Афанасий Мамедов

Пароход Бабелон

Памяти моего деда Афанасия Ефимовича Милькина

Знаков наших не увидели мы, нет больше пророка, и не с нами знающий – доколе?

Теилим, 74:9

Пролог

Однажды в Стамбуле

Хотя с момента переименования города прошло едва ли больше недели, искавшие в одном городе другой могли легко заблудиться на его улицах.

Что-то неуловимое покинуло город, ушло из его прежней жизни. Походило это на то, как если бы город был человек, и его стали называть другим именем, лишив заслуг и приписав свойства, которыми он не обладал прежде.

Ретроградный Меркурий не щадил никого. На исходе того самого дня, когда было объявлено о переименовании Константинополя в Стамбул[1], представитель фирмы «Эйтингон Шильд», соратник Соломона Новогрудского и «запасной вариант» Ефима Ефимовича на случай непредвиденных обстоятельств, был схвачен турецкой тайной полицией. Произошло это в переулках Галаты – старой еврейской части города, возле книжного магазина господина Червинского, а несколькими часами позже во втором этаже гостиницы «Ханифе», в которой Ефим Ефимович (можно просто – Ефим или Ефимыч) остановился по наводке все того же Соломона, повесился некий молодой англичанин – тихий двойник принца Георга.

Синематическая внешность островитянина, его пристальные взгляды, ленивый басок и излишняя церемонность, напоминавшая здесь, на Востоке, натянутый собачий поводок, – вот то немногое, что удалось спасти от забвения некоторым проницательным жильцам гостиницы. Впрочем, не только это. В памяти Ефима в дополнение к тому всплывали еще и частые щелчки массивного портсигара.

К самому Ефиму, курившему в Стамбуле не меньше незадачливого англичанина, Меркурий, похоже, был более благосклонен: спал он таким безмятежным дачным сном, что не слышал даже, как шуршала всю ночь крыльями полиция, точно залетевшая в коридор гостиницы птица.

«Сон мой был столь крепок, что я пропустил даже азан – заунывное пение муэдзина, из-за которого просыпался с рассветом в предыдущие дни, – мечеть располагалась прямо напротив моего окна. Встань с кровати, распахни занавесь – и вот он, минарет, правда, всего лишь до серединки, но если открыть окно пошире, вывалиться до пупа и задрать голову вверх, можно увидеть, как муэдзин кричит с шарафа, узенького кругового балкончика, что-то свое длинное-предлинное, повязывающее узлом вечности единоверцев».

А вчера утром Ефим, воспользовавшись благорасположенностью своего бога – бога изворотливости, выпил стакан кипяченой воды из графина, что стоял на прикроватной тумбочке, максимально честно сделал «четырех дервишей», без которых уже много лет не мог зарядиться на полноценный день, после чего, совершенно не чувствуя боли старых ран, принял ванну и докрасна растерся полотенцем.

Что еще?

Еще он успел до девяти побриться у фарфорового рукомойника, не теряя надежды обнаружить в парике хотя бы один поседевший волос, аккуратно расчесать его, без обычных чертыханий повязать галстук грубым канадским узлом и найти в чемодане куда-то запропастившиеся запонки, подаренные ему Родионом Аркадьевичем в память о вступлении в ложу.

Что еще?

Еще он успел поесть пышный омлет, начиненный крупной дробью зеленого горошка, в ресторанчике гостиницы и выпить маслянистый кофе на углу у бойкого ящеричного вида старика, торговца восточными сладостями и гашишем.

Едва «Регент» Ефимыча отбил девять, он уже стоял на причале, любуясь безмятежной синевой Мраморного моря и прилежно растянувшимся противоположным берегом, напоминавшим вчерашний Константинополь.

А через четверть часа всходил по трапу на низкое суденышко, предварительно убедившись, что именно оно через пару минут отчалит к Принцевым островам.

В Константинополь он прибыл за неделю до переименования города, и, хотя о прибытии его Старику – плотогону из давнишних снов Ефима – доложили, письмо от него со словами: «Буду рад принять Вас на нашем острове завтра в первой половине дня», Ефим получил за сутки до того, как повесился англичанин.

«Я поднимался к себе на третий после встречи со Стариком, когда заметил чуть ли не весь персонал гостиницы, столпившийся возле официально распахнутой двери во главе с администратором».

– Я забыл… я вернулся… я только дверь открыл… – говорил что-то вроде этого, показывая на медную табличку с номером, мальчик – чистильщик обуви.

Не сразу стряхнув оцепенение, всегда медоточивый администратор бросил после сбивчивых слов мальчика что-то резкое. Ефим понял так: велел, чтобы все быстро расходились. После чего, играя янтарными четками, понес свои сто колышущихся килограммов вниз на первый этаж, по всей видимости, дожидаться полиции.

Англичанин готовился к встрече с полицией иначе – висел на крюке под перекошенной люстрой над столом и упавшим стулом так, будто вытек весь до последней жилы из своего благородного, в алебастровой присыпке твида. Непонятно было, каким образом держались еще на нем горевшие черным остроносые «честеры». Под рассеченной бровью англичанина красовался боксерский синяк довольно больших размеров. А вокруг стола все было оплевано. Причем с такой показательной частотой, что нетрудно было усмотреть в этом следы какого-то обряда.

«Плевки оттого еще так по-первобытному смотрелись, что пол был навощен до того блеска, который присущ более дворцам и музеям, нежели трехэтажным гостиницам с сомнительной репутацией».

В овальном зеркале приоткрытой створки шифоньера отражалась венская горка, в стекле которой, в свою очередь, отражался кусочек английского твида цвета серого неба. Не сохранилось в зеркале только отражение того, кого должна была искать турецкая полиция.

«Окинув взглядом место преступления, я почему-то подумал о том, кому был нужен этот церемонный королевский проведчик. А еще о том, что вполне мог столкнуться с убийцей в холле, как перед поездкой на острова, так и после, то есть – когда убийство было совершено. Не понимал я только одного – к чему было убийце метить место преступления верблюжьими плевками? Впрочем, восточный люд разве поймешь. Может, таким образом он объявлял о своем решительном разрыве с заблудившейся Европой, а может, выказывал свое отношение к англичанину?»

Поднявшись к себе, Ефим обошел номер, заглянул за занавеси, как делал это в детстве перед сном, показывая младшему братцу, что за тяжелой тканью никого. Выглянул в окно – полиция еще допрашивала свидетелей, а у входа стояло несколько полицейских авто.

Лег на кровать. Раскинул руки. Уставился в потолок, будто там шла фильма с его участием.

Вот он проходится по палубе «Бабелона», так называлось пришвартованное судно, разглядывает исподтишка гомонивших пассажиров: «Ни одного примелькавшегося лица, все вроде как «чисто» на этом пароходике, ну разве что какие-то две дамы в чадрах стоят на корме и лялякают о чем-то своем, многодетном, вернее одна из них, толстая, лялякает, а другая, высокая, не обделенная привлекательными формами, невнимательно слушает подругу-болтунью – похоже, ее куда больше занимает левый берег».

А что глаза у обеих дам чрезмерно распахнуты, так это может быть чисто его ощущением.

«Когда видишь одни глаза, а о лице лишь догадываешься, кажется, в них, в этих глазах, сосредоточен весь мир».

Ефим это хорошо знал по врачам, скрывающим от пациентов свои лица марлевыми повязками.

«Я по глазам врача, когда лица не вижу, все могу определить. И это все на больничной койке другую цену имеет. Многим гражданским кажется, война – это либо выжил, либо погиб. Походили бы по госпиталям, посмотрели бы на оставшийся в живых фарш, послушали бы ночные завывания».

Может, из-за этих криков, которые даже морфин не брал, он и не пошел по армейской стезе, посчитав бумагомарание во всех смыслах делом более почетным.

«А от Гражданской и советско-польской все, что осталось у меня на память, – это сплошные разочарования в жизни, посеченный картечью живот и мой дружок «браунинг» калибра 7.65 с двумя полными обоймами. Деликатный, для сугубо личных нужд. Уж он-то точно не станет человека в куски рвать».

Чайки.

Чайки сопровождали «Бабелон». По пять-семь то по одному борту, то по другому, и столько же за кормой. Пассажиры с энтузиазмом кормили их чем придется.

Крикливые, длиннокрылые, одноглазые сбоку при подлете, они выхватывали еду прямо из их рук, а затем дрались из-за нее в море.

А если еда их более не интересовала, они требовали мзду прожитыми веками и невысказанными словами. Недосмотренными снами. Было в их полете что-то под стать ветру, воде и парусу.

Давно уже остались в белом тумане Айя-София, Голубая мечеть и Галатская башня на высоком холме, а чайки все не отставали, все трудились оттененными снизу крылами. Казалось, они намерены были сопровождать «Бабелон» до самого пункта назначения.

«Какой же длинный, какой долгий Стамбул, даже для них, для этих больших и сильных птиц. Тянется вдоль левого берега, и нет ему конца. Не сравнить ни с одним другим городом».

Сколько стран Ефим повидал, пока жил под чужим именем, сколько городов объездил по заданиям газет и журналов, по делам ложи. Он мысленно сравнивал их с родной Самарой или предреволюционной Москвой. И всякий раз, оказываясь то в Берлине, то в Праге, то в Риме, спрашивал себя: хотел бы бросить тут якорь? Но все эти города казались ему кладбищами якорей. Что им было до еще одного…

Несколько промежуточных остановок на материке. Одни сходили, другие поднимались на борт. Новые пассажиры смешивались со старыми, и вскоре те две женщины в чадрах, что обратили на себя внимание Ефима в самом начале поездки, скрылись из виду.

Становилось ветрено. Ефим спустился вниз. Сел на скамейку у иллюминатора.

Вглядываясь в синь моря, рыбацкие суденышки, плывущие в сторону родины облачка, Ефим повторял про себя то, что должен был сказать Старику.

Больше всего ему хотелось поскорее отделаться от цитирований донесений, писем, телефонных разговоров, касавшихся окружения Чопура. Он не мог не понимать, что за одни только эти имена и правду, стоявшую за ними, его могли… Он не думал об этом. Разве станет автомобильный гонщик думать о том, что с ним случится, если его авто влепится в какое-нибудь дерево на скорости сорок миль в час? Он думал о том, как же легко ему станет, когда он освободится от возложенного на него груза. Скажет себе самому: «Я сделал все, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше».

Он оглянулся по сторонам – все в основном толпились внизу. На палубе было холодно. Ветер на воде – не то что меж улочек в городе.

Где-то часа через полтора, может, час с небольшим, «Бабелон», аккуратно переваливая через довольно приличные волны, добрался до первых островов. Снова несколько промежуточных остановок, после чего судно бочком причалило к Хейбелиаде. Еще несколько минут, и вот она, цель – самый большой из девяти Принцевых островов.

Что говорить, Бююкады был прекрасен и вполне оправдывал свое название – Большой остров.

Холмы его поросли невысокими средиземноморскими соснами и елями, живописные виллы крутых греко-еврейских магнатов и небольшие домишки с пологими крышами красного цвета спускались прямо к медленной бирюзово-топазовой воде, на которой устало покачивались лодки, к тихим, словно заговоренным кем-то невидимым, заливчикам. В прогалах зелени, то на одном ярусе, то на другом, виднелись пунктиры выбеленного солнечными лучами серпантина, от одного вида которого шла кругом голова. Два-три раскаленных добела отеля, расположенных на первой линии, выбивались из пейзажа своей материковой основательностью, но сильно картины не портили. За их стенами угадывалась сладкая жизнь, влечение к которой испытываешь тем острее, чем дальше оказываешься от родных мест и заветов предков.

Все вокруг как будто застыло во времени, и само время казалось застывшим.

«Так неохота было отводить взгляд от серо-дымчатой косы. Белого маяка с красной шапочкой. Дремлющего на причале рыжего кота с темными лапками, видно, совсем охмелевшего от рыбьего всплеска и прямых солнечных лучей. Стоял бы и стоял так, прислушиваясь к бредятине чаек. Хотя почему к бредятине, может, к преданию веков?»

Подле пристани у Ефима по сторонам глянуть времени не было – мигом оказался в фаэтоне с двумя молодыми дюжими парнями из охраны Старика, даже не пытавшимися с ним заговорить. Успел только сказать им на причале три кодовых слова на русском, разделенных двумя четырехзначными цифрами, после чего представиться и пожать руки. (И то и другое носило чисто формальный характер и оттого сразу показалось лишним.)

Только в какой-то момент один из парней, тот, что сидел лицом к нему и спиной к вознице, все же спросил его: были ли вон те две женщины в чадрах, что сейчас едут за их фаэтоном, на «Бабелоне»? Ефим ответил ему, что обе дамы на судне были и что сели они в Стамбуле. Но это обстоятельство, как и то, что одна из них странно подсасывала ртом воздух за чадрою – от ветра чадра прилипала к ее рту – напрочь вылетело из головы Ефима, едва он увидел Красного демона революции.

Глава первая

Мара

Белое солнце с колониальным шиком заливало белый Губернаторский дворец. (Бывший Губернаторский, разумеется.) Запыленные деревья трепетали и кланялись низко, нигде так не напоминая людей, как здесь – в Баку.

А ветер – как Мара обещала: «Нарвешься на Хазара – берегись!»

Ладно, облака рвутся в клочья – к тому привыкшие, но птицы – как они его выдерживают?! Вон тех голубей, что по небу раскидало, кто выпустил? Дикие, что ли? Как Хазар не подбил их до сих пор в полете?

Люди, облепляемые порывами ветра до последнего кусочка одежды, то вверх неслись, то вниз, то, едва поспевая за собственными ногами, будто поднимались над землею, замирали на миг, что те готовые умереть в небе голуби, и опускались мимо тротуара, едва не попадая под колеса авто и фаэтонов, которые всяко материли их – и ржанием, и клаксонами, и свирепыми мстительными голосами.

А одна женщина в чадре, перешагнув угол дома, вдруг встала намертво, точно перед стеной. Ветер треплет, раздувает ее чадру. Вот-вот и сорвет. Пока Хазар-ветер не помял женщину хорошенько спереди и сзади, не разрешил ей идти. И только отпустил несчастную, как вырвал из общего числа несущихся, остановившихся и летящих другого, никому не известного человека. Не на шутку схватился с ним: расшатал видавший виды чемодан в его руке, вскинул футляр с трофейной печатной машинкой, а после подбросил и его самого. Затем аккуратно поставил на ноги, как выздоравливающего, и тут же погнал на нежных хазарских рессорах до самого Губернаторского парка. Того гляди сорвет с головы парик – несись потом по волнам горячего воздуха, стелющегося над асфальтом, то ли за париком, то ли за Хазаром.

Мара, конечно, рассказывала ему о беспощадном, выжигающим все вокруг солнце, о бешеных ветрах, в особенности на углах и пересечениях: «Бакинские пейзажи без ветра не имеют энергии», но одно дело, когда тебя предупреждает бывшая гражданская жена – нынешняя Гражданская война, и другое – когда ты уже в раскаленной, воющей трубами судного дня печи знойного бакинского дня.

Однако стоило неизвестному пройти долгим парком насквозь и оказаться за древней стеной во Внутреннем городе, который Мара называла по-здешнему – Ичери-Шехер, как сразу куда-то подевались и ветер, и жара, и адский гул в ушах.

Тихие и узкие улицы напоминали запутанный лабиринт. Было бы проще в этих «крепостных» краях найти Минотавра, нежели Замковую площадь. Проще было бы спросить о ее местонахождении какого-нибудь доблестного кота, или чей-то голос за камнем, или подранный чарыг, прикорнувший у стоптанного порога. Было бы проще, если бы он не чувствовал себя замурованным в узеньких улочках.

Изрядно поплутав (не без того, конечно), неизвестный вышел на Замковую площадь, которая никакой площадью не была, но лишь пятачком в виде замка́ со старой чинарой в центре. Нашел он вскоре и дом, в котором Мара через бакинскую подругу «в кратчайшие сроки зарезервировала» для него «роскошную» комнату: «Дансинг с двумя окнами и балконом на море. И не говори, что я о тебе не забочусь…»

«Конечно, заботишься, я ведь не забыл, как ты сказала, когда уходила, что не хочешь раскаиваться, а поэтому не сделаешь ничего такого, после чего нельзя было бы вернуться».

Человек поставил чемодан на черную брусчатку с жирным пятном возле стены дома. Огляделся. Легонько надавил на обшарпанную, узенькую, под стать тянувшейся вниз к морю улице, дверь, за которой оказался маленький пыльный дворик, полный чужих секретов и незнакомых запахов.

Десять шагов в одну сторону, десять в другую – расстрельная дистанция.

Горбатые, кое-где вздыбленные плиты под ногами. Почерневшая тандырная печь. Небезопасная деревянная лестница, на которой обменивались снами разномастные кошки, готовые расстаться с жизнью в том случае, если кто-то их потревожит, вела к входу в галерею, тянувшуюся по всему периметру двора.

Латунный кран, из которого набегала в лохань вода для стирки, напомнил ему о жажде; галереи с маленькими тусклыми оконцами посоветовали быть крайне осторожным: мир прозрачен, утаить что-либо невозможно, а бельевые веревки, провисшие под тяжестью сырых пододеяльников, намекнули, что судеб легких не бывает в принципе.

Все в этом дворике, включая запахи смолы, керосина и кошек, графин с глубоководной долькой лимона, ожерелье из бельевых прищепок на гвозде, вбитом в один из растрескавшихся столбов, подпирающих галерею, говорило о том Востоке, который ничего не слышал о Западе.

Сухая маленькая старуха, сидя на низеньком табурете с широко расставленными костлявыми ногами, сбивала шерсть палкой-тростью. И, кажется, делала она это давно. Несколько веков.

– Ти кто? – обратилась к человеку с чемоданом и австрийской печатной машинкой в руках.

Он хотел сказать ей: «Салам», как учила его Мара, но вместо того лишь кивнул головой и поправил парик.

Старуха посмотрела на него тем удивленным взглядом, каким ночная улица разглядывает единственного пешехода.

Он удовлетворил ее любопытство отчасти: за сотню прожитых лет старуха так и не выучилась говорить по-русски. Тем не менее что-то из того, что он ей сказал, она поняла, иначе не позвала бы хозяина. (А может, в роли толмача выступил его чемодан с наклейками, сорвать которые в целях безопасности так и не удалось, или печатная машинка в черном футляре с полустертой надписью золотом – Kappell.)

– Керим, Керим, ай, Ке-р-р-им!.. – Старуха, отложив в сторону трость, уставилась в открытое окно на втором этаже.

В ответ – поскрипывающая и потрескивающая тишина.

Керим не особо спешил.

Взгляд из-под кепки такой, будто его только что оторвали от домашней бухгалтерии. Глаза непроницаемые, с какими-то красноватыми отблесками.

– Ефим? От Мары? – Вышел на веранду, заметно прихрамывая. – Ай, дорогой, поднимайся сюда, да… Зачем стоишь, э? Давай, давай, давно тебе ждали. Наверное, свою дорогу с чужой спутал. – И тут же тебе и дерг, и хлоп, и клоунское ковыляние навстречу – все Керим сделал, чтобы показать, какой чести удостоен и радости преисполнен.

А старуха:

– Ефим-Мифим, – затащила вновь прибывшего в свое дремучее, коричневато-желтое от хны и никотина царство, пригубила провалившимся ртом остатки чая из стакана грушевидной формы и давай от всей своей легковесной души колотить по шерсти, прошивать грубой нитью воздух – «шью-шью-шью»…

Он поднялся по той самой скрипучей лестнице, облюбованной кошками, стараясь не задеть ни одну из них, сначала на второй этаж – один, а на третий – уже с Керимом.

«Обычно так хромают те, у кого в ноге полно плавающих осколков, – почему-то подумал Ефим, – интересно, на какой войне побывал Керим?»

На площадке третьего этажа они повстречались с толстым человеком в такой же, как у Керима, плоской кепке, только ткань была «ёлочка». Керим поклонился толстяку с вроде обычной восточной биографией так, как если бы он был шейхом.

В ответ толстяк-шейх плюнул себе под кремовые туфли с лакированными коричневыми вставками на носках. Он прошел мимо Ефима, задев коленом футляр с печатной машинкой.

– Можно было бы и извиниться. – Ефим проводил толстяка взглядом, а потом добавил: – Наверное, ему не следовало жениться. Взял в жены иноверку и годами ругается с ней на чужом языке. А это сильно изматывает.

– Не обращай внимания, ага, – Керим направил свою палочку для ходьбы на спускающегося по лестнице толстяка, сделал: – Кх-х-х…

– Квартирант, что ли? – Керим не ответил Ефиму. – А ведет себя как пузатый безобразный бог.

Пузатый безобразный бог в кремовых штиблетах шуганул кошек на лестнице, мимо которых так осторожно прошел Ефимыч, что-то бросил небрежно старухе и вышел со двора.

Только после того, как он скрылся, Керим достал ключ из кармана широченных, не знакомых с утюгом брюк, вставил его в узкую дверь, провернул дважды, но открывать не стал, предоставив это право квартиранту.

А тот, прежде чем толкнуть дверь, сказал еле слышно:

– По воле тех, кто правит миром.

Керим бормотания Ефима принял на свой счет, заметил осторожно:

– Только туалет внизу будет, ага, а ванна, который у вас в Москве душ называется, у меня во втором этаже стоит, – и задумчиво почесал голову через плоскую кепку длинным отполированным ногтем, украшавшим мизинец.

Обсудив сроки оплаты жилья и немаловажный вопрос столования, человек в парике закрыл за Керимом дверь. И только щелкнул с заминкой замок, как Ефиму сразу же захотелось сделать какое-то дикое африканское движение, с помощью которого он мог бы отсечь то, что тяготило его последнее время.

Ефим дал Кериму возможность хорошенько изучить себя через замочную скважину, после чего, улыбнувшись, подошел к столу, процитировал любимого негритянского поэта: «И когда пыль сядет на все вещи в моей комнате и мне надоест ее сметать, я разорву сердце, как бомбу, и куплю на вокзале билет», – после чего, точно шаман перед вверенным ему свыше племенем, одним движением рванул со стола скатерть.

– Вах!.. – послышалось за дверью.

Кроме настенного календаря, на скатерти не лежало ничего. Подняв упавший на пол календарь, Ефим подумал, что на столе тот, вероятно, оказался неслучайно. О восточной хитрости Мара его тоже предупреждала.

«Наверняка Керим положил календарь специально, – подумал он, – чтобы я запомнил, когда въехал и впредь не забывал о сроках оплаты».

Ефимыч оторвал календарный листок, скомкал, подошел к двери и забил замочную скважину одним жарким майским днем 1936 года.

