголочкой кольнуло между ребер.

— Не совсем так, — воодушевилась я. — Вчера меня поцеловали. А точнее, я поцеловала.

Подруга подскочила на колени и нависла надо мной, округлив свои огромные глаза.

— Брешешь!

— А вот и нет, — по-хитрому улыбнулась я.

— С кем?! Кто этот загадочный слюнявчик? Соколов?! Нет, это точно Соколов! Он? Он?!

Мои щеки залились румянцем. Поджав губы, я коротко кивнула.

Раскрыв рот, Нина, как следует, набрала воздуха в легкие.

— Дьявол меня побери! Вот это вы лихо! Ну и как, понравилось?

— Да, — смущалась я, — кажется.

— Фантики…

Странно, но подруга выглядела радостнее меня. Я ожидала любой ее реакции, но эта, меня приятно удивила. Он хлопала густыми ресницами так часто, будто хотела взлететь. Всего лишь один малюсенький поцелуй осчастливил несколько человек. Чудеса.

— И когда это вы с Сашком успели помириться? М? А когда он тебя целовал у Рыбина разрешения не спрашивал?

Я поперхнулась.

— Причем здесь Саша? — слишком эмоционально возмутилась я. — Я говорила про Сему.

Улыбка спала с лица Нина. Она содрогнулась, словно получила удар под дых и перестала моргать.

— Сема? — одними губами повторила она. Казалось, девочка пыталась убедить саму себя, что не ослышалась. — Что ж, здорово…

Я вскинула бровями.

— Что-то не так?

— Нет, нет. Все нормально.

— Ненормально, Нина. Я же вижу, что ненормально.

— Нет, — девочка в неверия затрясла головой и приподнялась на ноги. — Прости, Златка, но я пойду. Мне идти нужно. Я совсем забыла, что должна была помочь в огороде. Моим родителям нужна помощь.

— Но ты никогда не помогаешь родителям! Нина!

Проигнорировав мой протест, девочка ринулась в бегство. Я смотрела ей вслед, пока та не скрылась из виду. Я обидела ее, а точнее — мое признание. Какая же из меня подруга, раз мне в голову не пришло, что Семен до сих пор ей небезразличен?

Упав на траву, я вернулась к привычной картине. Только теперь небо не казалось мне светлым и безмятежным. Напротив, надо мной сгущались тучи, словно сам дедушка Федор негодовал, что воспитал такую эгоистку.

Что теперь мне делать? Я чувствовала себя камушком, который втиснулся в чужой ботинок и мешает ходьбе. Я мешала друзьям. Я была лишней в этом дуете, но нагло встала между ними. Так? Или я просто девчонка, которая пытается жить дальше, мечтающая о счастье, как когда-то мечтала о сказке на ночь? Так?

Мне было пятнадцать, и я окончательно запуталась.

Происходило что-то неладное. Я походила на разорванную в клочья куклу, которая зашивала себя самостоятельно. Каждый шов получался кривым, но я не сдавалась. Надеялась и верила, что вот-вот все закончиться, меня поставят в стеклянный сосуд и больше ничего не будет мне угрожать. Я буду неприкосновенной тканью, набитой мягким синтепоном. Но, никто не поспешил уберечь меня. Напротив, все только и норовят пройтись по мне ногами или оторвать кусочек. С каждым днем, я покрываюсь безобразной штопкой и похожу на уродливое чучело, которым пугают детей да птиц.

Только через несколько часов, я решила вернуться обратно. Было грустно. Так тоскливо, что хотелось хныкать. Вышагивая по лесной тропинке, я выковыривала из косы мелкие травинки и тихо подвывала себе под нос грустную мелодию. Но, притормозила, когда услышала громкий язвительный смех, он словно едкая отрава пролился по моим венам и заставил содрогнутся. Эти «Улюлю» означали только одно — братство «V» двигалось мне на встречу.

Не теряя ни секунды, я стряхнула с себя все остатки травы и нырнула в кусты сирени. Запутавшись в ветках, я молила почерневшие листья продержаться на палочках еще несколько минут, не опадать и не выдавать моего убежища. Но если те вошли в мое положение, то сердце предательски колотилось в груди, будто нарочно пыталось привлечь всеобщее внимание. Ох, я пошла бы на то, чтобы оно и вовсе остановилось лишь не попасться на глаза этим отморозкам. Зубы застучали. В коленях поселилась дрожь.

— Сокол, где твой нож? — послышался голос Рыбина, и я замерла. — Если я встречу белку, то хочу вспороть ей брюхо. Выдерну толстую кишку и накормлю ею Трофимова. Этот «ходячий труп» не принес обещанный червонец. Надо бы наказать наглеца.

— Нож всегда при мне, — с гордостью ответил Саша. — А не проще вспороть брюхо самому Трофимову? Уверен, он не пожалеет денег, чтобы сохранить свои внутренности.

— Подождем еще. А вот если гнида соскочит — покромсаем на куски.

Мне поплохело. Стало жутко и страшно. Лучше бы я гордо прошла мимо них, чем сейчас, попадусь в таком унизительном положении. Рыбин и Саша говорили страшные вещи, а остальные ребята подбадривали их похвальными возгласами да омерзительным смехом.

— Я так зол, что готов перерезать пол деревни, — без стеснения признался Рыбин. — Они меня все раздражают. Все до единого.

— Телку тебе надо, Рыба, — усмехнулся Саша. — Твои нервишки давно шалят. Ты становишься опасным. Даже безумным.

— Да не в этом дело, Сокол. Просто я с детства коллекционирую лишь ненависть и презрение к окружающим. Но, теперь я создал свою семью. Меня окружают нормальные парни, а тот, кто отличается от нас, пусть лучше не попадается нам на глаза. Буду давить, как блох.

Они приближались. Звук бьющихся цепей был похож отпевающую речь. Мне нужно было пережить долю секунды, когда несколько ботинок прошагают мимо кустов и у меня появиться шанс на побег. Это всего лишь короткое мгновение без воздуха в легких и пульса в руке.

— Кстати, о блохах, — на этих словах Саша притормозил, а я попрощалась с белым светом. Мне были видные его штаны и болтающийся на ремне нож. Перед глазами заплясали полуобморочные искорки. Саша неспеша нагнулся и подобрал с земли резинку для волос. Мою резинку. Пальцы коснулись косы — ничего. Наверное, я обронила ее, когда избавлялась от травы. — Откуда она здесь?

— А что это? — с недоверием поинтересовался Рыбин. — Браслет?

— Это заколка Цветковой, — пояснил Саша, и в воздухе повисла гробовая тишина. Даже на расстоянии я слышала, как тяжело задышал Соколов. Он словно вынюхивал меня.

— Выкинь ты эту гадость! Заразишься! — рявкнул Рыбин.

— Дело не в этом. Она была здесь, — холодный тон Саши сделал соответствующим воздух. — Или, она еще где-то здесь.

Страх взял надо мною вверх. Я нашла уйму причин чтобы рвануть прочь отсюда и ни одной, чтобы продолжить прятаться. Но, сейчас трепетала даже душа, что уж там говорить о теле — я не могла сдвинуться с места. Я буквально пустила корни, намертво приковав себя к сырой земле.

— Ну и что? Хрен с ней! — негодовал Рыбин, нервно тряся коленом. — Хотя, если я увижу ее раньше белки, то ей явно повезет. Белке, в смысле.

Я сглотнула, представив внутренности своего живота. Дьявольский смех заполонил пространство, отчего мой подбородок затрясся.

— А если серьезно, Сокол, что мы все за это Цветковой гоняемся? Долго ты еще собираешься ее кошмарить?

Мои глаза расширились.

Что?! Я всегда считала, что докапываться до меня — инициатива исключительно Рыбина. Я всегда знала, что он — ограниченный парень, лишенных каких-либо аргументов и, лишь поэтому, запугивает и применяет силу. Но то, что я сейчас услышала перевернуло мое сознание. Все это время Саша был провокатором этих угроз и издевок, так получается?

— Понимаешь, Рыба, — сев на корточки, Соколов поджег спичку, поднес руку к пламени и стал наблюдать за плавящейся резинкой, — я мог простить ей многое. Будь сукой, Злата, ладно. Будь даже лицемерной сукой. А вот суку, которая лицемерно пускает слезы и пытается копать под невинных людей я простить не могу.

Проклятье, да о чем он говорит? Это речь одержимого человека, не иначе! Лицемерие? Он это серьезно?

Я прикрыла рот рукой, чтобы сдержать возражение. Мое негодование могло слишком дорого стоить. Но, кажется, Соколова понимали все кроме меня.

— Если ты так ее недолюбливаешь, зачем тогда спасаешь? — с недоверием спросил Рыбин. — Тогда, на станции, ты явно побеспокоился о ее кишках. В чем логика?

Саша задумался. Ну, или просто сделал вид.

— А логика в том, Рыба, что если бы ее размазало по рельсам, то мне бы стало невероятно скучно. Все очевидно и просто. Кого бы тогда мы кошмарили?

Вася громко хохотнул.

— И это я безумец?! Да ты просто отбитый ублюдок! — звучало как похвала. — Впрочем, я тоже их терпеть не могу. Особенно мелкого.

По спине скатилась капля холодного пота.

Тем временем, Рыбин продолжал:

— Все его вечно жалеют. Хромой, убогий… сиротинушка. Тьфу, противно! Вот у батькиного брата — Николы, сынишка растет — Ванька, с ним не церемонятся. С детства к жизни приучают. Так он мужиком вырастет. А этот что? Размазня!

Пальцы впились в землю. Кожа под ногтями заныла от боли.

Гори в Аду мерзкое подобие на человека!

— Ну вот, я снова завелся! — рычал Вася. — Лагута иди сюда!

— Может, не надо? — послышался жалобные писк.

— Надо, еще как надо. Я очень зол. Одними сушняками ты не отделаешься.

— А почему сразу я?

— Потому что ты задаешь слишком много вопросов, — Удар. Еще один. Кряхтение. И, последующая порция ударов и шлепков. Рыбин избивал Колю.

Я не уставала вздрагивать, а братство «V» не уставало давиться злорадным смехом. Особенно мне запомнился Сашин смех. Хладнокровный. Жуткий. Пронизывающий до самых костей.

— Красава, боец. Вольно, — после этих слов на землю повалилось хрупкое тело. Я видела Колю, из носа которого шла кровь, а он видел меня. Он смотрел на меня в упор и блаженно улыбался. Его глаза блестели, но не от слез — это было счастье. Невероятное счастье, что он смог услужить своему предводителю.

Время остановилось. Я мысленно молила душевнобольного мальчишку не выдавать меня. Но, кажется, я его не интересовала. Он продолжал улыбаться. Его зубы покрылись кровавой пленкой. В глазах поселилась пустота.

Жуткое зрелище.

Мне смутно помнилось, как братство покинуло пустырь. Казалось, прошла целая вечность прежде чем они решили уйти. Но даже после этого мне не полегчало. Сердце продолжало содрогаться тревогой. Лихорадило.

Что, черт возьми, с ними происходит? Как понимать то, что я сейчас услышала?

Группа Вк: https://vk.com/club167796669

Глава#20

Саша, пожалуйста, будь аккуратен! — кричу я, глядя как Соколов старший крепит канат к домику на дереве. Парень решил, что обычной лестницы из досок нам будет недостаточно и, теперь, как прирожденный скалолаз, он покоряет вершину старого дуба и периодически кряхтит.

— Мне не пять лет, Злата, — отвечает он. — Я знаю, что делаю. Лучше скажи, ровно или нет?.. Злата?

— Отлично, — просыпаюсь я и покрываюсь стыдливым румянцем. Саша так увлекательно крутил морской узел, что я просто не могла не любоваться его сильными руками, глазами, губами…

— Готово! — заявляет он и убирает со лба капельки пота.

— Здорово, ты большой молодец.

— Это тебе не байки про «шубу с носом» травить, — он достает из кармана свой складной ножик и втыкает его в дерево. — Важно уметь работать руками, а не только языком трепать.

Я улыбаюсь. Мне нравиться улавливать ревностные нотки в его голосе. А еще мне нравиться Саша, так сильно, что сводит дыхание. Пока он говорит, фанатичное сердце временно прекращает ход. Когда он смотрит на меня, весь мир становиться незначительным, остаются только глаза. Его ледяные глаза. Словно под гипнозом, я готова расписаться на дьявольском договоре и подарить ему свою душу. Что угодно, стоит только попросить.

— Спускаюсь! — кричит он и запрыгивает на канат. Мгновение и морской узел превращается в легкий шелковый бантик и соскальзывает со штыря. Саша летит вниз и падает на спину.

Упал он, а больно мне.

— Вот черт, — парень морщиться от боли.

Я подбегаю к нему и падаю на колени.

— Ты в порядке?

Саша пытается расслабить мышцы лица, но даже сквозь это равнодушие, я вижу — ему больно. Неловко.

— Гребанные доски прогнили, — бухтит он. — Мой морской узел — самая прочная вещь на свете. Все дело в чертовых досках. Определенно.

Я киваю на каждое его слово. Мне не важно, что послужило его падению. Главное, что с ним все в порядке.

— А я просила тебя, будь аккуратнее, — шепчу я, — но ты никогда меня не слушаешь.

Саша смотрит на меня стальным взглядом, а я попадаю в две бездонные ловушки. Эти глаза не греют мое сердце, напротив, они образуют на нем крохотные льдинки, но мне это нравиться. Нравиться это пронизывающее тело чувство, нравиться эти острые мурашки и нравиться колючка, которая образуется в горле.

Ты красивая, — говорит он, и я готова потерять сознание. Мое дыхание учащается. Я по-дурацки дую на выбившиеся пряди, которые щекочут мой нос. Волнуюсь. Краснею. Лыблюсь.

— Ты ударился головой, — хихикаю я, и убираю с лица волосы. — Ерунду говоришь. Я — обычная, как и все.

Саша резко вцепляется в мое запястье и привлекает к себе. Непослушные волосы проказливо располагаются на его лбу и щеках. Теперь между нашими губами ничтожное пространство. И, кажется, в этом мире нет ничего, что может заставить меня отпрянуть от него. Ничего.

— Запомни, ты не как все, — хрипит он. — Не смей так думать, Злата. Это не так, ясно?

Сердце сладко замирает от его грубого комплимента. Саша душит мое хрупкое запястье и не думает его щадить. Меня поглощает ощущение чего-то жестокого, опасного, но в то же время невероятно притягательного. Я предвкушаю вкус и сахарных губ и, как завороженная пчелка, тянусь к этому медовому лакомству. Секунда, и больше ничего не сможет…

— Салют! — кричит Сема, отчего я отпрыгиваю на метр от Саши.

— Ох, — невольно вырывается из моей груди.

Соколов злиться — бьет кулаком о землю, запрокидывает голову, закрывает глаза и тяжело выдыхает. А вот его братец, напротив, в прекраснейшем расположении духа.

— Вы не поверите! Я сейчас поспорил с Ниной, что смогу дотронуться до оголенного провода! И что вы думаете? Я жив! Я не умер! Я человек-ток. Энергия. Разряд. Молния. Черт возьми, я даже сознание не потерял. Ладонь обжег, но сознание не потерял. Мальчик Нина не верил в мой успех. Он напугался, как девчонка! Помогите! Помогите, его поджарило! А-ха! Но я жив! Цел и невредим! Красив и непобедим! Просто зашибись! Идеально, черт! — он переводит дыхание и ждет нашей похвалы, ждет восторженных возгласов.

— Вообще-то, мы разговаривали, — недовольно заявляет Саша, приподнимаясь на локти. — Нельзя так просто брать и врываться, обрызгивая нас слюнями.

Сема недоверчиво вскидывает бровями.

— Разговаривали? Но ваши губы даже не шевелились!

— Потому что нормальные люди делают паузу между словами, идиот. Не всем дано тарахтеть, как балалайка бесструнная.

Семен отмахивается.

— Тоже мне, собеседник нашелся. Ты просто мне завидуешь! Из тебя даже под пытками словечка не вытянуть! Златка, вот скажи, с кем интереснее трепаться, со мной или с этим мудилой?

Из-за бьющегося в ушах сердца, я слышу только предлоги и не различаю слова. Мне неинтересен их спор, я думаю лишь о поцелуе с Сашей. О несостоявшемся поцелуе, но зато таком невозможно-возможном.

— Злата? Злат? Ты меня слышишь? — зовет Сема.

Я открываю рот, но не произношу ни звука — меня буквально парализовало. Поворачиваюсь к Саше и ловлю его озадаченный взгляд.

— Злата? Эй, — он трясет меня за плечо. — Ты чего, Зося?

Зося?!

Я услышала треск платья под ухом, потому что неугомонный Пашка с озверением тянул ткань на рукаве, дабы добиться моего внимания.

— Зося, глухая ты тетеря, я с кем разговариваю?

Позволив воспоминаниям увлечь себя, я попросту выпала из этой жизни. Я даже не почувствовала, как мне в ноги легла Каштанка. Ее жесткая шерсть, как множество иголочек, впивалась в мои щиколотки, но даже это не помешало мне погрузиться в трепетный момент прошлого. А вот мой доставучий братец помешал, и не мудрено, ведь он и мертвого поднимет, если пожелает.

— Что случилось?

— Ничего особенного, — довольно ответил братец. — Хочу тебе один секрет рассказать.

Я недоверчиво посмотрела на братца и вдобавок нахмурила брови.

— Что еще за секрет? Иль снова ерунду выдумал?

— А вот и нет. Ерундой тут и не пахнет, — на этих словах он наклонился к моему уху и принялся стучать своим растрепанным сандаликом по крыльцу, а потом и нашептывать: — Я скажу тебе на ушко про зеленую лягушку. Никому не говори, потому что это ты.

Не успела я моргнуть, как по-поросячьи заверещав, он поскакал в сарай и захлопнул за собою дверь. Идиот решил, что я понесусь за ним вдогонку, только вот сильно ошибся. У меня не было настроения носиться по двору, как угорелой, а тем более реагировать на его бредятину, от которой порядком тошнило. И кто его учит этим дурацким стишкам?

— Зося, ты чего? — с грустью спросил Пашка, выйдя из сарая. — Я — обзываюсь, ты — догоняешь, такой был расклад?

Я громко фыркнула и стала нервно гладить Каштанку.

— Какой в этом смысл? Ты обзываешься, убегаешь, а я ловлю тебя через секунду и даю подзатыльника — ничего нового.

— А мне нравилась эта игра, — опечаленно вздохнул Павел и сел позади меня. Краем глаза я видела, как он собирает катышки, собравшиеся между пальцев его ног. Ну и пусть. Это дело куда увлекательнее, чем придумывать дебильные дразнилки и нагружать здоровую ногу.

Через мгновение на улице послышались веселые смешки, перетекающие в злорадное ржание. Братство «V» вышагивало по дороге, не стесняясь в выражениях. Словно вандалы они ломали детские постройки из камней, харкали себе под ноги и запрыгивали на соседские заборы.

Маты. Ор. Вой. Почему никто не поругает их?

Я напряглась, когда толпа ублюдков поравнялась с моим домом, но не тронулась с места. Все-таки это мой дом, и они не посмеют нагло расхаживать по моему двору. Тем более, здесь находиться Каштанка, которая способна прогнать их одним намеком на оскал. Тем более, здесь находиться Клавдия, что в разы опаснее. В общем, сегодня я решила ни от кого не бегать. Устала.

— Смотри, смотри, — Пробежало среди парней. Как и предполагалось, золотистая голова медленно повернулась в мою сторону.

Заметив меня, Рыбин расплылся в лукавой улыбке. В ответ я наградила его презрительным взглядом. Меня смутила его веселость, ведь я была вне досягаемости. Он не мог навредить мне, но был крайне доволен, словно знал, что все-равно своего добьется. Что ж, мои подозрения тут же оправдались.

Позабыв про совесть и резко расстегнув ширинку, Рыбин принялся бесцеремонно мочиться на мою калитку, вдобавок насвистывая веселую мелодию себе под нос. Я раскрыла рот от ужаса, задохнулась и почувствовала жар в ушах и затылке. Нахохлившаяся Каштанка начала издавать что-то похожее на рычание, разбавляя его раздражительным воем.

— Ты отморозок, Рыба!

— Красава!

— Вот это фонтан!

— Лей, лей, не жалей!

Среди захлебывающихся смешков, прорезался Пашкин писк:

— Фигасе, а что это Рыбин трясет балд…?

Осознав, что мерзкую картину наблюдаю не только я, но и мой младший брат, я схватила мальца за грудки и поволокла в дом. Заперев дверь, я сползла по ней на грязный пол. Снаружи еще слышались звуки глумления и непристойные высказывания. Мне захотелось стереть его поступок из своей памяти, иначе был риск навсегда лишиться сна.

Мне было пятнадцать, и я испытала настоящий шок.

— На вверх! — мой приказ моментально долетел до Паши. — Бегом!

Приложив руку ко лбу, я попыталась успокоиться.

Боже, я этого не видела…

— Почему орем? — из комнаты вывалилось грузное тело Клавдии. Она ела бутерброд с вареньем одновременно пожевывая височные волосы, но смущало ее вовсе не это. — Что ты тут развалилась, шельма?

Я посмотрела на нее исподлобья, не в состоянии объяснить ситуацию.

— Что там?

Подбежав к окну, Клавдия заглянула за занавеску.

— Ах ты, вертихвостка поганая. Ишь, что за забором собрала. Мало тебе, что Соколовы мучались, так ты теперь всю деревню охмурила, пигалица? Учти, если эти охламоны потопчут мою клумбу, то я тебя вместо тюльпана в земле укапаю. Тьфу! И как мне угораздило связаться с такой легкой девицей?

Не в силах больше слушать этот бред, я поднялась в свою комнату.

— Ни слова! — подходя к окну, наказала я Пашке, которой уже раскрыл рот. — Даже не думай! — я не намеревалась опускаться до подземного уровня и объясняться с подростком.

Братство «V», как стая акул кружило возле моего дома. Скорее всего они ждали Соколова старшего и, не упустили возможности поиздеваться надо мной. Рыбин сверлил меня глазами, не двигаясь, пока остальные висели на заборе и кидались мелкими камнями. Они походили на обезумевших шимпанзе, которых накачали наркотическими веществами — это пугало.

— Ты не спрячешься от нас! — горланили они. — Мы всегда где-то рядом!

Их угрозы действовали мне на нервы. Особенно раздражал мои уши истошный лай Каштанки, которая защищала нашу скромную территорию.

Одним движением руки я освободила подоконник, отчего глиняные фигурки разлетелись на куски. Плевать. Оторвав от стены кусок фанеры, я закрыла им окно, а следом придвинула небольшую тумбу. Вот так-то. Уволившись на матрас, я накрыла голову подушкой, но через худую ткань все-равно просачивались едва разборчивые слова. Проклятье.

— Выходи, поиграем!

— Ты не спрячешься!

— Я найду тебя! Найду!..

— Я нашел тебя. Кто прячется в овраге, Злата? — говорит Саша, не скрывая своего разочарования и протягивает мне руку.

Поджав губы, я выкарабкиваюсь из своего убежища, которое до этого момента считала вполне достойным.

— Эх, не думала, что ты найдешь меня меньше чем за минуту.

— За пол минуты, — гордо поправляет он. — Нужно уметь находит укромные места, если ты не хочешь быть пойманной.

— Например?

— Есть масса примеров. Ты мелкая, а значит, залезешь даже в лисью нору. Можешь между плит просунуться. Да хотя бы в домик на дереве — куда лучше, чем торчать из ямы. Тебе может быть больно, страшно, неудобно, но самое главное — не попасться.

Саша слишком серьезно относиться к несерьезной игре, отчего мне становиться смешно, но я не подаю виду.

Мы шагаем по пшеничному полю, молчим и любуемся облаками.

— Я влюбилась, — признаюсь я, а следом добавляю: — В эти облака, в солнце. Раньше я не замечала, как это здорово находиться в гармонии с природой. Раньше, солнце было просто солнцем, а облака — всего лишь белые пятна на небе. Но сейчас все изменилось. Я влюблена в каждую травинку, — слегка наклонившись, я отламываю колосок пшеницы и подношу его к губам.

— Что ты делаешь? — хмурясь, спрашивает он.

— Нюхаю, — хихикаю я. — Это тот редкий «цветок», который я могу вдохнуть. Сема показал мне его. На той неделе он принес мне целую охапку.

Саша усмехается.

— А ты жестокая, Злата. Ты ставишь цветы в воду, подвергая их на медленную мучительную смерть вместо того, чтобы просто оставить их в покое. Жестоко, слишком жестоко.

— Глупости! — возражаю я. — Все дарят друг другу цветы.

— Не глупости, — утверждает он и выбивает колосок из моих рук. — Через несколько часов он превратиться в подобие на гербарий, и это будет снисходительно, нежели ты забудешь про него, оставив догнивать в мутной воде да в пыльной вазе.

Переварив его речь, я встречаюсь с ним взглядом. И, в это же мгновение понимаю, что мой любимый цвет — цвет его глаз. Лазурная бездна так и манит нырнуть в самую ее глубь и коснутся запрещенного дна.

Мне пятнадцать, и я понимаю, что так и не научилась плавать.

— Почему ты во всем видишь жестокость и несправедливость? — спрашиваю я, борясь с хрипотцой в голосе.

— Мои глаза широко раскрыты, я вижу реальность, но не жестокость. Даже тебя я вижу насквозь, — его шершавая рука касается моей щеки. — Твоя райская оболочка скрывает черную сущность, и мне это нравиться.

Я хочу воспротивиться, но Саша не дает мне открыть рта, он продолжает:

— Природа наградила тебя невинной ангельской внешностью, но и наделила другими качествами. Ты способна хладнокровно лишить жизни того, кого любишь.

— Что? Но это не так.

Иногда Саша говорил загадками, а иногда говорил такие вещи, которые попросту не укладывались в моей голове. Все это походило на речь настоящего безумца. Правда, невероятно красивого безумца.

— Ты только что призналась, что ты влюблена, Злата. Влюблена в небо, в природу и тут же цинично погубила часть этой природы, — он держит мое лицо слишком крепко. Мои скулы начинают побаливать. — Люди слишком часто губят то, чем действительно дорожат, и мне непосильна их логика. Впрочем, я ничем от них не отличаюсь, — после этих слов он накрывает ладонью мой нос и губы, а другой удерживает затылок.

Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться из его хватки, но все тщетно. На любимое лицо попадает любимое солнце, делая момент еще более хладнокровнее. В легких и сердце поселяется боль. На душе обида. В глазах слезы и ужас. Я издаю молебные звуки, а Саша продолжает улыбаться. На последних минутах жизни, я вонзаюсь ногтями в его рубашку…

Я проснулась от хриплого кашля. Оторвавшись от подушки, я попыталась восстановить дыхание. Сердце трепыхалось, кожа лица продолжала гореть, словно жуткий кошмар был явью. Как жаль, что теплые воспоминая были изуродованы настоящим. Даже во сне Соколов не упустил возможности навредить мне.

Убрав с лица прилипшие волосы, я огляделась. Пашка спал на горе вещей и тихонько похрапывал. Закрытое окно создало в комнате настоящий мрак, отчего я поспешила на улицу. Я подумала устроить Каштанке вечернюю прогулку и проветриться самой. Братство «V» давно покинуло улицу, но я решила перестраховаться и еще несколько раз заглянула за забор, прежде чем выползти наружу.

Тонкая линия оранжевого заката прощалась с нами до следующего дня. Перепрыгнув овраг, я направилась на пшеничное поле. Толстая кофта защищала от колючей травы, а Каштанка — от мелких грызунов. Почему-то сейчас, я чувствовала себя более чем безопасно. Я не шугалась посторонних шорохов, так как пшеничное поле и мягкие волны ветра — сплошное шуршание. Мне были не страшны черные силуэты, потому что костлявые деревья, словно один высокий колючий забор защищали от внешнего мира. Черничное небо не давило на меня, напротив, делало малозаметной. Оно отлично спрятало меня.

Пробравшись в самую глубь, я нырнула в высокую траву. Теперь я была в домике, а знали о моем убежище только несколько новорожденных звездочек.

Неугомонная Каштанка, требуя игры принялась кружить вокруг меня, а потом и вовсе тянуть за косу. Проказница, она метила оставить меня лысой.

— Ну хватит, — смеялась я. — Фу, не надо! Перестань! Ах ты Какаштанка!

Пасть собаки растянулась в человеческой улыбке. Трясущийся язык создавал морось из пахучих слюней.

— Что смотришь, Каша? Не хочу я баловаться, отдыхать хочу.

Смирившись с моей ленью, собака прилегла рядом и положила влажную морду мне на живот.

— Хорошая девочка, — приговаривала я, наглаживая ее макушку и уши. — Помнишь, когда тебя подарили мне на Пасху? Тогда я подумала, что ты маленький медвежонок. Впрочем, ты любила мед, а пчелы любили тебя. Особенно твой нос. Ох, ну и шнобель у тебя был, хоть куртки вещай.

— Что с вами случилось? — кричит мама и хватается за сердце.

С моих волос срываются куски грязи и падают на пол, а следом и капля крови из разбитого носа. Но даже через распухшие пазухи, я чувствую запах свежеиспеченных пирожков с капустой.

— Каштанка увидела кошку, — пищу я, — и помчалась за ней. Наверное, если бы я не привязала ее к велосипеду, то такой напасти не случилось.

— Злата, — вздыхает мама, словно не узнает во мне свою дочь. — Ты только посмотри на себя. Это просто немыслимо.

Мне восемь лет, и я впервые слышу слово «не-мыс-лимон».

Я опускаю голову и рисую сапогом грязную радугу.

— Ох ты ж, батюшки! — креститься дедушка. — Что за чудо-юдо к нам пожаловало? А вторая кикимора где?

— В луже плескается, — мычу я и растираю рукавом по лицу кровь с грязью. — А можно пирожочек?

— Конечно, — смеется Федор, — только когда по булочкам получишь.

Мои глаза распахиваются. Я смотрю на маму жалобным взглядом надеясь на помилование.

Губы мамы трясутся то ли от слез, то ли от смеха. Она растерянна.

— Чего встала, Катька, как куча сена? — гремит дед. — Иди мой засранку да пирожков в рот натолкай, нехай жует. А я пока блохастую вымою, а то Райку до инфаркта доведет. Она мне давно говорила, что по ее двору чупокабры всякие бегают. Да я сам чуть не обсерился, когда нашу Златку увидал.

Мое лицо расплывается в довольной улыбке, отчего в рот попадают капли грызи.

Миновало.

Я почувствовала, как от давних воспоминаний разбухло мое сердце.

— А помнишь, Каштан, как Пашка твою кость сгрыз? — продолжала я. — Так все молочные зубы на ней и остались. А потом его дед прозвал «Гладкий ротик-в попке дротик».

Не сдержавшись, я громко хохотнула. И почему я всегда удивляюсь способности Паши придумывать издевательские стишки? Ответ очевиден: просто он внук своего деда.

Мне нравилось принимать горизонтальное положение, словно только так я могла подумать, повспоминать и помечтать.

Шершавый язык коснулся руки. Пальцы склеила липкая слюна.

— Что это? — спрашиваю я, наблюдая как Саша вырезает «Z» на дереве. Холодное лезвие ножа создает «зайчика», а тот нарочно скачет у моих глаз. А еще эта Каштанка носиться под ногами, лижет руки и норовит поднять мою юбку выше позволенного. — Снова твои мистические знаки? Добро и зло, да?

На лице Саши появляется слабая улыбка.

— Иногда мне кажется, что ты недолюбливаешь мои каракули. Что в этом плохого? Что не устраивает тебя?

Я пожимаю плечом. И только.

Мне пятнадцать, и я продолжаю надеяться на романтику в его рисунке.

— А где Нина и Сема? — спрашиваю я, в попытке перевести тему.

Улыбка Саши становиться шире. Кажется, он о чем-то догадывается.

— Скоро придут. Скоро придут, Злата.

Я распахиваю глаза, вспомнив про Нину и Сему. Я позволила себе отвлечься, позабыв о ссоре с подругой и недавнем поцелуе — это нельзя было так оставлять. Но и как поступить — я тоже не знала.

— Ты слабая, — говорит Саша, наблюдая за тем, как дрожат мои руки. Стоя на коротком пене, я держу в руках палку от тарзанки. Волнуюсь. Переживаю. И, мечтаю сбежать. — Докажи мне обратное, Злата. Докажи, что я не прав.

Я набираю полную грудь воздуха, закрываю глаза и прыгаю. Лечу. Буквально чувствую два крыла за спиной и тут же слабею. Мои влажные пальцы соскакивают — я падаю. Высокая трава смягчает падение. Мне не больно, словно заботливые колоски поймали меня и аккуратно положили на землю. Чудо. Я чувствую жизнь. Я живу.

— Отлично, — на лице Саше нет эмоций. Он похож на сержанта, который подготавливает бойца к службе. — Запомни, никогда не бойся. Если чувствуешь, что можешь — делай. Если под ногами не лава — прыгай. Если впереди не огонь — иди напролом. Если в стакане не яд — пей. Если перед тобой не друг — стреляй. Если не любишь — отпускай.

— Каштанка, домой! — Мой приказ эхом раздался по округе.

От быстроты движения, я чувствовала, как щелкают мои колени. Со стороны я была похожа на Пашку, которому рассказали о прибытие грузовика с мороженным.

Во дворе было тихо, даже слишком. Овчарка нырнула в будку, а я прилипла к соседнему забору. Или семья Соколовых спала крепким сном, или вовсе отсутствовала дома — свет горел только на крыльце. В маленьком железном треугольничке рябицы вместились мой нос, губы и немного щек. В общем, выглядела я крайне нелепо.

— Сема, — тихо позвала я, не надеясь на какой-либо ответ.

Ну почему в этот раз, ты не появился из ниоткуда?