– Чтобы не подглядывал! – бросил через дверь.

Керим оказался не без юмора: удаляясь от ослепшей двери в кривую припрыжку, запел тенорком, прищелкивая в ритм пальцами: «На одном ветку попугаю сидит, на другом ветку ему маму сидит. Она ему лубит, она ему мат, она ему хочет немного обнимат!»

У разжившегося деньгами Керима настроение было явно приподнятым. Чего нельзя было сказать о новом жильце.

Ефим толком даже не рассмотрел комнату. Со словами «талантливый народец, с таким за полгода национальный кинематограф можно поднять», подошел к рукомойнику, над которым висело зеркало с радужным отколом в углу. Разглядывая в зеркале отросшую щетину, подумал: «Теперь я точно один». Оголил лоб, сдвинув парик на затылок. «Ну здравствуй, Фимка, он же Войцех! В этих ветреных жарких краях ты еще не бывал. Порадуйся случаю».

На вид нуждающемуся в парике Ефиму Ефимовичу Милькину можно было дать не больше тридцати – тридцати двух лет. По крайней мере, зеркало против такого предположения не возражало, однако дальше гадать заупрямилось и больше того, что он – человек рисковый, рассказать не пожелало. Но это и так было понятно. Как было понятно и то, почему именно такие «рисковые люди» исчезают сейчас в первую очередь. В особенности те из них, у кого за плечами армейское или эмигрантское прошлое.

Ефим достал KappeII из футляра, бережно поставил машинку на стол. Снял широкоплечий и сутуловатый пиджак, который сегодня в этом городе оказался полезен разве что своими карманами, аккуратно повесил на спинку стула и, довольный, вышел на балкон.

Если бы не минарет рядом, который с криком облетали чайки, если бы не низенькие дома с плоскими черными крышами, прижатые вплотную друг к другу («так вот, оказывается, почему ветер здесь не гуляет»), море вдали в белых солнечных бляшках и, главное, – почерневшая от времени Девичья башня с зикуратским цилиндром сбоку, если бы не весь этот Восток, воскликнул бы в душе: «Аркадия, просто Аркадия!..»

Вдруг очень захотелось курить. А еще – выпить кофе. Маслянистого, турецкого. Ну хорошо, если кофе нет – бурого чая, такого же, какой подают в Стамбуле в чайхане на рынке, что неподалеку от мечети Фатих. Чая вприкуску с рахат-лукумом, сухим инжиром или с изюмом. Какой он пил еще до того, как отправиться на Принцевы острова. Но сначала – курить!

Ефим вернулся в комнату.

Достал из бокового кармана пиджака кожаный портсигар. Вытащил папиросу. Подержал вертикально, прокатил по портсигару, продул и закурил. Прихватив с собою вместительную пепельницу, которую его дядя, большой партийный деятель и мастер стряхивать пепел на карту всей страны, непременно назвал бы «шлимазальницей», снова вышел на балкон.

Самыми устойчивыми зданиями отсюда казались мечети. Тянувшиеся вверх минареты отличались от стамбульских. В Стамбуле они были похожи на стрелы, нацеленные в небо, а здесь – на маяки. Здесь – бухта серповидная, а там ровно тянулась до Принцевых островов. Море у турок какое-то византийское, темно-синее, с благородным перекатом волн, а у азерийцев – языческое, давно нечесанное, словно шерсть волкодава, в которой запутались мелкие суденышки и серые военные корабли. Только кошки были такие же, как в Стамбуле, – непоколебимые в своей кошачьей правоте. Прежде чем решить какой-то сложный уличный вопрос, они объединялись в партии.

«Похоже, Баку такой же город кошек, как и Стамбул. Что ж, оно и правильно, никто так, как кошки, не дает тебе понять, что глупо думать, будто это ты изобретаешь время и место встреч. Ты еще ждешь аплодисментов за очередное свое прозрение, а кошка уже популярно объясняет тебе, что с тобой случилось то, что случается со всеми во все времена».

Больше двух суток в поезде отдавали нестерпимой болью в животе. Когда он подолгу сидел или лежал, можно было сосчитать все его старые раны. Именно поэтому Ефима нельзя было удержать дома. Он говорил, шутя, Маре, что даже пишет на ходу.

Мара!..

Как нежно ходила она двумя своими человеко-пальчиками по его польским шрамам в самом начале их романа: «Один Фим, два Фима, три Ефим-Ефима…», и вот он уже ловил себя на том, что засыпает. Он всегда считал, что мужчина в постели с женщиной должен заслужить право на сон. Что женщина должна уснуть первой и проснуться второй. Но с Маргаритой все было иначе – граница между сном и явью оставалась неуловимой даже тогда, когда она ночевала вне дома.

Как там она писала: «Я намерена говорить с тобой так, как пристало говорить с мужчиной и с человеком, с которым я прожила пять лет. Тема нашего разговора настолько серьезна, что припудривать и присахаривать его я сочла бы ханжеством и трусостью, унизившей бы и тебя, и меня».

Вот в этой чеканке слов уже вся Маргарита Александровна…

«Господи, Мара, Мара, как же с тобой тяжело, а без тебя еще тяжелей».

– Керим! – крикнул он вниз, ловя себя на том, что уже обращается к нему как к ординарцу.

– Керим! Ай, Керим! – отозвалась эхом старуха.

– Ага, что надо тебе? – высунулся снизу Керим, из того самого окна, в котором мелькнул при первой встрече, когда Ефим подумал, что тот растворился в вечности.

– А чаю можешь мне дать?

– Почему нет.

И шею так изогнул, что Ефиму за него страшно стало.

– Почему, не знаю. – Ефимыч уловил из окна стелющийся сладковатый запах шмали: «Вот же, каналья одноногая». – С изюмом можешь?

– Почему нет.

Заладил, бестия.

«Вечно мне везет на этих шашлычных людей».

Когда Керим принес небольшой чайник и грушевидной формы стаканчик на щербатом блюдце, Ефим, дабы как-то поддержать разговор, спросил его:

– Что есть, Керим, в вашем городе интересного посмотреть?

– В нашем городе все есть интересное посмотреть. – Сдвинул кепку на затылок, обнажил морщинистый лоб не особо мудрого морского ящера.

Ефим успел разглядеть на его левой руке запутавшийся в седых волосах якорь порохового цвета.

– Ну надо же.

– Да-а-а. – Сощуренные красные глаза ненадолго распахнулись, когда он развел худющими, в седых колечках волос руками. – Надо-надо… Смотришь много, видишь много… Женщин видишь – не подходи.

– Это почему же?

– Женщин всегда чья-то есть. Мужа есть, отца есть, брата есть… – Потянулся так, точно стоял на трех лапах.

– Ну надо же, – повторил Ефим. – А что там за остров вдалеке?

– Остров? – Керим состроил такую гримасу, будто ему нужно было немедленно пересчитать все волны Каспия.

– Да, остров.

– На этот остров, ага, лучше не смотри. – Керим перечеркнул остров палкой для ходьбы.

– К женщинам не подходи, на остров не смотри…

– В нашем городе на этот остров никто не смотрит.

– Как же на него не смотреть, если он прямо посреди бухты?

– Ниже смотришь – море будет, выше смотришь – небо будет. Мало тебе, ага? Дела у меня. Пойду я, хорошо? – ответил Керим, побелев.

«Так вот, значит, как бледнеют обкуренные лукавцы в затрапезных майках-тельняшках».

– Сначала вынеси столик на балкон, буду пить чай и смотреть на остров.

Керим неодобрительно качнул маленькой головой в большой черной кепке, посмотрел на Ефима так, будто тот соизволил вызвать на дом палача с топором, но столик все-таки перенес.

Солнце встряхивало лучами, стреляло вспышками из-за покачивающейся старой чинары, скрывавшей от него полукруг бульварной ленты. Клубы пыли носились на разной высоте по неровному, плотно застроенному пространству.

Когда он сделал глоток чая, ему показалось, что и чай такой же пыльный, как весь этот город. Этот Баку, сидевший в нем занозой все то время, что он был влюблен в Мару.

Казалось, единственным, на чем не оседала пыль, было море, и то – где-то там, где-то вдалеке, на подходе к острову.

«Значит, это и есть тот самый Лысый остров, про который Мара говорила: “Сколько людей там полегло, и сколько еще ляжет”. Выходит, Чопур и сюда добрался. Хотя чего ему было до Баку добираться – он отсюда свою одиссею и начал. Это первый захваченный им город. Здесь, на Волчьих воротах и в Баиловской тюрьме, на конспиративных квартирах и в типографии “Нина”, Чопур вынес для себя главный урок: человечество – пустое слово, баранина в уксусе с колечками лука. Ему нужно только то, что соберет человечество в стадо, – далекая пастбищная греза. А от тех, кто не поверит в зеленую траву, растущую где-то там, на чужих холмах, не пожелает стать сочной бараниной, следует избавляться – расстреливать на островах. Их много, островов, на всех хватит, кто свое «нет» посмеет сказать. А если вдруг не будет хватать, можно искусственные острова создать – в тайге, например, или в пустыне, все равно из чувства страха большинство предпочтет про эти острова не знать.

Ефим смотрел на тоненькую синюю полоску земли, за которой открывалось настоящее море. И греза у него была своя, не Чопуром составленная, а большими городами, в которых он побывал.

Ефим спросил себя, мог ли он оказаться в родном городе Маргариты раньше Вены, Ниццы, Парижа, Стамбула. Подумав, решил, что нет. Он должен был пройти через то, что прошел, увидеть то, что увидел, прежде чем дядя Натан через Соломона Новогрудского помог ему вернуться в СССР.

Переход советско-польской границы неподалеку от места, которому он был обязан поворотом в своей судьбе, стал концом одной эры и началом другой. Сколько раз спрашивал он себя впоследствии, зачем вернулся, и всегда отвечал по-разному.

Наиболее правдивым ему самому казался тот ответ, что сильнее прочих подталкивал в спину: «Мы никому там не нужны».

«А здесь? Кому ты нужен здесь, черт лохматый тебя подери? Чопуровской расстрельной команде?»

Он смотрел на остров посреди Каспия, и у него не возникало никакого желания вести счет бесчисленным преступлениям Чопура, чтобы когда-нибудь вместе со всей страной предъявить их ему, после чего отправить за пределы здешнего мира в черную межзвездную пустошь Вечности. Нет, сейчас у него не было никакого желания мстить. Почему-то сегодня ему было легче отказаться от самого себя, как это делали многие перед тем, как их заглатывал Чопур. Впрочем, после второй папиросы и второго стакана крепчайшего чая с чабрецом он счел это свое душевное состояние временным, вызванным отчасти усталостью, отчасти – болью старых ран. Ему, бежавшему теперь уже из Москвы – после того как взяли дядю Натана, разумнее было бы не думать о Чопуре, вообще не думать пока о том, что происходит сейчас в стране. По крайней мере, в Баку – городе, который он выбрал для своего временного исчезновения.

О чем же разумнее было подумать? Возможно, о том, что для души полезнее то, что ближе сердцу.

И снова он вспомнил о Маре, и в памяти снова всплыло ее письмо – одно из последних в их столичной переписке, с помощью которой они водили за нос чопуровских ищеек. Иногда в этих письмах проскальзывало что-то очень личное и трогательное, понятное лишь им самим.

Маргарита писала, что не умывается уже пятый день – «нельзя же назвать умыванием помазок по лицу и рукам», – что раковина коммунальная, в коммунальном проходе перед коммунальной уборной, – «раздеться и думать нечего», – а в комнате нельзя, так как все вещи уложены и нельзя возиться с тяжестями – доставать таз. Нельзя, нельзя, нельзя… «Мой чемодан у тебя, а там мое белье. Надо поехать к тебе на Фурманный и перевезти его сюда. Но перевезти – это значит молчаливо вселиться к людям, которые из деликатности не будут протестовать».

И что он мог на все это ответить, что она по-прежнему непоправимо близкий ему человек? Что Баку большой город, и люди здесь не ходят на вокзал, чтобы погулять, как это делают в провинциальных каштановых городках?

«…Так она это и сама знает не хуже меня, как и то, что “мухи вьются у окна потому, что им улететь хочется”».

«Регент» пробил час. Пора было принять ванну, «которая в Москве душ называется».

«Ровно в три я должен явиться на «Азерфильм». Мара уверяла меня, что отсюда до кинофабрики чуть более получаса пешком, если, конечно, правильно выйти из Крепости. Но у Мары такие сложные взаимоотношения со временем – сколько ее знаю, всегда она опаздывает на эти самые полчаса. Когда мы жили вместе, я даже пробовал переводить стрелки домашних часов на двадцать-тридцать минут вперед, – все напрасно».

Он думал выйти с запасом – все-таки будет ждать женщина, красивая женщина, актриса, а ждать пришлось ему.

Ефим то и дело доставал из кармана часы, а когда понял, что Фатима, подруга Мары, по всей вероятности, уже не придет, отправился на встречу с киночиновником сам.

Теперь вся надежда была исключительно на рекомендательное письмо. Но насколько верный тон был взят Марой для этого письма? Не вскрывать же его.

Самое интересное, что в азербайджанский Голливуд он проник без каких-либо сложностей и долгих объяснений.

«Просто прошел вертушку, назвал свою фамилию вахтеру, сказал, что меня ждут. Кто? Семен Израилевич… Израфил».

Израфил – такое прозвище когда-то придумала ему Мара. Вахтер даже не справился по служебному телефону, чтобы проверить. А еще говорят, что в этой стране кинематограф охраняется почище, чем секретные заводы и шлюзы.

Кабинет заместителя директора Ефим нашел сравнительно быстро. А вот перед кабинетом застрял. Посидел, наверное, с четверть часа, прежде чем строгая секретарша в такой зауженной юбке, что лучше бы ей не поворачиваться к мужчинам спиной, запустила его к Семену Израилевичу.

Когда Ефимыч зашел в кабинет, Семен Израилевич поливал цветы на подоконнике. Делал он это довольно-таки странным способом, а именно – окунал тряпочку в миску, после чего аккуратно выжимал ее над цветами.

Вот так вот, до последней капельки, аж кулачки забелели. Бедная вода!

«Неужели все то время, что я ждал, Израфил проливал дожди над своими джунглями?» – подумал Ефим, поздоровавшись.

Семен Израилевич удивил его еще и тем, что был точной копией товарища Луначарского – такая же большая голова, такой же лоб с залысинами, пенсне на носу, бородка клинышком. По-видимому, их выпиливали и вытачивали в одной партийной мастерской.

– Присаживайтесь, – разрешил Ефиму Израфил, предварительно романтично попрощавшись с расцветшей фиалкой и вытерев обе руки о другую, на сей раз уже сухую, тряпочку. – Слушаю вас, товарищ Милькин.

– Я от Мары, – сказал Ефимыч.

– Так… – Израфил опустил засученные рукава белой рубашки и застегнул манжеты. – Еще раз…

– Я от Маргариты Александровны Барской, – повторил как можно медленнее Ефим.

– Барской?! – пробасил «Луначарский», побарабанил пальцами по растекшемуся бедру и надолго задумался.

– Ничего такого, – попробовал пошутить Ефим, – просто еврейская фамилия. Знаете ли, с евреями такое случается…

– С евреями и не такое случается. – Семен Израилевич хитро улыбнулся. Настоящая фамилия Семена Израилевича была Соловейчик и располагала к шуткам разного свойства не меньше. Он откинулся на спинку стула и соединил подушечками пальцы обеих рук. – Дальше. Слушаю…

– Мы с Фатимой Таировой собирались к вам вместе зайти, но она почему-то не пришла.

Как только он это сказал, ему показалось, что плечи Семена Израилевича слегка обмякли и просели. Он глянул сначала на дверь, за которой находилась крутобедрая секретарша, потом с тоской на коробку «Явы», лежавшую поверх стопки с папками. Потянулся к ней. Передумал. Снова потянулся, на сей раз как-то очень по-патрициански, будто древнеримская аристократия предпочитала курить папиросы «Ява» и никакие другие.

– В этом городе все так быстро меняется, – торопливо нарисовал Ефимычу петлю спичкой. До Ефима мгновенно долетел запах серы.

– Если бы еще знать, в какую сторону. – Он протянул Семену Израилевичу письмо.

– С тех пор как Хавка надкусила райское яблоко, и спрашивать нечего – вопрос риторический.

Израфил вскрыл письмо бронзовым канцелярским ножом с навершием в виде какой-то египетской богини, поднявшей руки тыльной стороной ладоней вверх. Сделал: «П-ф-ф», перекатил папиросу в угол влажного семитского рта и еще раз внимательно посмотрел на дверь.

Ему нужна была эта пауза.

Прочтению письма также предшествовала прелюдия из трех осторожных взглядов на парик Ефима.

«К взглядам подобного рода я давно привык. В таких случаях мне всегда хочется сказать: да, это парик! С тех пор как я перешел советско-польскую границу, я предпочитаю жить в парике. Считайте это моей большой странностью».

Читал Семен Израилевич, то собирая, то распуская губы, то хмуря, то расправляя брови имени Луначарского. Как-то раз даже вышло у него лучисто улыбнуться в бумагу. Угадывалось в тот момент: «Ах, Мара, Мара!..» Он часто затягивался папиросой, которую держал глубоко меж изуродованных подагрой пальцев, отчего выходило у него при затяжке закрывать ладонью нижнюю часть лица.

Пока Израфил читал, Ефим посматривал на портреты Чопура и Мир Джафара Багирова[2], которых разделял сейчас восходивший к потолку фиолетовый фимиам.

«Кажется, оба они уже знают, что я в Баку. Знают, когда приехал, где остановился, да что там – знают даже, что я сижу сейчас в кабинете у Семена Израилевича Соловейчика».

– Как же, помню-помню я вашу Мару, – оживился неожиданно Семен Израилевич, дочитав письмо и складывая его в два раза, перед тем как положить поверх конверта.

Он будто пытался определить для себя, до какой степени может быть откровенным с Ефимом.

– Девицей еще помню. В беретике таком беленьком со стручком наверху. В белой блузке с синим галстуком. Всегда наша Барская против ветра шла… – говорил он так же быстро, как Луначарский. – Еще журнал «Кино» за прошлый год читал, ба… а там Горький с Роменом Ролланом нашей Марочке, можно сказать, в любви объясняются.

– Было такое, – подтвердил Ефим.

– Да еще как!

Ефим еще раз подтвердил, уронив к груди подбородок.

– Пудовкин, Довженко, Шуб… А вы, простите, кем Маре будете? – хитро голову склонил, и Ефим понял, насколько это для Израфила важно.

– Я полагал, в письме об этом написано, – бросил на удачу.

– Ах да… – Кинодеятель посмотрел в сторону зарослей на подоконнике, сфокусировал взгляд на любимице-фиалке. – Верно. Простите, годы. К тому же в этом городе, знаете ли, ветра так быстро все меняют. – Снова посмотрел на обитую дерматином дверь. – Сейчас Гилавар дует, а через полчаса – накрывает Хазарский.

– Я в Баку впервые.

– Бросьте, товарищ Милькин, – и стекла пенсне киночиновника озарило Северное сияние. Через стол повеяло запахом хвои, вдалеке послышались стук топоров и падение деревьев под лай конвойных собак. – Вы ведь знаете, что я сейчас не о том с вами.

– Знаю. – Ефим сглотнул слюну. Горькую-горькую, неизвестно отчего. Хотя почему неизвестно? Еще как известно.

Ефим взглянул на прищурившегося на портрете Чопура, и тот показался ему каким-то очень кавказским, чрезмерно шашлычным, совершенно не похожим на того Чопура, изображениями которого были облеплены все районы Москвы.

Выдержав начальственную паузу, Израфил решительно нарисовал в пепельнице круг папиросой, после чего так же решительно ввинтил ее в центр круга – он все для себя решил.

– Будет вам с кем «поднимать национальный кинематограф». Есть тут у нас на прицеле один юный товарищ с тремя классами образования и соответствующими партийными убеждениями, сверху пришло указание в кратчайшие сроки сделать из него Шекспира.

– Да, это сейчас модно. – Ефим хотел показаться киночиновнику небрежным и слегка циничным. – Надеюсь, все же бригадным методом?

– Ну разумеется. Будете писать за него сценарии в компании с замечательными талантливыми людьми.

– А нельзя ли обратить в Шекспира какую-нибудь местную юницу, сбросившую чадру?

– Товарищ Милькин, – напустил строгость во взгляде, пригрозил подагрическим пальцем, – вы не совсем хорошо представляете себе, куда приехали. Тут вам не Москва, любезный, – «гм-гм…» в кулак. – Да, кстати, а что вы уже сделали для своего, так сказать, могильного камня?

– Для своего могильного камня я недавно окончил пьесу в девяти картинах, опубликована в издательстве «Художественная литература», право первой постановки в Москве принадлежит театру ВЦСПС. Издаю сборник из семи рассказов. Сейчас пишу роман.

Израфил оживился.

– Будет чем украсить камень. Давайте поступим так, – задумался. – Сегодня у нас, кажется, пятница. В понедельник, а лучше во вторник жду вас в это же время. И учтите, в нашем городе…

– Я учту.

– Сделайте одолжение, голубчик. Марочке приветы, если будете ей телеграфировать. Рад, что не забыла старика.

Он вышел из-за стола. Ефим отметил про себя его атлетическую грудь и вялые дамские бедра. Израфил проводил Ефима до самой двери и сам же на нее надавил. Едва он это сделал, как сразу же раздался пулеметный стук печатной машинки.

– Вы, товарищ Милькин, у нас человек партийный? – спросил Израфил практически на пороге так громко, будто Ефим был туг на оба уха. – Ну вот и замечательно. В высшей степени замечательно! И красный командир в прошлом… Прекрасно, товарищ Милькин. Просто прекрасно!

Ефим вышел из кабинета.

Секретарша – глаза опоссума, уши Багирова – встала, вытянулась во весь рост.

– До свиданья, товарищ Милькин.

«Интересно, Израфил с ней спит? Если да – это опасная игра».

Посидев в азерфильмовской курилке вместе с Генрихом IV, сосредоточившимся на чем-то своем – шекспировском, он решил, как будет действовать: домой к Фатиме не ходить, хотя Мара и снабдила его ее адресом, а отправиться сразу в театр.

«Отсюда до Бакинского рабочего театра, как уверяла меня Мара, не больше получаса ходьбы: “Если вдруг заплутаешь, спроси, как пройти к Молоканскому саду или к дому Высоцкого”».

Он вспомнил их первую встречу с Марой – шесть лет назад, в мастерской Александра Гринберга[3].