— Бу-гага! — Что-то черное внезапно появилось перед моим лицом.

Громко завизжав, я повалилась на землю. Поясницу пронзила неприятная боль, а перед глазами заплясали искорки.

Господи, изыди!

— Ты чего, Златка? — удивился Сема. — Ты что, решила, что я шуба с носом? — посмеялся он.

— Ты дурак с подносом! Ты напугал меня, придурок! — приподнявшись, я стала отряхивать свою одежду. — И как ты только до такого додумался?

Парень безынтересно пожал плечами.

— Не знаю, само как-то в голову пришло.

Мои ладони стали грязными и липкими.

— Проклятье, я раздавила Пашиного индейца из сосачек. Он лепил его пол дня. Братец никогда мне этого не простит.

— Вот это беда, — с сарказмом пропел Сема. — Там, в мусорке, полно абрикосовых костей, слепим ему нового? Немного меда и у индейца появиться подружка, — парень собрался плюнуть себя в ладонь, но я остановила его.

— Это не смешно, Сема. Я похожа на поросенка. И, хватит ржать!

Мне было пятнадцать, а я выглядела так же, как выглядела в восемь. Чумазо и глупо.

Светлые глаза парня засверкали хитринкой.

— А я дома один. Искупаем тебя?

— Размечтался.

— Просто умоем?

— Отстань.

Он глубоко вдохнул.

— От тебя так вкусно пахнет барбарисками. Так бы и съел.

— Боюсь, я встану костью в горле…

Теперь Семен напрягся.

— Послушай, Злата, я извиняюсь за то, что напугал тебя, ладно? Но может хватит строить из себя смертельно обиженную? Это всего лишь шутка, а ты…

— Нам нужно поговорить, — перебила я, не веря, что выпалила это.

Мое лицо стало серьезным, а вот лицо Семена совсем помрачнело.

— Поговорить?

— Да, — мои губы ловили воздух, словно следующих вдох был последним. — Это важно.

— О чем ты?

— О нас.

Семен был слишком догадлив. Он развел руками.

— Ах, ну конечно, это следовало ожидать! Дай угадаю, наш поцелуй был случайностью, а встреча — роковой ошибкой, так? — он изогнул темную бровь и вынуждающе взглянул на меня.

Губы отказывались шевелиться, но, кажется, все было понятно и так.

— Ох, Семен, я была такая дура, — передразнивал он девчачьим голосом. — Понимаешь, меня закружило, завертело, я сама не знаю, как оказалась у тебя в объятьях. Наверное, это нечистая сила. Да, точно, это была она. Но, башка проветривалась, и ты не такой уж и прекрасный. Да? Это ты хотела сказать?

Даже не знаю, кому было сейчас больней, но я едва справлялась со слезами. Болели глаза, сердце и душа.

— Что же ты молчишь, Злата? — задыхался он. — Валяй, я весь во внимании. Мне не терпится тебя послушать.

Собрав волю в кулак, я, наконец, заговорила:

— Ты хороший друг…

Парень задрал голову к ночному небу и зарычал.

— Друг-недруг, говори сразу — что не так?

Я запнулась. Не могла же я рассказать ему про Нину и ее чувства. И дело не только в ней, ведь, Сема действительно мне небезразличен, но почему-то я постоянно думаю Саше. Только о нем. Плохой или хороший, ласковый или жестокий, принципиальный или же напрочь лишенный совести — мои мысли заняты только «холодным» Соколовым. Неправильно, знаю, но ничего не могу с этим поделать. Я снова и снова прикладываю обожженное сердце ко льду, в надежде получить долгожданное облегчение.

Мне было пятнадцать, и я перестала отрицать очевидное. Перестала противиться чувствам. Перестала себя обманывать. И, перестала себя уважать. Я сохранила чувства к человеку, который без стеснения вытирает об меня свои грязные ботинки. Я послушно принимаю его «удары», но продолжаю любить.

— Я не хочу тебя обманывать, — вымолвила я. — Но я снова запуталась… Споткнулась на ровном месте, понимаешь? Снова. Где-то в глубине души, я чувствую, что совершаю ошибку и причиняю боль другим. Я устала спотыкаться, Сема. Сильно устала.

На лицо Семена упала тень. Он замер, даже не моргал. Я предала его. Обидела. Но, так будет лучше для нас обоих. Или троих. А быть может четверых.

Семен пришел в себя молниеносно.

— Знаешь, Злата, в следующий раз смотри под ноги, перед тем как делать шаг, потому что я устал дуть на твои коленки, — ударив кулаком о железный забор, он пошагал к дому.

Я проводила его взглядом и только лишь потом пустила слезы. Они смешались с кровью. После всего пережитого, я начала по-другому относиться к своей особенности. Это не слабые сосуды носа. Нет. Это слезы. Моя душа плачет вместе со мной. Но на тот раз я плакала и чувствовала облегчение. Наверное впервые, я была честна перед собой.

Мне было пятнадцать, и я с грустью понимала, что влюбилась не туда.

Глава#21

— Как на Златкин день рожденья, нифига мы не пекли, чтобы жопа не толстела, чтоб залазила в штаны. Вот такой ширины. Вот такой ужины. Каравай, каравай, на еду не налегай. Ешь вода, пей вода, ср#ть не будешь никогда! — На этих словах мои глаза распахнулись.

Придурковатый Павлик скакал козликом по комнате, вертя в руках воображаемые фонарики. На его щеках красовались угольные полосы, а белесые кудри были собраны в «фонтанчик». В одно мгновение утро перестало быть добрым.

— Чего орешь, ананас? Я спала вообще-то.

Глаза Пашки расширились от изумления.

— Кто ж спит в такой праздник?

— Праздник? — фыркнула я. — У меня будет настоящий праздник тогда, когда твоей мозг станет больше муравьиной задницы. А сейчас я намерена провести это утро в постели, с закрытыми глазами и в полной тишине. Ты меня понял? — я приняла исходное положение и притворилась мертвой.

Неделя была трудной. В школьном журнале напротив моей фамилии выстроился целый ряд «лебедей», что не особо радовало тетушку. Клавдия была в бешенстве. Каждый вечер она трясла своим пухлым пальцем перед моим лицом и щедро обрызгивала слюнями. Домашний уют был изничтожен необоснованными оскорблениями и невыносимым запахом лаванды, котором пропахли все стены. Черт, даже мои волосы пропитались этой вонью.

Мне было шестнадцать, а я пахла как шестидесятилетняя тетка.

Учебные дни превратились в настоящие испытания. То этот Рыбин обкидывает меня бумажками, то забирает мои тетради, потому что его были потрачены на патроны, а потом снова рвет их в клочья и продолжает унизительный обстрел. Благо Соколов старший позабыл о моем существовании, словно дал передохнуть. Что ж, о лучшем подарке на свое шестнадцатилетние я не могла и мечтать.

В отличии от Семена, Павленко не прекратила общение со мной. Напротив, как только она перестала видеть нас вместе, то заметно расцвела. Теперь ее спортивный стиль разбавляли пестрые ободки да яркие бусы. Выглядела она нелепо, но до боли счастливо. Я не стала посвящать ее в наши с Семой разногласия. Да и какой в этом толк? Нина не из тех девчонок, которая благодарно примет «такую» жертву, а значит пусть болтается в неведенье. Хуже от этого уже никому не станет. Мне уж точно.

«Что касается Семена — меня вообще не касается», — примерно это говорил его взгляд, когда я подбегала поздороваться или спросить, как его дела. Признаться честно, мне надоели эти шахматы. Эгоистичная «ладья» и высокомерный «ферзь» превратили меня в мелкую «пешку». Сделав нелегкий выбор, я все-равно остаюсь виноватой. Серьезно. Мои плечи не успевают распрямляться, голова опущена, шеи не видно, словно это естественно — не честно.

«Мне было шестнадцать, и я нагрешила», — так бы сказала девчонка, утопившая новорожденных котят в ведре, потому что не уследила за своей кошкой. Но что сделала я? Влюбилась всего-то. Да, в двоих одновременно, знаю. Ну и что? Нужно выбирать, да? Я едва разбираюсь с электрической вафельницей, а в своих чувствах и подавно не смогу. Для этого нужно время. Много времени. Целая телега времени. А пока я качу эту тяжелую телегу с надписью «любовь» и виновато сутулюсь. Однако даже сейчас мои чувства разняться. И, если в Сашу я влюбилась однозначно, несмотря, что он недостоин этого, то с Семой все немного сложнее. Я все никак не могу смешать эти разные ощущения воедино, не могу найти нужного определения, ведь слова «вдружилась» не существует.

Эх, мне было шестнадцать, а я совсем не повзрослела. Разве что стала выше.

— Ах вот вы где? — огненная голова тетушки показалась из-под крышки чердака. К моему большому удивлению, Клавдия улыбалась нам. С непривычки на ее щеках образовались ямочки, а лиловая помада разошлась по швам. — А я вас обыскалась.

Я протерла сонные глаза, сославшись на дурной мираж, на неожиданную близорукость, но это был не сон, не слепота, а огромная улыбка, сантиметров так пятнадцать, если поднести линейку. Я даже на секунду решила, что Клавдия сошла с ума и теперь соберет нас за круглым столом, зажжет свечи, нальет бензина в чашки и взорвёт тут все к чертям!

— К тебе гости, Злата, — пояснила она приторным голоском.

Ах вот в чем дело. А я подумала о тех сигаретах, которые редко покидают ее рот — вдруг, они напичканы травкой? Все может быть.

Подождите… Гости? Что еще за гости? Эти те ребята, которые без спроса выламывают дверь и выбивают мои окна? Ну уж нет, извольте, я лучше поменяюсь с Пашкой местами и навсегда заточу себя в теле хромоного дегенерата, чем останусь с ними в одном помещении даже на долю секунды.

— Привет, Апчишка, — поднялась Нина, и я облегченно выдохнула.

— Привет, Мартышка, — следом показался Семен, и я снова напряглась.

Что они тут делают?

— Мы пришли тебя поздравить, ты не против?

Павленко нагло уволилась на мой матрас в верхней одежде, а Семен нажимал ногой на крышку чердака, толкая голову тетушки куда-то под пол.

Я натянула одело, чтобы спрятать свою заляпанную ягодным чаем сорочку и еще несколько дырочек, которые все не могла заштопать.

— Это тебе, — Соколов протянул мне две пластмассовые чашечки. — С днем твоего старения, Златка.

Я поморгала, но приняла сомнительные вещицы.

— Что это?

— Наколенники. Я подумал, что они нужны тебе. Ты ведь любишь спотыкаться? — подмигнул он и расплылся в луковой улыбке. Как ни странно, парень был весел и совсем не обижен. По крайней мере я этого не заметила. И если это такая «поблажка» на праздник, то я совсем не против.

Распахнув свою мешковатую куртку, Нинка достала из закромов пару старых кроссовок, к подошве которых были прикреплены несколько железных колесиков. Поделка весьма странная, но очень забавная.

— С днем рождения.

— А это что? — изумилась я.

Нинка выставила вперед свои вареники и нахмурилась.

— Так и знала, что тебе нужно было дарить очки моей покойной бабки. Там просто вот такие огроменные линзы, — она развела руки, а потом пощелкала пальцами перед моим лицом. — Ау! Это ролики! Классняческие ролики от «Нино-производства». Четырехколесные. Гарантию давать не буду, но за полученные эмоции отвечаю.

— Спасибо, — пискнула я и прижала необычные подарки к груди.

И могла бы я разрыдаться от умиления, но у меня было слишком хорошее настроение. Такое хорошее, что хотелось танцевать.

И почему я приготовилась провести этот день в одиночестве?

— А для меня что-нибудь есть? — ананасовая голова посадила себя посреди комнаты.

Вставив руки в боки, Семен наклонился к мальцу и прищурился.

— А ты у нас кто?

— Матрос, — растерянно пролепетал Пашка.

— Да ну, серьезно?

— Да, это точно я.

Семен поджал губы и покачал головой.

— Ну не знаю. Наш Матрос в тельняшке бегал, а ты глаза накрасил и прическу сделал. Не верю. Ты не Матрос, ты, наверное, Златкина сестра, о которой я раньше не знал. Маленькая несимпатичная сестра.

— Да я это, — обиделся Паша и принялся вытирать свое лицо кофтой, а следом распустил кудри. — Теперь вишь? Это я!

Мы с Ниной давились беззвучными смешками.

— Теперь вижу.

— Ну, и что ты мне принес? — не унимался малец.

Сема полез в карман штанов и достал оттуда «дулю». Совсем как дедушка.

— Держи.

Пашка разочарованно похлопотал губами.

— Не надо. Такая у меня уже есть.

Это был не самый плохой мой день рождения. А точнее, прекрасный. Мы шутили, пили чай с барбарисом, ели окаменевшие пряники и дрались подушками. Я буквально видела краснеющее лицо тетушки, на которое хлопьями падала известка с потолка, и это радовало меня еще больше. Да и тот факт, что недавний конфликт с Семеном сошел на «нет», попросту окрылял. Я смеялась, бесилась, давилась пряниками, позабыв обо всех неприятностях. Крохотное мгновение напомнило мне, что жизнь продолжается. О том, что я должна жить. О том, что мне есть ради кого жить.

Кажется, даже на Земле случается Рай.

Ребята покинули меня уже вечером. Уставший Пашка лег спать, а я продолжала болтать ногами в воздухе, изучая свои пальцы. И почему придумали большой и мизинчик? Эти два уродца явно отличаются от остальных. Если бы я была пальцем, то ни за что бы не захотела быть мизинчиком. Такой корявый. Некрасивый. Убогий. А этот толстый главарь? Наглядное олицетворение силы и отсутствие ума. Все толстяки такие. А жирдяй из братства «V» прямое тому доказательство.

Тьфу ты! И зачем я только о них подумала?

Сбросив с себя одеяло и натянув теплые вещи, я вышла на улицу. Задрала голову к сумеречному небу. Закрыл глаза. Вдохнула. Мелкая морось остудила лицо. Проказливая Каштанка не упустила момент и бросилась на меня с грязными лапами.

— Фу! — взвизгнула я, и собака осеклась.

Сделав губы трубочкой, я нагнулась к питомцу и протянула:

— Фууууууу, — звучало устрашающе. Ну, или максимально глупо.

Будучи в отличном расположении духа, я крутила большие пальцы у висков, опускаясь ниже уровня Павлика.

— Фууууууу.

Каштанка навострила уши и склонила голову набок. Похоже даже собака усомнилась в существовании моего интеллекта. Что ж, какая есть. И, да, я не только чихаю, покрываюсь сыпью, хнычу, но еще и радуюсь. Да-да, я умею это делать.

Когда-то в детстве, это было моим излюбленным занятием. Я радовалась солнцу, потому что могла болтаться на улице и бесконечно плескаться в бочке. Я радовалась дождю, потому что могла строить домики из покрывал и стульев, а потом бесконечно плескаться в луже. Я радовалась ветру, потому что он уносил моего воздушного змея высоко в облака. Я радовалась грому, потому что в эти моменты дедушка рассказывал про одноглазых русалок и пугал электрическими усами.

Дедушка.

С грустью осознав, что главные люди не присутствовали на празднике, я направилась на кладбище. Слишком давно я не уединялась в «любимом» месте, что было совсем на меня не похоже. Я менялась. Не внешне, а внутренне. Будто в мое чистое содержимое попала капля яда. Она отравляла все — кровь, сердце, душу, память. Все привычное вдруг стало непривычным; все незабываемое — забытым; все второстепенное — значимым, а аморальное — любимым.

Дожди размыли лесную дорогу, поэтому, я то и дело скользила на грязи, теряла равновесия, падала, поднималась и снова подала, кряхтела, но продолжала идти. Такое упрямство было для меня в новинку. И неспроста, ведь я стала старше, а значит — сильнее духом. Плакаться непозволительно, если тебе шестнадцать. Слезы, они для слабаков.

На кладбище было так тихо, что если бы Нинка начала жевать крапиву, я бы услышала ее за километр. Слабый дождь аккуратно касался земли, словно боялся потревожить матушку. Величавая луна отражалась на могильных плитках, освещая тонкую тропинку.

Меня бы ни за что не смутило кладбище, даже ночью, если бы на могиле моих родителей не показался черный силуэт. Сначала я притормозила, но потом любопытство взяло вверх над разумом и, мои ноги понесли меня к пугающему незнакомцу.

Он сидел на сырой земле и практически не дышал. И я могла бы спутать его с кем угодно, могла представит шубу с носом или же принять его за цыгана, но мое сердце автоматически распознало его.

Почему-то силуэт не удивился моему внезапному появлению и продолжал разглядывать пустоту.

— Что ты тут делаешь? — спокойно спросила я, усаживаясь рядом.

Тьму разбавила подожженная спичка.

— Пришел в гости, — невнятно ответил Саша, зажав в губах папиросу. — А что?

Меня возмутила его наглость. Он говорил уверенно. Не стесняясь.

— Не хочу тебя расстраивать, но ты ошибся адресом, Саша.

— Не ошибся. Я пришел к Федору, — воздух проткнула густая струя дыма. — И, я желаю остаться в одиночестве.

Негодование проплыло по моим венам.

— Что? Ты выгоняешь меня? Это могила моих родителей, забыл? Здесь лежит мой дедушка, не твой.

Саша смотрел перед собой. Он будто не замечал меня. Не хотел замечать. Казалось, если я закопаю себя в одной из этих могил — он даже глазом не моргнет.

— Иногда мне кажется, что я больше достоин тут находиться нежели ты.

Его заявление покоробило меня. Охладило. Обидело.

— Уверен, ты понимаешь, о чем я.

Не понимаю!

— За что ты так со мной? — из тысячи вопросов, лотерейным оказался только этот.

Саша усмехнулся, но ничего не ответил.

— Как я провинилась? Ты говоришь загадками, они сводят меня с ума. Справедливости ради, ответь. Мне надоело чувствовать ничем необоснованную вину. Черт, скажи, что я сделала? Пожалуйста, Саша, не молчи.

Он запустил пальцы в волосы и нервно посмеялся. Ему было смешно, а я была готова разрыдаться. Курил он, а задыхалась я. Он обжигал пальцы об уголек, а больно было мне. Он ненавидел меня, а я его любила.

— Тебе лучше уйти, — сказал он, потушив окурок. — Они придут. Очень скоро. Не думаю, что тебя захочется видеться с ними.

— Меня не волнуют они, Саша! Я хочу поговорить с тобой!

— Плевать.

— А мне нет. Я не уйду, слышишь?

В это же мгновение моя коса утопла в вязкой глине. За шиворот попала дождевая вода. Горло сдавила сильная рука, а в лоб вонзился стальной взгляд.

— Я сказал: «убирайся», — прорычал он. — Вон пошла!

Несколько капель дождя упало на мои веки, прежде чем я открыла глаза.

— Защищаешь? — хрипло произнесла я, впиваясь руками в липкую землю. — Не хочешь, чтобы я попалась? Волнуешься… Так почему душишь?

Окаменевшие черты лица выронились.

Черт, какой же он красивый.

Я могла бы оттолкнуть его, но зачем-то расслабилась. Я изучала каждый сантиметр его лица, дабы сохранить его в своей памяти. Спокойного лица. Агрессивные гримасы стали для меня привычными, а эта была редкостью. Снова закрыв веки, я запечатлела его таким — переживающим и растерянным.

— Уходи, Злата, прошу, — прошептал он. — Дурой не будь.

— Я и есть дура, забыл? — не сдавалась я.

Тежолое дыхание касалось моих губ. И хоть Саша держал свои ладонь на моей шее, задыхалась я совсем по другой причине. Страх, волнение, любопытство — как он дальше поступит?

Но, на его лице промелькнуло лишь сожаление.

— Поздно, — константировал он.

Послышались шорохи, и я тепрь конкретно напряглась.

Из лысых кустов выскочила беззаботная Каштанка и накинулась на нас с языком. Мрачный момент престал быть мрачным. Потому что лохматое чудище скинуло с меня Сашу и принялась умывать парня.

— Каштанка! — Далее Саша выругался. — Вот барбосиха! Хватит!

Приподнявшись на локти, я невесело хохотнула.

— Молодец, Каштанка. Давай, приведи в чувства этого скрягу.

Захватив шею собаки, Саша повалил питомца на землю.

— Против меня пошла, девочка? — парень игриво натирал кулаком макушку собаки. — Неверный выбор.

Объятая Сашей Каштанка наслаждалась вниманием. А Саша наслаждался нездоровой игрой. А я наслаждалась картиной, которая предстала перед глазами. Грязь так и липла нас. Мы походили на поросят.

— Ты проиграла. Умри, — приказал Соколов, и собака притворилась мертвой. — Отлично. Хорошая, девочка, — его пальцы разгладили жесткую шерсть.

Мне было шестнадцать, и я мечтала покрыться жесткой шерсткой.

— Вы только посмотрите, Соколов старший умеет улыбаться, — ехидничала я, позабыв о недавней хватке.

— Вы только посмотрите, — передразнил он, — Цветкова пытается дерзить, не заткнув при этом свой слабый нос.

Мои глаза расширились.

— Гад! — замахнулась я, но ударить не посмела.

И все бы было хорошо, если бы не появилось братство «V». Размахивая палкой, первым прервал нашу беседу Рыбин. Он одарил нас злобным взглядом. Таким ненавистным и тошнотворным, что я пожалела, что поужинала.

— Молодец, Саня, хорошая ловушка, — похвалил Вася, явно сомневаясь в собственных догадках. — Что ты ей наплел?

Схватив мое запястье, Саша поднял меня вместе с собой. Резко. Дико. Грубо. Не жалея.

— Она сама пришла, — бездушно заявил он, и тогда мои ноги затряслись. — Тупица, что с нее взять?

— Это точно. Нам же лучше. Выбирай могилу, Цветкова.

Рыбин расплылся в довольной ухмылке, а его бригада стала натирать переносицу, словно ожидала чего-то максимально аморального.

Мне поплохело. Я почувствовала внушительный укол страха.

— Тащи ее сюда, — приказал Рыбин. — Будет весело.

Каштанка встала на дыбы, а мы с Сашей переглянулись.

Что я видела в его глазах? Ничего. Только пустоту. Черную, поглощающую тебе без остатка пустоту. Он воевал не за меня. Он призирал меня. Ненавидел. И, кажется, боялся. Я могла бы поднять руки вверх, сдаться, но меня держали. Так сильно, что пересыхали вены.

— Ну, Сокол, чего ты ждешь? Тащи девку сюда!

— Саша, — тихо выпустила я, надеясь на его благоразумие.

Его ледяные глаза потухли. Он закрыл их.

— С днем рождения, Злата.

Я приготовилась к худшему, но он отпустил мою руку.

— Что за фигня, Сокол? — разозлился Рыбин и попер прямо на нас. Каштанка перегородила ему путь. Зарычала. Парень осекся и стал мрачнее кладбищенской тьмы. — Я начинаю вскипать. Не нервируйте меня.

Я вросла в землю, не решаясь побежать. Спина Соколова предстала перед глазами.

— Пусть валит, Рыба. Сегодня не надо.

Золотистые брови Рыбина сошлись на переносице.

— Какого хрена ты защищаешь ее?

Саша держался уверено.

— Пусть это будет подарком на день рождения. Последним подарком.

Ох, Сашины эти подарочки мало кого способны осчастливить.

— Ах вот в чем дело, — с издевкой пропел Рыбин. — Сегодня у Заразной днюха. А я без подарка. Ну ничего, мы это исправим. Чуть позже, — он воткнул палку в землю. — Что ж, это действительно уважительна причина. Пусть идет.

Я не поверила своим ушам. Братство переглянулось. Казалось, даже Саша засомневался.

— Чего уставились? — Рыбин заметил нашу растерянность. — Я сегодня добрый. Не стесняйся, Цветкова. Беги, — он запнулся. — Или ты решила остаться? Мы будем не против.

Братство злорадно захихикало.

Мне не нужно было повторять дважды. Я поспешила удалиться. Каштанка ринулась за мной. В голове не укладывалось — неужели, все обошлось? Что может быть хуже, чем оказаться ночью на кладбище, окруженная ненавистным братством? Ничего. Но, беда миновала. Даже не знаю, что послужило такому снисхождению Рыбина, Каштанка или что-то еще, но я была благодарна судьбе за «такой» подарок.

Вернувшись домой, я еще долго не могла уснуть. Анализировала. Как расценивать реакцию Рыбина? Это затишье перед бурей, так? Он говорил про подарок слишком угрожающе. Как расценивать реакцию Саши? Он защитил меня? Так? Может, еще не все потеряно? Может, я все еще могу достучаться до того Саши, который умеет улыбаться? Кажется, да. Но как мне постучать в нужную дверь, когда меня даже не порог не пускают?

Мысли кружили голову. Пашкин храм мешал погрузиться в сон. За окном начало расцветать. Ни на шутку разозлившись, я заставила себя закрыть глаза и перестать задаваться вопросами.

«Ты не пой соловей, возле кельи моей», — эта песня давно стала для меня что-то вроде колыбельной. — «И молитве моей не мешай соловей».

Тело расслабилось. В голове начали перемешиваться различные картинки, ничем не связанные, как обычно и бывает перед сном. Мне не хватило нескольких секунд, чтобы окончательно провалиться в сон.

Я услышала визг, а следом слабый скулеж. Глаза распахнулись. Этот визг не был человеческим. Его издала собака. Моя собака. Моя Каштанка.

Группа Вконтакте: https://vk.com/club167796669

Глава#22

Когда кто-то говорит мне, что люди стали как животные — я негодую. Подобное заявление оскорбляет животных.

…тело расслабилось. В голове стали перемешиваться различные картинки, ничем не связанные, как обычно и бывает перед сном. Мне не хватило нескольких секунд, чтобы окончательно провалиться во тьму.

Я услышала визг, а следом слабый скулеж. Глаза распахнулись. Этот визг не был человеческим. Его издала собака. Моя собака. Моя Каштанка.

Приподнявшись, я почувствовала сильную слабость в коленях. Ноги были ватными, будто не принадлежали мне. Стало дурно. Подобное чувство я испытывала впервые и это новация мне не нравилась. Абсолютно. Когда я спускалась, ладони покрылись холодным потом и соскальзывали с лестничных жердочек. Путь от комнаты до входной двери показался мне невероятно сложным.

Выйдя во двор, я прищурилась. Привыкшие к темноте глаза пронзило ярким светом.

— Каштанка! — кричу я и залажу в собачью будку. — Каштанка!

Позабыв о птицах, собака мчится к нашему дому. Она ракетой носиться по двору, обнюхивает землю и беспокойно поскуливает.

Я замираю. Перестаю дышать. Ничто не должно выдать меня.

Каштанка мечется, рыщет, но не может найти свою хозяйку. Ее растерянность забавляет меня. Я хихикаю в ладошку. Слишком громко. Собака улавливает мои смех и ныряет в будку.

— Каштанка! — визжу я, потому что влажный нос щекочет мои шею и веки. Она слюнявит мои волосы. Мне смешно. Так, что болят живот и скулы. Я по-детски счастлива. — Хватит, прошу! Каштанка, прекрати!

Забыв про обувь, я вступила на промерзшую землю и пошагала к собачьей будке. К тому крохотному домику, в котором так любила прятаться в детстве.

Каштанка лежала рядом, практически беззвучно, но продолжала дышать. Ее шерсть на брюхе слиплась от крови, а рядом валялось само орудие расправы. Знакомый нож. Меня окутал холод. Ступор. Даже временная слепота. Я буквально заставила себя подойти к ней. Я заставила себя прозреть. Я заставила себя принять горькую правду.

— Каштан? — мой голос дрогнул. — Эй, малышка…

Учуяв мое присутствие, собака тихо проскулила.

— Тише, тише, родная. Я здесь. Я рядом.

Я припала к питомцу, положила ее голову себе на колени и аккуратно погладила. Пальцы тут же стали липкими. И снова этот тошнотворный запах крови. К нему невозможно привыкнуть.

— Девочка моя, кто это сделал? — хрипела я, едва держа себя в сознании. — Кто это сделал? Кто?

Каштанка жалостливо тявкнула и содрогнулась от боли.

— Тсс…

Глаза наполнились слезами. Целым морем слез. Целым океаном.

— Не переживай, мы поможем тебе… Обязательно поможем… Рана неглубокая. Такая маленькая, что сама не заметишь, как заживет. На собаках ведь все быстро заживает, так?

Каштанка слабо моргнула, соглашаясь со мной, словно не хотела расстраивать. Она страдала.

— Обещаю, ты поправишься.

Черно-рыжий окрас разбавлял алый островок. Он разрастался с каждой минутой. Я молила Бога о том, чтобы ей не было больно. Мечтала забрать эту боль себе. Мечтала повернуть время вспять. Хоть на несколько минут.

— Все будет хорошо, милая, — я перешла на шепот, потому что слова давались сложно. — Ты справишься. Потерпи немного. Скоро станет легче. Мы вылечим тебя, девочка. Знаю, больно, но ты потерпи.

Пальцы сжались в кулак. Из глаз покатилась соленая вода.

— Ты у меня такая сильная. Такая храбрая… Помнишь, тебя пчелы покусали? Нос был такой большой… хоть…куртку вешай. Ты всегда была сильнее меня. Отважнее. У тебя хватил сил, чтобы справиться. Не думай, что не хватит.

Мне стало больно. В носу, в ушах, в горле. Казалось, в мою кровь подсыпали мелких осколков и теперь они разъезжают по моим венам. Даже слезы ранили глаза. Карябали. Обжигали.

— Ты только не бросай меня, Каштан. Не будь как все… Не надо. Я ведь не смогу без тебя. Ты могла былишится лучшего друга? Я вот нет. И не собираюсь. У нас еще столько мест в которых мы не побывали, столько ям, норок… А птицы? Миллионы птиц еще не знают о твоем существовании. Они обязаны узнать кто такая Каштанка. Все должны знать, что наша Каштанка просто так не сдается. Мы покажем им, Каштан, правда?

Я чувствовала слабые удары сердца. Влажные глаза собаки были устремлены в одну точку. До краев полные предательства и разочарования, они обещали скоро потухнуть.

— Знаешь, я всегда мечтала о собаке, а когда тебя подарили мне, то была на седьмом небе от счастья. Честное слово. Тогда я решила, что мы никогда не расстанемся. Будем носиться по полю, вместе плескаться в луже, грызть траву, есть насекомых… Что ж, так оно и было. Только вот ты повзрослела раньше меня. Ты была такой вредной нянькой. Такой доставучей, — я запнулась. Колючий ком перекрыл горло. Он бы острее ножа, который лежал у моих ног. — И если ты решила, что теперь так просто избавишься от меня, то ты сильно ошибаешься. Я не отдам тебя, Каштан. Никому не отдам. Буду вечно маячить перед твоими глазами. Буду дергать за уши. Буду брюшко щекотать. Теперь я буду будить тебя по утрам и выматывать на прогулке. Так что ты не отвяжешься. Даже не думай. Мы с тобой навсегда…

Я гладила массивные лапы. Пушистый хвост. Обводила пальцами шершавые подушки, влажный носик, каждый ноготок.

— Как-то я сказала тебе, что отдам тебя Нине. Помнишь? Тогда ты съела мои школьные туфельки…Я обманывала тебя, милая. Я готова лишиться всех этих вещей, всех туфель, рук, ног, но не тебя. Не тебя…

Каштанка открыла пасть. На длинном языке показалась кровь.

Господи, прошу…

— Ты не бойся, — заикалась я, морщась в лице. — Эта дурацкая кровь ничего не значит. Я теряю ее литрами… Если будет нужно, я отдам тебе свою. Нет, я так и сделаю, ты только останься. Останься, слышишь?

Но собака уже не слышала меня. Моя Каштанка оставила меня одну.

— Каштанка, пожалуйста… Нет…

В глазах потемнело. Я уткнулась носом в жесткую шерсть. Каштанка была теплой, словно прилегла вздремнуть. Я молила душу не покидать ее тело. Я просила ее остаться. Я молила взять меня с собой.

— Нет, нет, — задрав голову к небу, я истошно простонала. Мой рот безобразно скривило от горя. Мне хотелось орать, но из горла выходил только жалкий рев. Эта боль нарочно сидела во мне, не желая давать послабления. Вымученное сердце разрывалось на части. Я была готова вырезать это сердце. Тем самым ножом…

— Каштанка, пожалуйста…

Я раскачивалась с собакой в руках, наивно надеясь, что это вернет ее.

— Стой… Стой! Не надо! Ааа…

— Злата?

Мои рыдания подняли Пашку. Он босиком выбежал на крыльцо, и меня посетило дежавю. Точно так же он застал меня и дедушку.

— Почему ревешь?

Наши глаза встретились. Все эти секунды я молчала. А потом он взглянул на бездыханное тело в моих руках и все понял. Его губы задрожали. Дикая ненависть отразилась на его лице, а следом невыносимой грусть. Паша нырнул в дом, а я не стала его останавливать. Он тоже ее потерял.

— Не покидай меня, девочка, — шептала я, прижимаясь к собаке. — Не покидай.

На улицу вышла сонная тетушка, но жуткая картина заставила ее моментально проснуться.

— Ох, ты ж Бог мой, — Клавдия была непривычно обеспокоена. — Я принесу бинты, — она метнулась в дом, даже не догадываясь, что они уже не понадобятся.

Моя Каштанка ушла.

И вот опять эти слезы. Тихие слезы невыносимой боли и отчаяния. Ты понимаешь, что твое сердце опустело, и что преданное сердечко собаки больше никогда не будет биться в унисон с твоим…

* * *

Мы похоронили Каштанку за пределами кладбища. Подальше от людей.

Противный ворон нарочно маячил над нашими головами.

На маленькую могилку Нина положила ошейник и погрызанный мяч. Подруга лила бесконечные слеза, а я уже не могла плакать. Во мне не осталось ни одной эмоции. Сняв с себя кулон в виде крыла, я прикопала его в землю, тем самым завершая похороны, и устало выдохнула.

Ну вот и все. У меня больше нет собаки. Нет лучшего друга. Того друга, который был верен мне до последней минуты. Я предала ее. Каштанка ждала, чтобы я спасла ее, но я не сделала этого. Она всегда защищала меня, а не смогла защитить.

Нет у меня больше собаки. Никто больше не гавкнет за колбаску и не даст лапку. Никто не прыгнет к тебе на плечи, не оближет лицо и не стянет шапку, когда ты приходишь с школы. Все эти чувства. Все исчезло, вместе с любимым другом.

Мне хочется надеяться, что это плохой сон, что скоро я проснусь и все это окажется неправдой. Только вот ноющая боль внутри меня говорит об обратном. Слишком больно. Но я знаю, чем заглушить ее.

Месть. Красивое слово теперь стало стимулом просыпаться по утрам.

— Я отомщу за тебя Каштанка, — говорила я земляному бугорку, отчего Нинка стала захлебывается слезами. — Как только наберусь сил, я обязательно это сделаю. Они ответят за все. А пока спи спокойно, моя девочка. Я знаю, тебе сейчас хорошо. Я знаю, ты в Раю. Несчастные девочки всегда попадают в Рай.

* * *

— У тебя есть сигарета? — спросила я Нину, не отрывая глаз от своих лаковых ботинок. Блестящие носы потрескались еще в прошлом году.

— Нет, — вздохнув, ответила подруга. — Я бросила.

— Здорово.

Последнее время наше общение не складывалось, перекидывались только короткими предложениями. Впрочем, молчать было проще всего.

После уроков мы пришли на лавочку «искусств». Мы ждали Семена. Нам нужен был план. Маленький план, чтобы совершить большое дело. Я жаждала мести. Я жила ею. Я хотела наказать обидчиков. Но для этого мне нужна была поддержка. Трудно справиться в одиночку с бандой отморозков, которая, кстати, почему-то отсутствовала на уроках. Ох, я мечтала взглянуть в глаза Соколову старшему, а точнее, выцарапать их.

— Как ты? — аккуратно поинтересовалась Нина. — Как себя чувствуешь?

Вместо ответа я подняла большой палец вверх.

А что я могла ей ответить, если я практически ничего не чувствовала?

Через минуту показался Семен. Подойдя к нам, он кинул свой рюкзак на лавку и внимательно посмотрел нас.

— Что с вами? — нахмурился он. — Вы своими носами землю вспахали. Хоть картофель сажай. Если вы собрались бороться, то с таким настроем, наши планы обречены на провал. И почему я вечно связываюсь с дохлыми девчонками? Вообще не выгодно, но, я с вами. Цените это.

— Ты что-нибудь узнал? — резко вставила я.

Парень покачал головой.

— Нет. Их не было в школе, а причины никому неизвестны.

Я наградила его сомнительным взглядом. Нахмурилась.

— Странно. И даже твоя мама не знает, где шляется ее сынок?

— Я говорил, про Рыбина и его друзей, Злата, — мой вопрос задел его.

— А, по-твоему, Саша у них в качестве кого? Старшей няньки? А? Кого? Открою тебе один секрет: он и есть друг Рыбина!

Устало выдохнув, Семен потер переносицу.

— Понимаешь, Злата, я сильно сомневаюсь, что Саша мог убить твою собаку. Я не верю. Это был кто-то другой.

Я опешила.

— Но это был он!

— Ты не можешь знать наверняка. А я знаю, что Саша не такой.

Мое терпение лопнуло. Подскочив с лавочки, я встала напротив него.

— А какой он, Сема? Добрый? Ласковый? Безобидный мальчик? Он и мушки не обидит, так?

— Нет, но я уверен, это был не он.

Не выдержав, я вцепилась в его куртку.

— Он оставил нож в моей собаке, — прорычала я не своим голосом. — Он даже не подумал забрать его. Он — подонок. Гад! А ты защищаешь его? Хочешь выгородить своего братика, да? Переживаешь? Не хочешь, чтобы он пострадал? Пусть он и дальше режет всем глотки, главное, чтобы мамочка не огорчалась. Так, Сема?

Соколов смотрел на меня сочувствующими глазами.

— Прекрати, Злата, — вступилась Нина. — Сема здесь не причем. Не надо так говорить.

Мои пальцы разжались. Я взглянула на подругу.

— И ты туда же? — меня покачнула волна разочарования. — Ты тоже думаешь, что блаженный Саша не мог зарезать Каштанку? Жалеете его?

— Ну нет же, Злата, — она изнемогающе топнула ногой. — Не говори ерунду. Просто нужно во всем разобраться.

Меня пробило нервным смехом.

— Разобраться? Да как же ты не поймешь, что не в чем больше разбираться! Это гребанное братство отравляет мою жизнь. Не вашу! Мою! Соколов старший отравляет ее! Каждый удобный случай, они проходятся по мне своими грязными ботинками! Ладно, на меня плевать, — воздуха не хватало. Мой голос сорвался. — Как быть с дедушкой? С Каштанкой? За что пострадали они?

Нина замерла. Сема заметно напрягся.

— Причем здесь дедушка, Злата?

— Ты не заметил? Он тоже мертв! — выпалила я, совсем позабыв о своем кошмарном секрете.

— Ты что-то знаешь? Ты знаешь, кто убил его? — Сема потянулся ко мне, но я отпрянула. — Злата!

— Ничего я не знаю, ясно? — я запустила пальцы в волосы. У меня началась истерика. — Что им надо от меня? Что твоему брату нужно от меня? Я устала быть мишенью. Я устала терять всех, кто мне дорог, — слезы хлынули из глаз. Мои колени коснулись земли. — Я больше не могу так жить. Это невозможно. Я больше не хочу выкапывать эти долбанные могилы! Но, ведь, это делаете не вы! Какая вам разница до моих проблем? Никакой! Давайте, подождем немного, и скоро появиться еще одна детская могилка! Пусть Паша будет следующим — какая уже разница? Одним меньше, одним больше…

— Злата, — ко мне подбежала Нина, но я не дала себя успокоить.

— Не надо! Не подходи!

— Хватит! Не веди себя так! — ревела Нина. — Нам всем нелегко! Господи, какая же ты дура!

Проглотив ком слез, я с полной серьезностью посмотрела на Семена.

— Помогите мне разобраться, — прошептала я. — Помоги наказать их.

Поджав губы, Семен приподнял меня с земли и поставил на ноги. Отряхнул. Поправил капюшон.

— Я всегда буду тебя защищать, Злата, — сказал он. — Мы не дадим тебя в обиду. Слышишь?

Я хотела верить Семену. Впрочем, меня не было другого выбора. Пусти я все на самотек, мою жизнь продолжат рвать в клочья, но и бороться одной — не смогу. Мне приходиться верить, что пойдет против брата ради меня.

* * *

Покинув лес, мы вышли на дорогу. Мы молчали. Каждый думал о своем.

— А я ему как зарядил! — неподалеку стоял Жора, чем-то хвалился перед своими однокашниками. — Глаз посинел. Тот в слезы. Все Цветковы — нытики! Что сестра, что брат.

Его слова подобно булыжнику зарядили мне в затылок. Я остановилась. Каждая клеточка моего тела напряглась.

— Злат? — запереживала Нина, уловив мой недобрый настрой.

Сжав кулаки, я подошла к компании малолеток и схватила самодовольного Жору за грудки.

— Где мой брат, ублюдок? — я походила на свирепого зверя, который готов перегрызть глотку любому, кто сделает неверное движение. — Говори!

Малец смотрел на меня перепуганными глазами.

— Домой побежал, — заикался он. — Он сам виноват. Я лишь защищался.

Я принялась трясти его, как мешок с картошкой.

— Что ты ему сделал? Что ты сделал ему, мразь?!

Перепугавшись, детвора сделала несколько шагов назад. А вот меня оторвали сильные руки.

— Ты совсем уже озверела? — Сема оттащил меня от малолетки. — Это дети.

— Это мрази! — брыкалась я. — Мелкие ублюдки! Если вы еще хоть раз подойдете к моему брату, я выпущу все ваши кишки, все дерьмо! Твари!

Малышня бросилась в рассыпную. Семен стойко терпел мои пощечины и царапки, а потом и ненормальный смех.

— Долбанная истеричка…

* * *

Я не помнила, как Семен довел меня. Перестраховавшись, он проводил меня до самого крыльца, но не ушел.

Обернувшись к парню, я слабо усмехнулась.

— Боишься, что я дом спалю, м?

— Узнай, что с Пашкой и выходи, — приказал он. — Нужно спокойно поговорить. И поживее.

Забежав в дом, я увидела тетушку. Крутясь возле печи, она занималась готовкой и непринужденно подтанцовывала.

— Где Паша? — резко спросила я.

Неохотно повернувшись, Клавдия дернула плечом.

— А мне на кой знать? — пренебрежительно кинула она. — Пришел с фингалом. Весь в соплях. Обработать не дал. Побежал куда-то. На станцию, кажется.

Все внутри меня похолодело.

— И ты отпустила его? Ты отпустила его на станцию? Одного?

Клавдия округлила глаза.

— А мне что за ним по пятам ходить? Поплачется да придет.

Я прикрыла рот ладонью и пошагала на выход, едва держась на ногах.

— Сема! — завопила я и припала к нему.

Он поймал меня.

— Я слышал, слышал, — его руки схватили мое лицо. Его взгляд был уверенным. — Не смей впадать в истерику, ладно? Это всего лишь станция. Мы сейчас пойдем туда и заберем Пашку. Целого и невредимого. Ты поняла меня?

Я судорожно закивала, всеми силами сдерживая слезы.

А потом мы побежали.

Я пыталась ни о чем не думать. Вообще ни о чем. Всеми силами я отгоняла от себя плохие мысли. Я просто бежала вперед и вперед, стараясь не отставать от Семена.

— Найдем этого мелкого засранца, я надеру ему уши, — запыхавшись, говорил он. — Даже не думай останавливать меня. Я вставлю ему по первое число. Ух, попадись он мне.

У меня не было сил отвечать ему. Последние я потратила на молитву.

Мы приближались. Ветер в ушах не смог заглушить звук проезжающего поезда.

Боже…

— Это поезд, Сема! — отчаянно взревела я.

— Я знаю, что это поезд. И что? Это, ведь, не летающая тарелка! — парень нервничал. — Пришествие инопланетян напугало бы меня куда больше! Просто заткнись и беги!

Добравшись до станции, мы остановились. Пашу было не видать.

От нехватки воздуха, из моей груди вырывались болезненные хрипы. Безумные глаза сканировали территорию, в надежде увидеть брата. Целым.

Боже, помоги.

Дотронувшись до рельсов, я обожгла пальцы. Только что тут прошел товарник.

— Паша! — истошно звала я. — Пашка!

Семка нырял под пирон, обшаривал кусты и ямы.

— Паша! Паша!

Пройдя несколько метров, перед моими глазами предстала пугающая картина. Сначала показалось два рванных кроссовка, а следом и тело, уткнувшееся лицом в шпалы. Пашка лежал на железнодорожных путях и, кажется, не дышал.

Ноги подкосились, но Сема снова поймал меня.

— Спокойно, — сказал он. — Подожди здесь.

Усадив меня на рельс, сам он ринулся к Павлику.

Я закрыла глаза. Было страшно открывать. Было страшно слушать вердикт. Было страшно все. Даже жить.

— Матрос, твою мать! — выругался Сема, и я замерла. — Попрощайся со своими ушами!

— Ай, больно! — взвизгнул Паша и смогла разлепить веки.

Соколов держал его за ухо, практически приподнимая над землей. Целого и невредимого. Живого и чумазого. С фингалом, но такого родного.

— Придурок мелкий! — ругался Семен. — Какого лешего ты тут загорать прилег?

Он жив. Жив. А я…

Лихорадочно ощупав почву, я приподнялась на ноги и, спотыкаясь, пошагала по шпалам. Подальше от них.

— Я хотел быть смелым! — скулил он. — Они все меня трусом называют, а я не такой! Поезд пролетел надо мной, а я целехонький, вишь? Я не трус!

— Придурок, вот ты кто! — рычал Сема, не щадя его ушей. — Маленький, эгоистичный придурок!

Их голоса превратились в глухое эхо. Казалось, мне в уши вставили пробки. Стресс или что-то еще, но выпала из жизни. Наверное, так бывает, когда душа покидает тело. Как-будто после долгих мучений, ты получаешь долгожданное облегчение.

Он жив. Мой брат жив.

— Златка! — меня остановил Пашка, он вцепился в мои колени и стал поливать их слезами. — Златка, прости! Я больше так не буду! Я всего лишь хотел быть смелым! Совсем как ты, Зось!

Моргнув, я посмотрела на брата.

— Я знаю, что ты под поезд прыгала. В школе все об этом говорили. Вот и я решил. Я тоже хочу быть смелым, Зось.

Один его глаз прикрывало фиолетовое веко, а другой утопал под слоем слез.

— Прости меня. Пожалуйста, прости.

Не в силах больше держаться, я спустилась к ему и крепко обняла. Пропахшие мазутом волосы щекотали мой нос, а маленькие ручонки душили. Впрочем, как слезы, которых, кажется, во мне больше, чем крови. Я целовала Пашку в лоб, в нос, уши — везде, куда только дотягивались мои губы. Дрожащие руки сжимали его так сильно, что был слышен хруст суставов. А следом затрещали и мои — Семен. Он присоединился к нам.

— Знаете, Цветковы, у меня чокнутая семейка, тут не поспоришь. Но, вы однозначно нас уделали. Однозначно…

Время остановилось. Прекрасно, ведь я так сильно этого хотела. Мне нужны были эти мимолетные секунды, чтобы отдышаться.

Группа ВК: https://vk.com/club167796669

Глава#23

Однажды, возродившаяся в твоем сердце любовь становится ядом и тогда все, что раньше трепетало от нежности, сгорает. Любовь плавит твои внутренности, прожигает воспоминания и разъедает душу, превращая ее в крупное сито. А человек, который напоил тебя этой отравой, наконец, снимает маску. Его прикосновения оставляют ожоги на твоей коже и синяки на запястьях. Тебе больно смотреть на него и больно — не смотреть. Тебе просто больно. Всегда.

Сильный ветер ломал верхушки деревьев, поднимал дорожную пыль, кружил листву и мелкий мусор, но меня спасал плотный капюшон толстовки, который прикрывал большую половину лица. Непогода на улице отчетливо отображала мое внутреннее состояние. Я была расстроена — слабо сказано, сгорала от ненависти — в самый раз.

На школьной площадке толпились беззаботные ученики: кто-то хвастался новыми брюками, кто-то распускал очередные сплетни, кто-то, не дождавшись обеда, жевал черничный пирог и вытирал руки о выглаженную форму. Самой большой проблемой этих подростков — была письменная ручка, чернила которой закончились во время важной контрольной. Я завидовала им, а они даже не догадывались, что в моей душе столько чернил, что хватило бы на весь учебный год. Как жаль, что я не могла поделиться с ними. Я эгоистично решила, что они заслуживают это больше моего.

Неугомонный ветер завывал в ушах и трепал волосы, а я мечтала об урагане, который сметет с лица Земли эту школу, этих малодушных людей и этого самодовольного подонка, который добавил дегтя в мою чистую душу. В мою практически безоблачную жизнь.

— … и молитве моей не мешай соловей, — напевала я себе под нос, чувствуя, как острое лезвие перочинного ножа карябает мою ногу. Я пришла не с пустыми руками, а точнее, не с пустыми карманами.

— … просвисти нежно ей, как я болен душой, — подпевал мне ветер.

Соколов старший стоял у входа в школу, как всегда, с уверенно поднятым подбородком; как всегда, с засунутыми в карманы руками; как всегда, в окружение своих «братьев». Заметив меня, он неторопливо откинул окурок в сторону и принял расслабленную позу — пожалуй, это последнее его действие, которое я могла видеть отчетливо, так как мой разум окутал красный туман.

Не сбавляя шаг, я приближалась к своему обидчику. Я шагала настолько уверено, напролом, подобно танку, который размажет его по асфальту. Но, когда между нами осталось незначительное расстояние — остановилась.

Я дала себе несколько секунд, чтобы заглянуть в его ни о чем не сожалеющие глаза, а потом отвесила обжигающую пощечину. Такаю сильную, что заныли пальцы. Но, похоже Соколова это ни капли не смутило. Он даже не дрогнул. Зато, все остальные побросали свои дела и, раскрыв рты, уставились в нашу сторону.

Такое же действие я повторила со второй его щекой, на что парень расплылся в ехидной улыбке. Мои губы ответили ему тем же. Все походило на особый «разговор» двух безумцев. Впрочем, так оно и было.

Я, не моргая, смотрела прямо перед собой: мятый воротник рубашки, расстёгнутые пуговицы, сухие губы, кадык и резкий запах табака.

Саша приподнял бровь.

— Полегчало? — холодно спросил он.

На моем лице заиграла юродивая улыбка.

— Еще нет.

После многочисленных пощечин, я вцепилась в его лицо ногтями. Царапала. Била. Кричала. И снова царапала. Мне хотелось изуродовать его нахальную физиономию — так же, как он изуродовал меня.

Соколов не попытался защитится, даже руки из карманов не вытащил. Он позволял бить себя, словно это доставляло ему удовольствие. Что ж, если это так, то я испытывала аналогичные чувства. Мне хотелось вгрызться в его шею, разорвать грудную клетку, достать его холодное сердце и прыгать, до тех пор, пока от бесчувственного органа не останется и мокрого места.

— Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя, Саша!

От Соколова меня оторвали чужие руки. Слишком грубо. По-хамски. Тот, кто это сделал, явно был не на моей стороне.

— Ты чего творишь, Заразная? Совсем уже из ума выжила? — рычал Рыбин, сжимая руками мой живот. Так, что не хватало воздуха. Так, что к горлу подступала желчь. Он всячески уворачивался от моих когтей и едва удерживал меня на месте.

— Убери от меня свои руки, урод! — орала я не своим голосом. — Не трогай меня! Отпусти, сволочь!

— Отпусти ее, — смеялся Саша. — Пусть выскажется.

На его лице красовались взбухшие поломы, виднелись кровоподтеки, волосы были взлохмачены — неизменной оставалась только улыбка. Дерзкая и вызывающая. Холодная и нераскаивающаяся.

— Мы пошли тебе навстречу, забыла? — кряхтел Рыбин, ломая мои ребра. — Мы не трогали тебя, а ты сама нарываешься? Скучно жить стало?

— Пусти меня, ублюдок! — брыкаясь, я плюнула Рыбину в прямо лицо, отчего тот шарахнулся от меня, как от заразы.

Проведя ладонью по лицу, он поморщился.

— Ты влипла, Цветкова, — Его глаза вспыхнули яростью. — Крупно влипла. Я тебе на куски порежу.

Мои пальцы коснулись ножа — смогу ли я опередить Рыбина в его планах и, наконец, восстановить справедливость? Ведь он заслуживает дырки в брюхе как никто другой…

Потасовка могла перейти в кровавое месиво, если бы не учителя, которые разогнали нас, как стаю мух. Не сомневаясь в истинных зачинщиках, директор пригласила братство «V» на воспитательную беседу. Я же осталась стоять на месте, катая в пальцах частички чужой плоти и чувствую на себе десяток ошарашенных взглядов.

— Чего уставились? — прорычала я, и испуганный народ поспешил убраться. А мне пришлось еще раз убедиться, что этот несложный вопрос обладает какой-то необъяснимой магией.

* * *

— Записываем тему урока и начинаем изучать материал, — волевой бас Жанны Анатольевны без труда подчинил учеников. Их головы прилипли к учебникам, а карандаши задрожали в руках. Учитель была рада такой дисциплине. А еще она была безумно рада тому, что Семен остался сидеть с Ниной. Она была готова усадить его к себе на колени, лишь бы он был вне досягаемости от меня.

И пусть это был уже четвертый урок, мои подушечки под ногтями продолжали пульсировать болью. Растрепанные волосы спадали на лицо. По телу выступили красные пятна. Расчесав письменной ручкой свои ноги, я с грустью осознала, что не надела колпачок. Теперь мою юбку украшали синие полосы.

Встретившись с Семеном взглядом, я слабо улыбнулась — изображая тигрицу, он поцарапал пальцами воздух. Новость о потасовки быстро разлетелось по школе, но такая популярность не особо радовала меня.

— Соколов! — Удар указки об стол вернул Семена в исходное положение. — За работу! А свои кривляния оставь при себе!

Первым от директора вернулся Лагута. Не изменяя традициям, он положил мне на стол мятый клочок бумаги. Братский «почтальон» даже не попытался сделать это незаметно.

Я развернула записку, только уже без страха. Мои руки не дрожали, как это было прежде. Теперь это была обычная бумажка и, с внушительным количеством ошибок, текст.

Собака спит с нАжом в спине,

Пусть гАрит она в огне,

Кровь бИжит с нее ручЪем,

Спит собака мертвым сном.

Мое веко задергалось, но нет от нервов, а от слезливого смеха, который вырывался наружу. Я попыталась притормозить его ладонью, но не вышло. Дикое ржание нарушило гробовую тишину.

— Цветкова! — взорвалась Жанна. — Ты пришла на урок, а не на цирковое представление!

Пропустив мимо ушей ее ругань, я повернулась к Лагуте.

— Вы опоздали, — хохотала я, обнимая живот. — Передай своему начальнику, что из тебя хреновый доставщик. Ваши записки уже не актуальны, мальчики. Ой не могу! Вот так напугали! А-ха, собаку уже прирезали, а угроза только поступила! Паршиво работаете, парни!

Из глаз выступили слезы. Все, включая учителя, смотрели на меня округленными глазами, что смешило еще больше. А вот Колька Лагута был расстроен. Скорее всего с него спустят несколько шкур, когда узнают, как он облажался. Пускай. Мне совсем его не жаль.

* * *

Как и следовало ожидать, в довольно грубой форме, я была удалена из класса. Повесив рюкзак на плечо, я шагала вдоль стены, обтирала об нее плечо и изучала надписи:

КУКУШКА + СОКОЛ = ЛЮБОВЬ.

8 «А» — ЛУЧШИЙ КЛАСС НА ЗЕМЛЕ.

УЧИТЕЛЯ ТВАРИ!

НЕНАВИЖУ ЭТУ ШКОЛУ!

Я ЛЮБЛЮ ШАЙКО ВАЛЮ.

А вот и рука Рыбина:

ЦВЕТКОВА — ЗАРАЗНАЯ. ПУСТЬ ВСЯ ЗАРАЗА ГОРИТ В ОГНЕ.

Мои плечи напряглись. Нет, я привыкла к его измывательствам — они никак меня не коробили, — меня смутила его грамотность. Ни в одном слове он не допустил ошибку. «Горит» — он написал правильно несмотря на то, что в записке было: «гАрит».

Я принялась изучать остальные каракули.

ЗЛАТА ДУРА.

ЦВЕТКОВА ИЗ «Г» КЛАССА БОЛЕЕТ СПИДОМ.

НЕ ПОДХОДИ К ЦВЕТКОВОЙ, ОНА ЗАРАЗНАЯ,

Странно. Каждая полученная мной записка просто кишила этими ошибками, а здесь ни одной. Или их писал Соколов старший, или мне трудно подобрать логичное объяснение этому феномену. Однако Рыбин никогда не отрицал, что пишет их, а значит, кто истинный автор — дело пятое.

* * *

Улица встретила меня хмурой погодой, хотя порадовал ветер — он стих. Что совсем не скажешь про мое настроение. Я не удовлетворилась своей работой — расцарапанного лица Саши мне было недостаточно. Это лишь меньшая часть того, чего он заслужил на самом деле. Он лишил меня моей Каштанки, а значит, должен ответить за каждый ее ноготок.

Внутри все бурлило. Чувство ненависти предавало сил. Меня пугали собственные мысли, одновременно возрождая во мне эмоции. Эти эмоции подпитывали желание жить, но искажали сам смысл. Я забывала о родных, фокусируя свое внимание на одной лишь мести.

Месть, она была сладкой на вкус. А мне так хотелось сладкого.

Я уже вышла на проселочную дорогу, когда позади меня послышались женские крики:

— Цветкова, стой! — противный голосок Кукушкиной Нади походил на скрип ржавеющих ставней. — Будь добра, подожди секундочку!

Она и еще несколько ее одноклассниц бежали мне навстречу. Размахивая кулачками, подружки едва касались земли, словно боялись замарать подошву. Это выглядело крайне нелепо. Так по-девчоночьи. Мы с Ниной так не бегали. Наша пробежка не была похожа на полет нежного лебедя, напротив, это больше походило на побег бешенного скота.

— А вот и ты, — констатировала Кукушкина, максимально приблизившись.

Мои руки вспорхнули в воздухе.

— А вот и я, — с сарказмом ответила я, решив, что сейчас мы закидаем друг друга бредовыми фразочками.

Брови Кукушкиной соединились.

— Дерзить решила? Что ж, очень глупое решение, — она схватила меня за рукав толстовки и потащила за собой. — Пойдем, поговорить нужно.

Уткнувшись пятками в землю, я притормозила.

— Отвали, — выдернув свои руку, я с заботой пригладила ткань толстовки. — Никуда я с тобой не пойду, Кукушкина, — последнее я произнесла с презрением. Даже не знаю, почему начала дразниться. Наверное, все дело в тошнотворных надписях, которыми она изрисовала школу и, которые мне пришлось совсем недавно лицезреть. Это была не ревность. Это было что-то похуже.

На ангельском лице Нади появилась кривая ухмылка.

— Уверена? — пропела она, скрестив на груди руки. — А вот мои девочки думают иначе.

Неспеша обернувшись, я практически уткнулась носом грудь Потаповой Гали. Ее масштабная фигура погрузила меня в тень, а угрожающее выражение лица — заставило покрыться мурашками. А вот и Неферова, Ларина, Жидко — все трут свои нежные кулачки, ставя меня в крайне шаткое положение.

Я сглотнула и постучала пальцами по карману. Конечно же, у меня был соблазн покромсать их юбки в клочья, но я быстро его подавила. Они ведь девчонки, а не братство, пусть даже Потапова мало чем отличается от Рыбина.

Опустив голову, я согласилась с их сомнительным предложением.

* * *

— Что ты устроила сегодня у школы? — прорычала Кукушкина, когда мы перестали быть видимы для чужих глаз. — Отвечай, сейчас же!

Я и еще пятерка отбитых на голову девочек стояли в лесу. Они нарочно привели меня сюда, дабы навести ужаса. Однако подружки не знали, что этот лес меня больше не пугает. Впрочем, как и кольцо из разгневанных людишек, которое, почему-то, всегда замыкается на мне.

— Что именно тебя интересует? — спросила я, поглядывая на остальных барышень и нервно расковыривая заусенец на пальце.

— Сегодня, ты накинулась на Сашу! На моего парня! Как это понимать?

Я поперхнулась.

— Твоего парня? Что ж, я тебе сочувствую…

Ее огромные глаза поползли на вверх.

— На что ты намекаешь, курица?

Курица? По-моему, это не я владелец пернатой фамилии.

— Я не хочу обсуждать это, Надя. Мне нужно домой, — я поспешила уйти, но меня грубо толкнули в грудь. Ну вот. Уткнувшись спиной в дерево, я устало потерла затылок. — Не думала, что ты умеешь драться.

— У тебя что-то с Сашей?! — взревела Надя, краснея в лице. — Признавайся, дрянь!

Да, ты права, между нами есть кое-что. Невероятная ненависть.

— Фу, — притворно поморщилась я. — С кем угодно, но только не с ним, — в моих лживых словах засомневались все без исключения.

— Да врет она, — влезла прыщавая Анжела Ларина. — Я сама видела, как Саша за ней по кустам гоняется. Уже все давно знают, что одного ей Соколова мало. Она вертит хвостом перед обоими. Нужно наказать ее, Надя. Чтоб больше не повадно было.

Я еще раз постучала пальцами по карману, представляя, как отрезаю язык этой мерзкой болтушке.

— Наказать? — воодушевилась недалекая Кукушкина. — И как же?

— Пусть грязь жрет! — прогремела Потапова.

— Грязь?

— Да!

— С твоих ног пусть жрет, Надь!

Должна признаться, что в головах у этих «конфеток» далеко не сладкие мысли. Если у братство «V» было только черное и белой, то мысли этих девиц были политы радужной краской и присыпаны щелочью. Это пугало. Я могла надеется на типичную потасовку, где будет только один проигравший, но сейчас все складывалось иначе. Лучше один раз получить болевой удар под дых, чем испытывать многочасовое унижение.

— Готова? — спросила Кукушкина, элегантно прощаясь со своей туфлей. — Прости, но это будет тебе уроком, Цветкова.

Меня покачнуло.

— Совсем сдурела? — выкрикнула я. — Ты явно заигралась! Остановись!

— Ох, нет, Цветкова, — она аккуратно окунула свои пальцы в густую грязь. — Заигралась здесь только ты, — одним движением подбородка, она приказала подругам схватить меня и повалить на землю. Бесхарактерные девицы тут же исполнили ее приказ.

— Вы из ума выжили? Отпустите меня! Отпустите!

В этот момент, я успела пожалеть, что пожалела их и не достала перочинный нож. Теперь мой нос утыкался в пропахшую гнилой листвой землю.

— Надеюсь, ты чистила сегодня зубы, — хохотнула Кукушкина и выставила свою грязную ногу. — Ты только посмотри какая вкуснятина. Ну же, не стесняйся, ешь.

Зажав рот, я вывернула голову, но грубая Потапова вернула ее обратно. Затылок горел. Безжалостные девушки вцепились в мои волосы, как в коробку с бесплатными шмотками. Мои руки они завлекли за спину, чем полностью обезоружили. Чертов нож был так близко, но я не могла им воспользоваться.

— Перестаньте, — процедила я, даже не надеясь на их вразумительность.

Старшеклассница хохотнули.

— Будешь знать, как лезть к моему Соколову, — холодная грязь коснулась моей щеки, отчего я закрыла глаза. Справедливости ради, это была самая унизительная церемония, в которой мне только приходилось побывать. Даже братство «V» не доходило до таких крайностей.

Кукушкина, совсем не стесняясь, елозила ногой по моему лицу, волосам и губам. Я все была в грязи.

— Забудь про Соколова, дрянь, — напевала она, восхищаясь собой. Еще бы, подобный опыт она получала впервые. Как же мне хотелось поменяться с ней местами и затолкать в ее поганый рот килограмм стекла, которым меня накормил ее Соколов.

— Кто-то сказал «Соколов»? — Семен снова появился из ниоткуда. Прервав унизительный процесс, он положил свой рюкзак на землю и воткнул руки в боки. — Вот он я. Злой, но до ужаса красивый.

Меня отпустили. И если Кукушкина моментально набычилась, то Потапова была готова превратиться в Дюймовочку.

— Сема, — прошлепала она одними губами, словно была готова его сожрать. Ее влюбленные глаза напугали меня, а заурчавший живот — еще больше.

Сема поймал мой взгляд и подмигнул.

И почему этого парня забавляет всякая ситуация?

— Вот знаете, барышни, — начал Семен, потирая руки, — с девчонками я не дерусь. Но, вы меня вынуждаете воспротивиться собственным принципам.

— Что это значит? — рявкнула Кукушкина, отряхивая ногу. — Ты угрожаешь нам?

Кепка Семена поменяла положение — нехороший знак. Исключительно для девочек.

— Не беспокойся, в отличии от вас, я пришел с благими намерениями, — он чихнул. — Правду говорю. В общем, я тут невольно заметил, что вы любители грязевых ванн, я прав?

Старшеклассницы замешкались, а Потапова лихорадочно затрясла головой. Я ошиблась, когда сравнила ее с Рыбиным, она больше походила на Кольку Лагуту. Такая же преданная кому-то и такая же ненормальная.

— Так вот я решил, — продолжал Семен, натягивая на руку хлопчатую перчатку, — что будет неплохо, если я поделюсь с вами, одной из богатейшей различными полезностями, масками. Спорим, вы не даже не догадывались, что коровий навоз обладает чудеснейшими свойствами? Он сделает из вас настоящих красоток. Впрочем, я погляжу работы много, — он достал из мешка густую субстанцию и несколько раз подкинул ее в воздух.

— Позвольте, я сам определю самую нуждающуюся…

Первый «оладушек» попал на блестящую форму Кукушкиной и немного коснулся лица. Завеяло отвратительной вонью.

— Как ты посмел? — опешила Надя. — Только не мне говори, что это навоз!

Семен игриво округлил глаза.

— Ох, конечно же, не буду, — он запнулся. — Но, это действительно был он. Кому еще?

Завизжав, старшеклассницы ринулись в рассыпную.

— Ну куда же вы? Тут на всех хватит!

Я снова коснулась ножа, осознав, что есть более гуманные способы разобраться с обидчиками. Ну, если их так можно назвать.

Мы остались одни. Семен, с испачканными навозом руками и я, с испачканным грязью лицом.

— Как я их? — гордился он, приподняв меня на ноги. — Круто?

Голова кружилась.

— Ты псих, Сема, — улыбнулась я. — Но, ты прикольный псих. Откуда ты вообще здесь взялся?

Уголки его рта приподнялись в самодовольной ухмылке.

— Я обещал защищать тебя, помнишь?

Мое, покрывшееся ледяной коркой сердце, растаяло.

— Спасибо, — выдохнула я, — только больше не опаздывай, пожалуйста.

— Заметано.

В его глазах сверкнула искринка — плохой знак. Для меня.

— Спорим, ты не успеешь убежать, прежде чем я обниму тебя этими перчатками?

Выставив перед собой руки, я сделала несколько шагов назад.