На вечеринку Ефима зазвал Иосиф Уткин. Опоздав на полчаса, Уткин явился к месту их встречи на Триумфальной с двумя довольно экстравагантными поклонницами в огромных шубах, одна из которых, бывшая жена большого чекиста, по дороге положила свой оловянный глаз на Ефима.

Тяжелые шубы дамы носили так, будто под ними ничего не было. «Эх, кабы не Гринберг, такое бы звуковое кино отсняли!» – улучив момент, мечтательно бросил в сторону Иосиф. Ефим предложил не ходить к Гринбергу, а поехать к нему в Фурманный переулок, в ответ Иосиф начал декламировать свое: «Потолчем водицу в ступе, Надоест, глядишь, толочь – Потеснимся и уступим Молодым скамью и ночь».

Дамы тут же вскинулись, начали просить, чтобы Иосиф прочел хотя бы еще кусочек – вот у того столба или у той самой скамейки, которую он только что хотел им уступить.

Уткина долго упрашивать не надо было, через мгновение он уже стоял на скамейке: «Много дорог, много, Столько же, сколько глаз! И от нас До бога, Как от бога До нас».

Когда уже после прочтения «Мотэле»[4] компания завалилась с морозу к Гринбергу, там уже гуляли Файт с Кравченко, Тиссе, Поташинский и Александров, наконец-таки обретший во Франции давно чаемый экранный голос. Пили заоконную ледяную водку и привезенный Александровым из Франции бархатный арманьяк.

Бренди был на редкость деликатный, десятилетней давности, и как-то само собою вышло, что начали вспоминать лихие двадцатые, когда об арманьяке и мечтать-то никто не смел.

Гринберг вспомнил эпидемию тифа, одесские времена и Петра Чардынина[5]. Маргарита, на которую Ефим обратил внимание сразу, как только пришел к Гринбергу, она была какой-то особенной, по-женски долговечной, как статуи богинь, с такими прощаются всю жизнь с первой же встречи, высказалась в том духе, что, мол, чудесный человек Чардынин, вне всякого сомнения.

– Старый могикан, – глаза вспыхнули, обнажили давнее запретное, – умел направлять жар с влажных простыней «в наружу жизни».

Только когда заговорили о фотографиях Гринберга одесской поры, Ефим понял, что Маргарита в свое время была женой Чардынина. Она вспомнила их первую с Чардыниным встречу на студии Всеукраинского фотокиноуправления:

– …волосы густые, с сильной проседью… И голосом весь мир сдвигает вместе с тобой.

Хозяин достал несколько фотографических работ двадцатых годов. На некоторых из них Ефим с удивлением узнал Маргариту. Все немедленно принялись восхищаться гринберговскими моделями и в особенности Маргаритой: Маргаритой на фотографиях и Маргаритой с бокалом арманьяка в руке.

Кто-то – Ефим не помнил уже, кто именно – сказал, что женщины тех лет, изнеженные, томные роковые красавицы, по-настоящему сексуальны, не то что нынешние, с их стремлением к образу доисторической женщины. И тогда Маргарита услышала его красивый низкий голос. Правда, он мир не сдвигал, но ей показалось, это было делом времени.

– Разве может быть возвращение к доисторическому образу не сексуальным? Разве комсомолочка из Хивы, немытая, с растительностью в неположенных местах, менее сексуальна, чем героини «мирискуссников»?

Уткин поинтересовался, далеко ли Хива от Москвы, и предложил выпить за нечесаную комсомолочку.

Бывшая жена большого чекиста, та самая, которой понравился Ефим, от возбуждения покрылась красными пятнами.

За гринберговских моделей незамедлительно вступился Александров:

– Право же, не стоит делать из дейнековской текстильщицы мадонну Бенуа. Во-первых, не получится, во-вторых, дорого вам встанет.

Маргарита попросила познакомить ее с Ефимом: «Кто такой? Откуда?» В отместку его представили ей как племянника «того самого Натана». Ефим был этим раздосадован, но вида не подал.

В черном парике и в серой парижской двойке, не слишком высокий, но с очень широкими плечами и глазами светло-зеленого цвета, он сразу произвел впечатление на кинодиву. И хоть Ефимыч считал, что зима не лучшее время для смены партнерш – столько всего сверху на них, что и не разберешь, та ли эта самая, которой можно передоверить себя – ушли они вместе. Под тихую уткинскую рифмовку: «Ты люби на самом деле, Чтоб глаза мои блестели» и мстительный взгляд бывшей жены большого чекиста.

Война, жизнь в больших и тесных городах, работа на газеты и журналы тут и там научили Ефима считать безупречным такое состояние души, когда он мог бы, оценив сложную обстановку, взять на себя ответственность за все, а взяв – на судьбу более не пенять. От такого душевного положения Ефим был пока далек. Не мог он, не кляня каждые полчаса Чопура, делать то, что полагалось в данной ситуации. Ненависть отвлекала от главного – жизни. А он хотел жить, ему нужно было жить и не абы как, нет, а полной жизнью. Потому Ефим себе сильно не нравился. И чем больше Ефим не нравился себе, тем больше нервничал и сомневался. Часто даже по пустякам. Вот и сейчас, казалось бы, идешь – ну и иди, но нет же, он все никак не мог решить, правильно ли делает, что направляется в Бакинский рабочий театр. А если говорил себе, что правильно, что другого выхода у него просто нет, тут же начинал сомневаться, в том ли направлении двигается. Он останавливал прохожих, спрашивал, где Молоканский сад. Те отвечали ему приветливо, как и положено людям, избалованным количеством солнечных дней в году: товарищ-щ, это самый короткий путь, товарищ-щ, рабочий театр ждите по вашу правую руку минут через пять-семь. И все это с неизменной товарищ-щ-еской улыбкой и искоркой, сопутствующей ей, в глазах.

За поворотом, на широкой улице, ему удалось сбросить напряжение, оглядеться по сторонам. Вскоре Ефим привычно увлекся ходом своих мыслей, шаг его стал прежним, уверенным, и появилось ощущение, что он вышел из тупика. По такому случаю Ефим закурил блаженно и даже немного взгрустнул по оставленной им Москве, что незамедлительно сказалось на его отношении к Баку.

«Не знаю, хотел бы я жить в этом городе: не мой он какой-то, по мне так слишком экзотичен – во всем с перебором. Но что я о нем знаю?! Только то, чем Мара в Москве со мною делилась? Только то, что ветер здесь может запросто человека до стены разогнать или в море унести, что он солоноватый на вкус и отдает нефтью? Только то, что вижу сам? Баку не так давно брал уроки у европейских южных городов, что заметно по его молодому, однако уже успевшему благородно почернеть камню центральных улиц. «Одна из характерных черт бакинцев – обживать у себя на Востоке то, что вчера еще было модно на Западе, но они так долго обживают позаимствованное, что в какой-то момент оно становится их кровным и проявляется в городе на каждом углу», – вспомнились ему Марины слова. Он взглянул на декор под большим, застекленным в мелкую клетку балконом, на каменную вязь, на дубовые листики с прожилками, похожими на вены, на жемчужные раковины с заветной горошиной, на аккуратно вырезанные зрачки на глазах рассерженной нимфы, взявшей под контроль Ефима в соответствии с принципами нынешней власти…

Ефиму нравилось, когда Мара говорила о бакинцах. У Мары было право на шпильку: она сама была бакинкой. Все, что она говорила о своих соотечественниках, касалось и ее самой. Ее шпильки не имели ничего общего с той мстительностью, которая так часто исходит от людей бесталанных, с гнильцой, когда они вдруг начинают вспоминать родные места, в свое время не одарившие их в полной мере вниманием. Оборачиваясь в прошлое, они смотрят на него так, будто у них что-то выкрали из кармана. Мара была другой. Совсем другой. Яркий экспериментатор во всем, она никогда не переходила черту, за которой начинается вседозволенность. Так часто слышал он от нее: «Все-таки надо быть собакой и знать свою траву». Любови, кинематограф – все случалось только на ее траве… Мара знала отмеренные ей свыше пределы, но это никогда не мешало ей быть смелой любовницей, смелой актрисой, смелым кинорежиссером. Может, из-за этой Мариной смелости он и не мог с ней порвать. «Что ж получается, она меня сильнее?!» И Ефим копил для борьбы с нею силы.

Итогом их последней схватки стала его пьеса «Строгий выговор». Нельзя сказать, что Маре она не понравилась, она была ею просто удовлетворена. Она считала ее «разгонной» в его биографии. Так и сказала ему: «Жду от тебя новых пьес и сценариев, а главное – романа…» Новый роман, вот что поможет ему навсегда разбежаться с Марой. Занять свое место в литературной элите, в кругу своих известных на всю страну друзей, которые в последнее время начали терять интерес к нему: ну журналист, ну драматург, ну что-то там пишет… Что с того? До премии имени Чопура ему еще далеко. Вот меня уже на шесть языков перевели, а тебя даже на монгольский не переводят.

Какая-то дама, напоминающая статского советника в женском обличье, с интересом взглянула на Ефима, царапнула взглядом парик и улыбнулась, смущаясь.

«Что ж я такого сделал, madame, против каких правил пошел, чем вогнал вас в легкое смущение?»

Если бы он остановился и посмотрел ей вослед, в поисках лакомого кусочка для глаз, madame бы не удивилась, именно поэтому Ефим не стал оборачиваться. Ее подозрительно мерное раскачивание бедер так и осталось для самой себя.

«Хотя я здесь совсем недолго, смог уже убедиться – бакинцы люди с секретом. Правда, ни для кого секрет сей тайны большой не составляет, прочитывается довольно легко: если я поверю в исключительность своего существования, наивно полагает рядовой бакинец, смогу и других в этом убедить, а значит, добиться для себя необходимых привилегий, что в сию же минуту облегчит и окрасит в радужные тона всю мою жизнь. Желание жителей Апшеронского полуострова жить с «охранной грамотой» почему-то оборачивается сложной судьбой с заоблачным налогом, от которого те бегут в другие края, чаще всего – северные, надеясь там сотворить из своего секрета чудо. Не знаю, как у Мары с чудесами, но ее секрет “особого существования”, случалось, действовал на столицу. И не только…» Ефим вспомнил, как умела она из его плохого настроения вылепить чудесный вечер на двоих.

В еще одном ветреном переулке Ефим повстречал человека, который на мгновение показался ему знакомым. Старомодным кивком, точно на голове его сидело канотье, он поздоровался с Ефимом.

Ефим подумал, что так любезно и так осторожно могут здороваться разве что врачи-венерологи, и ответил ему буднично, как положено благополучно возвращенному в семью пациенту. Человека этого он не вспомнил даже после того, как мысленно приклеил к его лошадиному лицу седенькую бородку клинышком и вложил в руку дореволюционную трость.

«Нет-нет, не знаю я такого. Вероятно, он ошибся, обознался, а я подыграл ему на волне изменившегося настроения», – сказал себе Ефим и обернулся. Прошлое с ключиком-замочком скрылось за углом.

И снова он вспомнил о Чопуре, и снова отругал себя за то, что вспомнил: «Разве непонятно, что мое мысленное обращение к нему делает его сильнее, а меня – слабее».

Погода была прекрасной. Плывшие высоко облака чуть поторапливали время. Деревья бодрствовали вместе с легким ветром и птицами.

На Ефима налетели две чудесные комсомолочки, обе азерийские тюрчанки, из студенческой газеты «Новый путь», так они перевели ее название – «Ени ёл». Девушки учились на журналистов, их интересовала реакция приезжих на Баку.

«Казалось бы, только сейчас думал об этом городе, хорошо думал, глубоко, а куда все мысли подевал?!»

– Вы же приезжий? – Ефим кивнул. – Раньше слышали о нашем городе? – спросила та, что представилась Марзией.

Другая – с лету, откуда-то от высоко поднятой груди в бело-черный ситцевый горошек сфотографировала его. Даже разрешения не спросила.

Ну конечно, он о Баку слышал, у него много, очень много друзей из Баку. Бакинцы – это особая порода, он это знает, и растворяются они в других городах особым образом, не теряя след родного города. Ефим хотел сказать, что иногда это происходит за счет других городов и людей, но воздержался. Поймут ли его правильно девушки?

Фотограф перекинула фотоаппарат через голову, мелькнули темные подмышки, вспыхнул на солнечном свету опушек покатого плеча, и Ефим почувствовал легкий сердечный перебой, мгновенно сменившийся грустью по чему-то неопределенному, потраченному ни на что, безвозвратно утерянному.

Что же я делаю, спрашивал он себя. Почему готов рассказать о себе все? Только потому, что они хорошенькие, что от них веет началом жизни? Я же не на войне, где предпочтительней делать больше, чем меньше, чем бы эти «больше» и «меньше» не оказались в итоге.

Что?.. Нравится ли ему архитектура Баку? О да!.. Конечно! В особенности бакинский модерн. Эти каменные нимфы с мужественным взглядом и толстой шеей, что держат под контролем улицы. Он не стал говорить, что бакинский модерн навевает воспоминания о далеких европейских городах, в особенности часто перед глазами встает южное побережье Франции…

– А на какой город похож Баку?

Ему следовало бы сказать барышне Марзие, что Баку похож на Баку, но он сказал:

– Вероятно, вы хотели спросить, какой город напоминает мне Баку? Стамбул, как если бы Стамбул был к тому еще немножко Ниццей, Каннами и Валенсией.

Девушки засияли, похоже, им сравнение показалось удачным, хотя о Ницце, Каннах и Валенсии они представления не имели. Просто красиво звучали названия городов.

– А что, вы к нам надолго? – спросила фотограф, миловидная, но, видно, верблюжья колючка в душе.

– На то надеюсь.

– А чем будете здесь заниматься? – Марзия придала своему лицу напускную серьезность, которая ей не шла. Девушка была создана для материнства без чадры, а не для ученой кафедры.

– Местным кинематографом.

– Вы кинорежиссер?! – Девчонки чуть не воспарили над асфальтом.

– Всего лишь драматург.

В конце своего блиц-интервью они еще раз спросили, как его зовут. Он мог бы назваться любым именем, но он этого не сделал. Слишком долго был Войцехом. Слишком хорошо знал, как заемное имя перепахивает судьбу.

Как только девушки попрощались, довольные уловом, он вернулся мыслями к Маре, к ее природной смелости, к ее отваге, которую она сама в себе не замечала, но которая бросалась в глаза всем.

Ему показалось, что девчонки из газеты «Ени ёл» были Марой подосланы: «Она оттуда, из Москвы, все видит, всем руководит, как на съемочной площадке».

Из одной улицы Ефим влился в другую – темную, каштановую, с горячим порывом ветра, по которой тоже наверняка когда-то цокали Марины каблучки. Ефим мысленно перенесся к началу их романа, ища в прошлом ответы на сегодняшние вопросы, и так увлекся образами прошлого, что чуть не угодил под фаэтон, чем заслужил обидный окрик старого возницы. Тот даже руки над лошадьми к небу воздел, седобородый лихач в каракулевой папахе. А тут еще нетерпеливый «ГАЗик» начал подталкивать его сигналом в печень, так что Ефиму ничего не оставалось, как быстро-быстро перебежать на другую сторону, под защиту двух каменных львов у подъезда небольшого дома с «фонариком» эпохи нефтяного бума.

«Смелость?.. Да, наверняка, из-за нее я и не могу никак расстаться с Марой. Хотя при чем тут смелость? Вот из-за чего ты спать не можешь, вспоминая ее всю, – это и есть та самая правда, которой ты бежишь, не осознавая того».

Все последующие после знакомства дни Ефим открыто ухаживал за Маргаритой. А уже через неделю явился к ней с двумя чемоданами и с двумя Новогрудскими – старшим Соломоном и младшим Герцелем, – сообщив зачем-то, что его печатная машинка в закладе и ее нужно немедленно спасать, потому что он, совместно с третьим Новогрудским – Шурой[6], будет писать сценарий к фильму «Измена».

Из трех Новогрудских Маргарита сдружилась с двумя – покладистым Герликом и вундеркиндом Шурой. А вот Соломон ей активно не нравился.

– По-моему, страшный человек, наверняка чекист, – поделилась она своим впечатлением с Ефимом.

– Не страшнее, чем я, будет, – успокоил ее Ефим.

И, насытившись замешательством новой возлюбленной, объяснил, что многим обязан Соломону, что именно он по просьбе дяди Натана когда-то помог ему вернуться назад, перейдя советско-польскую границу.

На этих словах Маргариту рвануло, она рукокрыло взлетела с кровати, став в точности такой же, как на фотографиях Гринберга:

– Разве такое возможно, перейти границу?! – А потом: – Зачем ты мне это рассказываешь? Проверить хочешь, не донесу ли? В русскую рулетку со мною играешь?

И он снова успокоил ее – «дорого встанет такая русская рулетка».

– В какой же стороне были три твоих моря? – спросила она его.

И Ефим рассказал ей десятилетней давности историю, от начала до конца, почти все, кроме недавней поездки в Стамбул и на Принцевы острова, куда отбыл по просьбе Соломона Новогрудского и еще кого-то, кого именно, Ефим не знал, но предполагал нескольких высокопоставленных армейских чинов и одного наркома. «Вот этого Маргарите точно не надо знать. Вот это правда – опасно».

А потом он, не вылезая из теплой постели, гулял с ней по Вене, по его Вене, потом – показывал ей свой Зальцбург, потом, сбежав с заснеженного брейгелевского холма, облюбованного одним модным австрийским писателем, оказался с Маргаритой в Вероне средь желтой дзенской листвы на площади у монастыря Сан-Дзено, а потом ветер над закрученной в кольца, совсем как на рисунках Леонардо, рекой Адидже перенес их сначала в солнечный Рим на виа Маргутту, а затем в дождливый Берлин на Курфюрстендамм.

Поначалу Маргарита не знала – верить ему или нет, но чем продолжительней был их полет, тем убедительней казался рассказ Ефима.

А когда он начал рассказывать ей про Париж, «аббатство» в Фонтенбло и своего мастера Джорджа Ивановича, Маргарите показалось, что Ефим раздваивается на глазах:

– Не знаю, кто ты, а кто твой двойник. Еще не умею вполне отличить вас.

Ефим тогда сказал, что и у него не получалось отличить Джорджа Ивановича от его двойников.

Собственно говоря, потому-то он и покинул «аббатство».

– «Аббатство»? – Она посмотрела на него, будто была аббатисой, а он «ягодкой любви» в монашеском облачении. – Почему вы называли вашу коммуну «аббатством»? – и сменила роль: просунула свою руку под его, положила голову ему на плечо, потерлась шелковистой щекою. Актриса!..

– Когда я добрался до дома в Фонтенбло, все уже называли это местечко «аббатством». Зато до меня никто не называл Джорджа Ивановича – Беем. Никому не приходило в голову так его назвать. Хотя одной встречи с ним хватило бы, чтобы определить – он настоящий, не исправимый никакими ментальными учениями кавказский бей.

– Восточную начинку не вытравить даже магам. – Мара села на край кровати, просунула руку в чулок и поиграла оттопыренными пальцами, показала ему Петрушку. – Да что там маги, если сам Чардынин из меня бакинку не вытравил.

– Вот ведь какое совпадение! О Баку и Тифлисе мне много рассказывал Джордж Иванович, там прошла его молодость. В Тифлисе в духовной семинарии он свел дружбу с Чопуром, а потом вместе они совершали налеты на Баку и его окрестности в период хаоса власти. Джордж Иванович знает о Чопуре столько, сколько самому Ягоде не снилось. Если Чопур и боится кого-то, то только его, Джорджа Ивановича.

Ефим сейчас практически повторил слова, которые принадлежали человеку с Принцевых островов.

– Я слышала, у Чопура, как ты его называешь, тоже есть двойники. – Мара набросила на себя халат с длинноусыми китайскими драконами.

– Его двойники все до одного – заложники страха, а двойники Джорджа Ивановича – слуги света, – сказал Ефим и добавил: – Понимаешь, у них разные коды существования. – Откинул лысую голову на подушку. – Настолько разные, что Джордж Иванович не раз давал нам понять в Фонтенбло, что Чопур мечтает снять с него посмертную маску.

Маргарита встала с кровати. Придумывая новый образ в зеркале, поинтересовалась, почему Ефим называет Чопура – Чопуром, а не как все.

– Джордж Иванович уверял, что лучшее средство защиты от Чопура – называть его Чопуром.

– Тогда называй меня Марой, – сказала Мара, – это будет лучшим средством защиты от меня. – Уловила в зеркале новый образ, рассмеялась, точно в немой фильме Довженко, показав ему свои маленькие, выточенные для нежной любви зубы.

Тогда Ефим, не отрывая голову от подушки, произнес роковую для всякого мужчины фразу:

– От тебя у меня защиты нет.

После этих слов Ефима Маре-Маргарите стало по-настоящему страшно, показалось, впервые в жизни в ней было так много женщины. Такого не случалось с ней ни при Чардынине, ни при других возлюбленных.

Однако чувство это оказалось временным. Вскоре Маргарита с головой ушла в новую работу над фильмом «Рваные башмаки». А Ефим носился со своими рассказами из редакции в редакцию, гнал материалы в «Правду» и «Труд» и ждал, когда на советских экранах появится «Измена», снятая по их с Шурой Новогрудским сценарию.

Психологическая драма «Измена» на экранах так и не появилась: Главрепертком РСФСР запретил фильм как «пацифистский, деморализующий зрителя».

Намечающийся роман с исполнительницей главной роли Евлалией Успенской (Ольгиной) сорвался, а Шура Новогрудский куда-то очень грамотно запропастился, вероятно, засел за очередной сценарий где-нибудь в Малаховке.

Зато у Мары все складывалось как нельзя лучше. Ее фильм вышел на экраны. Успех был небывалым. Все, кто считал, что в Советском Союзе может быть только одна женщина-режиссер, и она уже есть, и зовут ее Эсфирь Шуб, теперь помалкивали.

«Рваными башмаками» восхищался даже сам Максим Горький. Фильм смотрели в Европе и в Америке. Из Америки прислали корреспондента: выведать у Мары, как она работает с детьми.

А потом случилась ее знаменитая встреча с Роменом Роланом на даче у Горького. Маргарита летала от счастья. Ее превозносили наравне с Эйзенштейном, Пудовкиным, Довженко… Казалось, вот сейчас-то все по-настоящему и начнется, но…

Но вдруг все пошло не так. Между ней и кино словно выросла стена. А после «Отца и сына» ее обвиняли в формализме, антихудожественности и политической несостоятельности, выталкивали на обочину, заставляли каяться в «ошибках».