— О, нет, Соколов, даже не думай…

Глава#24

— Что это? — спросила я братца, открыв глаза. Передо мной стояла тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами. Сыр и черный хлеб воплощали идеальную форму квадрата. Не трудно было догадаться, что это не Пашкиных рук дело, потому что в противном случае, сей шедевр больше походил на кривую аппликацию человека, страдающего тремором рук.

— Клава принесла, — пояснил братец, на что я округлила глаза.

— Брешешь.

— А вот и нет. Не переживай, там яда нет. Я проверял, — бессовестно издав отрыжку, Паша погладил выпуклый живот.

Нахмурившись, я принялась разглядывать подозрительный завтрак.

— Странно. Это совсем не похоже на нашу тетку. Она стала меньше ругаться, а точнее, вообще перестала. Теперь эти бутерброды… Что с ней случилось?

Пашка развел костлявыми руками.

— Не могу знать. Я люблю есть, а «есть» — любит меня. Так зачем ругаться, когда можно вкусно поштрявкать?

Улыбнувшись, я впервые согласилась с мальцом.

— Ты прав, какая мне разница? — я быстро затолкала пищу в рот. — Ммм, а это действительно вкусно. И никаких приправ. Просто отлично.

Аппетит был хороший, потому что последнее что мне приходилось жевать, была грязь с ног Кукушкиной.

— А я Сашке нож вернул, пока ты спала, — с гордостью признался брат. — Он валялся рядом с твоим матрасом. Можешь меня не благодарить.

Куски хлеба повалились из моего рта.

— Какой нож ты отдал?

— Евонный, — недоумевая, ответил он.

Я судорожно ощупала карман пижамы и с грустью осознала, что Павлик говорил правду.

— Зачем ты это сделал?

— Ну Зося, это же евоный нож! Я видел, как Сашка с ним расхаживал! Ведь, так?

Устало вздохнув, я отставила тарелку в сторону.

— Евонный, евонный… Только ты не должен брать мои вещи без спроса. Если даже они евоные, еешние или ихние, понял?

Братец кивнул и уселся на мой матрас. Вытянув вперед ноги, он продемонстрировал свои грязные пятки и, прилипший к ним мелкий мусор.

— Злата, — протянул он, не решаясь начать, — а почему Сашка больше к нам не заходит?

Я молчаливо пожала плечами.

— Дело во мне, да?

— Нет, Паша. Ты — самая последняя причина, почему Саша так себя ведет.

Малец поджал губы. Он стал задумчивым, и мне это не нравилось.

— Он тебя больше не любит? — поморгал он.

Усмехнувшись, я стала отковыривать мелкие камушки, впившиеся в его пятки, отчего он захихикал.

— Открою тебе один секрет: Саша никогда меня не любил.

Пашка затряс кучерявой головой.

— Неправда. Любил. Я сам видел.

Я по-доброму ткнула его в ногу.

— И что же ты видел, дурень?

— Что любит тебя. Ты когда мимо шла, у него борода тряслась, а ноздри как раздуются, — эмоционально рассказывал Паша. — А еще он краснел до корней волос. Я видел, видел.

Мне было шестнадцать, и это были самые странные признаки любви, о которых мне только приходилось слышать.

— Ерунду не мели, — воспротивилась я. — Не было такого. И вообще, это тебя не касается. Твое дело — слушаться старших и хоть иногда мыть ноги.

Пашины вопросы нервировали меня. Я еще не успела отойти от вчерашней потасовки, так теперь еще приходиться обсуждать Сашу Соколова. Мой язык буквально ломался при произношении этого имени.

— Зось… а это Саша убил нашу Каштанку? — звучало грустно, по-детски, но утвердительно. — Это действительно сделал он?

Я сглотнула.

Все разговоры относительно Каштанки отдавались во мне ноющей болью. Скорбь продолжалась. Прошло слишком мало времени, чтобы перестать скорбеть, а может, это время никогда не наступит. Быть может тот кусочек моего сердца, который всегда принадлежал Каштанке уже никогда не перестанет болеть, как это было с родителями, бабушкой и дедушкой.

Мне было шестнадцать, и мое сердце превратилось в настоящую «карту боли и утраты».

— Не знаю, Паша, — честно ответила я. — И не могу знать наверняка. Все слишком запутано. Но, одно я знаю точно — держись от него подальше и его дружков. Пожалуйста. Сделаешь это для меня?

— Ну, ладно, — закатил глаза Паша, явно посчитав меня занудой и параноиком. — А конфету хоть съесть можно?

— Какую еще конфету?

— Которую дал мне Саша за найденный нож, — он достал из кармана мятую барбариску и принялся ее разворачивать.

Вырвав из его руки подозрительное угощение, я выкинула его в окно.

— Никаких конфет! Не вздумай есть чужую еду, понял?

Ноздри мальца раздулись.

— Ты шизофреничка, Злата! — возмутился он. — Это была моя конфета! Саша дал мне шоколадную, и я оставил ее на кухне, в левом ящике!

Я открыла рот, а потом, воткнув руки в бока, выпалила:

— А тебе нельзя много сладкого.

Пашка покрутил пальцем у виска.

— У тебя что, башка в кирпич попала? Я уже месяц без сахара, ослиха ты больная! Зачем ты выкинула мою конфету? Бараниха ненормальная! Овца тупорылая! Ух!..

Мне было шестнадцать, но это только на словах. На пыльной полке «достойный ответов» стоял только один:

— Это ты, а я кто?

* * *

Прийти домой к семейству Рыбиных было не самым легким решением, но это было необходимо. Я устала терпеть беззаконие, которое творит сын местного участкового. Я устала молчать, зная, что сам контролер правопорядка нарочно закрывает глаза на прошлые и настоящие злодеяния своего сына, а соответственно, закроет и на будущие. Я устала терпеть несправедливость со стороны других людей, которая, так или иначе, меня окружает. Я устала бояться выходить из дома и входить туда. Я устала бояться за жизнь брата.

С меня хватит.

Дом Рыбина находился неподалеку от школы, в нескольких метрах от дороги и был не ухожен, так же, как и сам двор. Подойдя к облезшей двери, я слабо постучала, но мне не открыли. При повторном прикосновении дверь отворилась самостоятельно. Неприятный скрип неохотно пригласил меня зайти.

— Ну и где тебя носило? — я пошла на грозный голос и заметила, сидящего за кипой бумаг, участкового. Почувствовав мое присутствие, Михаил обернулся. — Ох, Злата, это ты? А я решил, что это Вася пришел. У тебя что-то срочное?

Замешкавшись, я принялась накручивать косу на палец.

— Я хотела бы с вами поговорить. И, да, это срочно.

Мужчина вскинул бровями.

— Срочно? Что ж, присаживайся, — он указал на стул.

На кухне царил полный хаос: стол украшала пепельница с горой окурков, грязная посуда была свалена в металлический тазик, пыльные занавески на окнах погружали дом во мрак, а деревянный пол был усеян следами от обуви.

— Не обращай внимание на беспорядок, Злата, — сказал Михаил, уловив мое негодование. — Этому дому несправедливо достались весьма скверные хозяева. Я вечно пропадаю на работе, а Вася пропадает черт возьми где. Здесь давно не было женщины, — он запнулся, а потом взглянул себе под ноги. — Хотя, одна у нас все же появилась.

Михаил поднял с пола рыжую кошку и усадил ее себе на колени. Та стала благодарно мурчать, а я округлила глаза. Это была та самая кошка, которую Рыбин попытался утопить. Сомнений не было — я бы никогда не спутала эти грустные глаза с другими.

— Откуда она у вас? — очевидно изумилась я.

Михаил поставил кошку на пол.

— Васька принес. Жалко стало. Оставили. Только вот следить за ней некому. Но, кажется, Анфису все и так устраивает.

Я была поражена до глубины души. Рыбин действительно псих. Его действия нельзя предугадать, они крайне непостоянны, что пугает еще больше.

— Я знаю, почему ты пришла, Злата, — неожиданно начал Михаил Игоревич, листая папку «Дело». — Можешь передать Клавдии: все в порядке. Скоро ее документы на дом будут готовы.

Нынешнее изумление сменилось шоком.

— Что? Какие еще документы? Она хочет забрать наш дом себе?

Участковый поднял на меня глаза и несколько раз моргнул.

— А ты не знала? Странно, конечно, ну да ладно. Во-первых: дом у вас никто не заберет, он всегда останется за вами. А во-вторых: Клавдия оформляет прописку, так как является вашим опекуном. Это нормальные вещи. Все так делают. Но, ты не должна ни о чем беспокоиться. У вас с Пашей останется свое жилье.

Я натянула неискреннюю улыбку.

— Спасибо. Я безумно рада.

Теперь понятно, почему Клавдия порхает по дому, как окрыленная гусеница. Оформив долю, она навсегда пустит корни в наше жилище, а может того хуже — поселит туда своих детей или внуков. Впрочем, этого следовало ожидать. Я все больше убеждаюсь, что эта женщина всегда преследовала свои цели, коварные и подлые, а благими намерениями там и не пахло.

— Если ты не об этом, о чем же ты хотела поговорить? — спросил Рыбин старший. — Я весь во внимании.

Собравшись с духом, я набрала воздуха в легкие.

— О вашем сыне. Я хочу поговорить о Васе. Он отравляет мою жизнь, Михаил, и это переходит все допустимые рамки.

Участковый помолчал некоторое время, а потом отмахнулся.

— Ох, перестань, Злата. Знаю я ваши перепалки. Вы с детства не находите общий язык. Не проще ли вам обходить друг друга стороной или попросту не общаться? — его наивному оптимизму можно было только позавидовать.

— Я говорю серьезно. Он творит ужасные вещи. В основном это касается меня, но страдают и другие. Вася создал группировку из настоящих отморозков. Мне страшно, Михаил. Я боюсь за свою жизнь. Я боюсь за жизнь своего брата.

На лице участкового зависло недоумение.

— Что ты несешь, девочка? — раздражительно бросил он.

Я предполагала подобную реакцию, поэтому незамедлительно полезла в карман.

— Вот, — на стол упал мятый клочок бумаги, — эти угрожающие записки мне пишет ваш сын, и каждый раз за ними следует непоправимое действие. Ужасное действие. Я боюсь даже представить, на что он способен.

Мужчина взял записку в руки, молчаливо изучил текст, а потом усмехнулся.

— Это почерк не моего сына, — констатировал он, но явно засомневался.

— Я не знаю, кто именно пишет эти записки, но это его рук дело!

— Не уверена, но обвиняешь? — фыркнул он.

— Да послушайте же вы, — взмолилась я. — Мне нет смысла лгать вам. Мне и моему брату угрожает опасность. Не придуманная, а настоящая!

Психанув, Михаил подскочил со стула, вцепился в мое запястье и куда-то потащил.

— Дай я тебе кое-что покажу, Злата, — на этих словах он завел меня в комнату сына. В нос сразу же ударил запах табака и несвежих носков.

Мужчина подвел меня к ободранной стене, на которой висело несколько старых фото, рисунки и даже потертая медаль. Один из снимком принадлежал мне. На фото мои еще живые родители, молодой Михаил Игоревич, я и Вася, лет так семи. Я помнила тот день. Очередной праздник «Жителей двора» в прошлом вызывал только положительные эмоции. Даже я совсем не боюсь Васю, а мило держу его за руку. Но, это было в прошлом. Тогда я еще не знала, что дружу с настоящим психопатом, который отравит мою жизнь. Пройдет несколько месяцев, и этот солнечный мальчишка превратиться в монстра, оправдав свои грязные поступки неоцененным венком из белого клевера.

— Видишь эти фото? — продолжал Михаил. — Он до сих пор хранит все ваши поделки. Как ты говоришь, у этого страшного человека, висит на стене поролоновая хрюшка. Этот страшный человек хранит детские фото и таскает домой голодных кошек, представляешь?

— Он болен, — не унималась я. — Его поведение странное и может запутать. Я сама не поспеваю за его двуличностью.

Участковый опустил голову и помассировал бугорок носа.

— Давай я кое-что тебе объясню, Злата. Понимаешь, мальчишки иногда ведут себя плохо, но только потому, что не умеют выражать свои чувства. Вот и Васю никто не учил этому. Ты не безразлична моему сыну, оттуда и все проблемы. Пойми его и не принимай эти проказы близко к сердцу. Все как-нибудь само наладиться.

Меня накрыла волна возмущения.

— Да о чем вы? О каких проказах вы говорите? Все намного хуже! Намного! — мне не хватало воздуха. — Совсем недавно он топил вашу Анфису в пруду, и только одному ему известно, по какой причине она сейчас у вас дома. Я ни капли не удивлюсь, если завтра он повесит вашу любимицу на бельевой веревке. Так, как он поступил с моей собакой!

Мужчина нахмурился.

— Что он сделал с твоей собакой?

— Убил, — мой голос сорвался.

— У тебя есть доказательства?

Я запустила пальцы в волосы и закрыла глаза.

— Да, там был нож. То есть, нет… я не могу уверенно заявить, кто именно сделал это, но ваш сын к этому причастен. Определенно. Он и его компания.

Михаил скрестил руки на груди. Стал стучать ногой о пол. Он был готов сорваться.

— У тебя нет доказательств, но ты во всем подозреваешь только моего сына?

— Вы не понимаете, он угрожает мне! Ваша перцовка уже несколько раз побывала в моих глазах! Он встречает меня у школы и угрожает! Он провожает меня со школы и угрожает! Я просто не могу сделать шаг, не споткнувшись о вашего сына! Он лжет и делает ловушки! Он обкидал мой дом камнями, убил собаку, чуть ли не убил меня, а теперь грозиться расправиться с братом! Боже, и тогда на речке… Это он убил моего дедушку! Я знаю это! Я уверена! Почему вы не хотите услышать меня? Почему вы…

— Так, хватит, — перебил он, схватил меня за плечи и потолкал к выходу. — Я больше не хочу слушать этот бред. Прости, Злата, но ты говоришь лишнего. Это больше походит на выдумки обиженной девочки.

Я пыталась тормозить пятками, но едва ли у меня это получалось.

— Вы делаете ошибку! Прислушайтесь ко мне! Я так это не оставлю! Я все-равно куда-нибудь обращусь!

— И попадешь за клевету.

— Но это правда!

— По-моему, ты сильно заигралась.

— Ваш сын заигрался! Не я!

Мужчина выволок меня на улицу и захлопнул перед моим лицом дверь.

— Вы поверите мне, когда будет уже слишком поздно, слышите?! — избивала я дверь. — Они-аморалы! Ублюдки! Убийцы! Я посажу этих подонков, слышите?! Посажу!

Устав кричать, я уткнула лбом в дверь и слабо ударила ладонью.

— Ненавижу… Сволочи…

Теперь я окончательно запуталась: или отец Рыбина покрывает его, или попросту не верит, что его «ангелок» способен на нечто большее, чем мелкая пакость. Он не хочет слышать, но и не грозит растерзанием. В противном случае, меня могли заткнуть одним лишь намеком на детский дом, но он не угрожал мне. Михаил действительно был растерян и полон неверия. Впрочем, это никак его не оправдывало. Какой смысл быть «законом», если при каждом крике о помощи, он затыкает свои уши плотной ватой?

Стряхнув с носа капли слез, я обернулась, но не смогла сделать шаг, даже вздохнуть — в нескольких сантиметрах от меня стоял Рыбин младший. Он был за моей спиной все это время. Я поняла это, по крайне недовольному выражению лица и устрашающему взгляду.

Скривившись в губах, он стал разминать кулаки, отчего костяшки захрустели.

Его глаза блеснули сумасшествием.

— Ублюдки, говоришь? — прошипел он.

Глава#25

Сидя в кабинете русского и литературы, я нервно грызла концы собственных волос и, мечтала о звонке, но урок, как на зло, все не начинался.

— И на кой ты вообще туда поперлась? — спросила Нина, наблюдая за моими дрожащими ресницами. — Тебе проблем с Кукушкиной мало? Зачем совать свой нос в логово, заочно зная, что он будут откушен?

— Не знаю, ясно? Я не знаю.

Встретившись с Рыбиным, я не так и не нашла «достойного» ответа, а лишь юркнула со двора и поспешила в школу. Что я могла сказать ему? Нет. Что я могла сказать психопату, который так и ждет пока я облажаюсь? — я не знала. Но, одно я знала точно — приговор подписан собственноручно. И теперь мне приходиться только ждать, когда братская кара настигнет меня.

— Когда же начнется этот гребанный урок? — сквозь зубы процедила я, не прекращая смотреть на вход в класс.

— Его не будет, — ответила Нина. — Ты что не слышала? Его отменили. Жанна повезла своих сыновей на комиссию. Так что, сегодня кайфуем.

Меня будто бы ударило током. Я даже не заметила, что Семен отсутствовал в классе. Впрочем, Жанна Анатольевна тоже не могла задерживаться, а значит, Нина говорила правду, которая пришлась мне по вкусу.

На лбу выскочил холодный пот.

— Замечательно, — выдохнула я, облокотившись на спинку стула. — Просто обалденно.

Одноклассники словно сошли с ума: кто-то скакал по партам, кто-то катался на стуле, кто-то разрисовывал тетради и учебники. Галдешь стоял невыносимый. Это раздражало еще больше.

— Да не переживай ты так, — успокаивала подруга. — Рыбина все-равно нет. А после школы я провожу тебя. Все будет хорошо, хорошо?

И пусть Нина была смелой девочкой, но против братства она была бессильна. Единственный человек, которой мог помочь мне уехал проходить непонятную комиссию.

И какой черт меня дернул припереться к Рыбину именно сегодня?

Неведомый страх кружил голову.

— Мне нужно выйти, — сообщила я и вышла из класса.

В школьном туалете, под струей прохладной воды, я остудила шею и лицо. Я дала себе время, чтобы собраться с мыслями. Нина была права, Рыбин не явился на урок, а значит, я могла не беспокоиться. В конце концов, в школе полно людей, меня окружают мои одноклассники, и пусть это не самые адекватные люди, но все же. Братство «V» не начнет травить меня прилюдно. Как хищные падальщики, они выждут подходящий момент, а моя задача: не допустить этого момента.

Спокойно, Злата. Нужно всего лишь пережить этот день, а вечером приедет Семен, и ты снова будешь в безопасности.

Поправив форму, я направилась в класс. Подойдя к двери, я заметила, что голоса одноклассников поутихли и подумала, что всему виной разгневанный директор, который решил приструнить хулиганье.

Войдя в кабинет, первым делом меня встретили перепуганные глаза Нины, а потом и короткие аплодисменты.

— А вот и наша Цветкова. Почему опаздываем на урок?

Рыбин сидел на учительском месте, закинув ноги на стол. Куски грязи падали на школьный журнал. Довольная ухмылка исказила его лицо. Серое веко дергалось. Стуча подушечками пальцев, он предвкушал интереснейший из уроков.

Я оторопела, а все ждали моего ответа, который исчерпался сам по себе.

— Ну что же ты стоишь? Присаживайся, — сказал Рыбин, проведя ладонью по воздуху.

Я незамедлительно послушалась.

— Ну что, запишем тему урока? — предложил Вася, и класс захихикал. Подойдя к доске и, взяв в руки мел, он стал вырисовывать громадные буквы:

СВОЛОЧИ. УБЛЮДКИ. ОТМОРОЗКИ.

Класс расхохотался, а мои внутренности съёжились. Данная тема не сулила мне ничего хорошего.

— Кто-нибудь знает, кто такие отморозки? Ублюдки? Встречались ли вы с ними в повседневной жизни? — спрашивал Рыбин, деловито нарезая круги. — Убийцы, они тоже среди нас. Есть ли те, кто подозревает кого-то в этом?

Недалекая часть нашего класса подняла руки.

— Ох, я польщен, — возрадовался Рыбин. — Вижу вы хорошо ознакомлены с материалом. Но, я хочу спросить тех, кто скромно прячет свои знания. Кто же пойдет к доске и расскажет нам об этих мерзких людей?

Вася пошагал к журналу, а я раскраснелась. Жар с новой силой хлынул в щеки. Не трудно было догадаться, кого именно он желает опросить.

— Так, так, так, — игрался он. — Кто же это будет? О, знаю. Павленко, к доске.

Мне показалось, что я ослышалась. Но, секундное расслабление сменилось новой паникой.

— Рыбин, я не участвую в этом цирке, — буркнула подруга. — Это просто смешно.

— Во-первых, не Рыбин, а Василий Михайлович. А во-вторых, кто тебя спрашивать будет? — в этот же момент он дернул подбородком и две громилы из братства вытолкнули Нину к доске. Попытавшись воспротивиться, я моментально была вжата в собственные стул.

— Советую вам: быть послушными, — говорил Рыбин. — Иначе будет худо обеим. Продолжаем.

Нина обняла плечи и задергала ногой. Подруга понимала, что Вася не отстанет, если все пойдет не по его прихоти.

— Придурок, — буркнула она, уставившись в пол.

— Неверно. Придурков мы изучали на прошлой неделе. Сегодня мы изучаем ублюдков и отморозков. Что ты знаешь о них, Павленко?

Нина состроила задумчивое лицо.

— Кажется, я знаю одного отморозка. Нет, определенно знаю. К большому сожалению, я учусь с ним в одном классе. По-моему, его фамилия Рыбин. Вот он, тот еще отморозок.

Я напряглась. Смелости Нины можно было только позавидовать, но сейчас, дерзить — было не совсем уместно. Я даже не могла представить, что в голове у этого парня, зачем весь этот спектакль и чем он закончится.

Но, к моему огромному удивлению Рыбин даже глазом не моргнул.

— Ты права. Я — отморозок, — согласился он и начал ходить вокруг Нины. — Как ты думаешь, почему все стараются обходить отморозков стороной?

— Потому что они опасны для общества, — неохотно отвечала подруга.

— Верно. Что еще?

— Это отбросы общества. Не в силах достойно ответить, они собираются в одну большую мусорную кучу и продолжают отравлять людям воздух.

— Засчитано. На что способны отморозки?

— Отравлять людям жизнь, я же сказала.

— И только?

— Да. Только вонять и могут.

Рыбин остановился и качнул головой.

— Неверный ответ, — после этих слов, он схватил Нину за шею и ударил кулаком в живот. Девочка загнулась и упала на колени. — Отморозки на многое способны. Ты даже не представляешь, как далеко они могут зайти, — шипел он, не скрывая улыбки.

Нинка кашлянула, а дебильные ученики, наконец, поняли, что юмористическое шоу не имеет ничего общего со смехом.

— Перестань! — подскочив, выкрикнула я, и одна из шавок Рыбины вывернула мне руки за спиной. — Что вы творите?

— Я лишь оправдываю твои слова, Цветкова, — Рыбин продолжал удерживать Нину за шею, практически вжимая ее голову в колени. — Ты ведь сама назвала меня ублюдком, помнишь?

— Пожалуйста, перестань, — слезно молила я, глядя как мучается моя подруга. — Я была не права. Ты не ублюдок.

Рыбин вскинул бровями. Он не ожидал такого ответа. Я же была готова валяться у него в коленях, дабы он не причинил большего вреда Нине.

— Что ж, меня устраивает такой ответ, — ублюдок поднялся на ноги и отряхнул ладони. — Надеюсь, ты учла урок, Цветкова. Больше никогда не кидайся словами. Думай, прежде чем болтать своим языком.

* * *

Мы с Ниной пулей вылетели из школы. Она держалась за живот и едва сдерживала слезы.

— Может, обратимся к врачу? — предложила я.

— Не нужно. Я в порядке.

Руки тряслись. Голова кружилась. Я все не могла собраться с мыслями. Я не было готова к тому, что пострадает еще кто-то, кроме меня.

— Так, слушай, сейчас мы пойдем к отцу Рыбина и все ему расскажем, — говорила я, ускоряя шаг. — Теперь ему придется поверить. Ублюдок за все заплатит. Больше он не выкрутиться.

Нина притормозила.

— Нет! — обрубила она, пустив слезы. — Опять ты за свое, Злата? Мало тебе? Это не работает, видишь? Хреново работает! Если ты не перестанешь жаловаться, он не перестанет мстить! Оставь его в покое!

Я поморщилась, словно ее слова стали весомыми и коснулись моего лица.

— В покое? — повторила я одними губами. — Его? Нина, что ты такое говоришь? Он опасен. Он — преступник…

— Слушай, я не знаю, что у вас там произошло, — она развела руками и нервно рассмеялась. — И верно, ведь ты ни о чем мне не рассказываешь! Мне плевать, какие у вас там тайны! Мне плевать, что творит Рыбин! Меня это не касается! И, пожалуйста, если вы ведете свою тайную войну, не вмешивайте в нее меня!

— Но…

— Хватит, Злата. Ты только посмотри на себя? Ты утопла в собственных секретах. Раньше, ты обо всем мне рассказывала. Я не узнаю тебя. Рыбин создал игру, а ты охотно в нее играешь, но я не хочу. Оставьте меня в покое!

Девочка поспешила уйти, а я не стала ее догонять.

Что я скажу ей? Спустя несколько месяцев выложу страшную тайну, сославшись на забывчивость, а потом заплачу за это очередной «монетой»? Нет. Хватит.

Нина права, мне нужно перестать вмешивать их в свои разборки.

Я возвращалась домой совершенно разбитая и обессиленная, сполна вкусив чувство полной беспомощности. Я единственная, кто видит весь этот мрак, а другие попросту закрыли свои глаза, заменив мрак темнотой и неизвестностью. Так проще всего. Жить намного проще, если ты не обвешиваешься чужими проблемами, если ты не слышишь криков помощи и не лезешь, куда тебя не просят. Однако, честно ли так жить? Зачем вообще жить, если ты не присутствуешь в этой жизни?

Зачем живу я, если это не жизнь, а выживание?

Дома меня встретил Пашка, который пропускал уроки из-за ссадины под глазом. Он так и светился от счастья. Счастливый прогульщик.

— О, Зося, ты как раз вовремя! Я жутко проголодался! Клавдия уехала с Жанной, а я не смог сам дотянуться да кастрюли!

Скинув сумку на пол, я подошла к печи, налила в тарелку куриного супа и поставила ее на стол, а потом принялась торопливо капаться в шкафах.

— Фу, Зось, но суп холодный, — кривился братец, но я его практически не слышала.

— Кушай, кушай, на здоровье.

— Холодный? Можно?

— Да, да, молодец.

Пашка недоумевал.

— Чумная ты какая-то сегодня, — он проглотил ложку ледяного супа и округлил глаза. — А, я знаю, это все из-за погоды. Погода портиться — портиться твое настроение. Я догадывался, что ты оборотень. Последнее время, ты рычишь по ночам. Но, не волнуйся, я найду для тебя хороший намордник. Подрессирую тебя, как следует, и будешь кидаться только на Клавдию…

Слова брата ушли на второй план. А может, даже на третий. Я перерывала содержимое ящиком, в надежде найти заветный бутылек. Тем временем, болтая ногами в разные стороны, братец продолжал:

— … если у тебя появиться шерсть на спине, то сбреем ее дедушкиным станком, а вот с зубами дела обстоят сложнее. Клыки придется вырвать плоскогубцами. Ты боишься зубного врача? А я вот боюсь…

В моей голове образовался шум, перед глазами рябили помехи.

— …знаешь, я не хочу, чтобы ты мочилась на грядки. Выкопаем тебе специальную яму. Да и ошейник у тебя будет розовый, ты ведь девочка. Только вот как быть с блохами?

— Нашла, — вслух сказала я, взяв в руки бутылку уксуса.

— Что, нашла? Средство от блох?

— Да, кушай, кушай.

Не раздумывая, я зашла в дедушкину комнату и заперлась.

Клавдия все изменила здесь: цветные занавески заменили белую тюль, ранее по-армейски заправленная кровать, теперь была заваленная пестрыми подушками, зеркало увешано бусами, а старые семейные портреты сложены в неаккуратную стопку.

Взяв в руки небольшую фоторамку, я поставила ее на тумбочку, а сама села на край кровати. С черно-белого фото на меня смотрели счастливые лица родителей, бабушки, дедушки, но только я сама, смотрела на себя с укором, словно маленькая Злата презирала меня — взрослую.

Я показала ей язык и вернулась к уксусной кислоте. На первый взгляд эта жидкость казалась совсем безобидной. Всего лишь прозрачной водицей. Но, я знала, что небольшой ее глоток может стать смертельным. Довольно мучительная смерть — твои внутренности горят, плавятся, ты захлебываешься собственными кишками, — но если выпить весь бутылек, то все пройдет намного быстрее.

Пора.

Я поднесла горлышко к носу, отчего ноздри зажгло, а глаза заслезились.

— Зось, — постучал легонько постучал Пашка, — а я все доел. Можно мне тарелку не мыть? Я ее до блеска облизал.

Я поджала губы. Сердце кольнуло.

Что мне ответить ему? Что твоя сестра сдалась и решила эгоистично сбежать от проблем? «Конечно, можешь не мыть посуду, делай, что хочешь — мне уже все-равно, на жизнь и на тебя», — так я должна сказать?

— Зося? Ты чего закрылась там, а? Сейчас Клавдия придет — тебе мало не покажется. А ну отворяй дверцы, кому говорю?

Набрав в легкие воздуха, я приготовилась, но стук в дверь мешал мне, как следует, сосредоточиться.

— Зося, ну ты чего? Ты меня пугаешь. Открой дверь, Зось. Я сейчас к соседям побегу, слышишь? Открывай, стерва, или зад надеру!

Не знаю откуда, но я нашла в себе силы хохотнуть.

— Ну все, сама напросилась! Выкурю тебя оттуда — такое устрою!

Наконец-то, послышались удаляющиеся шаги. Теперь, мне никто и ничто не помешает. Кончиком языка, я слегка коснулась обжигающей жидкости и сразу же сплюнула ее на пол.

Бред. Бред. Бред. Кого я обманываю? Я не способна на самоубийство. Кишка тонка. Я вообще ни на что не способна. Слабохарактерная пустышка. Ничтожество. Тряпка.

Мои плечи поникли. Я крутила в руках бутылек с уксусом, смотрела на яркую безобидную этикетку, как на наглядное доказательство своего слабодушия.

Ты даже сдохнуть не можешь нормально…

— Там она! Сюда! — послышался голос Паши, а следом дверь была выбита с ноги. — Вот дура!

Я даже не успела вздрогнуть, когда таким же способом, бутылка уксуса была «извлечена» из моих рук. Пальцы заныли от боли, а воздух разбавил дождь из мелких осколков.

Я ужаснулась, когда сильные руки вцепились в мою кофту.

— Совсем ошалела?! — прорычал Саша, сгорая от ярости. — Ты что удумала, бестолочь?!

Мамочка… Я сейчас умру от страха.

— Ничего, ничего, — заикалась я. — Отпусти, Саша, мне больно.

— Да я тебя сейчас сам урою, поняла?! — его крик раздул мои волосы. — прибью! Удушу! Дьявол, как у тебя только мозгов хватило?

Я зажмурилась и выпустила несколько слезинок. Дыхание перехватило.

— Погуляй, Паша, — приказал Соколов, и тот моментально послушался. Он отпустил меня и взъерошил руками волосы, а потом стал вымешать свою злость на старой мебели. — Черт, я же обещал! Обещал, что это в последний раз! Проклятье! Нахрена я только в это лезу?!

БАХ. БАХ. БА-БА-БАХ.

Меня трясло, как тростинку. Наверное, таким злым я видела его впервые. Я даже рта боялась открыть — попросту замерла.

— Сука! — И дверь шкафчика оказалось на полу, как все содержимое. — Ну почему ты такая?! Почему?!

Проглотив ком страха, я все же пропищала:

— Почему ты не на комиссии? — одному Богу известно, почему я спросила именно это.

Ну почему я такая?

— Ты серьезно? — обернулся Саша. — Почему меня не было на комиссии, да? — он сжал кулак перед моим лицом. — Лучше закрой свой рот и сиди помалкивай. Я не шучу. Не смей открывать его.

Молчать — это было проще всего. Молчать и наблюдать, как Саша нарезает круги по комнате; как он злиться; как тормошит свои волосы и хватается за голову; как ненавидит меня, за то, что жива.

Соколов успокоился только через несколько минут, в то время как я, поджав под себя ноги, боялась даже шелохнуться.

По всей видимости, Саша устал злиться.

— Хотела умереть? — спросил он, сползая по двери на пол.

Да, кажется.

— Нет, — выдохнула я. — Я испугалась.

И это правда.

— Странная ты, Злата, — усмехнулся он. — Ты так хочешь попасть в Рай, но боишься умереть. Забавно.

Нет, странный только ты, Саша. Ты уже второй раз спасаешь меня, а потом ненавидишь, за то, что я хожу по этой земле. Смешного мало.

нервничал и что-то бубнил себе под нос, пару раз стукнулся затылком о дверь и снова продолжил ворчать. Меня крайне удивил румянец на его щеках, ведь обычно этот холодный парень был бледен, как январский снег.

— Это ты убил Каштанку? — выдавила я, сквозь слезы. — Скажи мне правду, Саша. Это сделал ты?

Парень замер и поднял на меня свои хрустальные глаза.

— Что? — скривился он. — Что ты несешь?

— Это ты ее убил? — я повысила тон.

Саша покачал головой.

— Ты точно ненормальная…

В этот момент я поняла, что он не в курсе произошедшего. Ни то что не виноват, а вообще понятия не имел, что моей собаки больше нет.

— Каштанку убили? — переспросил он, с неподдельным удивлением. — И ты думала, что это сделал я?

Я слабо кивнула и потупила глаза в пол. Меньше всего мне хотелось показывать свои слезы, свое разочарование и стыд. Впрочем, он не должен был делать вид, что мои подозрения задели его. Я имела полное право так подумать.

Саша приподнялся на ноги, отряхнул брюки от пыли, посмотрел на меня сверху вниз и устало вздохнул.