Маргарита не знала, что делать. Она решила написать письмо Чопуру. Ефим устал отговаривать ее:

– Ты что, совсем ничего не понимаешь? Подумай, что будет после твоего письма! Не понимаешь, что Пудовкин с Довженко тебе вовек не простят того, что было на горьковской даче? А тут еще Радек!..

И тогда они поссорились. Поссорились крепко, как никогда. И если бы не арест дяди Натана, разошлись бы на веки вечные.

Пока у Ефима проносились в голове все эти воспоминания, он незаметно вышел к Бакинскому рабочему театру. Подошел к служебному входу, располагавшемуся справа от лестницы.

Зашторенная высокая дверь с латунными ручками и неприветливой пружиной впустила его вовнутрь. Обычный служебный вход, как во всех московских театрах, только вот лестница больно высокая и мраморная.

Поднялся, подошел к вахтерше.

Пожилая красивая женщина, по всей видимости так и не добравшаяся в свое время до Парижа, отложила растрепанную толстую книгу. Бывают такие – читаешь всю жизнь. Дома, на работе, в отпуске. И эта книга становится книгой жизни.

– Моя фамилия, – откашлялся, сглотнул слюну, – Милькин, – но в горле по-прежнему сухо. – Я из Москвы. – Сейчас бы стакан воды не помешал. – Драматург. Сегодня договаривался о встрече с Фатимой Таировой, но… Как и где я мог бы ее увидеть?

Женщина поднялась, встала за спинку венского стула, как это обычно делали раньше старорежимные педагоги в гимназиях, тихо спросила:

– Очень нужна? – Он не ответил ей, он уже все понял по ее глазам, смирившимся с обстоятельствами. – Вчера забрали.

Ему показалось, он услышал, как скрипят наверху половицы под сапогами чекистов. «Сколько их? Скорее всего – двое. Внизу должна стоять машина. Черная. И в ней тоже – двое. И еще двое по углам улиц. Это если все серьезно». Но насколько серьезно они относятся к нему?

– Благодарю вас, – только и смог сказать Ефим.

– Не за что, товарищ драматург. – И шепотом: – Лучше не приходите сюда пока.

Он быстро сбежал вниз по лестнице. Сегодня ему определенно везло на порядочных людей. А ведь мог бы и нарваться. Еще как мог!

Черного авто, выйдя на улицу, Ефим не обнаружил.

«Должно быть, неподалеку где-то дежурит, за каким-нибудь углом».

Хвоста тоже не было, но на всякий случай он зашел по пути в небольшой сад.

«Если за мною следят – отсюда проще всего будет заметить».

Вероятно, это был тот самый Молоканский сад, о котором ему говорила Мара. Он посидел на скамеечке. Развлекся здешними видами. Повспоминал, кто у него еще есть в этом городе.

«Нюра, сестра Мары, но к ней я, конечно же, никогда не обращусь за помощью. Соломон и Герлик – бакинцы, но они в Москве и трогать их никак нельзя: потянется ниточка. Телеграфировать Маре? Тоже опасно. Наверняка за ней следят так, как не следили раньше, до моего бегства в Баку».

В последний раз они встречались с Марой неделю назад в Детском парке Краснопресненских ребят. Парк разбили совсем недавно на месте мебельной фабрики Шмидта.

Ефим пришел пораньше. Выбрал скамейку неподалеку от эстрады.

Солнце выглянуло из-за синей дымки, и из фотографического кружка навстречу солнцу вылетела ватага пионеров с «ФЭДами» и «ФАГами».

Тугогрудая, с мускулистыми икрами комсомолочка из тех, что были запущены Чопуром в массовое производство совсем недавно, что-то кричала вдогонку детям, затем махнула такой же мускулистой, как ноги, рукой и побежала за ними сама. Потом остановилась, раздула полосатую грудь и свистнула в боцманский свисток.

Детвора даже не обернулась.

Объективы маленьких гринбергов интересовало все: шустроногая мелюзга на велосипедах, томные отроковицы на качелях, дебелая продавщица из будки «Мосминводы», отгоняющая мокрым полотенцем безногого инвалида с «Марсовой звездой» на порубленной белогвардейцами груди, озорной черный пудель, нарезавший кривые круги вокруг белобрысого мальчугана с желтым теннисным мячом, трубач в тюбетейке, выдувающий медь под портретом прищурившегося кавказского усача.

Маленький мальчик, вокруг которого кружила няня, смотрел на юных фотографов как зачарованный. А Ефим смотрел на мальчика.

«Мне бы такого Бог послал, половину бы дела сделал в жизни».

Мальчик был тихий, рассудительный не по возрасту, с большими грустными глазами. Няня звала его Аликом: «Алик, подойди-ка ко мне, дружочек. Ты слышишь меня?!»

Ефим поймал себя на том, что, глядя на мальчика, которого представил сейчас своим сыном, испытал чувство вины. Если бы мальчик был не столь маленьким, он бы даже извинился перед ним. Кто знает, возможно, у него еще будет время это сделать. Но как он ему все объяснит? Как скажет, что не намерен был жениться на его матери, что просто поддался сильному, очень сильному влечению, что такое бывает со взрослыми людьми? Но почему ему видится именно этот сюжет, почему он не выберет другой, с другой мамой, возможно, тогда и объяснять ничего не придется?..

«Значит, все зависит от мамы? Значит, маму надо искать правильную? Как они ищут правильного отца из-под шляпки, под ошалелый стук каблучков? А как же любовь?!»

Ефим хотел было подозвать Алика и прочесть ему «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви», но, поразмыслив, он решил, что это уведет пацана далеко в сторону. Сам когда-нибудь разберется.

Вот Мара – она могла бы все пацану объяснить. На съемочной площадке такое с детьми творит, они все делают, о чем она их только не попросит. Эх, если бы Али́к был от Мары…

И только он так подумал, как увидел ее – Маргариту. Она шла со стороны Горбатого моста. Со стороны солнца.

Какое-то чувство тоски обрушилось на него, как будто вдруг смотришь на любимую женщину и понимаешь – то ли она уже не та, то ли ты – уже не тот.

Мара со знаменитых фотографических ню Гринберга лишь отдаленно походила на эту женщину. Совсем другая Мара, в ответ на его очередную вспышку ревности, могла сказать месяц тому назад: «Мое чувство к тебе никогда бы не стало меньше от случайных “издержек плоти” – твоей или моей. А внимание, которым тебя наделяли неплохие женщины, только доказывает мне, что мой выбор не так ужасен, как меня стараются убедить в этом мужчины».

Больше всего Ефима удивила тяжесть ее походки и начинающееся бабье колыхание.

«Может, она беременна? Раньше никогда так не ходила. Марин шаг всегда был летуч».

Ему показалось, что на эту встречу Маргарита пришла с большой неохотой.

«Нет уж, хорошо, что Али́к не ее сын. Если бы мне пришлось с ней расстаться – я бы точно не выжил, потеряв двоих сразу».

Он встал со скамейки и сделал несколько шагов навстречу Маргарите.

Ефим и Мара старались не встречаться взглядами – больно уж изучены друг другом были их глаза.

Маргарита, не сговариваясь с Ефимом, тоже отметила про себя фактурного мальчика. Подошла к нему, присела, чтобы быть с Аликом одного роста. Хотела дотронуться до него, но какая-то стальная пружина удержала ее.

– Да, был бы у нас с тобой такой, много легче было бы и тебе, и мне, – сказал он, чтобы снять возникшее напряжение.

Мара в ответ улыбнулась, как улыбаются сильные, очень сильные женщины, когда им бывает больно.

– Или сложнее. Как ты? – он поймал ее руку в полете, когда она хотела поправить волосы на его парике.

– Как видишь!

Порубленный инвалид откатился от будки с водой.

Черный пудель опрометчиво понесся за очередным свистом чопуровской комсомолки, но тут белобрысый лопоухий мальчик расстался с теннисным мячиком, и пудель с небольшим заносом повернул в сторону клумбы.

– Как с тобой тяжело…

– С тобой, думаешь, легче?

Как это с ними бывало, скоро они все-таки нашли то общее, из-за которого никак не могли расстаться по-настоящему.

Она даже сказала ему, что замуж больше не выйдет ни при каких обстоятельствах, зато заведет черную пуделицу, «нарожает» щенят и будет торговать ими оптом.

Алик попросил воды. Няня дала мальчику денег. Алик пошел к будке. Сам. Увидев повеселевшего инвалида, намеревавшегося выцыганить у мальчишки монетку, остановился, но через секунду собрался с силами и прошел мимо него.

– Какой молодец, – сказала Мара и извлекла из сумочки несколько сложенных вдвое бумаг. Развернула, расправила:

– Прости…

– Ничего страшного.

– Я сделала все, как ты просил. Вот направление. Вот – печати. Распишешься сам. Здесь вот и здесь. И не так размашисто, как ты обычно это делаешь.

– ?! – он изломил бровь.

– Двадцать третьего мая ты уже должен быть в Баку. Утром двадцать четвертого – на «Азерфильме». Это адрес Фатимы Таировой, мы с ней вместе учились в театральной студии, а сейчас Фатимка служит в БРТ, в Бакинском рабочем театре. Кажется, метит в примы. Она и раньше была талантлива и необыкновенно хороша собою. Прошу тебя не увиваться за ней. Сделай одолжение.

– Сделаю.

– Уж постарайся. Мы с ней в кратчайшие сроки зарезервировали для тебя роскошную комнату в Ичери-Шехер. Целых двадцать четыре квадратных метра, с двумя окнами и балконом на море. И не говори, что я о тебе не забочусь… – Она протянула ему рекомендательное письмо. – А это передашь еще одному моему человечку – Семену Израилевичу. – Она вырвала из блокнота листок и химическим карандашом начала что-то быстро писать. Потом вспомнила о чем-то более важном, спросила:

– Что слышно о дяде Натане?

– Посылки начали возвращаться.

– Вот как! Сочувствую. Прошу тебя следовать моим советам и не бывать в Баку в тех местах, которые я тебе сейчас перечислю. В противном случае – все напрасно. Ты понял меня?

– Ты говоришь со мной как со своими детьми на съемочной площадке.

– А как иначе говорить с тобой, если ты все делаешь мне наперекор? И потом, с чего ты взял, что я с детьми на съемочной площадке разговариваю как с тобой? У тебя есть закурить?

– Ты же бросила.

– Да, вчера.

Он протянул ей папиросу, тут же чиркнул спичкой, сказал:

– Можно подумать, Радек[7] у тебя по струнке ходит.

– Радек, Радек… Что ты прицепился к нему? Как ты вообще можешь после всех своих загулов попрекать меня Радеком? – Она сунула ему в руку листок, на котором успела что-то набросать.

– Ладно, прости, не хотел.

– Я знаю, чего ты всегда хотел – чтобы я любила тебя. Хотел сильно, но недобросовестными средствами.

– Возможно, что так. И что с того?

Время будто сломалось. Теннисный мячик завис в воздухе вместе с черным пуделем.

– Я хотела любить человека другого внутреннего склада, чем ты, и считала возможной эту перемену. Но несколько лет назад я окончательно поняла, что это неосуществимо, и по-настоящему нам надо было тогда же разбежаться и впредь никогда более не сходиться.

– Что же тебе помешало?

– Много причин. – Она не знала, обо что ей затушить папиросу, а он не знал, как ему выйти из-под ее камнепада.

Тут к ним подбежал Али́к: промахнулся скамейкой. Ребенок, видимо, почувствовал, что что-то не так, и кинулся к няне. Забрался к ней на колени.

Мара примеряла улыбку Джоконды, которая ей совершенно не шла.

Из-за этой ее улыбки на лбу Ефима выступил пот.

– Вокруг Москвы начали гореть леса, – сказала Маргарита, точно собиралась весь парк спасти от конфуза.

– И смог надвигается на город, – поддержал он ее.

– Ну что? Мы обо всем договорились?

– Да, конечно, я, пожалуй, пойду, – сказал он и встал со скамейки.

– Погоди. Вот еще что. Пиши свой роман, Ефим, и присылай мне каждую неделю по новой главе.

– Сама же говорила, что надо быть осторожней. Первое же мое письмо прочтут раньше тебя. И потом – в неделю по главе я не смогу. Я так не умею.

– Сможешь, если захочешь. Ты столько раз рассказывал мне эту историю, что тебе остается только сесть и записать ее. Статьями и сценариями ты там не отчитаешься. Чтобы подняться, надо покинуть избитую дорогу.

– Знаю, это твой любимый афоризм. Не знаю только, кому он принадлежит, тебе или Монтеню?

– Как устроишься, телеграфируй.

Она тоже поднялась со скамейки, не говоря ни слова, стремительно пошла в ту сторону, откуда появилась, но, сделав несколько шагов, остановилась, развернулась и послала ему быстрый воздушный поцелуй.

«Ну вот, кажется, и развелись, точнее разлепились, – подумал он, оставшись один. – Через какое-то время она попросит меня вернуть все свои письма, а мне принесет мои или перешлет их в Баку».

Это был тот час пятницы, в который местами уже закралась суббота.

От жары соскальзывал парик. Ефим скинул пиджак и забросил за спину, как это делал обычно новый советский курортник в каком-нибудь документальном фильме. Оглянулся по сторонам. Никого подозрительного, только люди кругом. И люди – как люди.

«Считай, что ты в Стамбуле, – сказал он себе, – только в советском Стамбуле, в котором ты то ли керосинку забыл выключить, то ли кран оставил открытым».

И пошел вниз, к гостинице «Старая Европа», дорогой, которую Мара проложила в Москве химическим графитом на листочке-оборвыше.

Но вскоре Ефим замедлил шаг, остановился в раздумьях: «А может, все-таки свернуть налево, к Парапету? А оттуда податься на Торговую?».

Его тянуло на Торговую. Мара говорила, что если кто-нибудь ему скажет, что Баку начинается с Михайловской, Садовой, Ольгинской или Мариинской, это неправда, по-настоящему город открывается только с Торговой улицы: «Но ты лучше туда не ходи, на Торговой можно встретить кого угодно – и своих, и чужих. А это совсем не то, что тебе нужно. Хотя что я говорю, все равно ведь пойдешь. Назло мне».

Он свернул налево. Первое, что увидел, выйдя на Торговую, – людей, собирающихся у фонарных столбов с черными хоботами динамиков. Люди застыли на месте и чего-то ждали. Может быть, поэтому все они показались ему мертвыми. И у него самого появилось чувство, будто и он завис сейчас между жизнью и смертью.

Он вспомнил, что точно такое же чувство испытал в одном польском за́мке, куда угораздило его однажды попасть.

«Нет, все-таки права была Мара, не надо было сюда идти!»

Вскоре в черных раструбах начал хозяйничать голос хозяина города Багирова.

«Представители многонационального Баку, многонационального Азербайджана, спаянные дружбой народов…»

Товарищ Багиров был редкостным тугодумом, большой связностью речь его не отличалась, и каждое слово отдавало бычьей потливостью. В довершение ко всему Хазарский ветер буквально в клочья рвал его громкую речь, глумился над местным божком как хотел.

«На пороге новой конституции ви должны оглянуться, должны посмотреть, кто враг советского народа, кто враг Азербайджана, кто враг наших национальных республик… Ми будем беспощадно уничтожать этого врага!..»

Люди слушали с напряжением. Переминались, глядя друг другу в затылок. Воздух густел меж головами. Дышать становилось труднее. Мерещился запах несвежего белья.

Ефим представил себе Фатиму Таирову, страшного врага национальных республик, которой чекисты выбивают сейчас зубы где-то глубоко под землей. Зачем она им? Чем не угодила Чопуру? И почему решили забрать ее в пятницу? Чопур ведь не любит ни пятниц, ни суббот, ни воскресений. По правде сказать, он ни один день недели не любит. Ему лишь бы ночь над страной раскачивалась бездетной люлькой. Безлунная и беззвездная, с которой можно чокаться бокалом грузинского вина.

А Багирова уже несло по ухабам и кочкам, аж до самой столицы, до самого Кремля. «Ми не должны забывать, что враг еще не добит, что борьба капитализма с социализмом не кончилась и происходит в мировом… в международном… в планетарном масштабе… Как говорит товарищ… – многая лета Чопуру. – Когда читаешь показания разоблаченных врагов, не верится, что в человеческом облике может существовать лютый зверь».

Пауза, в точности такая, какие обычно берет Чопур. Гудение Хазар-ветра. Наверное, товарищ Багиров Мир Джафар Аббасович сейчас за кепку свою держится, как за место первого секретаря.

«Ми знаем хищных зверей, ми знаем бешеных собак, но таких, каких вырастила троцкистская, зиновьевская и мусаватская банда, ми будем находить и уничтожать».

Торговая молчит. Мертва Торговая.

«Находить и уничтожать».

Ефим подумал, что его новый квартирный хозяин – и тот, наверное, лучше изъясняется, чем этот ставленник Чопура.

Нет, правда, спел бы он лучше про попугая, который «на одном ветку с мамой сидит», повеселил бы Торговую, вернул бы людей к жизни.

К чему была приурочена эта речь Багирова – к готовящейся конституции или к еще теплому постановлению Политбюро ЦК о репрессировании троцкистов – Ефим не знал.

Он хотел выбраться из толпы, уйти как можно быстрее, но понимал, что люди Чопура расставлены по всему городу, и в особенности много их должно быть возле радиоточек.

Придется этого кавказского Цицерона дослушать до конца и отойти от громкоговорителя только тогда, когда народ начнет расходиться. А еще лучше после речи Мир Джафара Аббасовича попить газировки у стенда со свежими газетами. Глянуть, как проходит первый Чемпионат СССР по футболу. Успокоиться, осмотреться.

И газировку с абрикосовым сиропом нужно пить, ни на минуту не забывая про остров Наргин. Так она вкуснее будет. Значительно вкуснее, ну прямо как живая вода.

Стоило репродукторам смолкнуть, в воздухе сразу же стало меньше общественного: нечистого чесночного дыхания с кариозной гнильцой, перебиваемого резким подмышечным духом и другими не очень приятными запахами запущенных интимных зон.

Загустевшая в толпе кровь побежала, понеслась теперь пешеходным джазом в сосудах.

Улицам вернули их названия, витринам – отражения действующих лиц парада-алле, приписанные к подворотням дворники с летающими метлами заняли свои позиции у ворот.

Люди весело двинулись кучками в четырех направлениях с надеждой на то, что «находить и уничтожать» будут не их и не здесь.

Ефим занял очередь за полной белой феминой с высокой неполиткорректной прической, двойным подбородком на затылке и прямой веснушчатой спиной, от которой исходил терпкий аромат то ли «Красной Москвы», то ли «Белого Берлина». Полез в карман за медяками.

Оглянулся и вдруг, под плакатом «Превратим СССР в страну индустриальную!», увидел Новогрудского-младшего.

Златокудрый, искрящийся бог перемен и неожиданных встреч, все принимающий и всем довольный, смотрел на него, глазам своим не веря, и так улыбался, будто не Багирова только что слушал, а Морфесси[8] где-нибудь в «Штайнере».

– Ефим, ты?!

Герцель развел руками – единственный живой в окружении мертвых. Ефим немедленно покинул очередь, увлекая его в сторону: за ним тоже могли следить.

– Да ты погоди, погоди, я не один. Ляля! Иди к нам. Каким ветром?..

– Индустриальных перемен.

– Снова с Марой разошелся?

– И не сходился.

– Я же зимой вас видел вместе. Не переживай, мы тебе тут быстро невесту найдем. – Тут он спохватился. – Лейла Уцмиева. – Оглянулся по сторонам. – Княжна Уцмиева. Ляля, позволь представить – Ефим Ефимович Милькин. – Снова оглянулся по сторонам. – Если бы ты, Лялечка, знала, какое за ним прошлое…

– Герлик, давай отойдем в тихие улочки.

– А что я сказал? Ляля, Ефим в прошлом – красный командир.

– А в настоящем? – спросила княжна, сверкнув беспартийными глазами.

– Прозаик, журналист и драматург.

– Покамест только кинодраматург, – поправил Ефим.

– Скромняга, скромняга, – и по плечу похлопал друга. – Что думаешь по поводу этой, с позволения сказать, речи? – спросил светский Герлик.

– Ты помнишь домик палача в Зальцбурге? – Взгляд Ефима сейчас не смогло бы растопить и бакинское солнце.

– Ты что имеешь в виду, тот дом палача, рядом с которым никто не хотел селиться? – Герлик обнажил ослепительно-белые зубы – мечту чопуровских опричников.

– Именно. Надеюсь, ты понял меня.

Герлик хотел что-то сказать, но Ефим перебил его.

– Вы сейчас куда?

– Гуляем, а что? У тебя дела?

– Я только приехал. А ты как здесь, к родным?

– Слушай, а давай завтра к нам на субботу, все тебе расскажу. И Ляля… Ляля тоже будет. – Ляля сделала удивленные глаза, видно было, что она уже несколько раз в жизни ломала подаренные ей розы.

Ефим задумался:

– Неудобно как-то, и потом…

– Что значит – неудобно? Что значит – и потом? Я тебя в последний раз когда видел? Запиши адрес. Вторая параллельная, дом двадцать дробь шестьдесят семь, квартира тридцать семь. Третий этаж. Запиши-запиши… У тебя есть чем?

– Герлик, я запомню.

– Поймаешь фаэтон, скажешь: мне нужно на Кёмюр мейдан или Кёмюрчи мейданы. По-русски это будет Угольная площадь или Площадь угольщиков.

– В каждом городе такая есть.

– Место в Баку всем известное.

– А можете сказать просто: мне на Шемахинку, – вставила свое слово Ляля и улыбнулась так, словно только что вышла из пены каспийской.

– Ну так что? Придешь на субботу к Новогрудским?

– Герлик, иди, гуляй барышню. Таких красивых я со времен Вены не видал.

– Это вы еще его сестру младшую не видели. – Княжна снова улыбнулась.

«Наверное, так улыбаются вечности, – подумал Ефим. – Просто газель, дочь газели с шахиншахских миниатюр. Герлику всегда везло на баснословно красивых и породистых женщин».

– Ты будто сам не свой, у тебя точно все хорошо? – Герлик окинул его внимательным корреспондентским взглядом поверх очков в золотой оправе.

– Хорошо-хорошо.

– А где остановился? – тот же внимательный взгляд.

– В Крепости, – сказал он и незаметно глянул на княжну.

В ответ она одарила его той улыбкой, за которой гоняются фотографы всего мира.

– Будь осторожен. Твоя Мара, между прочим, в Крепости с кинжалом ходила. Завтра, как стемнеет, у нас – и никаких отговорок.

Ефим взял под парик и двинулся в сторону дома с часами на башенке.