— Я не святой, знаю, — его голос стал хриплым. — Далеко не святой. Но я бы никогда так не поступил. Животное здесь не при чем.

Он собрался уходить.

— Так почему ты ведешь себя так? — мой вопрос заставил его притормозить. — Где логика, Саша?

Он замер. Я замерла. Больше всего на свете я мечтала получить ответ на мучающий меня вопрос. Мне нужна была эта правда, как воздух.

— Помнишь, мы говорили про выбор? — спросил он, прищурившись. — Про плохой и хороший путь? Помнишь? Ты выбрала хороший. Так почему ты до сих пор идешь по плохой дорожке? Где логика, Злата?

Саша вернул мне мой же вопрос и снова не дал ответа.

Он ушел, оставив меня в полной растерянности. Я все никак не могла расшифровать его слова. Саша говорил загадками. Это угнетало. Но, мне стало легче. Эта встряска помогла оживиться. А еще, облегчение. Новость, что Саша не повинен в смерти Каштанки, была неким облегчением.

Из-за дверного косяка показались белесые кудряшки. Пашка смотрел на меня диким взглядом, но это взгляд был осмысленным. Он молчал, но как-то по-взрослому. Новый груз вины свалился на мои плечи. Я была так перед ним виновата.

— Ох, Пашка, — я поспешила обнять братца, но он осекся.

— Ненавижу тебя, Зоська! Ты вонючка! Не подходи ко мне, стерва! Я с тобой больше не разговариваю! Никогда, поняла? — со слезами на глазах, он рванул на вверх.

Мне стало стыдно. Очень стыдно. И, снова грустно.

«Ненавижу тебя», — едва слышно повторила я.

Прекрасно. Кажется, теперь в этом мире не осталось людей, кто не говорил мне этих слов.

Взглянув на изображение маленькой Златы, я лишь подтвердила свои догадки.

Глава#26

Начались осенние каникулы. То время, когда можно было немного расслабиться и не думать о следующем учебном дне, как о, возможно, последнем. Но даже несмотря на это, я не решалась отходить далеко от дома, поэтому, мы с Ниной послушно вышагивали от пункта А (начало улицы) до пункта Б (конец улицы) и наоборот.

Погода стояла отличная. Яркое солнце ласкало щеки, а ноябрьский ветер был холоден только на звучании и лишь лениво разгонял по дороге сухую листву — невероятная атмосфера для беззаботной дружеской прогулки.

— Я хотела с тобой поговорить, — сказала Нина, выплюнув шелуху от семечек себе на куртку.

— Поговорить? — я удивленно похлопала ресницами. — Валяй.

— Знаешь, я решила погостить у своего дяди. Только на каникулах, а если понравиться, останусь до конца года. Он давно меня звал, а я все никак не решалась. Думаю, теперь самое время.

Притворяться было бессмысленно — меня покоробила эта новость.

— Уедешь? На целый год? Оставишь меня одну? — несусветно разочаровавшись, спрашивала я. — Ты действительно этого хочешь?

Нина деловито отряхнула одежду.

— Да. В последнее время жить здесь стало не в кайф. Происходит только плохое, а хорошего — нема. А у дяди спокойная деревня. Река через дорогу. Дискотека. Новые мальчики, — она потупила взгляд. — Да и ты одна не останешься, ведь Сема никуда не собирается. Так что, я за тебя не переживаю.

Нужно было быть абсолютно глухой, чтобы не уловить нотки ревности в ее словах. Но, мне было шестнадцать, и глухотой я не страдала.

— Очень жаль. Мы могли бы провести эти каникулы вместе. Я, ты и Сема.

— Конечно, — усмехнулась Нина и покачала головой. — Я определенно лишняя в вашем союзе.

— Глупости. Нет никакого союза. Послушай, если дело только в этом, то не вздумай уезжать. Это просто бессмысленно. Да и на тебя это совсем не похоже.

Подруга поперхнулась семечками.

— Ты подумала, что я сбегаю? — спросила она, на что я кивнула. — Тупица ты, Цветкова. Балда. Это всего лишь небольшая смена обстановки, но никак не побег. Сама подумай, чем здесь заниматься? Дырявить штаны на лавочках? Убегать от братства? — ее рука коснулась болоньевой куртки. — Я хочу, чтобы мой живот болел от порхающих внутри бабочек, а не от ударов кулака.

Поджав губы, я молчаливо согласилась.

— Ты права. Не обращай на меня внимания и делай, как знаешь. Признаюсь, я просто тебе завидую. Завидую, что ты можешь уехать отсюда, а я — нет. Мне придется прозябать здесь еще долгие годы и только мечтать, что хоть кто-нибудь заберет нас отсюда. Меня и Павлика. А самое обидное, что кошмару не предел. Моя тетушка-махинатор уже несколько недель висит над документами, явно задумав неладное. Я подозреваю, что скоро к нам поселится вся ее семья и тогда тесно станет всем. Ох, Нинка, как же тебе повезло… Кстати, а твой дядя не против парочки непривередливых «племянников»?

Павленко состроила задумчивое лицо и постучала пальцем по губе.

— Думаю, на тебя он согласиться, а вот насчет твоего братца-обоссанца — не уверена. У него аллергия на сырость и на запах аммиака.

— И у меня тоже, — печально я вздохнула, — только вот Пашу это не останавливает. Он еще тот эгоист.

— Эгоистичный обоссанец.

Мы посмеялись. И пусть в моей душе поселилась грусть, я была рада за Нину. Хоть за кого-то я буду спокойна. Тем более, это не навсегда. Даю руку на отсечение, что Нина не выдержит там и недели. Ни одна дискотека не заменит ей наши посиделки на кладбище. И, ни одна девчонка не разделит ее любовь к крапиве. Ей станет скучно. Такой, как Нине, определенно станет скучно.

— Салют! — незаметно к нам подбежал Сема и ослепил яркой вспышкой фотоаппарата. — Упс! Пардон, леди, не знал, что она настроена на свет.

И если Нина отделалась парой мерцающих бликов перед глазами, то я почувствовала неприятную резь. Как же я ненавидела свою особенность так остро реагировать на весь окружающий меня мир. Мое зрение вернулось только через несколько минут.

— Что это, черт возьми? — морщилась Нина.

— Фотоаппарат, — Сема с гордостью продемонстрировал интересную штуковину. — Купил его у одного очкарика, когда тот проходил комиссию. Классно, да?

— И он продал? — изумилась я.

— Конечно. Просто я объяснил ему, что близоруким такой аппарат ни к чему, а взамен отдал ему свой бинокль.

— То есть, в бинокль он смотреться сможет? — недоумевая, спросила я.

— Да, он же увеличивает.

— Так значит, поменялся, а не купил, — добавила Нина.

— Эй, — Сема поднял указательный палец, — вообще-то, мой бинокль денег стоил. Причем немалых. Чувак еще в плюсе остался.

Мы с подругой переглянулись, а парень хитро улыбнулся.

— Спорим, теперь каждая захочет, чтобы я пофотографировал ее в купальнике? Так что, вставайте в очередь, дамы. Так и быть, сделаю вам скидку.

— Не получиться, — буркнула Нина. — Я скоро уеду. Но, даже если бы я осталась, никогда бы не стала прыгать перед тобой в купальнике.

Сема пожал плечами.

— Поздно. Я уже видел тебя в купальнике, — нагнувшись, Сема приложил ладонь к губам. — Скажу по секрету, зрелище не для слабонервных.

Разозлившись, Нина дала ему хорошего подзатыльника.

— Зараза! — выругался он. — Ты чего? Вообще-то, это был комплимент!

— Придержи их при себе, извращенец!

— Почему извращенец? Я что, раздел вас догола, заставил петь гимн оперным голосом, лег рядом и загадал желание? Нет! Всего лишь пара фото, — он запнулся и прошелся по Нине глазами. — Кстати, как у тебя со слухом?

— Идиот! — еще один подзатыльник, и эхом раздающийся смех.

Иногда они мне напоминали двух супругов, за плечами которых долгие годы семейной жизни и вагон претензий друг к другу, а порой, они походили на шкодливых детей, которые не умели выражать свою симпатию открыто.

Успокоившись, Семен, наконец, исключил из контекста главную мысль.

— Постой-ка, а куда это ты собрался, парнишка? — взглянул он на Нину.

— Подальше от тебя.

— Черт, я серьезно спрашиваю! Обязательно выносить мне мозг?!

Воспользовавшись моментом, Нина ехидно улыбнулась, демонстративно наклонилась и приложила ладонь к губам.

— Скажу по секрету, его туда и не заносили.

— Так, ну хватит! — влезла я. — Надоели! У меня уже башка трещит от ваших перепалок!

И пусть со стороны я была похожа на вредную ревнивицу — это было не так. Просто я не хотела тратить последние совместные деньки на бессмысленные склоки. Тем более, подруга явно перегибала палку.

— А то я чувствую себя лишней в вашем союзе, — подмигнув, я поставила Нину в неловкое положение.

Как же это приятно возвращать кому-то его же слова.

— Ладно, проехали, — почесав затылок, Семка нарушил подозрительное молчание. — Оставь хоть адрес, буду тебе писать.

Нина фыркнула, и салют из шелухи попадал на дорогу.

— Только не говори, что ты действительно собрался это делать.

— А вот и говорю. Я люблю писать. Письма — это так…романтично.

Щеки Нины стали пунцовыми. Дьяволенок же внутри меня в предвкушении потер ладони и сказал: «Опачки».

— Хорошо. Я напишу тебе адрес. Но ней дай Бог там будет хоть одна пошлая буква… — подруга сдалась. Впрочем, это было самым здравым решением. Да и какой смысл продолжать вредничать не в угоду себе?

Мы прогуляли до вечера. К концу для ноги гудели. Я уже и забыла, что это, когда ноги пульсируют от усталости, но не потому, что ты убегала от врагов, а потому что заговорилась. Оказывается, это чувство может быть приятным и никак не ассоциироваться с опасностью. Просто прелестно.

Проводив Нину, я и Сема медленно продвигались к дому. Солнце садилось, а воздух стал наполняться осенней прохладой.

— Все-таки жаль, что парнишка решил слинять. Кажется, я буду по нему скучать, — признался Сема, смотря на закат.

Опустив голову, я шоркала ногами по дороге.

— Да, я тоже.

Сема бросил на меня задумчивый взгляд.

— Тоже хочешь уехать?

Я вздохнула.

— Очень.

— Если бы была такая возможность, куда бы ты уехала?

— Не знаю. Я никогда об этом не задумывалась.

— А давай уедим отсюда, — выпалил он, отчего я подняла голову.

— Ты когда-нибудь перестаешь шутить?

Перегородив мне путь, Сема положил свои руки мне на плечи и заглянул в лицо.

— Я не шучу, Злата, — почти шепотом произнес он. — Собирай свои манатки, братца и валим отсюда.

Мне стало смешно.

— Куда? Кочевать с цыганами?

— Нет, я говорю вполне серьезно. Мы можем вернуться ко мне в деревню. Там пустует огромный дом. Поначалу родственники помогут, а там я на работу устроюсь. Поверь, ни один друг не оставит меня без помощи. Да и школа там по круче вашей. Как тебе? — с надеждой спросил он. — Соглашайся, Злата.

Я накрыла ладонью его руку и улыбнулась.

— Предложение более чем заманчивое, конечно. Но ты сам понимаешь, что говоришь полный бред. Нас с Пашей найдут в первый же день и отправят в интернат, а тебя посадят за похищение малолетнего. В лучшем случае, мы заскучаем по тушенке и, через месяц другой, вернемся сами. Ты ведь это понимаешь?

Сема что-то искал в моих глазах. Другую Злату, что ли. Но, все безуспешно. Он убрал свои руки и тяжело вздохнул.

— Конечно, понимаю. Просто хотел проверить, что ты ответишь.

Я растерянно развела руками.

— И? Я прошла проверку?

Он помедлил с ответом, а потом продолжил идти.

— Нет. Ты ее с треском провалила.

— Ну ты ведь меня знаешь меня, я — нерискованная, — сказала я, поравнявшись с ним.

— И это странно, учитывая, что тебе нечего терять.

— Да? Ты что забыл про моего брата?

— Уверяю, скоро этот малец начнет опекать тебя.

— Прекрати, ты же…

— Тс-ш! — шикнул он и жестом пальца приказал заткнуться.

Сема сошел с дороги и прислушался.

— Там кто-то есть, — пояснил он, указывая на кусты.

Голоса доносились из леса. Дружный мужской смех разбавляли отчаянные стоны. Только одна компания могла провоцировать подобную смесь. Братство «V» бьет — кто-то страдает.

Все внутри меня сжалось. Пульс участился. Стало трудно дышать.

— Пойдем отсюда, — шепнула я, потянув его за рукав.

— Подожди ты, давай глянем.

Мои и без того перепуганные глаза поползли вверх.

— Сдурел? Ты хочешь, чтобы нас поймали? Или поменяться с тем бедолагой местами?

Сема полез в карман и достал оттуда фотоаппарат.

— Кое-что получше. Послушай, мы можешь их сфотографировать. У нас будут доказательства, понимаешь? Нам больше не придется искать компромат на Рыбина. Нужно только незаметно подкрасться и дело в шляпе. Ну?

Смятение поселилось в моем сердце. Я принялась нервно покусывать губы. Это было крайне заманчивым предложением, но в то же время таким опасным, что сводило меня с ума. Но Сема был как никогда прав. Это действительно наш шанс. Шанс на спокойную жизнь.

— Давай, — согласилась я, чувствуя поднимающийся уровень адреналина в крови. — Сделаем это.

Сема распластался в довольной улыбке.

— Ну, наконец-то, правильный ответ.

Он ринулся к кустам, но я его притормозила его за руку.

— Постой, — до меня тут вдруг дошло. — А если это Саша? Вдруг, это он бьет парня?

Семе не понравилось мое предположение. Весь его оптимизм как рукой сняло. Конечно, в душе он надеялся, что Саша здесь ни при чем.

— Значит, мой брат будет отвечать перед законом, — с полной уверенностью ответил он. — Он давно сделал свой выбор. А сделаю свой.

Я почувствовала гордость за Семена. За его самоотверженность. Боюсь, я бы поступила иначе.

Мы нырнули в колючие кусты и медленно двигались на голоса. Трудно представить, что можно было передвигаться так бесшумно, но у нас получалось. Несмотря на то, что я то и дело спотыкалась на дрожащих коленках.

Через несколько метров мы остановились у бетонной стены. Небольшое сооружение отлично закрывало нас от неприятелей. Заглянув за стену, мы увидели весьма неприятную картину.

Небольшая часть братства «V» была здесь — несколько парней, Рыбин и Саша. К сожалению, Соколов тоже присутствовал, но напрягло меня вовсе не это. Держа руку на затылке, Рыбин вдавливал в землю Колю Лагута.

— Странно, а я думал он с ними заодно, — удивившись, прошептал Сема. — Вот больные ублюдки.

Лицо Коли было распухшим, словно его покусали пчелы. Бровь рассечена. Губы разбиты. Но, придурок продолжал улыбаться. Он получал удары, словно похвалу. Будто это было его наградой.

— Боже, он ведь убьет его, — ужаснулась я.

— Не убьет. Рыбин только делает вид, на остальное он не способен. Кишка тонка.

Я сглотнула карябающее горло опровержение.

Ох, Сема, как же сильно ты заблуждаешься.

Переведя взгляд, я стала наблюдать за Сашей. Меня поражала его безучастность. Он занимался своими делами, словно ничего не происходило. Парень крутил в руках свой нож, задумчиво изучал рукоятку, но не обращал внимание на избиение. Иногда мне казалось, что его чувства атрофированы. Он лишен сострадания, лишен любви, его сердце попросту не умеет сочувствовать.

— Надеюсь, ты усвоил урок, — рычал Рыбин, держа «щенка» за шкирку. — Больше никогда так не делай. Ничего, о чем я не буду знать.

— Пора, Сема, — поторопила я парня, осознав, что расправа заканчивается. — Они расходятся.

Достав фотоаппарат, Сема навел его на Рыбина. Щелчок, и яркая вспышка отразилась на их лицах. Они моментально устремили негодующие взгляды в нашу сторону.

— Проклятье, — выругался Сема и принялся трясти фотоаппарат. — Я ведь отключил эту долбанную вспышку.

Мне поплохело. Я прилипла спиной к бетону. На лице выскочили испарины.

— Эй, что за дела? — послышался голос Рыбина. — Что ты только что сделал?

— Оставайся здесь. Тебе они не видели, — едва слышно приказал Сема и сделал шаг навстречу братству.

— Пардон, леди, я не знал, что поставил его на свет. Кто желает оказаться на обложке журнала? М? Саша, может ты? Не стесняйся, братец, у тебя отличный нос. Мечта любого скульптора.

— Что ты здесь делаешь, кретин? — разразился Саша. — Совсем страх потерял?

Дело было дрянь. Я пожала губы, молясь, чтобы все обошлось.

— Остынь, братец. Всего лишь шутка. На самом деле, я пришел тебя предупредить: я узнал, кто своровал твоих червей. Заинтересовало?

Я закрыла глаза. Это конец.

— Хватай его!

— Лови!

— Он побежал туда!

— За ним!

— Ему крышка!

Крики стали удаляться. Я понимала, что Сема нарочно отвел их от меня, но легче мне от этого не становилось. Мои ноги вросли в землю — я не могла сдвинуться с места. Страх всегда действовал на меня парализующе.

Только спустя несколько минут, я смогла побороть скованность. Выпрыгнув из-за стены, я надеялась добраться до дома незамеченной.

— Не так быстро, Заразная, — прилетело в спину.

Я замерла. Мне стоило больших усилий, чтобы обернуться.

Рыбин стоял в нескольких метрах от меня, скрестив руки на груди и нервно постукивая пальцами. Его глаза горели угрозой.

— Вы нас за дураков держите, да? Думаешь, я не догадался, что ты где-то неподалеку?

Поначалу я хотела ему ответить, а потом проснулся здравый смысл — я побежала. Так быстро, как только могла. Так быстро, что сразу же удалилась от Рыбина на неприкосновенное расстояние. Порой мне казалось, что мои ноги на касаются земли. Я летела. В моем случае, меня окрыляла только паника.

Я целенаправленно убегала подальше от дома, дабы не подвергнуть опасности Пашку. Рыбин был способен на всякое. Особенно в гневе. Парень был в бешенстве, и это только заслуга Семена. Что ж, Соколов младший просто мастер своего дела. Спасибо ему.

Через двадцать минут я оказалась на свалке. Горы зловонного мусора, высоченный забор — это был тупик. Бежать назад было бессмысленно, ведь я могла наткнуться на Рыбина. Паника охватила меня. Я слышала приближающийся крик и была готова потерять сознание. Схватив ржавый руль от велосипеда, я повернулась лицом к опасности и стала молится. Весьма сомнительное решение, но другого я не нашла.

— Я найду тебя! — Он был близко. Его угрозы стали более чем различимыми. Еще несколько секунд и Рыбин похоронит меня в горе мусора. — От меня не убежишь! Я поймаю тебя, слышишь?!

Воздух перестал попадать в легкие, но не от ужаса. Чужая рука накрыла мои рот и повалила на землю. Надо мной навис Сема.

— Привет, — иронично поздоровался он и накрыл нас куском армейской палатки. — Обожаю играть в прятки, а ты?

А я была готова задохнуться от вони.

— Чем это воняет? — прошептала я, словно это было единственной моей проблемой.

— Прости, я немного вспотел, пока убегал от отморозков.

— Дурак, — хихикнула я и толкнула его в грудь.

Это было не самое подходящее время для дурачества, но так я хотя бы могла разбавить всю неловкость ситуации. Все-таки не каждый день я лежу под парнем, позволяя ему дышать мне на ухо и утыкаться носом в шею.

— И давно ты тут валяешься? — шепнула я, разбавив неловкое молчание.

— Прилично. Я даже вздремнуть успел, но твое присутствие мне помешало.

Я округлила глаза.

— Ох, простите. Знала бы, подкралась на цыпочках.

— Хоть мне и снилась голая девчонка, я тебя прощаю, — хитро улыбнувшись, он подмигнул. — Тут и наяву все не так плохо.

Как и следовало ожидать, мои щеки вспыхнули.

— Все, идет, — предупредил Сема и мы притаились.

Будь моих мозгов на грамм меньше, я бы расхохоталась в голос. Было так смешно слышать плевки Рыбина, который все-таки остался в дураках. Но, я помнила — это не игра в прятки. Это чудовищная реальность, в которой мне приходиться жить.

Рыбин ушел, но мы рискнули вылезти только через несколько минут. Дурные ароматы кружили голову, и я едва сдерживала рвотный позыв.

— Ну что? — спросил Сема, стряхивая с себя мелкий мусор. — Ты еще хочешь оставаться здесь?

* * *

— Фу! Златка — засрыха! — орал Паша, бегая по двору. — Караул! Я задыхаюсь! Моя сестра засрыха!

Мне понадобилось пара ведер воды, чтобы отмыться от этого запаха. Я даже не стала растапливать баню и мылась в холоде. Плевать. Главное, что теперь от меня смердело хозяйственным мылом, а не тухлой рыбой. Тем более, мы договорились встретиться с Семой и еще раз обсудить тему побега, в чем я сильно сомневалась, но подарила ему шанс убедить себя.

Выйдя из бани, я наткнулась на Павлика.

— Чего тебе? — буркнула я. — Еще не вся деревня слышала, что я обгадилась?

Пашка почесал затылок.

— Да я вроде бы каждому сказал, — без стеснения заявил он. — Я по другому поводу. Нашел это у калитки.

Братец протянул кусок фотопленки. Маленький кадр был уликой. На нем Рыбин безжалостно расправлялся с Колей. Но больше всего меня напрягла прикрепленная записка.

Вышел месИц из тумана, вынул ноШик иС кармана…

Секунда, и я снова напряглась.

— Что за шутки? — вслух сказала я. — Это Сема тебе дал?

— Нет, — устало ответил Паша. — Говорю же, нашел у калитки.

Положив пленку в карман, я поклялась вставить Семе по первое число.

Какого хрена он так шутит? Это совсем не смешно.

Парень будто бы знал, что я злюсь на него и не спешил появляться. И это странно, учитывая, что мы договорились встретиться в десять, а уже половина одиннадцатого.

Протоптавшись на крыльце еще несколько минут, я вышла за ворота. Дом Соколовых был погружен во мрак — или пустовал, или все давно спали. Я не рискнула заходить к Семену так поздно, потому что побоялась гнева Жанны. Ну и не имела ни малейшего желания встречаться с Сашей.

— Злата? — из темноты показалась Нина.

— О, господи, — вздрогнула я. — Что ты тут делаешь?

Нинка потрясла перед моим шуршащим пакетиком.

— В магазин ходила. Семок захотелось. А ты тут что делаешь?

— Семена жду. Мы договорились встретиться.

— Здесь? — поразилась подруга. — Но я встретила его около часа назад, он сказал мне тоже самое. Только вот он направился в лес. Сказал, что получил от тебя записку.

Я ужаснулась.

— Что?

Нинка надула губы.

— Вот и я о том же. Что ты собралась делать с ним лесу? Ночью.

— Проклятье, я не писала ему никакой записки!

— Тогда кто писал?

Карман стал тяжелеть. Фотоснимок показался мне булыжником. До меня начало доходить — это проделки братства. Они нарочно устроили засаду Семену, а маленькая записка — большое тому доказательство.

Приложив ладонь к губам, я прошептала:

Боже… Семен в ловушке.

Глава#27

На трясущихся ногах я подходила к месту, на которое указала Нина — никого. Павленко была уверена, что Семен направился именно сюда, но придя на пустырь, мы лицезрели только пустырь, а на чье-либо присутствие здесь не было ни намека.

— Дьявол, и куда он мог пойти? — спросила Нина, изрядно нервничая. — Неужели у него не хватило мозгов осознать, что это подстава? Это ведь очевидно.

— Ну у тебя же их не хватило, — бросила я, до боли покусывая губы.

Я переживала не меньше ее. Меня знобило. Слишком давно я перестала верить в случайности, и всему виной братство «V». Исчезновение Семена и записки с угрозами не случайны — это лишь очередной повод показать нам, кто тут главный. Аморальный, но все же повод.

— Что же нам делать? Что же делать? — твердила Нина.

— Будем искать, пока не найдем.

Я блуждала по ночному лесу в желании найти Семена и одновременно боялась этого. Как неврологическая боль, самое плохое предчувствие засело в сердце. Подобное чувство я испытывала, когда бежала к своему дому с пылающей крышей. Оно парализовало и в то же время призывало к действию.

— Сходила за семками, твою мать, — жаловалась подруга, уворачиваясь от колючих веток. — Теперь приходиться искать другую «семку». Когда уже мы повзрослеем и перестанем играть в казаки-разбойники? Когда, блин? Я хочу зажигать на дискотеке, демонстрировать шикарные наряды, ловить восхищенные взгляды, а не это. Кому понравиться девчонка с килограммом паутины в волосах и клещом в заднице? Никому. Он просто одуреет, когда…

— Стой. Ты слышала это? — я остановилась.

Слабые голоса доносились из самой глуши леса и навряд ли они принадлежали охотникам. Это было братство.

— Кажется, мы нашли Сему, — медленно проговорила я. — Он у них.

— Какой план? — поинтересовалась Нина, смотря на меня с неподдельной серьезностью.

— План? Нет никакого плана. Просто идем к ним и спасаем Сему.

— В нашем случае, импровизация — это самоубийство, Злата.

— А что предлагаешь? — взорвалась я. — Будем придумывать вариант спасения, теряя драгоценное время? Нет уж. Сема всегда приходил к нам на помощь, и я не прощу себя, если не отплачу ему тем же. Или ты со мной, или я сделаю это сама.

Брови Нины изогнулись.

— Размечталась, — дерзко фыркнула она. — Если ты и пойдешь туда одна, то только потому что меня раздавит метеорит. Ты слишком долго держала меня в неведенье, но сейчас, я в стороне не останусь, — серьезный тон сменился ироничным. — Пора бы пощелкать орешки покрепче. Так что, я с тобой.

Мне было шестнадцать, и я обожала свою подругу.

Проливные дожди размыли дорогу, но мы перли словно танки. Скользя по густой грязи, я осознала, что возненавидела лес. То место, которое раньше казалось мне наиинтереснейшей средой обитания, теперь омрачало эти мысли. Лес стал для меня территорией сражения. А точнее, жутким лабиринтом пройти который означало спастись, а не пройти — сгинуть.

Пройдя сотню метров, мы заметили свет от костра. Сомнений не осталось — враги были там. Я не потратила ни секунды на раздумье, а просто выскочила из кустов и лицезрела ужасное. Самые скверные домыслы оправдались.

Удерживая Семена на коленях, Саша был более чем безжалостен. Олицетворяя саму подлость, он позволял Рыбину уродовать своего брата. Вася бил его в живот, по лицу и не забывал об угрозах. Несмотря на то, что Семен перестал быть похож на самого себя, все-равно продолжал улыбаться и даже дерзить. Но, заметив нас, парень конкретно напрягся. Так же, как и братство.

— Ба, вы только гляньте кто пришел! — отвлекшись от Семена, Рыбин сладостно потер ладони. — В первые вижу рыбок, которые самостоятельно затолкали себе в рот по крючку. Вы ведь понимаете, что это не самое умное ваше решение?

Все его угрозы ушли на второй план. Я действительно была похожа на рыбу, которая, оказавшись на суше, жадно глотала воздух. Все дело в Семене и в его состоянии. Они изуродовали его. Изувечили. С его рассеченных бровей сочилась кровь и тонкими ручейками скатывалась по лицу. Глаза тоже наполнились кровью. Опухшие губы едва складывались в улыбку. Казалось, парень вот-вот свалиться без сознания.

— Отпустите его, — прошептала я, держа рукой челюсть.

— Заявилась без спроса, а теперь указывать вздумала? — ядовито спросил Рыбин. Впрочем, я и не надеялась, что моя просьба останется услышанной, но это нельзя было так оставлять.

— Боже, — подруга лишилась дара речи. Она попросту оцепенела. В отличие от меня, девочка не привыкла к подобному зрелищу. Скорее всего, она помечтала быть раздавленной метеоритом, нежели находиться здесь.

— Валите, — обвел губами Сема. — Вон.

Наконец подняв глаза, я оценила обстановку. Три члена братства «V», Рыбин, Соколов старший — весьма проигрышное положение. Если уж Сема не смог справиться с бандой шакалов, то мы тем более не сможем. Последняя надежда была только на Сашу.

— Пожалуйста, отпусти его, — взмолилась я. — Саша, это неправильно. Сема здесь ни при чем.

— Не при чем? — яростно перебил Рыбин. — Он сделал эти долбанные фото. Кто его просил об этом? Заметь, это вы начали, — парень говорил так, будто он не портил мою жизнь на протяжении всего времени. — Мы никого не трогали, но вас это не устроило. Вы словно нарочно сунули руку в пламя. Что ж, время получать ожоги.

— Он не виноват, — сделав шаг вперед, я осознанно подписывала себе приговор. — Это я его попросила. Я хотела отнести эти снимки твоему отцу. Это был мой план. Сема не виноват. Он только хотел помочь, но он не виноват. Если кто и обжегся, то только я.

Саша с Рыбиным переглянулись, а вот Сема выдавил:

— Ложь. Она все врет.

— Я говорю правду! — не унималась я. Мне хотелось найти в Сашиных глазах крошку понимания. — Пожалуйста, отпусти его. Я клянусь, что это было так. Сема здесь из-за меня. Он твой брат, Саша. Он не заслужил этого. Ты только посмотри, что вы наделали, — воздуха не хватало.

Семен задергался, попытавшись возразить, но сгустки крови во рту помешали ему что-либо сказать.

— Прощу тебя, — умоляла я, не теряя веру. — Он твой брат. Твой брат, Саша. Ему нужно в больницу.

Будто одумавшись, Саша отпустил Семена, а тот упав на землю, застонал.

— Зачем ты ее слушаешь?! — разгневался Рыбин. — Он хотел нас подставить нас! И эта сопля хотела! Ты помнишь правило: наступил в огонь — сгори! Как же все наши клятвы?!

— Хватит с него, — ответил Саша, вытирая окровавленные руки о штанины. — Я помню правило, но он уже ответил за свой поступок. Достаточно.

Рыбин заметно помрачнел. Все снова шло не по его. Но, я знала, что его нездоровая злоба предвещает пущий гнев. Его коварная душа никогда не пойдет на уступки или на помилование. Он всегда вывернет все в свою пользу.

— Что ж, ты прав, — его согласие стало очередным поводом напрячься. — Но, ведь, наказаны не все. Заразная сама призналась в своей ошибке, а значит, должна получить по заслугам. Об этом гласит правило, так?

Саша тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Ты же не собираешься ее бить? — мне даже показалось, что Соколов усмехнулся.

— Нет. Я не бью девчонок. Есть кое-что получше.

— Не гони коней, Рыба. На сегодня хватит.

— Я все сказал! — прогремел он. — Или валит он, или она! Кто-то все-равно останется! А если ты решил их пожалеть, то вспомни, о чем мы разговаривали! Это все маски овечек! Они лишь прикидываются подбитыми!

Было трудно распознать их шифр, но Саша прочитал его и, кажется, изменил свое мнение. Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сострадания, а вот ненависти — целый вагон.

— Такие уж правила, — ехидно хохотнул он, разведя руками.

Неужели, это забавляет его?

— Хорошо, — голос стал хриплым. — Я согласна.

— Нет! — Сема и Нина сказали это одновременно. — Злата, ты с ума сошла? Я не оставлю тебя здесь с ними! Почему они вообще приказывают нам? Кто им позволил? Да гадить я хотела на их слова! Мы собираемся и уходим домой! Все вместе, ясно?!

Нинке было шестнадцать, но она не понимала, что это так не работает. Братство никогда не пойдет на сделку, если только оно не останется в выигрыше. А вот про свои права и желания стоит позабыть.

Положив руки на плечи, я попыталась успокоить подругу.

— Послушай, ты должна отвести Сему в деревню. Ему нужна помощь. Опасно оставлять его здесь в таком состоянии. Мне ничего не будет. Что они могут сделать? Попугают и только. Пожалуйста, поверь мне. Так нужно.

— Но, Злата…

— Подумай о Семе, Нина. Это не шутки.

Едва справляясь с ужасом, подруга неохотно кивнула.

— А вот фиг тебе, — прохрипел Сема, и я подошла к нему.

Сев на колени, я аккуратно взяла его за лицо. Мне пришлось впервые видеть его таким беспомощным, пусть даже он старался это скрыть.

— Все будет хорошо, — тихо уверила я.

— Не будет…

— Доверься мне. Хотя бы раз.

Окровавленный уголок его рта приподнялся.

— Ты сумасшедшая.

У тебя научилась, — улыбнулась я в ответ, пытаясь выглядеть убедительно. — Верь мне. Я не пропаду.

Своими переговорами мы разозлили братство.

— Еще одно слово и я передумаю! — Рыбин не блефовал.

Движением головы, я приказала Нине брать парня и уходить прочь. Я гордилась ей. Она сделала это со слезами на глазах, ведь это было не простым решением. Я понимала это. А еще я понимала, что другого выхода нет.

На удивление, я не чувствовала страха. Наоборот, я испытала невероятное облегчение, зная, что мои друзья в безопасности.

Проводив ребят глазами, я неохотно обернулась к братству.

Десяток глаз сверлили меня глазами. О чем они думали? Не знаю. Мечтали о расправе? Скорее всего. Могла ли я рассчитывать на снисхождение? Нет. Был Саша на моей стороне? Определенно, нет.