В почтовом отделении народу – два человека. Кругом мрамор и зеркала, отражающие мрамор. Прохладно, как в склепе. Если не брать во внимание портрет все того же Чопура и тягучий запах горячего сургуча, вполне можно обрести в душе некоторую свободу.

Высокие окна, мягкий желтоватый свет от матовых лилий, произрастающих из зеленоватой бронзы, широкие крашеные подоконники и стрекот телеграфа настраивали на философский лад: Cras melius fore[9].

Он попробовал разогнать казенное перо по бланку. Перо безбожно цепляло ворс, который приходилось постоянно снимать с его кончика. В итоге он скомкал бланк и выбросил его в корзину. Очень скоро за ним последовал и другой скомканный листок.

– Доехал благополучно тэчэка Устроился нормально тэчэка Вот только море неспокойно тэчэка В разлуке никакого смысла тэчэка Твой Эфим тэчэка Все? – спросила собирательница слов за окошком под номером три.

– Да. Точка. Только не Эфим, а Ефим.

– Ой, простите!

– Ничего страшного. Теперь можно ставить точку.

И сразу же после этой телеграфной точки в голову влетела первая строка романа, до которой он не додумался в своих черновиках: «В продолжении войны не было никакого смысла – она уже была проиграна вчистую».

– Еще что-нибудь? – спросила телеграфистка, хорошенькая азербайджаночка с ямочками на щечках.

Ефим поинтересовался, есть ли поблизости канцелярский магазин.

– В пяти минутах отсюда, как выйдете, сразу налево.

«У барышни отличный русский. Вообще, следует заметить, здесь если говорят по-русски, то без акцента, только окончания слов сильно растягивают».

Магазин канцелярских товаров он нашел на второй линии от моря. Ефим купил план Баку, коробки с кнопками, фиолетовые чернила, клей, точильную рыбку, карандаши, ластик и толстую тетрадь в бледную клетку. Вышел, дошел до угла, вернулся, попросил еще карту Европы и красные и черные флажки на булавке.

– Вам политическую? – кисло улыбнулась продавщица.

– Мне чтобы городов побольше было. Карту сверните, в нее все побросайте и бумагой оберните с двух сторон, чтобы ничего не рассыпалось.

– Как скажете.

По дороге домой он снова обкатывал в уме первую строчку романа. На тридесятый раз убедился, что это та самая фраза, которая содержит в себе и порождает десятки и сотни фраз, из которых складывается или может сложиться единое целое.

«Как там Мара говорила? Иногда надо просто писать, все равно где, неважно для кого». Но просто писать оказалось делом не таким уж простым.

Он смотрел на проходящих мимо женщин и сравнивал их с княжной Уцмиевой.

Княжна выигрывала с большим отрывом. Но женщины, на которых он смотрел, не становились от этого хуже.

«Весна… Завтра будет лучше. А послезавтра – еще лучше».

Керим стоял на углу дома с толстяком в кремовых штиблетах и о чем-то говорил на местном наречии. Толстяк был чем-то недоволен, и Керим успокаивал его как мог.

Когда они увидели Ефима, толстяк высоко задрал небритый подбородок. А стоило Ефиму почти поравняться с ними, скривил рот и презрительно сплюнул себе под ноги – так же, как сделал это утром.

– Мир дому твоему. – Ефим едва заметно наклонил голову.

– Мой дом – твой дом. – Керим приложил к груди руку в ответ.

А толстяк ничего не сказал. Сплюнул снова и отвернулся.

– Вроде я за собой черного кота не привел, – заметил Ефим, однако толстяк с Керимом не поняли его.

Во дворе возле тандырной печи возилась старуха. Глядя на ее сгорбленную спину и костлявые руки, Ефиму подумалось, что смотреть на стариков – все равно что зубрить расположение звезд на небе. Смотришь и понимаешь: история их жизни обязательно забудется и, как только забудется, – повторится вновь, и сами они повторятся, только носить будут другие имена.

Старуха – призрак любви тысячелетний давности – вытащила из печи круглую лепешку в леопардовых пятнах, обернула в полотенце и протянула Ефиму. Он поблагодарил ее, оторвал от лепешки дымящийся кусок и попробовал.

Такого хлеба он никогда и нигде не ел.

– Спасибо, мать. Ты просто волшебница.

– Керим, ай Керим, – позвала просто-волшебница.

Тот притащился, ковыляя. Сказал, чтобы Ефим хлебом не наедался, потому что буквально через пять минут поднимет ему наверх яичницу с зеленью, сыр-мотал и чай с чабрецом. В точности такой, какой утром был.

– Пойдет, ага?

– Еще как. А кто все-таки тот человек, Керим? – решил опять спросить Ефим.

– Ай, ага, не спрашивай, да. – И все нутро свое честное пролетарское под кепку загнал.

Пока Ефим ждал Керима с его бакинской яичницей, он успел передвинуть стол поближе к балконной двери и повесить на стену карту Европы.

Воткнул между Львовом и Варшавой несколько красных флажков, а в Москву – три черных. Обвязал их черной ниткой.

Отошел, окинул довольным взглядом меченную им Европу, после чего сорвал ледериновую обложку с толстой тетради и аккуратно вырвал из нее несколько листов.

Вскоре появился и Керим с обещанной яичницей на ушастой чугунной сковородке.

– Яйца свежие, сураханские. Когда ешь, птенца чувствуешь. Правду говорю, э…

Ефим вспомнил, как мать всегда с повышенной внимательностью смотрела на разбитые яйца: не дай бог, заметит красную точку – завязь жизни, сразу же все содержимое миски передавалось Дуняше: «Возьми себе».

– Разве хорошо, когда птенца чувствуешь? – А сам подумал: неплохая деталь, ее бы куда-нибудь в роман вставить для убедительности.

– Разве плохо, ага?

«В самом деле, чего это я?!»

Ефим ел быстро, почти не отрывая взгляда от карты. Потом поставил пустую тарелку на самый угол стола, как это делают трудяги в заводских столовых, и, сбросив хлебные крошки так, чтобы они не упали на брюки, достал из чемодана черканную-перечерканную пачку машинописных листов.

С недовольным, перекосившимся лицом начал отрезать от листов по кусочку, вклеивать их на новые страницы, выводил поверх вклейки тоненько пером, а после – подтягивал стрелочками набухшие словами облака: это сюда пойдет, а это уйдет в начало следующего абзаца.

Затем писал в тетрадке, купленной сегодня, перепечатывал написанное на машинке, стараясь сохранить то чувство, которое настигло его в почтовом отделении.

Случалось, не трогал в рукописи ничего, только улыбался про себя или щурился сильно, обращаясь внутренним взором в то далекое прошлое, о котором шло повествование.

Он и вправду столько раз рассказывал эту историю, что теперь нужно было просто отобрать ее наилучшую редакцию.

Глава вторая

Войцех

В продолжении войны не было никакого смысла – она уже была проиграна вчистую.

Подавленные огромной тратой сил, армии двух фронтов – Западного и Юго-Западного – отступали на восток, который пока что ничем особенным от запада не отличался.

Вот уже несколько недель ходили упорные слухи о возможном перемирии, но точных сведений покамест не было ни у кого.

Все чаще случались массовые дезертирства, остановить которые у командования не было возможности, фронты растягивались на штабных картах, армейские соединения отрывались друг от друга на непозволительные расстояния, бесконечными переходами вдвигаясь в осень, принимаемую многими за конечную цель.

Все той осенью, полной трагических событий и таких же предчувствий, было «как в последний раз», но все, конечно, не расставались с надеждой на «светлое будущее», ради которого торопились принести «последнюю жертву». Однако выходило так, что жертвами – и отнюдь не последними – оказывались либо ближний твой, либо ты сам. Переход из одного мира в другой не имел более не только врат, но и хоть какой-то разделительной черты.

Ходовым оправданием этого насилия над человеческой природой было «отстаивание правды», но, как это случается к концу почти всякой военной кампании, вдруг почему-то оказывалось, что правда у каждого своя, а общее – «все равно, жить или умереть».

Но если все-таки жить, задавались вопросом в Варшаве и в Москве, – кому, как и где? Ясно же, что так, как раньше жили, не получится: все направлено в русло мировой революции, потревожены законы планет, старые миры сталкиваются с новыми и, раздавленные ими, прекращают свое многовековое существование, а былые их черты немедленно затираются с опрометчивой насмешкой.

У того, кто в разведке, взгляд низкий, к земле прибитый, и нет в разведке ни звезд, ни зверя, ни человека. Один гулкий пульс на запястье руки, сжимающей оружие. Ты – усеченная душа с оружием в руке. С виду ты – тень, на деле – фанатик, которого потеряли из виду. А еще ты – убийца. Не безжалостный, но… холодный и расчетливый.

В разведке все наперечет – догадливый собачий лай, число патронов в барабане револьвера, горячая картофелина с глазком, хвоистый просвет, через который приближаешь будущее паром своего дыхания, стелющаяся над скирдами утренняя дымка, скисшая земля в лесопосадке, готовая принять тебя незаметно, точно понарошку, порожистая быстрина, уносящая имя твое в сторону от суетных веков, непонятный шорох напополам с треском, заставляющий оглядеться по сторонам, заросшее травою в человеческий рост еврейское кладбище, подводящее горбатый итог всему, скрип седла, «близко» и «далеко» с биноклем и без, пасторальный коровий колоколец, пересохший колодец, птичий помет, паутина битого стекла, отлетевшая душа друга с последней благодарностью вечности: «Что ж, и пусть!»…

Все это – за спиною твоею, за уставшим от груза бессонницы позвоночником.

Вернешься – если, конечно, вернешься – все собранное в разведке пригодится. Для составления общей картины местонахождения врага, для переноса движения разведэскадрона из заполненной памяти в точку рассвета на дремлющей штабной карте.

Комиссар Ефимыч в разведке третий раз. Он знает, уже знает, главное здесь – уметь отречься от себя. Иначе не раскрыть врага, не отследить перемещений его и прикрытий… А еще разведка – это умение долго находиться в положении «между». Между своими и чужими, между небом и землей, между вдохом и выдохом. Потому-то и говорят про нее: «Сходить за смертью». Хотя на самом деле тот, кто погибает в разведке, не погибает никогда. Просто уходит за горизонт. И там исчезает.

В этот раз повезло Ефиму – пуля навылет прошла. И сил на одну атаку еще осталось. Если наскрести…

Точно со слов чужих, с надеждою последней незрячей стукнул в щели между небом и землею выстрел, и сразу же все стихло, и бестревожно стало вокруг. И время, будто вспять тронулось, потянуло тягуче к истокам, возвращая ко всему личному, оставленному раз и навсегда, к лицам близких с берега дальнего. Мимолетный, незабвенный миг…

Взводные топтались на лошадях в ожидании приказа неподалеку от эскадронного и полкового комиссара.

– Це шо за грамматика, Ефимыч?! – недоумевал эскадронный Кондратенко. – Ты так разумей, у меня теперяча дух – продукт фабричный, доехали меня ляхи, вона за тем бугорком всех низведу.

– А ты погоди низводить, пока судья еще не вышел. – Комиссар, вчерашний мальчишка толстогубый, плетью поднял папаху с черных бровей и воздел голову к стеклянно-хрупкому небу, прозревающему первым побегом стылых злопамятных звезд.

– Чего мне годить-то?! – Эскадронный бездушно плюнул под взгорок и глянул на нескольких пленных, уже вынашивающих смерть подле орешника.

Наспех пересчитанные, раздавленные ожиданием, они старались не встретиться с грубым взглядом эскадронного.

Комиссар почувствовал, как горбоносое лицо Кондратенко становится цвета его чикчир.

– Ефимыч, у меня хлопцы в жиле остывают…

– Я – товарищ комиссар, и это – во-первых. А во-вторых, хлопцам вели задор поумерить, чтоб в свой час поляка до кишок достать.

– Тебе по осени, видать, «апостольское»[10] в голову шибануло?

– Мы к «апостольскому» не привыкшие.

– Кто ж тогда у обре́занцев по жалости инспектор?

– По жалости у нас товарищ Ленин. – Ефимыч хотел сказать – Троцкий, но передумал. Отметив про себя отсутствие политического воспитания у эскадронного, а также лишенное пролетарского сочувствия, старорежимное отношение к богоизбранному народу, приказал:

– Одного «халлерчика»[11] докончить, потому как все равно сильно казаками разобран, остальных попридержать. А там видно будет…

– Ай-ё, бродило революции. – Эскадронный скомандовал «Повод!» и прочь пошел на рысях, а взводные за ним, по жиже чавкающей.

Жирнобрюхая комиссарова кобылка Люська, молодка беспокойная, еще не покрытая, тоже было направилась за копытами, разъезжающимися в черном глинистом месиве, но юнец комиссар поприжал бурноногую, образумил…

– Авось жалость моя и сгодится для магниевой иллюминации, – добавил Ефимыч для себя и ординарца.

– По полной форме, – поддержал его ординарец Тихон, великодушный кубанский хитрец. – А то, что Кондрат и на скитальцев твоих в обильной ярости, так то ж из-за жалобного прошлого своего. Пришлый он. А пархатый, известное дело, сироткину мозолю не обойдет. Вот его и конозит.

Темный исполнительный силуэт двинулся к орешнику, сухо передернул затвор карабина, вскинул его, не доходя нескольких шагов до притихшего вдруг поляка…

Ефимыч отметил про себя, что в одиночных, а точнее, в одиноких выстрелах железо поперек мира стоит. На слух да еще в темноте – боль нестерпимая, и ничего ведь не спасает от нее.

Он снял папаху. В ухе тускло блеснула качнувшаяся серьга. Свежий ветерок облетел влажные вьющиеся волосы, облепил смоляную жиденькую бородку.

Лошади пахли дождем и лесом. Земля казалась мягче и глубже, чем вчера. Ее угольная чернота, в которой без учета пропадали и свет, и звук, и люди – опьяняла всех, и комиссара в том числе.

«Я заметил с первых дней войны – стоит кому-то вблизи тебя отдать богу душу, все вокруг сразу становится достойным внимания даром свыше».

Вон птица в небе зависла бухгалтерской галочкой, наверняка забудется-сотрется, а жаль, стоило бы сохранить ее в памяти.

Наверное, нет большего счастья, чем вот так вот, как он сейчас, приблизиться после боя к самому себе, почувствовать вот этот, прочно стоявший во рту вкус чеснока и ржавой селедки, обглоданной им до хвоста под огнем польской артиллерии в том самом леске, что грядою сырою, темною плывет сейчас невдалеке, или вот этот запах жирной галицийской земли и прелой листвы, мешающийся с запахом медицинской повязки на пробитой пулей руке…

– Пошла, шаловливая! – Комиссар двинул Люську широким шагом в сторону предполагаемых позиций врага.

Через полчаса Ефимыч задремал в седле, упершись подбородком в грудь, убаюканный ровным дыханием двойника, владевшего всеми языками его коротких, прерывистых снов.

Из темной незрячей выемки, освобождая себя от всех «точь-в-точь», показался из прошлого вестью далекой губернский город, отражающийся в черной реке. Выглянул вскоре и обозначенный бакенами фарватер.

Неизвестный бакенщик, большой красивый человек в кожаной куртке и с «маузером» на боку в деревянной кобуре, подплывал на лодке к каждому бакену и зажигал лампу «сегодня как вчера», чтобы утром загасить, а вечером снова возжечь огонь света человечества.

«Когда вырасту, непременно стану бакенщиком», – напомнил комиссару двойник высоким детским голосом. По течению широкой реки сплавляли лес, перегоняли гигантский плот до полутора-двух верст длиною, похожий на огромное, безоговорочно послушное плотогону, неповоротливое животное.

Звонко шлепали по воде плицы пожарного парохода «Самара».

– Эй, Самара, качай воду! – кричали с берега комиссаровы сестры и маленький братец Ёська, которые еще мгновенье до того гуляли по Дворянской со строгой немкой-фребеличкой[12] Миной Андреевной по прозвищу Отто Карлович.

Из Струковского сада доносилась медь оркестра. Ее перекрывал сильный и красивый голос синагогального кантора.

Раввин Меир Брук, порхая, словно мотылек, объяснял что-то очень важное на пересечении четырех дорог главе местных анархистов Александру Моисеевичу Карасику, на тот момент уже торжественно отлученному от синагоги, но еще не знавшему, что недалек тот час, когда он будет две недели удерживать фронт против частей атамана Дутова. Потому, наверное, и припал анархист Карасик на колено перед кружившим вокруг раввином.

– Нам бы и этого хватило, не то что манны небесной, – тихо молвил сын Агады[13], протягивая Бруку разрезанное напополам пасхальное яйцо, – но вы же знаете, ребе, Он всегда дает больше, чем мы Его просим.

«Он всегда дает больше, чем мы Его просим. Даже если мы его просим во сне».

И вот уже медоточивая самарская красавица Броня, несмотря на осень, шагнула на лед катка в шароварах, держа за руку дядю Натана, что окончательно переполнило терпение городских властей и после чего те решили провести какое-то немыслимое санитарно-гигиеническое мероприятие.

С парохода из огненно-рыжей самарской осени начали палить пушки по мишеням глухой польской зимы.

Комиссар с двойником стали сильно расходиться во мнениях – Ефимыч уверял, что негоже комиссару дремать в разведке, а двойник – что если сейчас он откроет глаза, того, что было, уже не будет. Ефимыч долго искал свою бородку и нашел ее до последнего волоска на младенческом личике братца Иосифа, глядевшего с семейной фотографии стариковским взглядом, полным укора и мольбы.

В миге перед рассветом под комиссаром взбрыкнула и заржала Люська, и он почувствовал, как забирается в высокие кавалерийские сапоги холодная вода.

Вокруг все точно наизнанку вывернулось: крики, ругань и пальба застали комиссара в середине небольшой курчавящейся речки с пологим обрывистым берегом. Не успел он проститься с двойником, отправляя его воздушным путем назад в губернский город, как посыпались винтовочные выстрелы, ударил пулемет, шлепнулось в реку несколько мин, взметнув столпы воды с водорослями и кусками земли.

Взводного Лютикова, славившегося в полку своими роскошными шелковыми усами, подбросило вверх, как гимнаста в цирке.

Реальность происходящего, четкость материального мира и метущаяся в страхе душа подсказывали комиссару, что Фортуна может ошибиться сейчас, и для смерти, его смерти, достаточно пустяка – точно отмеренной порции пороха.

Единственным выходом из положения казалась немедленная, пусть и неподготовленная, атака.

Ефимыч выхватил из кобуры «маузер» и, держа его на весу, рванул Люську вперед.

Черная вода белой пеной кипела от неистовых лошадиных усилий.

– А ну, братцы, – надрывал глотку эскадронный Кондратенко в сыром тяжелом воздухе, – не спать! Время наше подоспело!

Комиссар-самаритянин тоже хотел бросить вперед себя: «Поднимем революцию до девятого вала!», но раздалось благословенное «Ур-р-а-а!», и, прокричи он эти слова, вряд ли бы кто услышал.

Кондратенко повел в атаку равномерно расползавшееся пятно, гулко бухавшее копытами, разъяренно улюлюкавшее, сверкавшее шашками и саблями, – пятно, частью которого был он, Ефимыч, полковой комиссар неполных девятнадцати лет от роду.

Но, проскакав под неугомонный винтовочный треск до затоптанных сторожевых костров врага, красные кавалеристы остановились: неприятель почему-то предпочел отступить за гряду невысоких редколесных холмов, окутанных стелющейся дымкой утреннего тумана.

Все замерли в оцепенении от жгучей обиды.

Потянулись медленные, невыразительные минуты бряцанья оружием.

Ефимыч, вглядываясь в бинокль, пробовал разобраться в неожиданном поведении поляка.

Оптика сквозь белесую завесу рассказала ему, что неприятель, сидевший на полоске первых солнечных лучей, был дальше, чем они думали, и было их меньше, чем можно было предположить по интенсивности недавнего огня.

– Что видно, комиссар? – Кондратенко, невозмутимый, в привычном боевом кураже, с незримым нимбом вокруг лихо посаженой на затылок кубанки, пританцовывал на своем фыркающем темно-гнедом жеребце.

– Поляк пишет, чтобы мы за чужой славой не гнались.

– Грязно живет твой поляк, потому и пишет грязно. А ты, чернявый, не верь ему, не верь! Он звона славы не знает! – позлорадствовал орлиноглазый эскадронный. – Ты поляку, читай, подол уже задирать лез. А они вона куда забрались, наседки-то твои беложопые. Или испужались, или волынят, или какую стратэгию имеют супротив нас.

– Надо бы разъезд наладить.

– Было дело, сказывали яйца курице сказку.

И через несколько минут поднятый в еще одну разведку отряд уносился карьером, обходя поляков.

Эскадрон вернулся к реке.

Вскоре под запах печеной картошки Кондратенко был предъявлен рассветный ущерб.

– Ох и треплет нас халлерчик, ох и треплет! – вскипел эскадронный, перебрасывая дымящуюся черную картофелину из руки в руку.

– И как мы их только не заметили? – Комиссар не сводил взгляда с неглубокой ямы, в которую поверх убитых своих и пленных поляков укладывали мягкое, переломанное до последней косточки тело поторопившегося взводного, с болтающейся без опоры распатланной головой.

Глядя на запрокинутую голову эскадронного любимца, на его подкрученные усы, комиссар тихо усомнился в том, что принадлежность к партии большевиков есть источник всех благ, нечто бесконечно длящееся, вечное.

Эскадронный забросил недоеденную картофелину далеко в речку и возопил хриплоголосую песнь крови.

– А ты почто, Андрюшка, иного положения не нашел, как в этой речушке мудозвонной покалечиться, дал увести себя от дел прямых революции! – Но песнь эскадронного внезапно оборвалась: под ногою застывшего на краю вырытой могилы красноармейца поплыла земля, и тот, черпая воздух руками, сверзился к почившим.

Кондратенко пережил конфуз, играя желваками, после чего продолжил, но уже без прежнего воодушевления:

– Прощай, кроткая душа, братец Семеныч, кум мой своеручный, сокровник мой, прощайте, други ратные, не сумлевайтеся, дело мы ваше не загубим и гада вскорости в хребтине перешибем.

– И как только мы их проспали? – никак не мог успокоиться комиссар, отъезжая от засыпанной общей могилы.

– Да коли б проспали! Сам-то какой крепостью эскадрон в ночи укреплял?

Ефимыч распрямился, заскрипел кожанкой:

– Неожиданный поляк встретился.

– Ага… Нашим оружием бьет. Резьбу хитрую предлагает…

Он достал из-под бурки расшитый кисет, примирительно угостил комиссара табачком.

Вернулся разъезд, принес известие, что конные поляки оберегают пехоту, потому, мол, и ушли за холмы, а там, за холмами, поля со скирдами и деревенька аккуратненькая со старичком ксендзом и установленными на костеле пулеметами.

Предложение комиссара неожиданно атаковать неприятеля эскадронный отверг.

– Це добыче имя – дерьмо. Пущай уходит, на помин души. И так про поляка все ясно.

– Разворачиваемся к своим!.. К Столбам белым…

Под вечер благоуханно-терпкий и теплый разведэскадрон нагнал полк, и смерть, безраздельно властвующая последние дни, отступила на почтительное расстояние.

Мир и покой кругом с непривычки дурманили голову.

Остывающее рдяное солнце начинало косить татарином, катиться медленно за рубчатое лоскутное покрывало покато уходящих вдаль полей. В дымчатом горьковатом мареве млевно тонули розовеющие лесные горизонты.

Мир и покой на розово-золотистых стриженых жнивьях.

Мир и покой на дыбящейся пыльной дороге в желтой листве, соломинах, гнилых обломках подсолнухов, битых яблоках, конском помете…

Дорога жила по-старому – вольностью, пыльными верстами. Дорога, которой если чего-то и не хватало, так это отставного советника в бричке, скромного «владельца нищих мужиков», мальчишек на обочине, собирающих яблоки в штопаные холщовые сумки, да коротконогих ворчливых шавок.

Эскадрон входил в именье походной колонной по три, сзади плелся один-единственный пленный поляк.

Кони, почуяв приближение заветного отдыха, трепетали ноздрями, вбирая в себя яблочный дух, настоятельно требовали к себе внимания.

Никто из всадников не кричал, как прежде: «Давай Варшаву!» Все понимали: эта барская деревня, в которую они сейчас входят, – и есть их Красная Варшава.

Где-то шумела плотина…

«Заглянуть бы за густую, непроглядную листву, спешиться, положить планшет на траву, усесться на него и смотреть, как струится, как падает и рассыпается, ударяясь о камни, вода. И под шум ее, наслаждаясь обыкновенным уделом, забыть месяцы боев…»

Комиссар хотел бы стереть из памяти, как рано утром третьего дня разведэскадрон обходил незаметно какую-то смазанную нищетой деревеньку, расположенную подле леса, да тут же в лес и унесся под пулеметный стук поляка.

«Разве забудешь такое?! За сто лет не забыть, как тяжело вести бой в лесу, тем паче что день выдался подслеповатый, туманный».

И уж конечно, он непременно расскажет комполка, как был ранен выстрелом в руку.

«Револьверным. В левую. А вот про ржавую селедку не надо бы ему рассказывать. Потому как селедка – дело исключительно плотское. Революции абсолютно безразличное».

Чувство смертельной тоски и слабости одолевало его со вчерашнего дня.

Где-то вдали большое лохматое облако висело замком, большая часть которого была скрыта желтой листвою. Слева от дороги показался деревянный трактирчик со ставенками резными, с озабоченным, рассеянным мужиком на ступенях. Вот он – бугристый, красный, с бедной радостью в лучистых глазах.

«На католического апостола Павла похож. Случая, должно быть, поджидает, поделиться чем-то хочет».

– Хлеб-соль красноармейцам, Красная армия всех сильней… – покалечил русскую речь апостол, склонил красивую иконописную голову, прижимая мятый картуз к груди.

«Картуз, должно быть, мокрый изнутри». – Комиссар качнул серьгою в ухе, то ли мужику в ответ, то ли уходя от чего-то чрезмерно назойливого, черно-золотистого, жужжащего, летающего прямо перед глазами. Шмель, что ли? И рукою отогнал…

Апостол стоял так, словно ждал кого-то или чего-то. Пока ждал, разглядывал колонну. Что-то настораживало его, вызывало противоречивые чувства тревоги и восхищения.

Но вот он разглядел в колонне уцелевшего пленного поляка без конфедератки и портупеи, плетущегося за хвостом хромающей лошади.

– Войцех… Wojciech!.. – губы апостола дрогнули.

И поляк плененный, узнав его, мгновенно голову перебинтованную вскинул, приосанился, дернул усиками, будто судьба его еще окончательно не решена и возможен неожиданный поворот событий.

«Может, правда удел поляка в истории человечества – смелые глупости? Может, правда не он к истине лепится, а она к нему?»

Из трактира вышел хмельной трубач-сигналист в черной кубанке набекрень. Покачиваясь, цепляясь за сточенные каблуки на сапогах «с морщинкой», закричал скандально в яблочный свежий воздух:

– Кузьма, а Кузьма!.. Чесотку тебе в ноги. Верни инструмэнт, падло!

Потом все-таки оценил обстановку, узрел-таки прибывший эскадрон и небольшую конную группу, летевшую навстречу эскадрону, развернулся зыбко и – назад быстренько, к дверям трактира с тренькающим колокольчиком.

Комполка Верховой вылетел к эскадрону на поджаром «коглане» золотистого цвета с красноватой гривой и хвостом – прямо-таки светлоглазый кентавр. За ним ординарец Матвейка в черной черкеске и несколько старомодных казаков с пиками.

Остановились они возле белых каменных тумб, на которых еще полвека тому назад крепились старые ворота с фамильными позолоченными гербами.

Комполка молча приветствовал вернувшийся эскадрон. Смотрел сумрачно, должно быть подсчитывая в уме общие потери.

Кондратенко, увидев Верхового, понесся докладывать.

Ефимыч, удивившись неожиданной встрече – раньше представлял себе, как спрыгнет с лошади, как первый лихо взбежит по ступенькам штаба полка, – тоже поторопил Люську, стараясь не отставать от гонористого эскадронного. Но куда там, уже отстал. Теперь гнать совсем смешно было.

«Пусть молотит, чего мне поперек него лезть, я ведь по другой части, по духовной, так сказать».

Доложив, эскадронный покрутился на месте и встал рядом с комполка, будто памятник самому себе.

– Шевелись, комиссар, покеле светло. – Лицо Кондратенко изменилось, вытянулось в лошадиную морду.

А комполка:

– Ну, Ефимыч, пестрая твоя душа, побалагурим по-вольному? – Светлоглазый кентавр был почти глух, потому орал тенором в самое комиссарово ухо, да так, что его карабахский скакун, и без того горячий, храпел, раздувая ноздри, мотал головою и норовил встать на дыбы.

– Отчего ж нет, можно и побалагурить, – сбилось что-то внутри у комиссара.

– Ась?!

– Отчего нет, говорю, – повторил Ефимыч и почему-то глянул на лукаво улыбающегося Кондратенко.

А тот, перехватив его взгляд:

– Звонил звонарь помолиться, заодно самогонки испить, – и тут же пришпорил коня к голове колонны, поднимая пыль.

– Чего горло дерешь, комиссар? Ты мне природу не пугай, природа здешних мест без тебя пуганая стоит. А ну, покажь! – Верховой, успокоив своего «карабахского шайтан-баласы», как он его называл, осмотрел руку комиссара.

– Заживет без Красного Креста, – успокоил великодушно.

– И хорошо. Я наших врачей не уважаю. В особенности сестер.

– Что так про сестринские-то заботы?

– Добротою бабьей обращают служение революции в добровольную сдачу последних позиций.

– От той сдачи вроде как еще вчера всем хорошо было.

– Вчера еще – мы туда шли, а сегодня – оттуда.

– Твоя правда, комиссар. Мало нам поляка, так пожалуйте – сифилис. А он бойца весьма утяжеляет, в особенности при отступлении. Сам же – чертяка перелетный. Вот где, брат Ефимыч, комары-мухи.

– Понимаю, – согласился кисло Ефимыч и в профилактических целях назначил себе на долгий срок самарскую красавицу Броню личной сестрой милосердия. Себя же, сгораемого желанием, усадил дожидаться ее в конце белого коридора, пахнущего противной карболкой.

– «Понимаю»!.. А чего смотришь тогда глазами смиренника, хрен кожаный? Или из-за биографии своей снова скорбишь?

– Биография моя хоть и молода, а твоей не хуже будет, – обиделся комиссар, понимая, к чему клонит комполка. – Власть Советов национальность упразднила.

– Ась?

– Где нам, говорю, сапоги носить.

– Вот и я о том же. Ну да ничего, революция – она и голоштанным, и жидачам тетушку с блинами пошлет. Ну, давай, не мурыжь, сказывай, как пуля нагнала. – Комполка тронул коня, развернул обратно, направился меж двумя белыми столбами в сонную липовую аллею, будто вошел в картину какую, маслом писаную, из графского собрания, будто угодил в роман дворянский со сносками, с прехорошенькою девицею в беседке, обласканной заветной пушкинской строкой да солнечным лучом на память.

– Ну как-как… Отстреливались.

– Так…

– Отстал я.

– Так…

– Налетаю на двух поляков. Одного кладу, – намеренно сухо рассказывал комиссар. – Вижу, второй из револьвера целится. Вскидываю свой «маузер»…

– Ну?!

– А он опередил.

– Ась?! – спросил комполка и показал на пруд слева и пруд справа. – Тина есть, а болезней нет. Хуч сам купайся, хуч любуйся в бинокля на бабские оттопырки.

– Пуля ударила в руку, да с такой силою, – разозлился комиссар, – что я с лошади – на корневище.

– Что ж так, бедняга?..

– Лежа успел произвести несколько выстрелов наудачу и, сдается, попал-таки по гаду, потому как услышал рык. Хотел встать, пойти и прикончить…

– Ну, – снова оживился комполка, поэтично задирая голову к небу, будто подыскивая рифму к слову «прикончить».

– Чувствую – боль выше локтя… кровь растекается… пробую пошевелить рукою, все без толку. Во рту горчит, и в сон кидает…

– Да как же так – «в сон кидает», Ефимыч?! При таком деле, когда пуля навылет и кость не задета, глаз закрывать никак не можно.

– Я его на мушке держу, а он меня. Шмальнет – я в ответ.

– Вот где потеха…

– С полчаса по-пехотному лежали, пока Тихон меня не обнаружил. Зашел поляку за спину, отметил прикладом. Хотел саблю обагрить, да я ему не дал. Сказал, сгодится еще офицерик.

– Стало быть, простил?!

– Тихон поляка поперек коня и кричит: «Догоняй, комиссар, мы такую шляхту дородную растянуть решили!»

– Тут вы и попались, – продолжил за комиссара Верховой, – в отделку вас всех.

– Точно. Но потом вырвались. Поблуждали маленько, да в тыл к тому же поляку с налету и завалились.

– Господи-батюшка, прости им их прегрешения.

– На «прегрешениях» с эскадронным твоим и схлестнулись. Ему ведомо что нужно, а мне ровно наоборот, потому как мертвый со мною, железно, планами не поделится.

– Самовар, что ль, тебе поставить на белой скатерти? – Верховой слушал с легкой ласковой улыбкой, с дремно опущенными ресницами, позволяя коню укачивать себя, ему не нужно было переспрашивать: теперь он все слышал. – Ладно, чего язык даром трепать. Вона там налево конюшня будет, дальше – риза, напротив флигель старый барский, за ним егерская. Я тебя в охотничью определил, там вроде спокойне́й. Поляк сегодня не объявится…

– …Он и завтра не объявится.

– Ну вот, час соснешь, а после с эскадронным докладать будете, почему завтра не объявится.

– Могу сейчас, мне что…

– Прыть свою пересилишь, бесприютное животное, и к шести ко мне, прилюдно поляка описывать, во всех красотах, мать его в рогатывке до семи утра…

– А что тут, в имении-то, поляков много?

– Тута, что ли? Убег из имения твой поляк в массе своей малосознательный.

Комполка поскакал прямо в сужающийся конец аллеи, а Ефимыч свернул налево, мимо яблоневого сада, к конюшне, возле которой кипела кавалерийская жизнь.

Спешенный эскадрон расседлывал лошадей между конюшней и старым флигелем, крыша которого была такого же ядовито-зеленого цвета, что и крыша конюшни.

Несколько казаков несли седла так, будто на ушкуях речку переплывали в лунную ночь.

Возле навозной кучи, увенчанной прохудившейся торбой с остатками зерна, здоровенный гусь по имени Друджик защищал в неравном бою своих толстозадых гусынь от непрошеных гостей, исходивших запахом крови и тлена.

– Гуся не тронь!

– Это как же?!

– А так. Есть без тебя кому первую птицу в имении жрать, – сказал ординарец Верхового.

Вздрагивающая рыжая кобылка возле тачанки, на которой сушились несколько гимнастерок и парусиновых рубах, любовно облизывала совершенно игрушечного пушистого жеребенка, потерявшегося во времени у материнского соска.

Тихон уже раздобыл где-то кипяток, пил неспешно из дымящейся медной кружки, обложенной свежим хворостом, то и дело издавая звуки чмокающихся в воду пуль.

Ефимыч вплотную подъехал к своему ординарцу.

– Ну будет те, шалая, дурить-то! – ординарец недовольно отвел кружку в сторону от Люськи.

– Принимай! – Комиссар спрыгнул с лошади, разминая непослушные ноги. Люська ткнулась в Тихона и гривой, гривой к нему…

– Ох, и дурноезжая у тебя кобылка, комиссар, по любому случаю форсит… Я и овсом ее, и пшеничными отрубями, так она, гадюка, все равно грызется как собака… А тут – в сердце норовит, соскучилась, видать. Поди знай, чего у нее в голове баянит.

– А то и баянит, что ты ее пшеничными отрубями давно не кормил.

– И то правда.

Комиссар был уже рядом с загоном для лошадей, тем, что на холме у дороги, петлей заворачивающей вправо, когда заржала Люська. Он обернулся.

Тихон, заметив взгляд комиссара, махнул ему рукой, мол, шел себе и иди, не оборачивайся, сам понянькаюсь, что Ефимыч и сделал, правда, почувствовав какой-то укол в сердце.

«Эх, Люська-Люська, чудо ты мое!»

Не попади он сюда, никогда бы не подумал, что все эти люди, в грош не ставившие чужую жизнь, могут так печься о своей. И чем чаще они лишали жизни других, тем больше ценили собственную, вымаливая для себя еще одно утро, еще одну ночь. Уповая на чудо, а только оно и могло спасти от гибели в той же конной атаке, они доверялись лишь своему звериному чутью, и чутье это подсказывало им – представителем чуда на земле является конь. Какой конь – такое и чудо твое.

Его чудом была Люська, не раз спасавшая ему жизнь.

Он вспомнил, как впервые увидел ее. Она стояла в загоне одна. Тихо стояла. Косила свой выпуклый влажный глаз.

– Дурочка считается, – сказал про нее Тихон.

– Почему дурочка-то?

– Мамку ейную шрапнелью грохнули, когда она на ногах еще еле стояла… Сначала пристрелить решили, потом тетешкались хором, вот и вымахала большой дурой.

Стоило Ефимычу с Тихоном облокотиться на загородку загона, как Люська отбежала в дальний угол и оттуда устремилась на него, понеслась, будто намеревалась затоптать. А у самой загородки встала на дыбы и заржала.

– Говорил же, дура-лошадь! Разве же можно живот так показывать?!

И лучше б Тихон не сказал этого, потому что Люська проделала то же самое еще раз и еще.

– Глянулся ты ей, комиссар, ну, прям как девке глянулся. Ей-богу! Полюбила она тебя душою свежей, можно сказать, с первого своего взгляда. Точно, как казачка себя ведет. Животное, а понимает, шо мужику надобно.

Ефимыч смутился: и сам почувствовал, что Люська не просто так объявила свое лошадиное согласие, что союз их – союз всадника и лошади – уже заключен.

Он шел по узенькой тропке, которая, судя по всему, должна была скоро упереться в дорожку.

Многорукие вековые дубы стояли, точно по раздельной записи. У корней сосны лежал камень, и камень тот был причудливой формы. Возле него стояла восьмигранная в птичьих гнездах беседка. Стояла так, будто кто-то из будущего, смахнув паутину, любовался ее обветшалостью. И тишина кругом – как общая, совместными усилиями завоеванная мечта.

Ему показалось, будто место это с причудливым камнем и косенькой беседкой он видел уже когда-то в самарском скарлатинном детстве. Странно, что оно всегда, в отличие от всех других «температурных» мест на земле, казалось ему единственно свободным, никем не занятым, дожидающимся его вступления во владения.

«Может быть, я помню это место из прошлой жизни? – подумал комиссар, но отогнал от себя эту мысль как совершенно непригодную для железного марксиста. – Эти символистские игры до добра не доведут».

От беседки вилась узкая дорожка. Она выводила к маленькому гнутому мостику, под которым тихо стекала вода.

Ефимыч подошел к охотничьему домику.

Огляделся и, когда кто-то неподалеку крикнул: – Анька, где ты? Нюсик, Нюсечка, маточка моя! – решительно направился к двери, чтобы избежать встречи как с Нюсечкой-маточкой, так и с самим обладателем паточного голоса.

Такую дверь толкают, пригибаясь, даже не очень высокие люди. Скроена она была из двух сучковатых половин, вглухую подогнанных. Для красоты и надежности обита красноватой медью.

Ему показалось, за нею что-то до боли знакомое разбросано, что-то, что оставил он, не задумываясь, в четырех углах прежней своей жизни, а теперь вот оно – разбросано на сотнях страниц неразрезанной книги, название которой пока неведомо ему, книги, которую он найдет позже и, возможно, прочтет позже, когда все кончится и снова начнется.

Он решил: первое, что увидит за дверью, и будет ключом ко всему дальнейшему, если не всей его жизни, то, по крайней мере, важной ее части.

«Не отсюда она, эта дверь. Верно, пересадили ее рукастые люди».

Комиссар толкнул дверь и, когда та простонала, вошел, пригибаясь.

Первое, что увидел он, была обычная деревенская муха, совершавшая обычный для этих четырех стен облет.

Он мог бы ее рукой поймать, а мог и пристрелить по-александр-пушкински. Но Ефимыч отказался и от первого, и от второго развлечения, стоило ему взглянуть на девку, отжимавшую в ведре тряпку.

– А ну, ноги!.. – приказала она, и подол задранной юбки слетел вниз.

– Ноги – это у тебя. У меня какие ноги, одни задние, да и те об отдыхе мечтают.

– Я на твой жалостливый мед не падкая, – и бросила тряпку, будто черту разделительную провела.

– Анька?

– А што?

– Так ищут тебя…

– И пущай… ищет. Пердовый мужичишка… Павлинье перо. Поперек дыхания мне. Сказывают люди, будто душу продал Соломонке в «Жидовском курене», а после на Кавказы утек с колдуном каким-то.

– Ох, и хороша ж ты!

– Когда мужик голодный, ему всяка баба хороша, в особенности девка.

– Так ты что, девка, что ли?

– С одною стороны, вроде как девка еще, с другою – баба опытная…

– Не сбитая, значит…

– Хранюсь для любови на всю жизнь.

– В наше время твой сургуч разве кто оценит? – Ефимович аккуратно обошел ведро, огляделся по сторонам, втянул ноздрями запах сырых половых досок, стираного белья и керосина.

– Авось повезет… опять же радость человеку.

– Ну, коли так, глаз разжигать не стану. – Он достал из кобуры «маузер», предварительно зажав ее под мышкой прострелянной руки, и затем аккуратно положил пистолет на черный лоснящийся стол с масляным разводом посередине.

– Так ты ж, видать, жидок, тебе жидовочку небось подавай.

– Откуда знать тебе, чем грежу я.

«И как только этот пестрый мир так быстро определяет, кто я? Какой краски во мне недостает? И если я попрошу ее у мира, не сделаюсь ли должником на всю жизнь? Не буду ли у него на побегушках?»

Он одной рукой освободился от портупеи и положил ее на стол, рядом с пистолетом.

«Вон Гришка-телефонист, что табаком приторговывает, ему все равно, еврей он или нет, и всем, похоже, на его палитру наплевать. Но Гришка – другое дело, Гришка – собиратель голосов, и только после – потомок Авраама и Иакова».

Все то время, что комиссар задавался этим с детства волновавшим его вопросом, Нюра не сводила с него глаз. А он словно не замечал ее, словно уже один был на краю пестрого мира.

Только Ефимыч кожанку снимать, она:

– Погоди, жидок, подсоблю… – и подлетела, и соском твердым в комиссарово плечо ткнулась, а сама душистая, и с кислинкой юной. Колышется девка вся, сосредоточенная на одном ей известном, комиссара совсем в угол загнала.

Только он на лавку кожанку бросил свою, только на гимнастерке верхние пуговицы отсчитал, сделав серьезным и строгим лицо, как явился, скрипя половицами, обладатель паточного голоса – очень странный господин, виртуозно сочетавший в одном костюме полоску и клетку.

Господин был так крепко надушен, что это немедленно почувствовали и тяжело дышавшая Нюра, и комиссар, и только что очнувшаяся ото сна муха.

– Анна Евдокимовна, так вот вы где, душечка!..

Увидев комиссара, спохватился, по-офицерски стукнул каблуками двухцветных, английской марки ботинок, имевших весьма плачевный вид, и выплюнул горько-вкусную тростинку в сторону ведра. (Вероятно, намеревался попасть в него, да промахнулся.)

– Белоцерковский, – представился щеголь, – Родион Аркадьевич.

Нюра, едва сдерживая себя от нарастающего недовольства, даже не позволила комиссару представиться в ответ:

– Давно не видели вас, Родион Аркадьевич.

А тот, словно не замечая сверкания ее глаз:

– Вечность, Анна Евдокимовна, вечность египетскую. Не при постороннем человеке будет сказано, – он показал на комиссара, точно тот стоял пред ним каким-нибудь святым в митре и с золотым посохом в руке, – но вы, Анна Евдокимовна, душегубительница…

– Тю!.. – Нюра поднятой шваброй остановила движение Родиона Аркадьевича к себе. – Стоять!.. – Брови нахмурила. – С пола подними, что бросил…

– Не «тю», – Белоцерковский аккуратно поднял тростиночку и так же аккуратно отправил плавать в ведро, – а так оно и есть по слову русскому. Вторую ночь кряду глаз сомкнуть не могу, а только в сон – ей-ей, начинает мне Исида сниться. Вы, Анна Евдокимовна, верно, женщины той не знаете совсем, так я установлю ее вам в лучшем виде, она, между прочим, одна из величайших богинь древности.

Ефимычу этот балаган начал порядком докучать: впервые за долгое время он встретил гражданского человека, и человек этот уважения в нем не вызывал: павиан какой-то в английском костюме и в английских же ботинках. Но какой же глаз у него настороженный, въедливый, словно он стрелять изготовился. И жировик на лбу то исчезнет в мудрых морщинах, то появится вновь.