— Вы же понимаете, что это конец? — выдавила я, заглядывая каждому в лицо. — Они обратятся к врачу, а потом будут последствия. Не усугубляйте и без того шаткое положение. Очнитесь же вы. Пора остановиться.

Взяв палку в руки, Рыбин начал рисовать круги на земле.

— Вот видишь, Сокол, как оно выходит. Мы пошли им на уступки, а одна из их выскочек грозиться жалобой. О чем я и говорил, — он замер и поднял глаза. — Но, меня никто никогда не слушает.

— Ты ведь и сам это понимал, — сказала я. — Семену потребуется помощь, а соответственно, люди зададутся вопросами.

Огонь отражался на его бездушном лице.

— Значит, мне нечего терять, — улыбнулся он, и меня пронзило дрожью. Впрочем, я знала на что шла.

Опустив глаза, я принялась разглядывать свои ботинки, тем самым показывая свою слабость. Свою никчемность. Мне казалось, что в такой стойке, я повышу шансы на лояльное наказание. Хотя, о какой лояльности я говорю? Ночь, лес, братство, моя беспомощность — просто идеальная комбинация, чтобы попрощаться с жизнью.

— Как же ты лихо манипулируешь парнями, Цветкова. Нехорошо.

— Что? — опешив, я подняла голову, но Рыбин продолжал: — Ты так долго не могла определиться, что переругала Соколовых напрочь. А ведь Семен мог быть вместе с нами. Он мог быть сейчас целым.

— Значит, я виновата в его избиении? Ты в своем уме?

Как хищная акула, Рыбин вилял рядом с Сашей, словно начитывал мантру. Завораживал его. Провоцировал. Наставлял.

— Полагаю, конфликт между вами был спровоцирован на почве ревности, так? — ледяным тоном говорил Рыбин.

— Нет! — возразила я, но едва ли была услышана.

— Она ведь нравилась тебе, Сокол. Я прав?

Проработав шею, Саша нахмурился.

— Нет, — ответил он, борясь с пренебрежением.

— Ох, не нужно, Сокол, — лениво отмахнулся Рыбин. — Я прекрасно тебя понимаю. Сам был в твоей шкуре. Признаюсь, положение отвратительное. Глупое и бессмысленное. Нужно ли говорить, кто тому виной?

— Прекрати, — не сдержалась я. Нужно быть умалишенной, чтобы не понять, что Рыбин настраивал Сашу против меня. Как подлый дрессировщик, он дразнил хищника куском мяса. — Не слушай его, Саша. Он нарочно так говорит. Я никогда не желала вам зла. И точно не манипулировала вами.

— Ложь. Ложь. Ложь, — напевал Рыбин. — Гнусная ложь. Она и не такое скажет лишь бы вылезти сухой из воды. И ты прекрасно знаешь, о чем я. Такое было не раз.

Саша стоял, как вкопанный. Он коротко вдыхал воздух, порой шмыгал, словно сдерживал себя на месте, чтобы не вцепиться мне в глотку.

— Она притворяется, Сокол. Она не та, за кого себя выдает, помнишь? Даже сейчас, она пытается манипулировать тобой.

Я снова и снова слышала эти слова, но не могла понять их.

— Хватит, Вася! Перестань говорить загадками! Если я в чем-то виновата, то хочу знать, в чем именно!

— Не притворяйся, Заразная. Мне наскучила твоя овечья роль, — он повернулся к своим бугаям и развел руками. — Как разберемся с ней? Есть предложения, братья?

Я чувствовала, как теплые пары от пламени раскачивают мои волосы. Казалось, что даже гребанный огонь сострадал мне. Ненавистный огонь был на моей стороне. Что ж, я была готова сгореть от страха. Сгореть от ненависти. Сгореть, но нарушить их психопатские планы. Легче превратиться в пепел, мучаясь в агонии, чем сгореть под тяжестью этих безумных взглядов.

— Может, привяжем к дереву и подожжем? — предложил один из них, словно прочитал мои мысли, и я ни на шутку испугалась.

— Подвесим за косу, — даже это предложение показалось мне более щадящим, нежели трюки с огнем.

— Закопаем в коробке? Поверьте, у нее будем время, чтобы все переосмыслить.

— А я бы потопил в реке. Секунда на суше, минута в ледяной воде — самая отрезвляющая процедура. Сам проверял.

Боже, и откуда берутся эти психи?

Голова закружилась. Я облокотилась о дерево, пока братство цинично расписывало мою судьбу, в самых черных красках.

«Мне конец», — повторяла я про себя. Нет, шанс на спасение все же был. Надежда была на Нину. Но, пока ребята доберутся до деревни и объяснят, что на самом деле случилось, пока жители направятся спасать меня, то скорее всего я уже буду висеть на дереве или захлебываться в мутной воде. Но несмотря на весь ужас, даже это было бы неплохим выходом, ведь если меня погребут заживо, боюсь я больше не смогу быть прежней.

Весьма иронично, но я не жалела о своем поступке. Снова быть униженной, но расплатиться с братством — лучший итог. Их поймают. Наконец, поймают. Теперь, они не избегут наказания. И, да, это определенно того стоило. Вот бы только порадоваться победе хлопая целыми конечностями, а не сожженными обрубками.

На дрожащие губы попала капля дождя, и я задрала голову к ночному небу. Дождь? Кажется, теперь и небо не может скрыть слез, сочувствуя моему положению.

— Проклятье, — выругался Рыбин, заметив дождь. — Как всегда не вовремя. Сейчас тут станет темно, как в голове Лагуты. Что встали, ослы? Накрывайте костер, а то погаснет.

Вся компания ринулась к костру. Братство отвлеклось, а я перестала путать сочувствие с действительным шансом.

Я побежала.

Глава#28

— А я просила тебя, будь аккуратнее, — шепчу я, — но ты никогда меня не слушаешь.

Саша смотрит на меня стальным взглядом, а я попадаю в две бездонные ловушки. Эти глаза не греют мое сердце, напротив, они образуют на нем крохотные льдинки, но мне это нравиться. Нравиться это пронизывающее тело чувство, нравиться эти острые мурашки и нравиться колючка, которая образуется в горле.

— Ты красивая, — говорит он, и я готова потерять сознание. Мое дыхание учащается. Я по-дурацки дую на выбившиеся пряди, которые щекочут мой нос. Волнуюсь. Краснею. Лыблюсь.

— Ты ударился головой, — хихикаю я, и убираю с лица волосы. — Ерунду говоришь. Я — обычная, как и все.

Саша резко вцепляется в мое запястье и привлекает к себе. Непослушные волосы проказливо располагаются на его лбу и щеках. Теперь между нашими губами ничтожное пространство. И, кажется, в этом мире нет ничего, что может заставить меня отпрянуть от него. Ничего.

— Запомни, ты не как все, — хрипит он. — Не смей так думать, Злата. Это не так, ясно?

Слезы застилали глаза, но я не сдавалась. Все бежала и бежала. Вместо привычной дороги в деревню я выбрала иную, дабы запутать братство. И, кажется, у меня это получилось, потому что звуки погони я так и не услышала. А может все дело в потоке ветра, который бил в глаза, уши и даже перекрывал дыхание. Во время бега, холодный воздух действовал на меня удушающе.

Раньше я никогда не задумывалась о коварстве природы. Несколько минут назад мелкий дождь буквально освободил меня из лап психопатов, подарив шанс на спасение. Но теперь он усилился, будто нарочно усложняя мне путь. Трава стала скользкой, грязевые лужи превращались в одно сплошное озеро, а мокрая одежда заменила тяжеленые кандалы. Несправедливо. А эта хаотичная расстановка деревьев? Она сбивала. Сплошной лабиринт.

Перед глазами мелькало лицо Саши. Ни одной здоровой эмоции не промелькнуло на нем. Парень так беспощадно расправлялся со своим братом, как будто наказывал незнакомца. Компания Рыбина сильно изменила его. А ведь когда-то я влюбилась в его игру на гитаре, в его благородные поступки, в его мужественность, но всего этого не стало. Только вопрос — когда он притворялся? Сейчас или тогда? Какой он настоящий?

Сил не хватало. Словно натянутые струны, связки на ногах были готовы лопнуть. Наивно полагаясь на удачу, я позволила себе остановиться. Мне нужна была эта передышка. Худое дерево послужило мне хорошей опорой.

Говорят, что после длительной пробежки бегун чувствуют определенную эйфорию. Он ощущает себя окрыленным, открывается второе дыхание, не понятно откуда появляются новые силы. Брехня. Я же не чувствовала ничего, кроме смертельной усталости. А может облегчения не наступало, так как я была слишком далека от финишной прямой. До деревни оставалось чуть больше километра. Целый километр труднопроходимого пути.

Моя щека впилась в дерево. Я дышала так жадно, словно воздух был неземным лакомством. Сердце ударялось о грудную клетку, превращая себя в кусок отбивной. Даже в самых жутких кошмарах я чувствовала себя куда спокойнее.

В какую-то секунду, дождь резко прекратился.

— Ну конечно, — нервно рассмеялась я, изнемогающе задрав голову. — Решил передохнуть вместе со мной, приятель? Спасибо, очень вовремя.

Стало тихо. Даже слишком. Казалось, стоит мне сделать шаг, как треск веток разлетится по всей округе заменив собой пожарную сирену. Этот мир явно был против меня. Одна сплошная западня. Уверена, я стану героем для Павлика, когда тот узнает о моих приключениях. Впрочем, дело за малым. Остаться живой, всего лишь.

Как и следовало ожидать, я услышала крики. Не раздумывая ни секунды я метнулась вперед, но сразу же упала. Моя ступня загорела болевым огнем. Сначала я решила, что это перелом, но когда потянулась к ноге, то заметила торчащий из нее ржавый гвоздь. И могла бы я подумать о всемирной несправедливости, только на это не было времени. Закусив запястье, я выдернула гвоздь из своей ноги, но вот крик подавить не смогла.

Черт, как же это больно…

Голоса становились громче. Братство, оно приближались. Но, бежать я больше не могла. Хромая на одну ногу, я продолжала упрямо двигаться вперед, потому что выбрала бороться. Бороться за нас всех.

Только одна сторона выиграет эту хладнокровную…

Через несколько метров я наткнула на охотничий домик и не могла поверить в такую удачу. Я ринулась к разрушенной будке и принялась колотить по двери, в надежде получить помощь. Скрипучая дверь открылась, но только потому, что не была заперта. Это была забытая богом хижина, с огромными дырами в стенах и гнилыми полами. Заброшенная каморка разом разрушила мои надежды, фальшиво претворившись убежищем.

Я слышала злостный голос Рыбина. Иногда мне казалось, что он — надрессированный пес, который с легкостью вынюхивает мой след. Куда бы я ни пошла, куда бы ни спряталась, он находит меня. Каждый гребанный раз он дышит мне в спину и загоняет в тупик.

Прятаться в хижине не имело никакого смысла, поэтому я решила залезть на гнилую крышу и практически сразу же соскользнула вниз, упав на щепки. Даже через куртку я почувствовала, как что-то колючие воткнулось в мою спину. Но, я не почувствовала боли, потому что попросту привыкла к ней.

— Боже, помоги мне, — шептала я, лежа на сырой земле.

же, мне никто не ответил. И едва ли бы я удивилась, если бы сейчас на меня свалилось целое небо. Как вообще такой неудачнице, посчастливилось дожить до шестнадцати? Просто немыслимо.

Сквозь непроглядную тьму, мне удалось разглядеть водоем. Или это был пруд, или огромная лужа, или болото — тогда я не понимала. Но, знала одно, что не умела плавать. Подползя к берегу зловонного оврага, я замерла.

— Ты слабая, — говорит Саша, наблюдая за тем, как дрожат мои руки. Стоя на коротком пене, я держу в руках палку от тарзанки. Волнуюсь. Переживаю. И, мечтаю сбежать. — Докажи мне обратное, Злата. Докажи, что я не прав.

Я набираю полную грудь воздуха, закрываю глаза и прыгаю. Лечу. Буквально чувствую два крыла за спиной и тут же слабею. Мои влажные пальцы соскакивают — я падаю. Высокая трава смягчает падение. Мне не больно, словно заботливые колоски поймали меня и аккуратно положили на землю. Чудо. Я чувствую жизнь. Я живу.

— Отлично, — на лице Саше нет эмоций. Он похож на сержанта, который подготавливает бойца к службе. — Запомни, никогда не бойся. Если чувствуешь, что можешь — делай. Если под ногами не лава — прыгай. Если впереди не огонь — иди напролом. Если в стакане не яд — пей. Если перед тобой не друг — стреляй. Если не любишь — отпускай.

Скинув с себя куртку, я нырнула в черную воду. Вязкое дно моментально окутало мои ноги. Рот наполнило дождевой жидкостью. Рана на ноге защипала. Мне потребовалось больших усилий добраться до противоположного берега. Забравшись под сломленное дерево, я вцепилась трухлявые корни. Я оставалась в воде, но тем не менее могла дышать.

Поверить не могу, я проплыла.

Что ж, момент секундной радости был омрачен появлением братства. Я замерла. Притаилась. Слилась с темнотой.

Утону, но не попадусь.

— Тут какой-то сарай, Рыба! — свет от фонаря озарил хижину.

— Проверь, есть ли кто внутри!

— Никого! Ее здесь нет!

— Ничего, далеко не убежит! Дальше только карьер, там ее и поймаем!

Я ни видела их, только слышала. Временами луч от фонаря попадал мне в глаза. Казалось, что в эти секунды душа покидает мое тело. Было страшно.

— Тут кровь! — заметил один из них.

— Свежая, — догадался Рыбин. — Значит, она ранена. Проверьте деревья! Вся ямы! А я обсмотрю болото!

Я была готова потерять сознание, когда черный силуэт приблизился к воде. А потом и еще один. Они молча стояли на берегу водоема и изучали поверхность воды. Моя дрожь мешала ей оставаться гладкой.

— Может, хватит, Рыба? — послышался голос Саши. — Мне наскучили эти догонялки. Уверен, она уже до смерти напугана. Зайдем слишком далеко, и твой отец нас не отмажет.

— Нет, я найду ее, — отрезал Рыбин. — Я поймаю эту суку и заставлю сожрать все эти фото. В глотку затолкаю. Заставлю опровергнуть все их слова. Если она будет у нас, ее друзья не рискнут жаловаться. Они побояться.

— Не уверен. Если мамаша увидит Семена, то выбьет из него все правду. Ну, по крайней мере после того, как придет в сознание. Его лицо — зрелище не для слабонервных. Мы явно перегнули палку.

— Он будет молчать, — уверил Рыбин. — Пусть твой брат осмелился идти против нас, но должен признаться, у него есть стержень. А вот ты меня разочаровываешь последнее время.

— Да? И в чем же? Я как полный мудак гоняюсь с тобой по лесу, в попытке найти жалкую девчонку. Этим я тебе разочаровываю?

Обстановка между ними накалялась, что было мне на руку. Они потеряли бдительность и забыли, зачем пришли сюда.

— А ты не забыл, почему мы это делаем?! — рявкнул Рыбин. — Ты все знаешь, Сокол! Она заслужила это! Почему я должен постоянно об этом напоминать?! Мы твоя семья! Мы приняли тебя, а ты постоянно пытаешься внести смуту! Вспомни, кто предал тебя?! Кто лгал, глядя тебе в глаза?! Я никогда так не поступал, а она…

— Хватит! — перебил Саша. — Я все понял. Я не хочу вносить смуту, а всего лишь переживаю за наши шкуры. У меня нет такого отца, который вытащит меня из всех этих передряг. Есть достаточно причин опасаться. И если мы оставим ее в покое, у нас как минимум появиться шанс.

Наступило секундное молчание, а потом Рыбин сказал:

— Послушай, ничего нам не будет. Верь мне. Я знаю, что делаю. Но, я всегда пойду до конца, Сокол. Всегда. Это уже не игра. Я могу убить, если потребуется.

Его заявление осталось без ответа.

— Эй, тут куртка! — парень с фонарем походил на настоящего детектива.

— Вот видишь, — радостно шептал Рыбин, подбадривая Соколова. — Она практически в наших руках.

Взяв ложный след, парни поспешили к карьеру.

«Я могу убить, если потребуется», — повторялось в голове.

Я дождалась их ухода и только потом выпустила болевой стон. Я страдала, сдерживая этот плач в себе. Невидимая дрель сверлила во мне дыру.

Сколько же цинизма было в их словах. Столько ненависти. Столько злости. Они обсуждали не человека. Они говорили о консервной банке. О пустышке. Человеческие чувства им чужды. Человеческая жизнь ничего не значит для них. Кто-то сверху хорошенько постарался, чтобы так изуродовать их души, чтобы так изуродовать их сущности.

Мне было шестнадцать, и я поверила в чудовища. Они существовали, а мне приходилось жить с ними на одной территории.

Когда я выползла на берег, то поняла, что окончательно выдохлась. Сил не было даже моргнуть. Уткнувшись лицом в траву, я вдыхала землю и морщилась от боли. Морщилась от проедающей душу обиды. Изнемогала от беспомощности. Скулила. И собиралась сдаться.

— Я нашел тебя. Кто прячется в овраге, Злата? — говорит Саша, не скрывая своего разочарования и протягивает мне руку.

Поджав губы, я выкарабкиваюсь из своего убежища, которое до этого момента считала вполне достойным.

— Эх, не думала, что ты найдешь меня меньше чем за минуту.

— За пол минуты, — гордо поправляет он. — Нужно уметь находит укромные места, если ты не хочешь быть пойманной.

— Например?

— Есть масса примеров. Ты мелкая, а значит, залезешь даже в лисью нору. Можешь между плит просунуться. Да хотя бы в домик на дереве — куда лучше, чем торчать из ямы. Тебе может быть больно, страшно, неудобно, но самое главное — не попасться.

Как же тяжело мне давались эти воспоминания. Как же тяжело давалась эта жизнь. Но, не дождавшись второго дыхания и притока новых сил, я приподнялась. Колени виляли в разные стороны, в попытке удержать тело. Я словно заново училась ходить. Что ж, первые шаги не так просты, как казались мне ранее.

Я осознавала, что не доберусь до деревни самостоятельно. Попросту не хватит сил. Зато, был домик на дереве. Тайное место. О нем не знал никто, кроме Саши. Вполне возможно, что он уже успел позабыть. Домик был моим единственным шансом на спасение. Я могла бы продержаться там до утра, пока не придет помощь. Мысли о спасении и отмщении были единственным стимулом продолжать идти.

Шаг. Еще один. Чудилось, будто я шагаю по раскаленным осколкам. Моя футболка была мокрой от болотной воды и от крови. Наверное, все это время, она фонтаном хлестала из моего носа. Правда, я была слишком занята, чтобы это заметить. На руках образовывались взбухшие полосы, мышцы ног ныли боли — братство «V» практически сломало меня.

Добравшись до домика, я забралась в него. Облокотившись о стенку, я вытянула ноги и расслабленно выдохнула. Мне хотелось спать. Мне хотелось рыдать. Мне хотелось хохотать. Довольно странное состояние, схожее с предсмертным. Но я знала, что это не так. Я не умирала. Я была измотана. Так же, как была измотана моя душа.

— Спускаюсь! — кричит он и запрыгивает на канат. Мгновение и морской узел превращается в легкий шелковый бантик и соскальзывает со штыря. Саша летит вниз и падает на спину.

Упал он, а больно мне.

— Вот черт, — парень морщиться от боли.

Я подбегаю к нему и падаю на колени.

— Ты в порядке?

Саша пытается расслабить мышцы лица, но даже сквозь это равнодушие, я вижу — ему больно. Неловко.

— Гребанные доски прогнили, — бухтит он. — Мой морской узел — самая прочная вещь на свете. Все дело в чертовых досках. Определенно.

Я киваю на каждое его слово. Мне не важно, что послужило его падению. Главное, что с ним все в порядке.

— А я просила тебя, будь аккуратнее, — шепчу я, — но ты никогда меня не слушаешь.

Мою полудрему перебил голос Саши. Только уже реальный. Он Рыбин бродили где-то внизу. Их было двое. Я сразу поняла это, хоть и не решилась даже подглядеть в щель. Мое положение оставалось неизменным. Меня больше покоробило то, что Саша привел Рыбина именно сюда. В наше тайное место. А я наивно понадеялась, что у меня появился шанс. Нет. Они снова нашли меня. Прошло около часу, но они продолжали искать. И, они нашли.

— Что это за развалюха? — спросил Рыбин. — Сарай на дереве?

— Старая постройка. Дети цыган постарались, — лгал Саша.

— Вот же уродство. А это что? Какие-то звезды и молнии нарисованы…

— Не знаю. Тупая роспись на дереве. Да и какая разница? Пойдем.

Но у Рыбина были другие планы.

— Погодь. Хочу глянуть что там наверху.

Услышав это, я даже не моргнула. Не смогла, потому что оцепенела.

— Нахрена, Рыба? Он весь прогнил. Там ничего нет. Всего лишь избушка.

— Сейчас узнаем.

Я услышала скрип натянутого каната. С каждым сантиметром Рыбин приближался ко мне. Еще немного, и он раскроет мое убежище. Но, послышался треск, а следом удар о землю.

— Проклятье! Канат порвался! Зараза, как же больно!

— А я что тебе говорил, кабан? — посмеялся Саша. — Там все на соплях.

На секунду мне показалось, что Саша специально уводит Рыбина от домика. Но тогда зачем он привел его сюда? Бессмыслица какая-то.

— Чего ты ржешь, олух? — злился Рыбин. — Сам попробуй залезть!

— Зачем? Я ведь не такая обезьяна, как ты.

— Ты просто сдрейфил.

— Да? Уверен? Я с легкостью докажу тебе обратное. На что спорим?

— На твой нож. Если не залезешь, он станет моим.

— Договорились. С тебя червонец.

Я сглотнула. Каждое послабление заменялась новым ужасом. Я прекрасно понимала, что Саше не нужен был канат, чтобы взобраться на домик. Он мог сделать это по дереву, по прибитым ранее лесенкам.

— Что ты рисуешь? — спрашиваю я, заглядывая под лезвие ножа.

— Это месяц, — отвечает Саша. — А это молния.

— Что они значат?

Он пожимает плечами.

— Добро и зло. Спокойствие и тревогу. Ад и Рай, — он запинается. — Любовь и ненависть.

— Если бы было только два пути, и ты мог выбирать, куда направиться — какой бы из миров ты выбрал? — с любопытством спрашиваю я.

— Ад, — уверенно заявляет он. — В Раю слишком скучно.

Я слышала, как трещит дверь домика и не могла поверить, что все кончилось. Что я проиграла, почти добравшись до финиша.

— Ты должен мне червонец, Рыба, — слабая дверца была распахнута.

Испугавшись, я поползла назад, но только лишь уткнулась в стену.

Заметив меня, Саша изменился в лице. Он сверлили меня взглядом, словно убеждался в действительности уведенного.

— Ну что там, Сокол?

И вот опять эти глаза. Две льдинки. Две ловушки, в которые я попала, совсем как раньше. Признаюсь, даже в этот момент, я теплила себя надеждой. Я искала помощи в его глазах. Искала старого Сашу, который не сможет причинить мне вреда и никогда не выдаст.

— Ты что, приведение увидел? Давай ползи сюда, Сокол!

Я перестала моргать, в ожидании его ответа.

Прикрыв веки, Саша сделал глубокий вдох. Он задрал подбородок и медленно покачал головой, а потом снова взглянул на меня.

— Ты даже не представляешь, кого я тут нашел…

После этих слов, из моих сухих глаз скатилась одинокая слеза.

Буду рада видеть в своей группе ВКонтакте: https://vk.com/club167796669

Глава#29

— Ну что там, Сокол? Не томи! — раздавался голос Рыбина, который, по всей видимости, сгорал от любопытства, в то время как Саша не сводил с меня глаз. Его лицо было каменным. Но, даже это полное отсутствие эмоций, кричало — он не на моей стороне.

— Сама покажешься или помочь? — холодно спросил он, и я поняла — это конец. А когда Саша резко схватил меня за ногу и потянул за собой, сомнений не осталось. Крайне бесцеремонно я была спущена вниз. Настолько по-хамски, что невредно было почувствовать себя полным куском дерьма. Таким, о который даже мараться не захочется, но братство слишком сильно жаждало расправы, поэтому, с легкостью на это пошло.

— Ух, какая славная находка, — порадовался Рыбин одновременно изумившись. Могу поспорить, он не предполагал такой удачи, но его верный песик снова поднес меня на блюдечке. Вот только никакая каемочка мне больше не поможет. Я выглядела измученной и невероятно жалкой. Меня окружило два озлобленных зверя, из лап которых мне не выбраться. Уже нет.

Мне было шестнадцать, и тогда я осознала, что семнадцати мне уже не наступит.

— Знаешь, а я было подумал, что у тебя все получится, Заразная, — упиваясь победой, Рыбин вышагивал из стороны в сторону и едва не прыскал от радости. — Я действительно допускал, что тебе удалось убежать, но — нет. Ты здесь. Ты попалась. И мне неимоверно приятно наблюдать, как дрожит твоя грязная шкурка.

Голова раскалывалась. Мышцы горели от усталости. Нога опухла от раны, а виски — от боли. И, я не намеривалась часами слушать издевательскую речь ублюдка и позволять ему дальше глумится надо мной.

— Хватит, Рыбин, — прохрипела я, опираясь рукой о дерево. — Не надо спектаклей. Тут нет зрителей, — на этих словах я посмотрела на Сашу.

Ледяные глаза ответили привычным холодом. Впрочем, совсем неудивительно. «Предатель», — мысленно послала я ему.

Начало светать, поэтому, я хотела напоследок взглянуть в глаза этому предателю. Он поступил несправедливо. Бесчеловечно. И, сильно сомневаюсь, что он осознает это. Сомневаюсь, что когда-либо в нем проснется совесть. Этого не будет. Без веской на то причины, он уничтожил меня.

— Ты заставила меня понервничать, Заразная. Нехорошо получается. Я устал гонятся за тобой по всему лесу, — наигранно огорчался Рыбин.

Слабо усмехнувшись, я приложила ладонь к груди.

— Ох, прости меня ради бога. Я не хотела доставлять тебе проблем.

— Не дерзи, — рявкнул он. — Ты не в том положении.

Я похлопала глазами.

— Ну а если ты такой наблюдательный, то должен понимать, что мне уже все-равно. Мне плевать, что ты говоришь. Плевать, что ты собрался делать. И, — я перевела взгляд на Сашу, — чихать я хотела на вас. Вы мне противны. Оба.

— Аналогично, — бросил Соколов в ответ.

Рыбин приложил ладони к губам и попрыгал на месте.

— Ууу, как же мне это нравится. Эта тупая идиотка решила пререкаться. Что ж, тем самым будет только интереснее поставить ее на место.

Казалось, мое горло жалили пчелы. Я прокашлялась. Меня выматывало буквально все. Даже дышать было в тягость, не то, что стоять.

— И чего же мы ждем? — безынтересно спросила я. — Давай, ударь меня. Подожги. Или что там в твоих планах? Закопаешь? Пожалуйста, я не против. Только прошу, не нужно этих речей. Я жутко устала. Давай разберемся со всем этим побыстрее.

Не сдержавшись, Рыбин громко расхохотался.

— Театр, — он похлопал в ладоши. — Ты хочешь, чтобы я поджег тебя?

Обессиленная, я лишь кивнула ему в ответ.

— Признаю, предложение более чем заманчивое, но, — его глаза сверкнули азартом, — у меня есть идея получше.

Не испугаться в этот момент было попросту невозможно. Трудно догадаться, что в голове у этого изощренного психа. Да и что может быть хуже, чтобы поджечь человека? Видимо, у Рыбина на этот счет были другие мысли.

— А знал ли ты, Сокол, как однажды наша Цветкова развлекла Лагуту? — спросил Вася, подойдя к Соколову.

Саша нахмурился, а я затряслась.

— Это такая увлекательная история! — он снова похлопал в ладоши, походя на неуравновешенного клоуна. — Тогда вы с Семеном думали, что боритесь за ее внимание, а вот наша недотрога считала иначе. Ей было мало вас. Она хотела осчастливить многих, была так добра…

— Ложь! — не выдержав, выкрикнула я. Не сложно было догадаться, о чем говорил Рыбин. Мне уже доводилось слышать эту отвратительную историю. Но, это была неправда. Если уж и Лагута прикоснулся ко мне, то только по наводке Рыбина. Я помнила это, пусть и смутно. Но, он ничего мне не сделал. Я знала это. Была абсолютно уверена. Рыбин нарочно говорил так, чтобы выставить меня не в приглядном свете. Несправедливо, ведь мерзко поступил только он.

— О чем ты? — сухо поинтересовался Саша. Было заметно, как он напрягся.

Рыбин грациозно развернулся на пятках.

— Помнишь праздник «Жители двора»? — его и без того кривые губы, изогнулись. — Конечно же, ты помнишь. Так вот, тогда…

Я опередила его.

— Это все ложь!

— Помолчи! — приказал мне Рыбин и заглянул другу в лицо. — Ты мне веришь, Сокол?

— Да о чем ты говоришь? — занервничал Саша. Его дыхание участилось. Он весь почернел.

— Даже не начинай! — не унималась я. — Перестань лгать!

— Заткнись! — снова прорычал Рыбин. Он положил свои руки на твердые плечи Саши и заявил: — Пока вы прыгали с дамбы, она задирала юбку перед Коляном. Представляешь? Я сам видел.

Лицо Саши вспыхнуло, а я сделала шаг в перед.

— Не слушай его, Саша! Все было не так!

В это же мгновение я получила удар по лицу и упала на колени.

— Я же приказал тебе заткнуться! — взорвался Рыбин.

Мои пальцы воткнулись в землю. Нижнюю челюсть пронзило болью, отчего я не смогла ответить. Я даже ртом побоялась пошевелить.

Саша попятился.

— Это правда?

— Да, друг, так оно и было, — заговорщицки уверил Рыбин. Сам дьявол говорил в нем.

Я смотрела на их грязную обувь и судорожно глотала воздух.

И вот я тут думаю, чем ты хуже? Разве Лагута заслуживал это? Точно не больше тебя. Давай, не стесняйся. Бери.

По позвоночнику прошла волна тока. Я задохнулась.

Саша стал медленно опускаться на колени, а вот Рыбин принялся скакать чертом, извергаясь дьявольским смехом:

— Уууху! Сейчас будет весело! У! У! У!

— Саша, не надо, — морщась, просила я, одновременно глотая слезы. — Не надо. Прекратите это…

Поравнявшись со мной глазами, он положил свои руки мне на плечи. Я перестала дышать.

— Это правда? — тихо спросил он, а потом громко закричал: — Это правда?!

— Нет! Нет! Нет!

— А вот и нет! Правда! Правда! Правда! — доказывал обезумевший Рыбин.

— Скажи мне! — Саша тряс меня за шиворот, а я захлебывалась слезами. — Скажи, что это неправда!

— Он лжет тебе! Ты совсем его не знаешь?!

— Так расскажи!

Каждый раз, когда судьба преподносит свои сюрпризы, сбивает тебя с ног своей непостоянностью, обескураживает новыми событиями, кто-то просто пьет чай, зевает под скучную книгу, лениво гладит кота и все больше разочаровывается в своей тихой умеренной жизни, и тогда ты все больше убеждаешься, что все эти слова о всемирном равновесии — холостые патроны. Есть только два пути, а там как повезет. Ни впереди, ни позади нет дополнительной тропинки, которая выведет тебя из мрачного леса. А вот если твоя нога коснулась цветов райского сада, то и незачем искать другую тропу. Зачем? Ведь блуждаешь вовсе не ты. А как быть тому, кому повезло меньше? Тут дела обстоят иначе. Только если ты не сдаешься, ты можешь продолжать идти по этим дебрям, надеясь увидеть просвет. А есть ли он вообще? Ты не узнаешь, если сдашься. Не узнаешь, если остановишься. И если ты решил действовать, то сделай это. Сейчас.

— Это он все подстроил! Он во всем виноват, Саша! Это он убил моего дедушку! — взрыдав, выпалила я. — Рыбин убил моего дедушку, Саша!

На секунду мне стало легче. Эта тайна была слишком тяжелой. Слишком ядовитой. Она разъедала меня изнутри, а теперь я выплеснула ее часть. Мне полегчало, хоть и боли в сердце от этого меньше не стало.

— Что ты сказала? — опешил Саша.

— Рыбин убил его!

— Что ты мелешь, дура? — замерев, рявкнул Рыбин. — Сокол, не слушай ее! Идиотка не в себе1

У меня началась истерика.

— Это был ты! Ты! Ты! — я билась кулаками о землю. — Я больше не могу молчать! Пусть об этом все узнают! Боже… Ты убил его! — я не верила, что произношу это, но не останавливалась: — Он лгал тебе! Он продолжает лгать…

Напрягшись, Саша взглянул на Рыбина.

— О чем это она? — сглотнул он, и я увидела, как задергался его кадык. — Что она такое несет?

— Зачем ты ее слушаешь, Сокол?! Она лжет! Ты ведь знаешь это! Она снова пудрит тебе мозги!

— Ты убийца! — хрипела я. — Убийца! И теперь тебя посадят!

— Захлопнись! Заткнись! Заткнись, или я сам закрой твой рот! — Вася едва держался, чтобы не покромсать меня на куски. Он был в ярости.

Саша ослабил хватку и, отпустив меня, медленно приподнялся на ноги.

— Это правда? Но ведь ты говорил мне…

— Черт, я знаю, что я тебе говорил! — бесился парень, хватаясь за голову. — Так и было! Я говорил только правду! Я никогда не лгал тебе! — отдышавшись, Рыбин указал на меня трясущимся пальцем. — Это она убила его.

Я поперхнулась его словами. По телу пробежали мурашки, а внутренности вспыхнули огнем.

— Это ложь! — прокричала я не своим голосов. Это больше походило на рев свирепого животного. — Я не делала этого! Ты оболгал меня! Мерзавец, как ты вообще мог такое сказать?

— Не притворяйся! Это ты оставалась с ним в ту ночь! Только ты могла это сделать! — Рыбин явно занервничал. — Ты сама подстрелила своего деда!

Казалось, он сомневался в собственных словах, а может, не до конца в них верил. Все логично. Это была наглая ложь. Грязная. Отвратительная. Именно, поэтому, непоколебимого главаря братства начало нешуточно потряхивать.

— Ты будешь гореть в аду, ублюдок! Теперь ты за все ответишь!

Саша тоже растерялся. Он бросал взгляд то на меня, то на Рыбина, а потом и вовсе уставился вдаль, будто многое переосмысливал.

— О, боже, — я пальцами коснулась сухих губ, — я все поняла. Я поняла. Ты все это время говорил, что там, на дамбе, я убила своего дедушку. Так? Боже, все это время ты лгал им, — мне стало дурно, я попыталась подняться. Меня кивало. Земля, казалось, вот-вот рухнет под моими ногами. — Он лгал тебе, Саша. Вот в чем дело… Поэтому ты так ко мне относился? Эта причина твоей ненависти? Ты думал, что я — убийца?

Саша не смог дать ответа, он лишь сжал кулаки. Так сильно, что послышался хруст костяшек. Я попала в точку.

— Мерзкая лгунья! Ты снова строишь из себя овцу! Мы не верим тебе! Ни одному твоему слову! Правда, друг? — с надеждой спросил Рыбин, но, когда Саша пошагал на него, тот вытянул руки вперед и стал неуклюже отстранятся. — Саня, ты чего? Ты что поверил ей? Я никого не убивал! Она блефует!

Но Сашу было уже не остановить. Одним резким движением он схватил Рыбина за грудки и впечатал в дерево.

— Ты хоть знаешь, что ты натворил? — твердо, но с разочарованием спросил Саша.

— Сокол, это не я, клянусь! Отпусти меня, друг! Не дай ей манипулировать тобой! Черт, как же я ненавижу эту мразь!

Меня переполняла злость. Агрессия. Неведомые ранее импульсы разлились по венам. Мне захотелось уничтожать.

— Это я тебя ненавижу! — кричала я. — Ты убил мою собаку! Я знаю, это сделал ты!

— Какую еще собаку, Цветкова?! Ты в своем уме?! — брыкался он.

— Ты убил моего дедушку! Просто выстрелил в него и скрылся! Ты угрожал мне! Говорил, что если я расскажу кому-нибудь, то ты убьешь моего брата! Ты прикрывался своим отцом! Я была напугана, поэтому, молчала!

— Я говорил это только потому, что подозревал, что ты захочешь свалить вину на меня! Я тут не при чем!

— Ты всю жизнь угрожаешь мне! — меня оглушал собственный крик. — Эти долбанные записки! Ты слал мне их каждый день! Ты бил окна в моем доме! Боже, какой же ты мерзавец!

— Это так? — рычал Саша, вдавливая его в ствол дуба.

— Нет, Сокол, клянусь! Я не понимаю, о чем она говорит!

Сейчас никто не мог остановить меня. Наконец, он узнал правду.

— С самого детства ты отравлял мою жизнь! Я не хотела дружить с тобой, и ты решил меня уничтожить! Признайся, ведь это так! А когда появились парни, ты совсем с катушек съехал! Ты не мог смирится с тем, что меня любят, поэтому устроил это все! Ты пошел на убийство, чтобы отомстить мне! Боже, ты все делал для того, чтобы они меня возненавидели! — мои губы дрожали. — Там, на дамбе, ты говорил мне об этом. Говорил, что теперь братья отвернуться от меня…

— Ты говорил это?! — спросил Саша, удерживая его шею.

Он уже синел и с трудом отвечал.

— Нет… Она лжет…

— … я выкинула твой долбанный венок из чертого клевера, и ты подписал мне приговор! Ты больной ублюдок, который портил мою жизнь! Господи, — мой голос сорвался, и я подняла голову. — Это ты устроил пожар в моем доме, так?

Глаза Рыбина поползли на лоб. Он лихорадочно замотал головой.

— Друг, поверь, я этого не делал…

Саша резко отпустил его, тот упал на землю и стал кашлять.

Я могла понять его недоверие. Понять его сомнения. Рыбин на протяжении всего времени выращивал в нем ненависть ко мне, а теперь вся правда вылезла наружу. Правда, которую принять нелегко. Но, я могла ему помочь. Я не должна была допустить того, чтобы Саша сомневался. Только он мог устранить этого убийцу.

— Саша, — окликнула я его, когда Рыбин валялся у него в ногах. — Ты только посмотри, что он сделал с тобой. Посмотри, что он сделал с нами. Он должен получить по заслугам.

— Заткнись, мразь! — откашливался Рыбин. — Я пожалел тебя, но теперь, сдам! Я сам отведу тебя к отцу и заставлю во всем признаться!

Я пыталась не обращать на него внимание. Мне хотелось достучаться до Соколова.

— Он лгал тебе, Саша. Все это время. Он предал тебя. Так, как когда-то предал твой отец…

Я зацепила его за живое.

— Она манипулирует тобой, брат!

Схватив мерзавца и вытащив из кармана нож, Саша представил лезвие к его горлу.

— Никакой. Я. Тебе. Не брат.

Я не ожидала такой реакции. Мне снова стало страшно. Саша был в ярости и угрожающе продолжал:

— Значит, слушай меня внимательно. Мы покинем лес, и ты во всем сознаешься. Ты признаешься во всех убийствах.

Даже вися на лезвии ножа, Рыбин поимел храбрости усмехнуться.

— И что ты мне сделаешь?

— Убью, — ни на секунду не колеблясь ответил Соколов, и Рыбин запереживал.

— Чушь. Даже если я признаюсь, отец все-равно не поверит и отпустит.

— И тогда я убью тебя, — добавил Саша. — Только тюрьма станет для тебя убежищем. Только она, гаденыш.

Парень стал брыкаться, но Саша надавил ему на горло и вогнал полсантиметра лезвия в шею. Тот замер. Он понял, что Соколов говорил серьезно. Это был единственный раз, когда я видела Рыбина таким напуганным.

— Ну так, что? Порешаем тебя сейчас или выберешь признание?

Теперь скрылся сантиметр лезвия. Из раны начала сочится кровь.

— Ты совершаешь ошибку, Сокол, — сдавшись, прохрипел Рыбин.

Он был готов во всем сознаться.

Плечи Саши поникли. Он отпустил Рыбина и искоса взглянул в мою сторону.

— Нет, — выдохнул он. — Единственную ошибку, которую я совершил, так это то, что когда-то послушал тебя. Больше я себе этого не позволю.

После его слов, воздух, который был наполнен холодом, ненавистью и плачем многолетней войны, потеплел, а небо стало чистым, словно небеса испытали облегчение.

Это был конец. Конец, этой жуткой истории, где виновный получит по заслугам.

было шестнадцать, и я не верила, что этот день настал.

Глава#30

Ад и рай в небесах» — утверждают ханжи.

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и рай не круги во дворце мирозданья,

Ад и рай — это две половинки души.

Омар Хайям.

Утро было ранним. Впервые за долгое время, я услышала пение птиц. Впервые за долгое время, я смогла им насладится.

Мы выбирались из леса. Все трое. Саша и Рыбин шли впереди, а я волочилась за их спинами. Трудно объяснить, что тогда творилось у меня в душе. Складывалось ощущение, что меня накормили сладким пирожным, присыпанным горькой крошкой. Казалось, мне подарили крылья, но не научили летать. Я чувствовала невероятное облегчение, но в то же время боялась его. Эти спутанные мысли возрождал во мне новую тревогу. Наверное, это нормально. И если же в каждой истории есть счастливый конец, то наступит он только для одного. Что ж, сегодня удача встала на мою сторону.

Все дорогу мы молчали, и только звук утопающей в грязи обуви, нарушал эту странную тишину. Со стороны мы были похожи на обиженных детей, которые не поделили конфеты или разругались во время неудачной войнушки. Впрочем, это предположение неподалеку от истины. Кое-какие «конфеты» мы действительно не поделили, да и наша война зашла слишком далеко.

Было крайне удивительно найти в себе еще горстку сил, чтобы добраться до дома. Я была готова свалиться мертвым сном, когда только взобралась в домик на дереве, а после этого прошла целая вечность, но я продолжала проходить километры пути, неосознанно стирая грани собственных возможностей.

Парни тоже были уставшими. Но если Саша был поникшим от свалившихся на него новостей, то Рыбина вымотал страх. Он воспринял угрозы Соколова всерьез. Буквально. Однако, Саша и не думал врать. Он говорил вполне серьезно, когда обещал Васи смерть взамен на его свободу.

Братство «V» распалось, и это стало большим потрясением для Рыбина. Неожиданным и сбивающим с ног. Что ж, он это заслужил. Так же, как и заслужит каждый проведенный год в тюрьме. Всем сердцем надеюсь, что он никогда из нее не выйдет.

Возле наших домов собралась толпа зевак. Я успела заметить патрульную машину и отъезжающую карету скорой помощи. Люди паниковали. По всей видимости, состояние Семена их сильно напугало. Впрочем, Нина также могла преподнести ситуацию особенно. Не сомневаюсь, она легко могла добавить в эту мрачную картину опасно-кислотных красок.

— Саша! — крик Жанны Анатольевна заставил меня поморщится. Обезумевшая женщина ринулась к сыну и повисла на его плечах, едва держась в сознании. — Боже, милый, что произошло?! Мне наговорили столько ужасти! Скажи, что это неправда, сынок! Пожалуйста, скажи это!

— Не сейчас, мама, — холодно ответил Саша и убрал ее от себя. Обогнув рыдающую мать, он повел Рыбина к патрульной машине.

Соседи смотрели на нас испуганными глазами — растерянность и страх застыли в них. А может, это было сочувствие или родительское сострадание.

Шатаясь, будто пьяная, я сделала несколько шагов к своему дому.

— Златка! — в это же мгновение на дорогу выбежал босой Пашка. Увидев меня, он бросился мне на шею, тем самым повалив на землю. Мои колени сразу же подкосились под его, пусть даже незначительным, но все же весом.

— Зося, я так переживал за тебя, — признался брат, и мое горло сдавило. На сколько хватало сил, я прижала его к себе, уткнулась носом в запутанные кудри и прошептала: — Все хорошо, родной. Теперь все будет хорошо.

А следом Нинка накрыла нас своим телом и крепко обняла. Все было так трогательно. По-семейному, что ли. Только лишь тетушка оставалась стоять на месте, нервно покусывая свои размалёванные губы.

Краем глаза я заметила, как опустив голову, Рыбин подошел к своему отцу. Михаил явно недоумевал и постоянно задавался вопросами, которые его сын автоматически забрасывал в игнор.

— Где вас носило? Почему вы так выглядите? Они сказали, что это вы избили Семена Соколова, это так? Что произошло? В чем тебя обвиняют? Это ведь ложь? Ты же не мог гоняться за Златой? Скажи, они говорят неправду? Почему ты молчишь? Ответь. Скажи хоть что-нибудь. Открывай свой рот, когда отец спрашивает. Тебе нехорошо? Если ты вздумал покрывать наркоманов, то даже не надейся. Выкладывай, как есть, Василий. Сейчас же.

Дальше я ничего не услышала, потому что Рыбин что-то прошептал ему на ухо, но по округленным Михаила стало ясно — убийца сознался. Участковый мягко сказать опешил, но после минуты полнейшего шока, он приказал жителям расходится, затолкал сына в машину и умчал, оставляя за собой тормозной след из пыли. По его вполне однозначной реакции я поняла, что Михаил действительно верил в невиновность Рыбина, когда заявлялся ко мне в дом, а его взятка за молчание — всего лишь помощь от жителей.

— Что с Семеном? — спросила я Нину, поднимаясь на ноги.

Подруга была бледной и невероятно грустной.

— Его увезли в больницу. Думаю, он поправиться.

— Хорошо, — слабо кивнула я и, взяв мальца за руку, пошагала к дому.

Расходящиеся соседи обводили меня ошарашенными глазами и провожали дружными охами. Я знала, что выгляжу так, будто вернулась с войны, но сейчас мне было на все плевать. Я просто мечтала добраться до своего комфортного матраса и лечь спать. Мне хотелось проспать целый год.

— Саша, сынок, ты цел? — подхватил сына под руку, Жанна тянула его в дом. — Ты видел, кто это сделал с Семеном? Боже, я так переживала. Я боялась, что они покалечат тебя. Слава богу, ты цел, сын! Слава богу!

Я заметила, как Саша остановился и, почему-то, сделала также. Опустив голову, он смотрел себе на ноги и учащенно дышал. Я поняла это по прыгающим плечам, так как парень стоял ко мне спиной.

— Пойдем домой, сынок, — бледная Жанна заглядывала ему в лицо, одновременно шарахаясь от проходящих мимо людей. — Что же ты стоишь?

— Подожди, — вырвав свою руку, Саша обернулся.

Наши взгляды встретились. Никто не понимал, что означают наши переглядки, но взяв Пашу под руку, Нина повела его в дом. Я же оставалась стоять на месте, пытаясь прочитать мысли Соколова.

Что же означал этот грустный блеск в его глазах? Боль? Злость? Обиду? Раскаяние? Кажется, все вместе.

— Сынок? Пойдем же…

В эту же секунду Саша двинулся с места и пошагал ко мне. По привычке я даже сделала пару шагов назад, боясь очередной атаки, но атаки не было. Заключив меня в самые крепкие объятья, он прошептал:

— Прости меня. Пожалуйста, прости.

Я почувствовала боль между ребер и зажмурилась. Слез не было. Я не смогла бы заплакать, даже если бы сильно захотела. Я была опустошена. Мне не хотелось прощать его, но и злится не было сил. Просто пустота. Я будто ничего не чувствовала, только эту гребанную боль между ребер. Может, это болело неугомонное сердце, а может, стали просыпаться недавние ушибы. Одно я знала точно: главная ссадина на моем сердце больше никогда не заживет.

* * *

Вышла из дома я только через неделю. Мне нужна была эта передышка, чтобы набраться сил и многое обдумать. Разобраться в себе и понять- как жить дальше? Расставить все по полочкам. Восстановиться морально, в конце концов. Но как бы я не старалась, на сердце оставался осадок.

Я не виделась с Семеном с тех пор, как его увезли в больницу, но от Нины узнала, что он поправляется. И пусть парень настойчиво доказывал, что с сотрясением мозга он чувствует себя куда лучше, чем было до этого, врачи все-равно его не отпускали. Нинка тоже покинула Каменку и направилась к своему дяде покорять новую местность и ее жителей. Я была рада за подругу. А вот что касается Саши, то мы не виделись. Скорее всего ему потребуется чуть больше времени, нежели мне, чтобы все переосмыслить. Чтобы понять, как сильно он заблуждался и как дорого стоила его ошибка нам всем.

— Доброе утро, — сказала я, спускаясь на кухню.

— Экскьюзми, — по-своему поздоровался Павлик. По странному пританцовывая, он болтался вокруг кухонного стола и изредка закидывал себе в рот по грецкому ореху. — Жрать буш?

Схватив со стола бутерброд с маслом, я засунула его в рюкзак.

— У меня есть дела. Поем позже.

— А можно мне с тобой?

— Нет.

— Ну Зося, я ведь…

— Нет, я сказала.

Услышав мой отказ, Паша бросил мне в лицо горсть орехов.

Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я проглотила его выходку.

— И что это за дела у тебя такие? — из комнаты послышался недовольный голос тетушки, которая вытаскивала из шкафов все вещи, словно решила навести генеральную уборку.

— Неважно, — буркнула я и стала обуваться.

— Не дерзи мне, сопля.

— Как скажете.

Резким движением, я застегнула молнию на куртке.

— Далеко не уходи. Ты будешь мне нужна, чтобы…

Демонстративно хлопнув дверью, я выбежала на улицу.

* * *

На кладбище было так тихо, что я слышала, как копошатся букашки в траве. Воздух был влажным и теплым. Земля сырой и мягкой. Здесь не было могильных плит и ажурных оградок, только одинокий бугорок, присыпанный камнями и покосившийся деревянный крест. Я пришла к Каштанке.

Так забавно, но мне казалось, что я слышала ее лай. Казалось, что стоит мне только закрыть глаза, как хулиганка пройдется шершавым языком по моей щеке. Я даже чувствовала фантомный запах псины. Она была рядом.

— Все кончилось, милая. Наш обидчик наказан. Животное должно сидеть в клетке, и теперь оно никого не покусает. Мы сделали это. Вместе. Только вот жаль, что пришлось многим пожертвовать.

Уткнувшись подбородков в колени, я грустно усмехнулась.

— Нет, я не сошла с ума, милая, и не начала разговаривать с деревьями. Как говорит Павленко: «Мертвые слышат нас…», а у меня нет повода ей не доверять. Вот если бы только мертвые слышали живых…

Послышался посторонний звук, но я не обернулась. За последнее время, на моем затылке выросли глаза и мне не составило особого труда догадаться, кто стоял за моей спиной. Мои колючие мурашки на коже все мне рассказали.

— Привет, — сказал Саша, усаживаясь по левую сторону от меня. — Не помешаю?

Листва уже опала и холодный воздух в лесу был напоен терпкими запахами обнаженной земли и прелых листьев. После его появления, деревья надсадно скрипели и застонали под порывами ветра. Гулко забилось мое сердце. Что ж, значит, я еще способна чувствовать.

Я продолжала смотреть перед собой, олицетворяя само спокойствие.

— Как ты нашел меня?

— Забыла? Ты ведь не умеешь прятаться, — он невесело усмехнулся, а потом принялся тереть переносицу, словно так ему было проще говорить. — О чем ты думаешь?

Я дернула плечом.

— О дохлых воробьях.

— Я догадывался, что ты не захочешь говорить со мной.

— Но ведь я говорю, — мне было сложно посмотреть на него, но я это сделала.

Он изменился. Подобрел, что ли. Мышцы его лица были непривычно расслаблены и не содрогались в ненавистной гримасе. Глаза потускнели.

— Ты злишься на меня? — аккуратно спросил он.

Я почувствовала, как кто-то лизнул мое сердце, но это была не Каштанка. Это была боль.

— Нет. Больше нет.

— Ненавидишь меня?

Поджав губы, я закачала головой.

— Нет… Больше нет.

Я смотрела на его губы и пыталась предугадать следующую фразу — что он скажет мне? Признаться честно, я не сгорала от любопытства, но почему оставалась сидеть на месте и чего-то ждать.

— Стоит ли говорить, как сильно мне жаль, Злата?

— Нет. Больше нет, — сама того не заметив, я повторяла одни и те же слова. — Прости, но я не знаю, что ответить тебе.

Он взял мою руку и крепко сжал.

— Ты не должна. Но есть один ответ, который я бы хотел получить, — он посмотрел на меня. Заглянул в самую душу и снова оставил несколько рубцов. — Ты когда-нибудь простишь меня?

— Уже простила, — лживо ответила я.

— Я серьезно, Злата.

Мой голос надломился.

— Говорю же, простила.

— Это неправда, — нахмурился Саша.

— Нет. Это так. Так. Так. Зачем мне лгать?

Я была похожа на ребенка, который оправдывается за сломанную игрушку. Мои слова вызывали сомнение. Мои доводы были прозрачны. Саша понял это, и в попытке прекратить мою несвязную речь, крепко прижал к себе.

Что ж, у него получилось заткнуть меня. Я замерла.

— Послушай меня пожалуйста, — шептал он, крепко сжимая мой затылок. — Я был не прав… Черт, я был полным мудаком. Знаю, мне нет прощения. Я не заслуживаю даже находиться сейчас рядом. Даже прикасаться к тебе. У меня нет такого права, но… Я хочу, чтобы ты знала — я мечтаю все исправить. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы исправить это… Помнишь, я говорил тебе про выбор? Про эту чушь, что есть только два пути? Так вот, это не так. Есть только одна дорога. Одна. Просто где-то ты сходишь с нее, где-то спотыкаешься. Я споткнулся, Злата. Споткнулся, когда встретил тебя. Я лежал в этой гребанной канаве и наблюдал за уходящей тобой. Ты ушла. Но вместо того, чтобы подняться и догнать, я затаил злобу. Не по-мужски, знаю, но я мало что понимал тогда. Я эгоистично думал только о себе и своих чувствах. И догнал я тебя не для того, чтобы взять за руку, а… Проклятье, я даже не могу говорить об этом. Но, сейчас, я все понял. Я хочу идти ровно по дороге… Я больше не хочу сходить с нее. Мне только нужно знать — идешь ли ты по этой дороге? Поэтому скажи мне, ты когда-нибудь простишь меня, Злата? Простишь?

Могла ли я подумать, что услышу подобное от Саши? Конечно же, нет. Что угодно, но только не это. И как же грустно было осознавать, что он ждет моего ответа. Прямо сейчас. И я должна была ответить ему.

Оттолкнув парня рукой, я посмотрела на него мокрыми глазами и улыбнулась.

— Говорю же, я простила тебя, — пропищала я, давясь горьким комом.

На его лице тут же отразилось недоверие.

— Честно?

— Конечно, — прошептала я и моя улыбка стала шире. Щека намокла.

Убрав скатившуюся слезу, я приподнялась на ватные ноги и пошагала прочь от этого места.

— Ты куда? Стой! Подожди, Злата! Не уходи!

Деревья стали плясать дикие танцы и превращаться в одну темную кляксу. Голова кружилась, но я продолжала идти, несмотря на слезную пелену перед глазами. И хотелось бы мне двигаться быстрее, только вот ноги сдавливало невидимой колючей проволокой. Как и все внутренности. Как и сердце.

— Да постой же ты! — перегнав меня, Саша схватил меня за запястье. Так сильно, словно только что не говорил мне эти царапающие душу слова. Так, будто ничего не изменилось. Будто он все тот же член братства.

— Пусти, — процедила я шепотом.

Но аргументом для моего высвобождения стал не жалкий приказ, а крик Павлика, который пробирался сквозь чащу лесу и лихорадочно махал руками.

— Златка! Златочка! Караул!

Меня накрыло дежавю. Когда-то с этими же словами, Пашка звал меня на помощь, потому что два несносных Соколова хотели спрыгнуть с дамбы. Но сейчас все изменилось, и только сейчас я понимаю, что тогда с моста упала именно я. Я ударилась о самое жесткое дно и утонула в реке лжи и ненависти. Погибла именно я, а они остались жить.

— Что случилось, Паша? — спросила я, чувствуя, как разгоняется мое сердце.

— Что-что? Суп харчо через плечо! — запыхавшись, он облокотился руками на свои худые коленки. — Тебя тетка обыскалась! Сказала, чтобы я нашел тебя! Причем, на матах! Я главное ищу-ищу, а ты тут опять с Сашкой жамкаешься! Не стыдно?!

— Что ей нужно? — спросила я, пропустив мимо ушей половину его бреда.

— На природу мы едем! Представляешь? Тетка видать, крышей тронулась и доброй стала. Даже машину оплатила, чтобы нас до места довезли, представляешь? Теперь, заживем, Златка. Ох, как заживем.

— Что? — я не смогла скрыть своего изумления. — Какая еще природа?

— Пикник у озера, — братец пожал плечами, а потом состроил хитрую рожу. — Ну а если у вас тут свой пикничок, то я могу ей сказать, что не нашел тебя, — придурок поиграл бровями, чем взбесил меня еще больше.

— Я не останусь здесь, — твердо заявила я, посмотрев на Сашу. — Пошли Паша, мы едим на пикник.

Мне было шестнадцать, и я впервые испытала чувство благодарности по отношению к своей тете. Она выручила меня, пусть даже ненамеренно. Поездка к озеру стала отличным предлогом, чтобы прекратить разговор с Сашей. Я не могла разговаривать с ним. Я не хотела. Я попросту не была готова к этому разговору.

* * *

Вернувшись домой, я убедилась, что братец не лгал. Около наших ворот действительно стояла легковая машина, а тетушка, громко пыхтя, укладывала тяжелые сумки в багажник.

— Мы еще увидимся? — с надеждой спросил Саша, коснувшись своей калитки, на что я сухо кивнула. — Нет, пообещай мне.

— Конечно мы увидимся, что за глупый вопрос? Я живу через забор, — я не скрыла своего раздражения, но его устроил и такой ответ.

Неугомонный Соколов скрылся во дворе, а я подошла к машине.

— И где тебя носило? — спросила тетушка, копошась в сумках. — Я ведь попросила, чтобы ты вернулась к обеду.

Очень странно, но я не услышала злости в ее голосе. Кажется, Пашка снова был прав — Клавдия чокнулась.

— Загулялась, — солгала я.

Отряхнув руки, она выпрямилась в спине и внимательно оглядела меня.

— Ты поедешь в этом рванье?

Я взглянула на свою грязную обувь, а потом стряхнула пыль со штанин.

— Ну а что? Мы же едим на природу?

Уголки напомаженных губ изогнулись.

— Хорошо, — отмахнулась она. — Залазьте в машину.

Мы с Пашкой неаккуратно уселись на задние сиденье, на что водитель громко фыркнул. Мужчина с хмурым лицом был явно не рад таким чумазым пассажирам, но, ради пары червонцев он был готов потерпеть.

Пока тетушка занималась багажом, я смотрела на свой дом через мутное окно. В какой-то момент наше уютное гнездышко перестало быть семейным. Я до сих пор слышу смех мамы, с криком убегающей от папы, в руках которого здоровенный паук. Я до сих пор чувствую запах выпечки, которой радовала нас бабушка, и запах свежей рыбы, которую приносил дедушка с рыбалки. И, наконец, я слышу громкий лай моего лучшего друга, встречающего меня с прогулки.

Сколько же горя перенесла эта старая избушка. Она словно олицетворяла мою жизнь. Такая же слабая, такая же разбитая и лишенная внутреннего тепла.

— А может Сашку с собой позовем? — предложил Паша, глядя на соседний двор.

— Нет, — отрезала я. — Сегодня, я хочу побыть только с тобой.

— Хорошо, — братец призадумался, а потом похлопал глазами. — Что вообще его больше звать никуда не будем?

Я вздохнула и постучала ладонью по его кучерявой макушке.

— Когда-нибудь мы обязательно устроим пикник и позовем Сашу. Обещаю. Но сейчас не время.

Я не лгала, когда произнесла эту фразу. Где-то в глубине души, я хотела дать ему шанс. Признаться честно, я не была уверена в себе и в своей позиции, но была точно уверенна, что когда-нибудь я сдамся. Так уж повелось, что рано или поздно я все-равно сдаюсь.

— Все, едем, — приказала Клавдия, садясь в машину, отчего транспорт пошатнуло.

— Ура! Ура! — возрадовался Паша, но, когда он уловил суровый взгляд тетушки, то сразу же замолчал.

Водитель нажал на газ. Мы тронулись. А я расслабленно распласталась на спинке сиденья. Паша сделал так же.

В зеркальце бокового вида, я наблюдала, как уменьшается наш дом. Все меньше и меньше, и вот-вот он норовил превратится в маленькую точку, а потом и вовсе исчезнуть. Но мне не удалось уследить за этим исчезновением, потому что я увидела Сашу. Отмахиваясь от Жанны, он выбежал на дорогу и попытался догнать машину.

Сердце сделало кувырок.

Забравшись с коленями на сиденье, я посмотрела в заднее окно. Саша уверенно мчался за машиной, а потом скрылся — мы завернули в поворот. Плохое предчувствие вспыхнуло в моей груди. Руки затряслись.

— А куда мы едем? — спросила я дрожащим голосом.

— На озеро, сказала же, — нервно бросила Клавдия, от ее вежливости не осталось ни следа.

— Это в другой деревне? В нашей нет озер. Только пруды и реки.

— Да-да, в другой деревне, — тетушка даже не повернулась в мою сторону и продолжала равнодушно смотреть на дорогу.

— Как называется эта деревня?

В ответ поступила нездоровая тишина. На моем лбу появились испарины. В зеркальце заднего вида, водитель встретился со мной взглядом и сразу же отвел его. Что происходит?

— Я хочу в туалет, — выпалила я, чувствую нарастающую в груди панику. — Остановите здесь, мне нужно выйти.

— Что с тобой, Зось? — спросил взволнованный Паша. — Ты побледнела.

— Я хочу в туалет. Остановите машину.

Это взбесило тетушку.

— Потерпишь, мы не будем останавливаться! И, пожалуйста, помолчи!

Адские качели снова закружили меня.

— Нет. Мне нужно на улицу. Срочно. Я задыхаюсь. Мне плохо.

Никто не ответил мне. Никто даже не попытался.

— Остановите! Остановите, сейчас же! — слезно кричала я, выламывая дверцы. — Мне нужно выйти! Остановите, слышите?! Мне нужно домой! Откройте эту чертову дверь! — я разрыдалась, но кроме, брата это никого не тронуло.

Люди, сидящие впереди, были не удивлены такой реакции, они предугадали ее, потому что знали — никакого пикника не будет.

Я упала на пол, между сиденьями и закрыла лицо руками.

— Ненавижу вас! — рыдала я. — Твари, как же я вас ненавижу! Чтоб вы сдохли! Нелюди! Горите в аду!..

Мое сознание охватила тьма. Коварная судьба снова и снова надевала на меня тяжелые кандалы под названием «Жестокая жизнь». Я возвращалась к тому, отчего только-только смогла уйти.

Нас увозили из Каменки. Нас увозили из родного дома.

Мы, потерянные котята, снова стали ненужными.

Глава#31

«Все что не делается, то к лучшему» — с детства обманывают нас. Наглая ложь. Где же это «лучшее», когда я так много для него сделала?

Я помню, когда нас, как мелкий мусор, выбросили у ворот большого здание. Тогда к нам подошли десятки обеспокоенных женщин, они гладили зареванного Пашку по голове и расспрашивали обо всем, что случилось. Пашка с удовольствием поведал им душераздирающую историю, а вот я, облокотившись о несколько сумок с вещами, внимательно изучала надпись на табличке у входа в здание.

РАЙОННЫЙ ЦЕНТР ПОМОЩИ ДЕТЯМ,

ОСТАВШИХСЯ БЕЗ ПОПЕЧЕНИЯ РОДИТЕЛЕЙ.

Весьма обнадеживающие название, но меня заинтересовали только три первые буквы — Р. А. Й. Тогда я подумала, что пришла к тому, к чему так долго шла. А еще я подумала, что стоит опасаться своих желаний. Не всегда они исполняются так, как хотелось бы нам.

Черт. Как же все это грустно; этот сильный дождь, скрывающий Пашкины слезы; этот сочувствующий взгляд женщин, которые видят в нас несчастных сироток; это серое небо олицетворяющее мое внутреннее состояние; эти высокие ворота, которые должны впустить тебя в лучшую жизнь, но этого никогда не произойдет; и, эти раны, которые не перестанут кровоточить.

Грустно. Невыносимо грустно.

Только потом мне объяснят, что тетушкины планы на дом не свершились и, потеряв интерес к нашим персонам, она избивалась от нас столь некрасивым способом. Что ж, спасибо ей, что довезла нас до приюта. Даже для нее это было поступком. Немного аморальным, но все же поступком.

Черт. Как же это грустно.

* * *

Это были не самые легкие два месяца в моей жизни. Нет, интернат принял нас с Пашкой очень тепло, воспитатели души не чаяли в моем младшем брате, часто беспокоились о моей состоянии, подбадривали душевными разговорами, помогали в учебе, но я так не смогла свыкнутся с мыслью, что проживу тут до своего совершеннолетия.

Нас не должно быть здесь. Не должно.

Я не переставала думать о ребятах. О Семене, о Нине, даже о Саше. Да и как я могла перестать думать о нем? Тогда бы все мои улыбки, все мои слезы, вся эта дрожь в коленках были бы ложью. Но я никогда не лгала.

— Цветкова, тебя нянечка искала. Говорит, это срочно, — с этими словами в комнату зашла Женя. Взяв с моей тумбочки зеленое яблоко, она уволилась на свою кровать. Девочка проживала тут уже шесть лет, поэтому, считала себя полноправной хозяйкой.

— Что ей нужно? — неохотно спросила я, изучая пыльные занавески.

— А мне на кой знать? Иди, и все узнаешь, — она подняла указательный палец, словно недоговорила и, проглотив яблоко, добавила: — И, кстати, поговори со своим братом. Он ворует у детей фрукты, а потом заставляет их кувыркаться за апельсин. Это ненормально.

Изогнув бровь, я посмотрела на яблоко в ее руке.

— Что? — пробубнила она с набитым ртом. — Оно уже тут неделю лежит. Я решила, что ты не хочешь.

Поднявшись с кровати, я протяжно выдохнула.

— Все нормально. Мне не жалко. Так что ты там говорила про нянечку?

— В служебную вали, говорю. Она там.

Мне было шестнадцать, и любой мог подломить мою волю.

Войдя в небольшой кабинет, я облокотилась о стенку и скрестила руки на груди. Я думала только о том, чтобы скорее вернуться на койку.

— Ты звала меня, Вера?

Оторвавшись от бумаг, пожилая женщина подняла на меня свои огромные глаза.

— Да, Злата, присаживайся, — пригласила она.

— Нет, я постою. Если Пашка снова засорил туалет, то я здесь ни при чем.

Она посмеялась.

— Я не об этом, — она поджала губы и вскинула бровями. — Хотя, он действительно вымотал всех наших воспитателей. Кто научил его купаться в отстойниках?

Сохраняя невозмутимость, я дернула плечом.

— Да был там один… капитан подводных бочек… Так, о чем ты хотела поговорить?