«На географа нашего Георгия, как бишь его там, чем-то смахивает, когда тот вызывал нас к какому-нибудь острову или водопаду».

Заметив, что комиссар, пристально глядя на него, начал что-то мучительно припоминать, странный человек на всякий случай еще раз представился:

– Белоцерковский, так сказать… Родион Аркадьевич… Я, собственно… – и потянул себя за мочку уха, словно в свою же голову позвонил.

– …Полно, Родион Аркадьевич, – сказал комиссар не без удовольствия, потому что в ту самую минуту Родион Аркадьевич окончательно слился с Георгием-географом. – Можете продолжить ваши шумные водопады неподалеку от прудов, если, конечно, Нюра того пожелает. – Ефимыч повернулся к Нюре. – Поднимешь меня через час. Где лечь могу? На лавке, что ли?

– Зачем на лавке? За той вон дверью кровать имеется…

– А правду говорят, будто часть здешних поляков из имения ушла?

– Как есть все ушли, одни непутевые остались. Ушли и скотину с собою забрали.

– На другой берег реки переселились, – уточнил Родион Аркадьевич. – Шатры не разбивают, костров не разжигают, красных боятся.

– Как же они со скарбом, со скотиной через реку?

– Кто на пароме, кто вброд с курой на голове.

– А найдется ли мне что-нибудь из еды? Лук, хлеб и то хорошо.

– Как встанете, так и получите, – обнадежила Нюра.

– Идемте, Исида моя, я расскажу вам, где есть сметана, сыр и молоко, – проявил заботу странный человек с придавленным самолюбием.

– Молока не надо, – комиссар поморщился, – а сыру бы хорошо.

Странный человек совсем расчехлился:

– Все будет! И сыр, и Египет.

Глава третья

Керим

Он очнулся от чьего-то присутствия за спиной. Вскочил со стула. Резко развернулся, вспоминая, что Мара осталась в Москве, а сыр и Египет сейчас в Баку.

Встал посреди комнаты.

Без парика – лет на двадцать постаревший. Сморщился от боли в висках. Такое чувство, словно в голове тачанки проносятся одна за одной.

О своей способности исчезать во время письма Ефим знал, но, видимо, так далеко еще не забирался и не возвращался так стремительно, иначе с чего бы испуганный Керим начал с извинений:

– …Прости, ага. Я стучался. Ты не слышал, – заглянул в его еще не вполне здешние глаза своими красными, близоруко приторможенными.

Надевать парик при Кериме Ефим не стал. Спросил, не скрывая раздражения, что ему нужно.

Керим смутился еще больше, сказал, что пришел за сковородкой, что она не ему нужна, а старухе.

– Как зовут ее, твою старуху?

– Месмеханум ее зовут.

Лицо его, с сильным раздражением от бритья на коже – наверное, Керим брился два раза в день, – сделалось мрачным. Все-таки обиделся…

«К восточному человеку нужен восточный подход», – подумал Ефим и сказал:

– Красивое имя. Передай Месмеханум, что хлеб у нее в самом деле – необыкновенный. И чай. И скажи ей еще, что сама она тоже необыкновенная.

Заулыбался Керим, показал зубы кривые. Подошел к столу, не скрывая любопытства, облетел стол хозяйским взглядом, установив на углу два своих пальца-инспектора.

– Передам, ага. Обязательно передам. – И еще один облет стола, глиссада и долгий взгляд на пепельницу. – Почему э куришь так много?

Только сейчас заметив, что Ефим без парика, Керим, словно солидаризируясь с ним, снял кепку и провел рукою по своей обширной лысине. (Он, так же как Ефим, сразу же постарел.)

– Я всегда, когда пишу, много курю.

– Почему в темноте? – прицепился Керим. – Шейтана ждешь?

– А что, разве в темноте? – Ефим осмотрелся, будто с порога комнаты, в которую только вошел.

– Свет я тебе дал, ага.

«А я и не заметил, что какое-то время писал при свете луны и тусклой керосиновой лампы, из-за которой в глазах действительно могли шейтанчики завестись».

– В газеты пишешь, ага? – Керим близоруко глянул на карту, на Москву, в которую были воткнуты черные флажки. Он явно хотел сесть, ему тяжело было стоять, но в комнате был только один стул, и Ефим пока что не предлагал ему сесть.

– Скорее в журнал.

А что было еще сказать Ефиму? Что он пишет в стол? Что в обозримом будущем все это вряд ли напечатают?

– Если электричество так не хочешь, могу тебе еще одну лампу-керосинку принести. Я ее с детства сильно люблю. – Переложив палочку из одной руки в другую, Керим с каким-то звериным сладострастием почесал дымчатый якорь на предплечье, поросший, как водорослями, седыми колечками волос.

– Может, если ты ее так сильно любишь, не надо?

– Надо, ага. Керим – человек добрый. Все в нашей Крепости тебе так скажут… если я вдруг умру.

– Но ты же не собираешься умирать?

– Ай, ага, мне раньше надо было умирать, не сейчас. Ва-а-лл-ла!

– Что так?

Добрый человек не стал отвечать, забрал сковородку, пепельницу-шлемазальницу и прикрыл за собой дверь.

Ефим был уверен, что за дверью Керим сделал какое-то движение, похожее на то, какое делают провинциальные актеры, договариваясь с залом о чем-то условном.

Оставшись один, Ефим принялся заряжать самописку, то и дело взглядывая на карту, словно ожидая подсказки от нее.

Подсказок не было.

Карта на стене оставалась лишь картой на стене. Сколько ни втыкай в нее флажки, все напрасно.

Ефим начал ходить взад и вперед, останавливаться возле открытой балконной двери, смотреть на мерцавший в чернильной дали неба маяк и нашептывать что-то, как в бреду.

Только зацепился мыслью о «природный фитиль и затухающий огонек», только задумался о том, возможно ли эту тему развить в романе, как послышались шаги за дверью. У порога шаги стихли: однозначно Керим припал к замочной скважине.

«Что это – простое любопытство, или он вседневно ходит в контору докладывать о своих постояльцах? А может, не он, а тот толстяк во дворе?..»

– Уже принес?.. Так скоро? – сказал Ефим, когда в дверях наконец показались голова Керима все в той же примятой кепке и хвост промелькнувшего кота. – Про попугаев мне пришел петь?

– Так не говори да, ага?

Огромный серый зверюга вошел в комнату вслед за Керимом и возлег по-шахиншахски прямо посередине комнаты, зажмурившись от осознания собственного величия.

То, что бакинские кошки пока еще не в состоянии заполнить собою весь мир, – это вовсе не означает, что один из скромнейших, в меру подранных в уличных боях бакинских котов не может прямо сейчас заполнить собою одно из важнейших в мире мест.

Вероятно, так, ну или почти так он думал. «Ваше величество, – хотелось сказать ему, – счастье подано сверх обещанного! Прошу!»

– Лампу-аладдинку тебе принес, табрэтку тебе принес, чтобы стул в комнате стоял, а табрэтка на балконе.

– Вот как!..

Понятно было, что табуретку – бывший стул со спиленной спинкой – Керим принес для того, чтобы самому на ней сидеть, когда будет навещать Ефима. В конце концов, хозяин он этого дома или как?

– А пепельницу?.. Пепельницу забыл?

– !!! – Керим сделал такие глаза, словно предстал перед Аллахом. И вдруг низко поклонился…

Чихнув шумно, от всей души, сказал: «Ял-ла!..» и полез за носовым платком. Взмахнул им. И еще раз чихнул.

– Свет тебе такой сделаю, до Москвы дойдет. – Он запихнул платок назад в карман и постучал палочкой по полу.

– До Москвы мне не надо. Ставь свою лампу.

– Сюда?..

Ефим отодвинул в сторонку пишущую машинку:

– Сюда!..

В полумраке столько тишины не было, сколько ее оказалось в тот момент, когда Керим возжег свою любимицу.

– Что молчишь, Аладдин?

В ответ Керим достал из кармана брюк надорванную пачку папирос и еще какое-то яйцо размером с перепелиное, вылепленное из серебряной фольги. Он явно что-то решал про себя – складывал и вычитал. Скидывал и навьючивал вновь.

Кот-зверюга, почувствовал Керимово затруднение, поднялся, сделав гимнастический прогиб, потрусил к хозяину.

– Ганжа, может, хочешь курить, ага? – и Керим распотрошил яйцо, показал внутри него рыхлый коричневый комочек. Вдохнул аромат, задрал молитвенно голову к потолку, сказал: – Ба-ах[14] э, какой ганжа!..

Пока Ефим думал, как ему вежливо отказаться, чтобы в очередной раз не обидеть хозяина дома, папироса, с необыкновенной ловкостью забитая пальцами Керима, оказалась меж испачканных чернилами пальцев Ефима. Не заметил он и как Керим поднес ему горящую спичку: «Вот тебе и “природный фитиль”».

– Не пожалеешь, ага. Хороший найша-ганджа, по-вашему – план, – все вопросы снимает. А когда вопросы уходят, выше своего роста становишься, да.

– Ты ведь имеешь в виду не пятилетний план? – откашлялся Ефим и улыбнулся.

– Ай, ага, зачему все так точно сказать хочешь всегда? – Керим присел на табурет. Уставился на карту. Кот тоже уставился на нее.

– Как твоего кота зовут?

– Когда как. Как сегодня хочешь, так называй. Только Васька не называй. Он этого не любит.

– Ну это понятно. Какой из него Васька?..

Ефим подумал, что наверняка эта литографическая пара (будто из богато проиллюстрированного готического романа) ищет сейчас на карте Каспийское море, Апшеронский полуостров и город на его кончике, но нет, кот, зевнув по-человечески, вскоре запрыгнул на колени Ефима, устроившегося на кровати, а Керим многозначительно покачал головой: вероятно, география казалась ему знанием не просто лишним, но еще и во всех смыслах вредным. Потом он вновь коснулся взглядом письменного стола и, догадавшись, что карта и стол каким-то образом заодно в судьбе нового квартиранта, так же многозначительно и мрачно покачал головой.

Ефим только сейчас заметил, какие у него огромные уши.

– Ты сегодня будешь Израфил, – сказал Ефим коту. – Тебе должно понравиться это имя.

– Зачему Израфил? – поинтересовался Керим.

– Моя судьба теперь от Израфила зависит.

– Все судьбы от Израфила зависят. Моя тоже.

– Моя – в большей степени.

– Зачему так много пишешь, ага? – Он подцепил пальцами последнюю отпечатанную страницу. Сощурился.

– О жизни пишу своей.

– О своей неинтересно, о моей напиши, да.

– Чем же это твоя жизнь интереснее моей?

Керим взглянул на Ефима глазами человека, никогда не покидавшего узеньких улочек. А потом вдруг, с собою не совладав, резко повернулся на табурете и… лицом к стене.

– Э, Керим, ты чего это? Мы так не договаривались.

Керим, не оборачиваясь, приподнял свою палочку с костяным навершием, мол, погоди, ага, погоди.

Ефим сбросил кота с колен, поднялся, осторожно дотронулся до плеча Керима, но обходить, заглядывать мужчине в лицо, когда он плачет, – последнее, что надо делать.

– Ай-й-й! – сказал, и, когда повернулся, Ефиму показалось, что тот в себе что-то убил. Что-то прямо посередке груди.

Таких ни живых ни мертвых Ефим немало повидал на своем веку.

«Тут все дело в безысходности, когда человек понимает, что изменить ничего нельзя, а жить надо. В результате получается ни то ни се».

Превращая серебряное яйцо в шарик, а затем в блин и снова в яйцо, Керим рассказал Ефиму, что родом он из Сураханов, есть такой пригород Баку, что когда-то там рос виноград, а потом землю залило нефтью. Гул и грохот работающих скважин сопровождал все его босоногое голодное детство. Когда Керим подрос, он пошел работать к Нобелю.

– К братьям Нобель… – Ефим почувствовал, будто какая-то сила, которую он впускал в себя вместе со степным дымком, начинает стягивать ему затылок.

– Нобель-Шнобель – какая разница э, ага… Знаешь, что такое «соган бозбаши»?

Ефим, набравши в рот очередную порцию дыма, отрицательно покачал головой: «Откуда мне знать?!»

– Луковый суп, ага…

– А… пища для бедняков, – и дым весь вышел, и Ефиму показалось, что у него начинают расти волосы на макушке. Мысли поплыли далеко…

«Вот было бы здорово: приезжаю в Москву, а Мара смотрит на меня с недоверием и по волосам новым гладит, и рука у нее ну прямо мамина, и называет меня “Фимушкой”… если бы это действительно было так!..»

Израфил пошел к двери и сел рядом с ней.

Ему не нравились ни густой синий дым, ни та история, которую поведал Керим.

А Керим рассказывал, что Месмеханум и его покойный отец часто брали еду взаймы. Хозяин лавки записывал их имена в «толстый и серый книг» старыми арабскими буквами. А потом случился пожар на промыслах. Отец его и старший брат погибли в том самом пожаре.

– Я не знал, ага, что люди умеют так быстро гореть, – и Керим показал, какие были у них глаза, когда они бежали прочь от нефтяных вышек и себя самих – полыхающих точно факелы.

– Ай, ага, я после пожара на нефтяных промыслах в Сураханах сразу уехал в Баку. Ходил туда, ходил сюда, работу искал, ага. Устроился матросом на нобелевский танкер «Зороастр».

Израфил начал скрести дверь.

Керим нехотя поднялся с табурета, открыл коту дверь.

– А иди, да, иди э, предатель!.. – после чего продолжил рассказ.

О том, что было во время его хождения на «Зороастре» по Каспию и после того, Керим рассказал вскользь – какое-то картофельное пюре из прошлого: нефть, контрабанда, революционное движение, Маркс под подушкой (“сам читал или ему читали?”), боевая ячейка в баиловском порту, которую кто-то сдал царской охранке, и смуглая яркоглазая девушка по имени Зейнаб, на которой Керим женился и которая родила ему трех девочек.

– Мехрибан, Афаг и Шахназ. Мы так их назвали, ага. На Зейнаб мою девочки похожи были, на меня мало. Хорошо да, я же некрасивый. На мои уши посмотри! – Удерживая свою палочку коленями, Керим дотронулся двумя руками до огромных ушей, тем самым показывая Ефиму, что он о себе знает все и заблуждениями не живет.

О хорошем Керим говорил так, как говорят о хорошем люди, оказавшиеся однажды сломленными. То есть так, как если бы в этом хорошем, когда-то с ними случившемся, в итоге не оказалось ничего, о чем можно было бы вспомнить со светлой улыбкой по прошествии лет.

Керима сломал погром восемнадцатого года[15], невероятной патологической жестокости.

– Дашнаки резали нас как хотели, да. От детей только глаза на стенах оставались… а от женщин – внутренности…

Когда Керим похоронил Зейнаб и трех своих девочек – Мехрибан, Афаг и Шахназ, у него не было сил даже на месть.

Он лежал в этой комнате, да, да, вот в той самой, где сейчас живет Ефим, на вот этой кровати, на которой сейчас спит Ефим.

– Она только не здесь стояла, а в том месте, где рукомойник.

Он не спал и ничего не ел, рассчитывал на то, что Бог его вскоре призовет.

И вот однажды явилась к нему младшая, любимица его Шахназ, и позвала, будто живая была: ата, ата[16]… Протягивает ему хурму-королек, спелую-преспелую, сочную-пресочную, и в окно открытое, за собою зовет идти, мол, иди, ата, за мною, в сады далекие, в сады богатые, где хурмы много-много.

И видит Керим, как Шахназ, кровиночка его, от подоконника легонечко так отталкивается и медленно-медленно в небо уплывает.

– До минарета она так почти доплыла, остановилась и машет мне, Кораном тебе клянусь, ага.

И решил тогда Керим последовать за ней.

Но нет, не послал ему скорой смерти Аллах. Все, что удалось Кериму, – это только сломать в нескольких местах ногу. Срослась нога неправильно, и вот теперь приходится ему ходить с палочкой, по ночам просыпаться от боли адской.

– Да, боль!.. Осень – боль! Зима тоже – боль. Один ганжа меня спасает, ага. – Он произносил «анжа», а не ганжа или ганджа.

Постучал палочкой по полу, а потом пододвинулся к Ефиму, сказал тихо по секрету, что один из убийц его жены и детей работает теперь заместителем директора на заводе «Парижской коммуны».

– Жду, ага, когда Бог его накажет, но Бог, наверное, не на моей стороне.

Ефим вспомнил, как укладывал штабелями зарезанных казаками евреев. Бог тогда тоже был не на их стороне. И между теми окаменевшими в памяти евреями теперь легла девчушка Шахназ.

Ефиму хотелось открыть по миру огонь из всех артиллерийских орудий разом и только после этого спросить Керима, как же он все это носит в себе, откуда берет силы, – но Керим исчез вслед за своим котом-зверюгой.

Ефим остался один, и это одиночество показалось ему невыносимым.

Он сидел, сжимая в руке серебряный шарик, напротив лампы и раскачивался из стороны в сторону. Что-то искал в своем прошлом. Оказалось – голос матери. Как только Ефим его обнаружил и воспроизвел внутри себя, случилось невероятное – то, чему он никак не мог научиться у Джорджа Ивановича в Фонтенбло: Ефим увидел себя, однако не таким, какими обычно видят себя люди в зеркалах, а как бы со стороны. Ефим увидел… Ефима, вглядывающегося в оттенки пламени, ищущего что-то важное на рисунке от копоти в том месте, где сужалось ламповое стекло.

…Вот Фонтенбло. Все здесь окутано легендами, флером тайны и избранности посвященных. Кажется, любая краска на тропинке, в палой листве – с полотна Коро, Ренуара, Сезанна… Фонтенбло – отдушина Стендаля, Бальзака, Мопассана и, конечно же, Бея. А вот и его аббатство «Бас-Лож». Когда-то, еще в Средние века, здесь был монастырь кармелитов, потом аббатство переходило из рук в руки, а в начале двадцатых в поместье водворился со своими учениками-искателями «русский маг» с Кавказа по прозвищу Бей. Кто-то в учение Бея верит, кто-то считает, что оно вовсе не учение, но единственно средство наживы, а сам учитель – гипнотист и сладострастник. Но кто бы и что о нем ни говорил, учение его переживет его самого, как переживут своих создателей учения Штайнера и Фрейда, которого Джордж Иванович Бей, к слову сказать, не выносит в точности так же, как и Чопура. Бей говорит, что Чопур извратил его учение, превратил в огромный красный огород, на котором поспевают к кремлевским парадам тупые головы его последователей, но ничего, он доберется до него, сколько бы Чопур в целях безопасности ни менял дату своего рождения, сколько бы ни прикрывался двойниками, сколько бы ни сулил своим опричникам.

…А вот и путешествие в Стамбул шестилетней давности. Вот Старик с Принцевых островов, козлиная бородка и копна непослушных седых волос, надменный взгляд из-за пенсне… Все жесты – жесты великого человека. У него тоже свое учение.

Ефим рассказывает Старику о гибели некоего англичанина в гостинице.

– Они все время на шаг впереди нас, – говорит Старик.

– Такое впечатление, что в нас вставлены какие-то уэллсовские датчики, с помощью которых Чопур узнает все о наших намерениях, – старается произвести впечатление на Старика Ефим.

Старик изменился. Он стал раздражительным. Он уже не тот, что был раньше, на полях Гражданской войны.

Он говорит как-то очень мелочно, по-бабьи, об идейном мусоре Чопура, об измене бывших единомышленников. Он не понимает, что разница между ним и ими по большому счету не так уж и велика. Хуже того – этого не замечают и те, кто послал Ефима сюда, к нему на острова.

К тому же Старик невнимателен: дважды спросил у Ефима одно и то же – как дела у дяди Натана. И узнав, что дядю Натана освободили от портфеля, принятого в неудачное время, а проще говоря, погнали из Совнаркома, сказал опять дважды: «Везде труха и хал- тура».

Потом границы во времени расползлись, Старик начал молодеть, а его охрана, руководимая сыном Левой, напротив, – дряхлеть и стираться, уступая место конной атаке на границах копоти, участником которой был когда-то Ефим.

…Смерть в бою, в особенности конном, может быть страшно безобразной. Но Ефим не боялся ничего, он ведь знал, чем все кончится. Это лампа закопченная может не знать, а он-то знает.

Лампа начала чадить сильнее, кроме того, уже взошло золотистое солнце, и поднялись медовые травы, и согретый воздух поплыл в лампе до самых железнодорожных рельсов, уходивших вдаль двумя ослепительными линиями.

Вот раздался взрыв английской гранаты мгновенного действия, и Ефим услышал команду Верхового: «По коням! Садись!»

И все понеслись, и всё понеслось, и сошлись где-то там далеко не все…

Он спросил себя: «Почему войны не кончаются даже тогда, когда взрытая боями земля давно поросла мирной травой, скрывшей глубокие шрамы?»

Но тот, кто знал, как казалось Ефиму, ответ на этот вопрос, не только ничего не сказал, он даже лица своего Ефиму не показал.

И Ефим вскочил, разозлившись на него, выскочил на балкон и пальнул серебряным шариком с балкона в направлении минарета, будто во всем был виноват именно он – серебряный шарик.

Посмотрел вниз, перегнувшись через перила.

Больше двух этажей до земли, покато уходившей вниз, дальше кусты, виноградная лоза и соседский забор, выложенный из дикого камня своими руками…

Дурман в голове медленно рассеивался.

«Керима спасло, во-первых, то, что он упал на землю, а не на разбитую в этом месте каменную плитку, а во-вторых, – что он сразу покатился вниз.

Спасло?! Скажи-ка ему об этом».

Ефим зашел в комнату, медленно прикрыв за собою балконную дверь.

Совершил длиннющее, в пять шагов, путешествие до рукомойника, смочил голову, всячески избегая встречи с самим собою в зеркале, после чего сел за стол и вывел самопиской в тетради: «Сон никак не шел». Задумался, зачеркнул слово «никак». С голой головы сорвалась капля, накрыв все предложение.

Ефим – авторучку в тетрадь и в сторону, пододвинул к себе Kapell, вставил лист в каретку, отстучал допотопное: «Сон не шел».

Глава четвертая

Именiе

Сон не шел, и в то же время все было подернуто пеленою сна. И эта осень, и ветер, шелестевший в кронах деревьев, и шуршание оборванных листьев, и жужжанье «чертовой мухи» под чертовски низким потолком, и даже неизвестно откуда взявшиеся рычание и хлопки промчавшегося где-то поблизости автомобиля.