— Это касается вашего дома. Пришли бумаги. Дом остается за вами, — она помедлила. — Но, я не могу отпустить вас, Злата. Ты должна понимать. Мне нужен хоть один опекун, который мог бы взять за вас ответственность. У вас вообще не осталось родственников?

Нянечка Вера подарила мне кусочек веры и тут же отобрала ее.

— Я уже говорила, у дедушки был брат.

— К нам никто не обращался.

— Знаю, — я повысила тон и сразу же пожалела об этом. — Черт, Вера, я знаю. Скорее всего, он даже не догадывается о нашем положении.

— Так давай свяжемся с ним? — воодушевленно предложила она.

Ох, если бы это было так просто.

— Я не знаю ни адреса, ни фамилии. Ничего! — я обессиленно сползла по стенке и запустила пальцы в волосы. — Я просто ничего не знаю. Может, он даже не хочет, чтобы мы его искали. Почему он не забрал нас еще тогда? Почему, Вера? Он ведь обещал дедушке, что позаботиться о нас…

Мое психическое состояние рушилось, как песочное печенье.

— Эй, детка, — встав из-за стола, женщина подошла ко мне, села рядом и похлопала по плечу. — Все будет хорошо. Мы поможем вам, слышишь? Уверена, через какое-то время мы обязательно его найдем. В конце концов, тебе скоро восемнадцать, ты сможешь вернуться и забрать Пашу. Не расстраивайся, Злата. Здесь вас никто не обидит. Потерпи немного, детка. Сделаешь это для меня? — она заглянула мне в лицо и по-доброму улыбнулась.

Я ответила ей тем же.

Как же было жаль расстраивать эту сердечную женщину, ведь у меня были совсем другие планы.

* * *

Сутки в трясущимся поезде сильно сказались на Пашке. Он спал без задних ног, на верхней шконке и тихо похрапывал. Я завидовала ему. Он мог спать мертвым сном, нежиться под одеялом, смотреть сладкие сны и не думать о том, что мы были в бегах.

Мне было шестнадцать, и я бесстрашно сбежала с приюта, при этом прихватив с собой мелкого храпуна.

Боялась ли я? Нет. С недавнего времени, мой список поводов для боязни значительно уменьшился. Пашка — единственный мой страх. И даже оградив его от Рыбина, я не перестаю переживать за него. И никогда не перестану. Он, как тот жалкий мизинчик на моей ноге — маленький и требующий особого внимания.

Что же происходит с этим чертовым миром?

И все-таки, этот мир не без добрых людей. Я была благодарна мужчине, который поверил мне на слово и оплатил два билета до Каменки, выкупив целое купе. Конечно же, он сомневался, когда услышал историю о потерянных деньгах и о смертельно-больной маме, которая послала своих детей в город за дорогими лекарствами, а теперь обыскалась нас и попросту сгорает от волнения. Неистовая чушь. Но, обаяние Паши сделало свои дело, и с каждой секундой мы становимся все ближе к нашему дому.

Раньше, лет так пять назад, я и подумать не могла, что решусь на подобное. Напомню, я боялась знойного солнца, как огня, и шарахалась от ромашек. Я изменилась. Мы все изменились. В тот момент, когда встретились. Мы неосознанно создали собой токсичную смесь и подвзорвали все вокруг, рассыпавшись на множество осколков. И тот приятель, который склеил нас обратно — явно не старался. Халтура.

Я смотрела в черное окно поезда и вслушивалась в разговор двух проводниц, которые бурно обсуждали достоинство одного из машинистов. За стенкой был слышен плачь младенца, и даже «поющие» рельса не смогли воссоздать для него подходящую колыбельную. Также я слышала голос в своей голове, который убеждал меня в правильности моих действий. Он поддерживал меня. Успокаивал. Жалел. И, обещал просвет в этом темном царстве.

Сутки в трясущимся поезде сильно сказались на Пашке. Он спал без задних ног, на верхней шконке, и тихо похрапывал. Я завидовала ему. Я завидовала себе. Я завидовала нам — мы возвращались домой

Глава#32

Каменка. Она осталась прежней.

Как же это трогательно вернуться в родное место, где каждый уголок напоминает тебе о детстве. Каждый камушек на обочине несет свою историю. Макушки деревьев встречают тебя ленивыми поклонами, а ты готова разреветься при виде знакомой ямки. Ты не шагаешь по дороге, ты летишь на маленьких крылышках, мечтаешь увидеть родимый дом, душа наполняется теплом, а сердце забывает о тревоге.

Первым делом мы посетили могилу родителей. Погода не помиловала маленький участок и навела природный бардак, поэтому, мне пришлось изрядно потрудится, убирая гнилую листву и сухие ветки, в то время как Пашка перерывал кусты, раздалбливал окаменевшую землю, в надежде найти свой старый тайничок.

— Фигасе, я его спрятал! Где же он? Где мои коровьи зубы?

Я управилась за час. Это помогло согреться. Первый снег уже успел растаять, но воздух все-равно был морозным.

— Ну вот и все, родные. Проведали мы вас, а теперь пора идти. Вы тут не скучайте без нас, если что. Мы придем завтра. И после завтра. И после-после завтра. Мы будем приходить каждый день, пока будет такая возможность. Вы уж там помолитесь за нас. Направьте, куда надо. А то мы совсем заблудились…

Самое свежее фото отразилось печалью.

— Не смотри так, дедушка. Ты сам говорил, что нужно быть сильной. Вот я и стараюсь. Стараюсь, но все никак не получается… Ты только не переживай за нас. Мы справимся. У нас не остается другого выбора. Обними за нас бабушку — мы скучаем по ней. Передай папе, что Пашка совсем большой стал и очень похож на него. Такой же взрослый балбес… И ты, мамочка, не расстраивайся. Я пригляжу за братцем. Не забывай кормить Каштанку…

* * *

Подходя к своему дому, я вдруг осознала, что родительский дом и есть тот Рай на земле. Именно в нем стрелки часов замирают и все плохое остается за кирпичными стенами. Только вот жаль, что сейчас я не могу войти туда. Все двери и окна были заколочены. На самом деле, я знала, что так будет. Это не было очередным разочарованием.

Я приехала сюда по другой причине. Здесь жил человек, на которого я не переставала надеяться. Все эти долгие дни, я думала лишь о нашей встрече. Мечтала уткнуться в его сильное плечо и пролит целое море слез, жалуясь на то, как не сладко нам пришлось. Мечтала увидеть его. Я хотела получить поддержку, и он мог мне ее дать. По крайней мере, я очень на это надеялась.

Стоя у ворот дома Соколовых, я чувствовала, как подкашиваются мои коленки. Совсем, как раньше. Подойдя к знакомой двери, я согрелась теплыми воспоминаниями и мне потребовалось не мало усилий, чтобы постучать в нее.

Тук. Тук. Тук.

И все внутренности сжались.

Тук. Тук. Тук.

И Пашкины пальцы захрустели в моей руке.

Тук. Тук.

Жалкие секунды, и дверь распахнулась.

Знакомое лицо, знакомые глаза, рот, губы, но я не знала человека, отворившего дверь. Я лишь изучала его глазами и не могла раскрыть рта — кто он такой? Почему мне кажется, что мы знакомы?

— Вы что-то хотели? — спросил мужчина, озираясь по сторонам. Наш визит ему не понравился. Он заметно напрягся.

Мне хватило мгновения, чтобы выйти из транса.

— Да, — на вздохе ответила я. — Простите, мы раньше жили по соседству. Я — Злата, а это мой младший брат — Паша. Я не хотела беспокоить вас, но здесь живет один мой старый знакомый. Мне бы очень хотелось увидеться с ним. Саша. Его зовут Саша Соколов. Я могу поговорить с ним?

Мужчина внимательно оглядел нас с головы до ног. Недоверие горело в его глазах. Мне даже показалось, что он заочно сделал о нас самые нехорошие выводы. Это было странно. Очень странно.

— Злата, говоришь? — сухо переспросил он и нахмурил брови. Ох, это суровое выражение лица — он явно кого-то мне напоминал. — Так вот послушай, Злата. Семья Соколовых съехала отсюда еще в прошлом месяце. Адреса, контакты, телефон и любой другой информации они не оставили. Мне очень жаль, но я ничем не могу тебе помочь.

Я получила ведро льда за шиворот.

— Переехали? — растерянно повторила я.

— Да. Так что, больше незачем сюда приходить.

— Простите, — прошептала я и, развернувшись на слабых ногах, пошагала прочь от порога, где надеялась получить помощь.

Выйдя за ворота, я снова вернулась в эту серую реальности и не преставала корить себя за то, что позволила себе уснуть. Эти теплые сны сбили меня с толку. Запутали. Обнадежили, а потом влепили пощечину. Я проснулась.

Саша. Он уехал. Неужели, я больше никогда его не увижу?

Глупое сердце, оно снова стало болеть. Глупая я, раз решила вернуться. Глупая, раз дала этой жизни еще один шанс.

— И что теперь? — спросил Паша.

Я не нашла достойного ответа. Я лишь продолжала стоять на дороге и смотреть куда-то вдаль.

«Почему все так? Как выбраться из этого ужасного круговорота? С чего все началось?» — неустанно спрашивала я себя. И, внутренний голос ответил мне: «Пожар. Когда-то давно он уничтожил твой купон на счастливую жизнь, превратив его в кучку пепла».

Ко мне пришло озарение. Но послало его мне нечто дьявольское.

— Зось, у тебя что, мозги окочурились? Что встала, как вкопанная? Пойдем куда-нибудь.

— Ты можешь подождать меня здесь? — поморгав, спросила я.

* * *

Я упорно приближалась к очагу всех моих бед. Внутренний голос подсказал мне, кто запустил эту воронку несчастья и, поэтому, я хотела избавиться от нее тем же путем, каким он поквитался со мной. Грусть сменилась острым чувством мести, и я была полностью уверена в своем желании. Он должен был за все ответить. Людского наказания для него было недостаточно. Я должна была сама наказать его.

Я подходила к дому Рыбина, крепко сжимая в кармане пачку спичек.

Каким-то крохотным уголком своего сознания, я понимала — это неправильно, но каждый раз возвращаясь в день пожара и напоминая себе о своей непростой судьбе, все эти пустые сомнения быстро улетучивались.

Двор Рыбина был усыпан бутылками и бытовым мусором. Дверь была открыта настежь, поэтому, ни на секунду не задумываясь я проникла в ненавистную обитель.

Салют, ждали?

В доме Рыбина пахло алкоголем и сигаретным дымом. Царил полный хаос. Пройдя на кухню, я заметила спящее на столе тело. Уткнувшись в локоть, Михаил Рыбин спал алкогольным сном. Жизнь не пощадила его тоже. Его одежда была мятой и изношенной, волосы и борода разбавились серебристой сединой. Скорее всего, мужчина до сих пор оплакивал многолетнюю потерю своего сына, и соответственно, потерю любой работы, которую он даже не старался выполнять. Рыбин старший был жалок, совсем, как я, но не он был целью моего возмездия, а его мерзкий сынок. Я мечтала отомстить именно ему. Я хотела лишить его всего родного — дома, семьи и веры, — так же, как он лишил меня. Поэтому, взяв небольшой газетный сверток и достав из кармана спички, я направилась в ложе убийцы.

Мне было шестнадцать, и я решилась на страшное преступление.

Что доводит человека до преступления? Очевидно, другой человек. Ему становиться безразлично на все. Просто плевать. Так что, не доводите человека до безразличия — оттуда не возвращаются.

Без доли сомнения, я открыла дверь комнаты. Сначала я увидела фото, на котором я и Рыбин, а потом заметила нечто живое и притормозила.

Там был мальчик. Маленький. Лет так пяти. Его светлые волосы были взлохмачены, а голубые глаза были ярче океана. Он водил по полу крышкой от пива, издавая звуки похожие на рев мотора. Было весьма иронично увидеть грязный след от чего-то сладкого в уголке его губ. Он напомнил мне Павлика.

— Привет, — тихо поздоровалась я и спрятала спички с газетой за спиной.

— Привет, — беззаботно ответил он и улыбнулся.

Эта улыбка заворожила меня. Что-то магическое было в ней.

— Что ты делаешь? — улыбнувшись в ответ, спросила я и тихонько села на край не заправленной кровати.

Мальчик игриво поморщился, словно я задала наиглупейший вопрос.

— Доставляю генерала гвардии на засекреченную базу, — ответил он и продолжил бибикать.

Я наигранно округлила глаза.

— Ого. Какое ответственное дело.

— Да, но я не переживаю. Мой автомобиль невидимый, а значит, я остаюсь незамеченным.

— Да ну?

— Ага, — покраснел он. — А еще в нем много рычагов, нажав которые, можно попасть в другую вселенную. Вчера я был на галактическом космосе. Там были огромные жабы, они говорили на человеческом языке и плевались патронами. Прикинь?

Я улыбнулась. Мальчик был слишком открытый для своих лет. А еще я помечтала иметь такую же машину, где много рычагов и уехать в другую вселенную.

— Прокатишь меня? — с надеждой спросила я.

Мальчишка отвлекся от «машинки» и вонзился в меня изучающим взглядом.

— А ты кто? Бригида?

Я замешкалась. Понятие не имела о ком идет речь.

— Нет. Я — Злата.

— Тогда тебе нельзя в автомобиль, — покачал он головой.

Что ж, ничего удивительного. Я и не надеялась на такую удачу. Ведь я, всего лишь Злата — несчастная и навсегда обреченная девочка.

— А как тебя зовут?

— Ваня, — ответил он. — Ваня Беляев. Я приехал к дяде Мише погостить на время, пока Васька ушел на войну, защищать нас от нападения инопланетян. А я остаюсь сторожить дядю Мишу. Вот такие дела.

Ох, я вспомнила этого мальчишку. Рыбин упоминал про него в разговоре с Сашей, когда я пряталась в кустах и молила господа остаться незамеченной.

— Ясно, — выдохнула я. — Красивое имя. Ваня.

Он смущенно опустил свои голубые глаза.

— Обычное имя, — буркнул он. — Ничего особенного.

Я понимала, что все мои планы автоматом рухнули. Здесь ребенок, а значит — пожару не быть. Я не могу отнять жизнь у мальчишки, просто потому что сгораю от мести. Глядя в эти зеркальные глаза, я вижу добрую душу. Этот ребенок не способен на зло, коем является его дядя. У него впереди целая жизнь. Счастливая жизнь. Уверена, у него все будет хорошо.

* * *

Нет больше целей. Нет больше сил. Есть только я, Паша, холодный ветер и твердая земля под слабыми ногами.

Мы шли в никуда. Просто шли, шли, с каждым шагом приближаясь к горизонту. Я держала руку брата, моего маленького брата, который надеялся на свою сестру, но она подвела его.

— Зось, а куда мы идем? — спрашивает Паша, уставшим голосом.

— Не знаю, — говорю я, не сводя глаз с садящегося солнца.

— Мы просто идем?

— Да.

— А далеко еще до этого «не знаю»?

— Не знаю.

Сердце разрывается на куски. Скулы ноют.

— Тебе грустно?

— Угу.

— А я хочу кушать, — жалобно скулит он. — Можно я съем твое яблоко?

— Угу.

Мое сердце содрогается от боли, когда Пашка жадно вонзается зубами в гнилой фрукт. Он жует, а по моему лицу катятся слезы.

— Зось, ты чего? Почему плачешь?

— Я не плачу, — я смахиваю рукой слезу, но становится только хуже.

— Перестань плакать, Зось, — волнуется Паша и выбрасывает яблоко в кусты. — Я пошутил. Я не голоден. Совсем-совсем. Я могу еще долго не есть. Хочешь, я не буду есть целую неделю? Я могу. Ты только не плачь.

Горький ком перекрывает воздух. Меня оглушает это боль.

— Прости меня, Паша, — рыдаю я, прижав мальца к себе. — Пожалуйста, прости меня.

* * *

Я не помнила, как мы добрались до автобусной остановки.

Забежав в сарай, который был не заколочен, Пашка смог достать коробку с дедушкиными вещами — единственная память, к счастью, сохранилась, — и несколько старых вещей.

Вечерело. Становилось невыносимо холодно. Чего я ждала? Не знаю. Наверное автобус, который увезет меня в прекрасное место под названием «Счастливая жизнь», только вот жаль, что билетика я не имела.

— Мне холодно, — признался Паша, поджав синие губы.

Я дала мальцу пуховую куртку, а сама укуталась в дедушкину рубашку. Казалось, она до сих пор пахла бергамотом. Мне стало немного теплее.

— Всегда мечтал примерзнуть к лавочке, — пробухтел Паша, кладя свою голову мне на колени.

— Не вредничай. Ты давно исполнил свою мечту. Еще так года три назад, когда облизнул скамейку в сорокаградусный мороз.

И хоть половину лица брата прикрывала огромная шапка, я видела — он гордился собой.

— Да уж. Было круто.

Со временем кончики моих пальцев стали неметь. Засунув руки в карманы дедушкиной рубашки, я чего-то коснулась.

Проклятье, снова эти чертовы записки.

Но достав мятый клочок бумаги, я поняла — это была не записка. Это было письмо. От Аркадия к дедушке. С огромной печатью, разноцветными марками и обратным адресом. Это было письмо от Аркадия. Это был мой билетик в новую жизнь.

Тепло пролилось по моим венам.

— Пашка, вставай, — потрясла я братца. — Кажется, я отыскала путевку в страну Оз.

Глава#33

Саша.

Закрывшись в комнате, я лежал на своей неудобной кровати и изучал потолок. Мне не нравилось находиться в одиночестве, но Семен уехал к этой странной Нинке, а разговаривать с матерью мне совершенно не хотелось. Иногда мне казалось, что я ненавидел эту женщину. Ненавидел за то, что она общалась с Клавдией и позволила этой мерзкой тетке увезти нашу Злату. Даже для меня этот поступок казался особенно бесчеловечным. Но, моя мать пошла на это и навсегда потерялась в моих глазах. Я вычеркнул ее также легко, как они вычеркнули Злату. Мою бедную Злату. Однако, не только это поступок заставил меня усомниться в ее человечности, есть кое-что другое. Есть отец, которого она снова приняла в нашу семью, наплевав на мое желание и на желание моего брата. Она вернулась к уроду, который предавал его на протяжении всей жизни, да и еще пустила в наш дом, предав тем самым своих детей.

НЕ-НА-ВИ-ЖУ.

Ненавижу слышать, как этот козел капается по нашим шкафам и жрет нашу еду. Ненавижу наблюдать, как он носит новые рубашки, которые приобрела ему Жанна, а потом по-свински вытирает об них свои жирные руки. Ненавижу встречаться с ним взглядом и крепко сжимать нож в своем кармане. Ненавижу мечтать о том, чтобы снова вспорот его брюхо, но держать себя в руках, ведь я обещал Злате, что больше не сойду с дорожки. И, особенно я ненавижу его: «Сынок, как ты?». «Тамбовский волк тебе сынок, ублюдок!» — одним лишь взглядом отвечал я, но продолжал держать себя в руках. Ведь я обещал Злате.

И вот сейчас, это жалкое подобие на человека шатается по моему дому, что-то вынюхивает, ищет жрачку, пока наивная Жанна пропадает в школе, а мне приходиться находиться с ним на одной территории и мириться с его незаслуженно бьющимся сердцем.

Тук. Тук. Тук.

Когда же оно перестанет стучать?

Тук. Тук. Тук.

Проклятье, пусть оно остановится.

Тук. Тук.

Кто-то стучится в нашу дверь, но я ничего не слышу, потому что в ушах стоит невыносимый шум. Внутренности сгорают от злости. Мозги готовы расплавится. Я весь горю и снова ненавижу.

Я — мерзкий человек, не спорю. Я — часть своего отца. Но, это не мешает мне желать ему смерти. Иногда, я желаю ее себе.

— Тук — тук, можно? — мои зубы заскрипели, когда светлая голова показалась из-за двери. Я был готов оторвать ее. — Не хочешь прогуляться, сынок?

Сынок? Сынок, да?!

— Ты шутишь? — спрашиваю я и награждаю его угрожающим оскалом.

— Хорошо. Я понял. Понял.

Тук. Тук. Тук.

Теперь я слышу, как колотиться мое сердце.

— Кто приходил? — рычу я.

Ублюдок отмахивается.

— Ох, не бери в голову. Соседка соли попросила.

Одним движением подбородка я приказываю ему убраться, и тот скрывается за дверью. Отвернувшись к стенке, я снова справляюсь с гневом уже привычным для себя способом — вонзаюсь зубами в запястье.

Меня отпускает только через несколько часов. И вот снова. Снова этот желтый потолок и вагон мыслей.

Где сейчас Злата?

Хорошо ли ей на новом месте?

Встретимся ли мы когда-нибудь?

Вспоминает ли она меня?

…

Интересно, о какой это соседке говорил этот ублюдок?

Глава#34

Год спустя.

— Златка, скажи Пашке, чтобы перестал жрать моих аквариумных рыбок! Обдристается ведь! — кричал из спальни Аркадий, подклеивая «фыалетовые» обои. — Вчера вечером, я не досчитался двух черных скалярий и одного молодого меченосца.

— Хорошо! — кричу я в ответ. — Значит, малец уже пообедал! Сегодня останется без добавки! Ну или без сладкого!

— Верно, дочка!

Поверить не могу, что мы уже целый год живем с Аркадием, в этой уютной квартирке, в самом центре Абакана. Это очень интересный сибирский городок, но к нему нужно привыкнуть. Огромные музеи, старинные достопримечательности, храмы, озера — все это прекрасно. Но, все-таки мне ближе непроходимые леса и скромные пруды.

Я так и не забыла Каменку. Я никого не забыла. И пусть времени для печали практически не осталось, мысли о ребятах заставляют меня грустить. Мне пришлось отправить множество писем на адрес Павленко Нины, но ответа я так и не получила. Скорее всего, девчонка осталась жить у своего дяди, а следом за ней переехала остальная семья. Что ж, я желала ей только счастья и всегда буду вспоминать ее добрым словом. Нинка была и остается самым ярким пятнышком в моей жизни. Впрочем, как и Семен. Он навсегда останется в моем сердце, как самый смелый, самый отважный и самоотверженный парень, которому любое море по колено. Я люблю их, и не престану любить. Надеюсь, они поддерживают переписку с Ниной, а может и того лучше…

Эх, снова эта грусть. Нет. Я счастлива. По-настоящему. От макушки до кончиков пальцев. Аркадий очень добр к нам, он прекрасный человек. Но, мысли о ребятах не покидают меня.

Я постоянно думаю о Саше. День и ночь. Как он поживает? Все ли у него хорошо? Увижу ли я его еще когда-нибудь? Посмотрю ли в эти бездонные глаза, снова задохнувшись от восхищения? Вспоминает ли он меня?

Мы через многое прошли. Многое пережили. Мне кажется, что это эта невидимая связь между нами останется навсегда. Такая токсичная, но все же крепкая связь.

Я никогда его не забуду.

Я почувствовала, как что-то горячее упало на мои колени. Это был не чай, который я пила, а снова эта надоедливая кровь пошла носом. Проклятье, я привыкла к издевкам Рыбина, привыкла к угрожающим запискам, привыкла к погоне, бессонным ночам и к ноющей боли в сердце, но к этой гадкому кровотечению — не могу. И хоть Пашка посоветовал мне заткнуть нос бирушами — я отказалась от его заманчивого предложения.

— Опять краны пооткрывала? — со смехом спросил Аркадий, входя в кухню и усаживаясь на против меня.

Господи, как же они с дедушкой похожи. Практически одно лицо. А когда Аркадий с удовольствие влез в дедушкину рубашку, то стал его близнецом.

— Типо того, — шмыгнула я и утерла нос тыльной стороной ладони.

Аркадий нахмурился.

Ну и словечки у вас: «Типо того», «Того типо», «Ширли-мырли», «Кочерга», «Лясем-трясем», «Лоботрясим». И это, как его… А, «Фугасе»!

Я прыснула от смеха.

— «Фигасе», а не «фугасе». Это Пашкино любимое слово.

— А мне какая разница? — отмахнулся Аркадий. — Фугасе тоже его любимое слово. Сегодня ночью он такое «фугасе» устроил, думал умру. Хоть противогаз надевай, — старичок смахнул смешливую слезу. — Кстати, где этот пердун?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Девчонок клеит во дворе? — предположительно ответила я.

— Девчонок? — изумился Аркаша. — А клеевой карандаш у него уже вырос?

Мои щеки залились краской.

— Федор! — возмутилась я, а потом прикрыла рот ладонью. — Ой, простите, Аркадий, я не хотела.

Аркадий помолчал несколько секунд, а потом улыбнулся.

— Пустяки, дочка. Мне не совестно носить имя брата. Это гордость для меня. А ты перестань краснеть и извиняться. Уже взрослая барышня. Ни к чему эти стеснения. Когда там уже тебе восемнадцать?

— Через пару месяцев, — в уме посчитала я.

— Эх, мне не так мало лет, чтобы ждать два месяца, — Аркадий полез в карман, а потом положил на стол три ЖД билета. — Прости, старика, не удержался. Это твой подарок. Мы едем в Каменку.

Моя челюсть была готова отвалиться. Я не поверила собственным ушам.

— Как? Правда? Но куда мы поедим?

— В твой дом. Ты почти совершеннолетняя, а значит, он по праву принадлежит тебе. Надоело мне здесь, Златка. На свежий воздух хочу. Да и ты вечно хмуренная какая-то. Тем более Федор говорил, что у вас не рыба в речке, а речка в рыбе. Пора бы научится рыбачить. Ремонт сделаем, заживем по-человечески, — он запнулся. — Ну, если вы, конечно, с Пашкой не против вонючего старика…

Я молчала и лишь хлопала округленными глазами. А Аркадий расценил мою реакцию по-своему.

— … ах, ну да, о чем это я? Зачем вам старый вонючий ботинок в прихожей. Я здесь останусь, а вы поезжайте.

Из моих глаз покатились молчаливые слезы.

— Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, знай это, — он потянулся к билету, посчитав его лишним.

— Дедушка! — взвизгнула я, и повисла на его шее. — Какой же ты дурачок! Ты нам нужен! Очень нужен! Господи, я так рада! Спасибо!

Аркадий явно не ожидал такого напора.

— Погодь, погодь, дочка… Ты же сейчас меня задушишь…

Я не обращала внимания на его речь, а только повторяла:

— Спасибо. Спасибо тебе. Спасибо за все…

* * *

И вот я снова здесь. В моем родимом месте.

Каменка, какая же ты красивая. Цветущие сады пошли тебе на пользу.

Грузовик остановил нас у нашего дома. Полуразрушенного дома, но даже таким он мне нравился. Это мой дом. Это наш дом. Только наш.

— Перед тем, как начать раскладываться, предлагаю вам устроить мне встречу с братом, — сказал Аркадий, осматривая округу. — Ну и лепота здесь!

— Ура! Мы пойдем на кладбище! — искренне возрадовался Пашка. — Я найду свои зубы! Зося, ты с нами?

Я замотала головой.

— Нет, вы идите, а я посторожу вещи.

Проводив глазами дедушку и Пашку, я вступила во двор. Трудно описать, что творилось в моей душе. Это невероятное чувство, окунающее тебя в детство, но только в счастливое детство…

Я смотрю на крыльцо и вижу себя, с аппетитом жующую вкусную корку хлеба и гладящую ногами Каштанку. Я прохожу к столику на улице и вспоминаю наши с дедушкой чаепития и армейские истории. Я провожу рукой по сетчатому забору, и вижу Пашу, который пытается украсть соседскую грушу. Я смотрю на окно второго этажа, и вспоминаю Семена, который лихо запрыгивал в него. Сажусь на густую траву, провожу рукой по пушистому ковру и хихикаю, вспомнив нелепый кувырок. Но, потом обжигаюсь — мои пальцы коснулись крапивы, которую когда-то с аппетитом жевала Нинка. И, наконец, я подхожу к дереву, на который был закинут мамин платок, касаюсь бугристого ствола, и воображаю надпись «С + Z».

По щеке скатывается слеза, но только это капля счастья, которая обещает стать целым морем.

В какой-то момент, в голове начинает играть знакомая мелодия:

Ты не пой соловей возле кельи моей,

И молитве моей не мешай соловей.

А потом я слышу возмужавший голос:

Я и сам много лет в этом мире страдал

Пережил много бед и отрады не знал.

Все настолько реально, что мне захотелось себя ущипнуть. Но вместо этого, я оборачиваюсь, подхожу к забору и теряю дар речи.

Просвисти нежно ей, как я болен душой,

Вспоминая о ней заливаюсь слезой.

Он так бережно перебирает струнами, словно не хочет навредит своей черной гитаре. Весьма необычно, для взрослого парня. Он увлечен игрой, но все же видит меня и медленно подходит к забору.

Я хочу спрятаться. Да, я определенно этого хочу. Черт, но ведь я совсем не умею этого делать… Он идет. Идет. Он уже совсем близко. Он рядом.

Сердце замирает, когда в меня вонзаются две льдинки. Две бездонные ловушки. Я продолжаю молчать и лишь изредка вдыхаю воздух.

Почему же он молчит? Почему?

Неожиданно, уголки его губ приподнимаются в игривой улыбке, и он спрашивает:

— Чего тебе?

….

Мне было семнадцать, и я стояла на пороге своего совершеннолетия. А еще я стояла на пороге новой жизни. Счастливой жизни. Она и станет для меня моим персональным Раем, а другого мне и не надо.

Глава#35

Записки убийцы.

Они говорили, что я не достоин.

Всегда говорили. Но, я доказал им обратное…

Мне всегда хотелось иметь друга. Настоящего. Стоящего. И только своего. И однажды, я нашел его. Я знал, что это он — мой друг. Ошибок быть не могло. Я сразу почувствовал нашу связь, и пой сей день, это чувство не покидает меня.

Я так долго был одинок, что поставил для себя цель. Эта цель стала для меня смыслом жизни. Тогда я решил, что буду следовать за ней, чего бы мне это не стоило. И, я сдержал свое обещание.

не сразу заметил меня. Порой он даже сторонился меня, но я сделал все, чтобы заслужить его доверие. Больше всего на свете, я мечтал о дружбе с ним. Я хотел этого больше, чем дышать. Больше, чем жить.

Однажды, я убил человека. Я сделал это, потому что так хотел мой друг. Мой друг не сказал об этом вслух, но я понял его без слов. Я исполнил желание своего любимого друга одним легким нажатием пальца. Я помню, как застрелил того старика и приказал его внучке держать свой рот на замке. Тогда я гордился собой, но тщеславие — грех. Я молчал, в надежде, что мой друг все поймет сам и похвалит меня. Но, друг не понял моего поступка и несправедливо присвоил звание убийцы этой мерзкой девчонке.

Что ж, я никогда не опускал руки.

Я помню, когда мой друг нагонял ужас, всего лишь раскидываясь безобидными записками, и мне безумно понравился его почерк. Эдакая визитная карточка. Я продолжил его дело и навел кошмар на всю деревню, исписав не одну школьную тетрадку.

Ха, это было весело.

Я помню, как ужасалась эта мерзка девчонка, получая очередное письмо. Мне нравилось видеть страх в ее глазах, а особенно, это нравилось моему другу, пусть это было только моих рук дело.

Мой друг смеялся, и я был этому рад.

Я бил окна. Вламывался в дом по ночам. Пугал. Я целенаправленно отравлял жизнь мерзкой девчонке, потому что это доставляло удовольствие моему другу.

Повторюсь, это было весело.

Я помню, когда мерзкая девчонка обидела моего друга. Мы были на кладбище. Он отпустили ее. Я точно знал, что мой друг не хотел этого, но он отпустил. Пожалел ее, что ли. Мне это не понравилось. Тогда я забоялся, что мерзкая девчонка встанет между нами и стал действовать. Я украл нож, одного из моих друзей и зарезал ее собаку. Всего лишь собаку, пустяки. Но какое это было блаженство слышать ее жалобный крик.

Я снова не сказал об этом своему другу, но был невероятно собой доволен. Я чувствовал себя значимым. Полезным. Вот только друг этого не понимал. Он ругал меня. Порой бил. Но я не злился. Я не мог злиться на своего лучшего друга. Я был его тенью, но считал нас неразделимыми. Мы были две части одного целого. Я и был его частью. Частью чего-то значимого.

Как жаль, что мы сейчас не вместе. Друг далеко, но мы обязательно встретимся и тогда я расскажу ему все свои секреты. Уверен, он будет мной гордиться. Не могу дождаться этого момента.

Кстати, о кое-чем мой друг тоже не догадывается.

Эта история произошла очень давно. Но, даже будучи юнцом, я делал для своего друга грациозные вещи. Как — то раз, мерзкая девчонка оскорбила моего друга. Оскорбила его чувства. Друг выглядел таким хмурым. Таким разбитым. И, тогда, я решился на поджег. Я испепелил дом мерзкой девчонки.

Пуф, и он вспыхнул, как спичка.

Я отомстил ей, лишив ее счастья, ведь она лишила счастья моего друга.

Я сделал это. Да-да, это был я. Я сделал это для своего друга. Для своего брата. Для своего хозяина.

Я, Коля Лагута. Я — самый верный друг.

P. S.: Они говорили, что я не дАстоин.

Всегда говорили. Но, я дАказал им обратное.

ТИперь, они только обо мне и говорят.

Content

Несчастные девочки попадают в Рай

Глава#1

Глава#2

Глава#3

Глава#4

Глава#5

Глава#6

Глава#7

Глава#8

Глава#9

Глава#10

Глава#11

Глава#12

Глава#13

Глава#14

Глава#15

Глава#16

Глава#17

Глава#18

Глава#19

Глава#20

Глава#21

Глава#22

Глава#23

Глава#24

Глава#25

Глава#26

Глава#27

Глава#28

Глава#29

Глава#30

Глава#31

Глава#32

Глава#33

Глава#34

Глава#35