Сильно дергало руку. Сетка на кровати оказалась скрипучей, растянутой посередине: «Видать, возлег на бабье ложе, – сокрушался комиссар, – не сетка, а могила незасыпанная».

Через открытую форточку доносилось чье-то шумное прихлебывание. То ли кипяток кто-то пил, то ли чай травяной.

Комиссар отметил про себя, что так пьют обычно те, кто, помимо жажды, испытывает еще и голод, и надеется разом утолить и то и другое.

«Бесполезно, водой сыт не будешь, даже если вода горячая».

Карманные часы «Регент», подаренные отцом на бар-мицву, выстукивали молоточком под серебряной крышкой времени невероятные, навеянные духовыми оркестрами в парках воспоминания.

Вот он скачет на Люське от одной римской цифры к другой, вот спешился и примкнул к самарской толпе, наблюдающей за проходящим мимо пароходом. Он почему-то уверен, что на палубе стоит тот самый человек, что сильнее других ждет его:

«Он машет мне рукой, я должен, обязательно должен помахать ему в ответ, успокоить, знаком показать ему, что происходит…»

Врезавшаяся в шею повязка мешала комиссару это сделать. К тому же человек на палубе вдруг обернулся тем самым пленным поляком, которому он даровал жизнь и который, единственный, уцелел – непонятно для каких таких дел.

«Как его там, поляка этого, которому я кровь свою простил?.. А, Войцех, точно, Войцех… Снова это авто рычит и хлопает, как в ладоши… Откуда ему здесь взяться, этому авто? Разбудил-таки, железный конь!»

Ефимыч свесил все еще гудевшие ноги на пол, глянул на часы, словно те могли знать и по секрету подсказать ему, кто был тот человек на пароходе, в последнее мгновение обернувшийся Войцехом. Но часы, лежавшие рядом с «маузером» и спичками на табурете-коротышке, лишь поведали ему, что со времени, когда он доверил голову подушке, прошло всего чуть более получаса. Немного, совсем ничего, если учесть, сколько ночей он толком не спал. Но комиссар давно привык отделять прошлое от настоящего с помощью коротких скомканных снов.

Он подошел к столу, присел, заметил глиняный горшочек со сметаной на четверть. Влез в него деревянной ложкой, зачерпнул густой сметаны, намазал ею кусок ржаного хлеба и щедро посолил.

Пережевывал медленно, все смотрел и смотрел на муху, угодившую в блюдце с медом. Муха время от времени подергивала лапками. Он поддел ее головкой зеленого лука, видать, оранжерейного, и затем бережно опустил на угол стола к маслянистому пятну.

Вначале муха не подавала признаков жизни, но через какое-то время поползла, прихрамывая, в сторону портупеи. Наблюдая ее мучительное продвижение, комиссар вспомнил отцовские слова, можно сказать определившие его молниеносный побег из дома: «Очень часто, стремясь исправить что-либо, мы делаем только хуже. Поверь мне, Россия – страна хорового пения. Твоему дяде Натану это обстоятельство, конечно, невдомек».

Он тогда позволил себе не согласиться с отцом: «Революция требует колоссальных усилий от каждого сознательного человека». Отец тут же вспылил, закричал матери: «Я твоему братцу Натану, который мезузу над окном повесил, настучу когда-нибудь по физии!.. И пусть у меня денег не просит. Пусть сразу к своему Ленину за деньгами обращается. У большевиков денег много».

Мать, слушавшая их, тихо плакала возле потрескивавшей голландской печки, а отец то нервно теребил, то резко сбивал снизу бороду. А потом он подвел черту их спору: «Люди лгут самим себе чаще, чем другим», и ушел в свой кабинет, как уходят, когда чувствуют, что их провожают долгим взглядом. И больше Ефимыч его не видел. Мать видел, брата Ёську видел, сестер, дядю Натана, а отца – нет.

Дверь отворилась, в нее влетел Тихон со словами:

– На-ка вот, наворожил!.. – и Тихон, с черными метинами на лице от порохового взрыва, протянул Ефимычу начищенную ваксой кожаную куртку. – Носу не вороть, Ефимыч, Адамов дух мазюку мою перешибеть. – Умыкнул картофелину со стола, ткнул ее в холмик соли на газетном обрывке и отправил в заросший грубым волосом рот прямо с кожурой.

Ефимыч не удержался от улыбки, освободил руку от повязки, влился в кожанку и начал под нее подстраиваться: поводить плечами, втягивать живот, надувать и без того тяжелую для его роста и возраста грудь…

Созидательные свойства летной куртки с аристократическим гатчинским прошлым оказались несомненными: комиссар выглядел в ней решительней, значительней и, самое главное, много старше своих лет. Он поискал взглядом тряпку, не найдя, подобрал со скамьи чью-то байковую портянку и быстрыми движениями одной руки протер куртку, чтобы не мазала черным, и лишь после этого позволил Тихону набросить на себя желтую портупею.

– А говорят, будто жиды без черта управляются, – заметил Тихон и уже тем самым луком оранжерейным, на котором муха сидела и свой бедовый след оставила, в соль пару раз макнул и в рот метнул. – Да такий хлопчик як взглянет, у баб шнуркы на корсэтах полопаются.

Тихон смотрел на Ефимыча глазами влюбленными. На своем веку он немало мызгал по еврейским местечкам. То от большевиков Россию спасал, то просто отводил душу православную в затяжном черкасском погроме, но такого экземпляра встречать ему не приводилось. Своей готовностью на все, что у доброго казака на уме, Ефимыч вызывал в нем чувства странные: от суеверного страха до умиления почти отцовского…

– Какие новости в полку? – спросил комиссар, размышляя, отдать ли Тихону свою шашку сейчас, чтобы наточил ее, как только он один в полку умеет, или уже после, ближе к вечеру.

– Наштадив пожаловали. – Тихон достал из кармана кусочек давнишней «Нивы», сложенный вчетверо.

«Нет, лучше отдам шашку, когда из штаба вернусь».

– То-то авто гремело. – Комиссар вспомнил, как на вот таком же громыхающем автомобиле они везли на склад Московского совета в Юшков переулок отобранные у рыночных торговцев кожаные куртки.

– Слышь, комиссар, хотят поляка твоего ясновельможному пану передать, пока его не грохнули, – и аккуратно оторвал от «Нивы» кусочек.

– Под залог или войне конец?

– За постой наш, полагаю, расплата. – Тихон насыпал между строк порцию табака.

– Я полагал, армия за постой не платит.

– Ну так-то не золотыми червонцами.

– Все равно, сделка…

– А хоть и так. Пусть хлопец по нашему расчету гуляет, – скрутил, лизнул «Ниву» слева направо, справа налево, подправил – и кремнем, кремнем, в гильзе упрятанным. – Я это единственно ради доброго полагаю.

– Чей табак куришь?

– А шо?..

Ефимыч давно собирался заняться Гришаниным табаком, да все недосуг было: то на Варшаву шли, то прочь от нее. А небезынтересно было бы узнать, откуда у телефониста Гришани табак трех сортов, и главное – почему он никогда не переводится? Вот нефть может кончиться, может кончиться хлеб или сахар, а Шанькин табак – никогда.

Как-то Ефимыч даже обмолвился на эту тему с Верховым, но тот быстренько одернул его, сказал, Гришаня – «нужный человек», к тому же «табак, он хуч в мирное время, хуч в пепельное – есть табак. Никак нам без табачку нельзя, Ефимыч. Без табачку мы точно без оглядки живем. А человек без оглядки – на нелегальном положении, сам знаешь. Как Ленин до семнадцатого. Вот так я разумею».

– Слышь, Ефимыч, сходил бы ты до сестриц, а то без руки останешься. – Тихон отряхнул картофельную крошку с гимнастерки.

– Схожу после штаба, – успокоил комиссар.

Погода начала меняться. По небу ползла серая хмарь. С востока надвигалась черная тоскливая туча. Ветер задул сильными и внезапными порывами. Влажная листва тяжело шелестела. Птицы, привлеченные яблочными садами и наслаждавшиеся оставшейся половинкой осени, куда-то срочно заторопились.

Комиссар шел, размышляя о том, какую странную картину представляло собою имение во время пребывания красных кавалеристов.

Казалось бы, люди, привыкшие ненавидеть друг друга по разности классового сознания, мирно уживались на этом клочке земли, именуемом Белыми столбами. Ни одной черты того буйствования, к которому он так привык за годы войны.

Необычайность этого явления не могла не поразить комиссара: казалось, красные кавалеристы были тут зваными гостями. Даже «девки созревшие и бабы вдовые», как сказал Тихон в свойственной ему манере изъясняться, готовы были «зазывать конников до своих хат», и те, сойдясь для ласк, наверняка начинали выказывать стремление к гражданской оседлости.

Дорога, ведущая к штабу полка, была порядочно вытоптана.

Что он им скажет? Явится в штаб, и, опираясь на данные разведки, толкнет всех на откровенно тяжкое предприятие, на чистые, можно сказать, похороны? Ведь ясное же дело, что поляк в западню заманивает.

И тут вдруг очень к месту пришелся совет отца, присказка, которую Хаим Тевель Веньяминович вспоминал довольно часто в сложные моменты жизни и советовал не забывать и ему, Ефиму, потому что уж чего-чего, а сложностей в жизни будет хватать: «Главное, сынок, – говорил отец Хаим Тевель, – чтобы ты всегда помнил, как пахнет хрен на пасхальном сейдере до того, как подадут рыбу-фиш».

Странно, раньше он никогда не задумывался, почему именно запах хрена следует помнить, почему не луковицы или той же картошки, смоченной в соленой воде?

Ефимыч вспомнил, как драл всегда ноздри пасхальный хрен, вспомнил его вкус и наказал себе особо не беспокоиться: Кондратенко уже небось все Верховому рассказал, обо всем доложил в деталях. И решение неожиданно атаковать противника или оставаться здесь, пока не поступит полку из штаба дивизии приказ выступать, прикрывая стрелковые части, наверняка уже без него приняли.

Штаб полка располагался в небольшой одноэтажной пристройке, называвшейся Западной. По-видимому, где-то и Восточная стояла. Если ее не разрушили, конечно.

Ординарцы эскадронных окружили автомобиль наштадива, отбитый еще у Деникина. Со словами «подь сюды», «а как будет ейное имя?», они важно ходили вокруг видавшего виды «Ауди», оценивая его неживую красоту и испытанную на дорогах войны заморскую прочность.

Не менее важный шофер наштадива, взятый ординарцами в почетный круг, изо всех сил старался не обращать на них никакого внимания. Как художник, отходя на необходимую дистанцию, вглядывается в свое творение, так и он, отойдя на несколько шагов, вглядывался в лак германского авто и, если находил что-то мешавшее идеальному сверканию его поверхностей, немедленно смахивал мягкой тряпкой, после чего отступал вновь и снова вглядывался.

Сейчас внимание шофера привлекла генеральская «v», одна половина которой была на передней дверце автомобиля, а вторая на задней.

– Блоху ищет, видать…

– О дожде не ведает…

– Бабится, как с чужою жинкою прямо…

– Ехает и ехает себе по имению, а за так же ему нельзя, потому как авто не лошадь, бензина хлебает – ведра подноси.

– А он нарошно.

– А я и говорю… что нарошно!..

«Я говорю» – это мат-перемат. «Я говорю» – это папахи, кубанки, фуражки… Шашки и сабли неуставные. У одного – польская, у другого – ставропольская. «Я говорю» – это голоса взлетающие и опускающиеся, утробные и свирепые. Такое впечатление, что с одного хутора хлопцы собрались. Чадят самодельным табаком-«горлодером» и распинаются на все лады.

Ефимыча увидели, подобрались. Но так себе подобрались, скорее ради ординарца Тихона подтянулись, нежели из уважения к красному проповеднику.

«Что-то не так идет, чувствую я это. Какая-то «черная тачанка» прилетела с юга».

Только он о «черной тачанке» подумал, как на крыльцо выскочил радиотелефонист Гришаня, как и положено человечку штабному – чистенький, аккуратненький и щеголеватый даже по меркам наступающей армии. Тонкие иксообразные ноги Гришани прилежно отбарабанили дробь по деревянным ступенькам.

Ефимыч всегда недоумевал: «И зачем такому шпоры, зачем наган и шашка?..»

Сталкиваясь с Гришаней, он никогда особых симпатий не выказывал: «Человек – попутчик нашей революции, не более того». Но, может, у комиссара потому такое мнение составилось, что телефонист Гришаня числился «вторым и последним евреем в полку». Это обстоятельство – явный перебор – самого Гришаню нисколько не волновало: последний так последний, ни полк, ни сам Гришаня за то ответственность не несли. Нес комиссар – «первый еврей в полку».

Казаки утверждали, что не зря у Гришани в волосах седая прядка, что он еще себя покажет. Много секретов о походе знает Гришаня или, как тут его еще называют, Шаня. Но умеет, чёрт одесский, тайны хранить. И исчезать, когда буза штабная накрывает. И всем он свой, потому как образ ближнего перенять – для него дело совершенно плевое. Гришаня, если надо, кого хочешь окарикатурит. Раввина, перечисляющего царскому офицеру беды богоизбранного народа, биржевого маклера за десять минут до обвала акций и своего окончательного падения, даже самого Ленина, но казакам почему-то больше всего нравится, когда Гришаня Сталина копирует. После Гришиного Сталина они кричат поощрительно: «Ешо давай, ешо».

– С возвращеньицем, Ефимыч! – Шаня поставил катушку на землю, медленно переложил небольшой ящичек с двуглавым орлом в другую руку и небрежно отдал честь.

Лучше бы не отдавал, так и стоял бы, как перед позолоченными зеркалами в фойе оперного театра.

«Интересно, что у него в том ящичке, телефонная гарнитура или кисеты с табаком трех сортов?»

– А ну, погоди, собиратель голосов! Поделись штабными секретами, – остановил его Ефимыч.

– Да ну, комиссар, какие у нас секреты? – Гришаня-Шаня скосил красные от недосыпа глаза на ящичек с двуглавым орлом. – Командование фронтом приказало отвести войска на линию старых германских окопов.

– Вот оно как… – Комиссар сунул руку глубоко в карманы кожанки и нащупал талисман – маленький камушек, по форме напоминающий сердечко.

– Дивизии придется пробиваться через заслоны польских частей. Короче, раз жить, раз помирать – вот и все наши секреты.

– Тоже мне, обнаружил скорбь в Талмуде. – Ефимыч окрутил камушек три раза и вытащил руку из кармана. – А что, наштадив здесь?

– Приехал пообщаться лично с ясновельможным паном. Табачку донского не желаешь? Аккуратный табачок! Для тех, кто предпочитает курить, глядя на звезды. Ночной, так сказать.

– Гриша, ночными только горшки бывают…

– Не знал, за что каюсь, товарищ комиссар, – связист Шаня шумно подсосал воздух между щелью в прокуренных зубах, – тороплюсь я…

– Что так? Поляки с тылу зашли?

– Тут такое дело… – и на небо посмотрел, словно проверить хотел, останется ли на месте Хозяин после того, что он скажет.

– Не томи, уже выдави вишенку из шоколада.

– Помощник мой на холме запропастился.

– И давно?

– Порядком.

– Что с ним, знаешь?

– Успел передать, что бойцы наши на управляющего имением в сильной обиде. Голубятню разгромили и какую-то бабу откорячили.

– Снова особисты слетятся…

– Так вот я думаю, комиссар, сообщать о том Верховому или нет?

– Что значит – «или нет»?

– Так ведь наштадив здесь.

– Пошли.

– Куда?

– Куда-куда? Разберемся сами.

– «Разберемся?!» – Шаня выкатил глаза с кровавым обводом: – Тебе, комиссар, видать, судьба Микеладзе[17] все не дает покоя?

– Так ты туда, наверх, шел или сматывался куда подальше?

– На меня не рассчитывай, комиссар.

– Как так? Сам же говоришь, телефонист твой исчез…

– Я только за голоса в проводах отвечаю.

– Два месяца назад я бы тебя к стенке за такой твой голос…

– Два месяца назад жизнь полячья гроша ломаного не стоила, а теперь за нашу с тобой кто грош даст?

– Дорогу знаешь на холм?

– А их тут две. – Шаня снова шумно всосал воздух в щель между зубами. – И обе – в обход.

– А напрямик имеется дорога?

– А напрямик – больно круто будет взбираться. К тому же ты у нас вроде как поляком подбитый. Думаю так, комиссар. – Гришаня поискал кого-то взглядом. – Видишь человечка бездельного? Вчера нас водил туда напрямик.

«Бездельным» оказался тот самый бугристый красный белостолбовец с бедной радостью в лучистых глазах, которого комиссар заметил на площади у трактира. Сейчас в его внешности было не так уж много апостольского.

Вблизи голова его оказалась маленькой и пушистой, а уши… Через такие уши запросто солнцем можно восторгаться.

– Он не рассыплется на марше? – Ефимыч сделал неуверенное движение по направлению к апостолу.

– Он еще тебя подождет, пока ты сил набираться будешь.

Ефимыч подумал про себя, что война вообще – навязчивый кошмар, сон дурной паутинный, а в такие моменты, когда и не война, и не мир – просто геенна библейская. На каждом шагу новое проклятие. И как только реагировать на него? С позиций войны, мира или грядущего времени?

И получаса ведь не прошло, как мелькнула мысль, что красные кавалеристы в Белых столбах расположились так, будто мирный договор уже подписан и скоро по домам, но нет, снова мужику – война, бабе – презрение.

Вот этот апостол, он сейчас посреди войны или вне ее? И как сказать ему, что ты от него хочешь, чтобы он оставался таким же просветленным, как на иконах?

На двух сдвинутых вместе штабных столах – польский самовар, по форме напоминающий греческую вазу, блюдце с колотым сахаром и большая карта.

Где-то в двух сотнях верст от Москвы – глиняная пепельница, забитая выкуренными под корень самокрутками и дурно пахнущим донским табаком, видимо, тем самым, которым промышлял «второй и последний еврей в полку». Табак был смешан со слюной и запахом яблочных огрызков.

– Обращаю внимание, сколько бы они там мирных документов ни готовили, комары-мухи, а пока нас версты не разведут, мы глотку друг другу еще не раз перегрызем. – Верховой оторвался от Юго-западного фронта, выпустил синюю струю дыма и проводил ее взглядом аж до самого окна. Заметив отсутствие комиссара, поинтересовался: – А куда это чернявый наш запропастился?

– Серьгой своей торгует чернявый. – Эскадронный Ваничкин был явно доволен таким предположением.

– А тебе с того что катит, кум? – резанул его взглядом Кондратенко.

Орденоносец Ваничкин задумчиво поскреб свой тяжелый серый подбородок и решил пока остаться в союзе с Кондратенко.

– Фронт жиденький. – Комполка вновь уронил голову в карту, в поля, в речушки, в деревеньки. – Сильных сторон у нас с вами, товарищи, я не наблюдаю, правда, есть одно замечательное преимущество – до своих основных сил относительно недалеко. – И добавил: – В случае чего, конечно.

Командиры эскадронов шутку оценили.

– Значится, так, – продолжал Верховой, – постоим пока у пана ясновельможного, если, конечно, неучтенный «халлерчик» вдруг не объявится. Но тут будем полагаться на утешительные данные разведки.

И только Верховой хотел что-то уточнить у Кондратенко, как послышался за окнами бабий ор, визг и выстрелы…

Судя по их бестолковости, палили в воздух.

Кондратенко кинулся к двери прежде других. В дверях столкнулся с Матвейкой, ординарцем Верхового. Бросил на ходу:

– Что там еще?

– Народ идет к командиру слезу жалости предъявлять.

– Почто так? – Верховой вдавил в пепельницу остаток самокрутки.

– Тык обидели.

– Ась?!

– Обидели, говорю…

– Кто лапу приложил? – допытывался Кондратенко.

– Вестимо кто. Игнашка с Кузькой. Мать их!..

– Граммофон из хаты выволокли, что ль? – предположил Верховой и добавил: – Вместе с танцоркой.

– Сначала голубей всех побили, потом молодку в сено запихали.

– Твои ж ты мухи!

– Они ей ноги поднимать, а она – в морду. Оченна неприличная какая-то.

– Да уж, невоспитанная. А кто такова будет?

– А я почем знаю. Я на том сене не кувыркался.

– Ты мне, Матвейка, с праздничной стороны все обставить норовишь?! – вскипел тут Верховой.

– Непотребники из второго взвода третьего эскадрона над барышнею, дочерью управляющего… – Матвейка замялся, глянул осторожно на Ваничкина.

– Что ты на него бельма свои таращишь, ты на меня смотри, никчемный ты человек! Муха неуверенная!

Но Матвейка, мучаясь в поисках необходимых слов, отступил в сторону, всем своим видом давая понять Верховому, что больше, чем сказал, он уже не скажет. И эскадронный Ваничкин тут был ни при чем.

– Комиссара дело ромашкой расцвело, – кинул на ходу комполка. – А он серьгой своей где-то торгует…

Швырнул дверь в коридор и сам за комиссара все решил:

– Сифилитиков тех найти и в штаб на допрос. Выявить, кто из них первый исподнее девке на голову забросил.

– Не девке.

– Как не девке? – недоумевающе взглянул на ординарца.

– Вышло так – девку на бабу обменяли!..

– Ухватистей показалась? – хмыкнул Ваничкин, и один глаз его сделался масляным и блескучим, а другой оставался холодным и бесчувственным, заполненным недоверием ко всему миру.

– Ваничкин, я тебе Пилсудского в образе ящера в штаны подкину. – И комполка затопотал, загромыхал по коридорным половицам так, что они в прогиб под его ногой.

– Первого выявить бесполезно будет, – предупредил на всякий случай Матвейка.

– Это почему ж? – комполка резко остановился.

– Потому как первый, по имени Игнатий, шпагой проколот.

Комполка переглянулся с Кондратенко.

– Как есть шпагой, товарищ командир. Лично в том убедился.

– Ох, и интересно ж с тобой, Матвейка. Ты, брат, у меня то колотый сахар заместо соли, то соль заместо колотого сахара, – и показал ординарцу, как он легко его придушит одной рукой прямо сейчас. – Понял, тещина ты муха!

Стоило Верховому выйти на крыльцо Западного, как на него поперло свирепое бабье, вооруженное вилами, косами, ухватами, отвалами плугов, граблями…

– Бабу рвали, Бога крали! – прокричал кто-то по-русски из толпы.

Бабы креститься – от Бога к человеку, по-православному, одна только слева направо – от человека к Богу.

– Ты смотри, а поляков-то с кошкин хер, – сказал Верховой Кондратенко. – Утекли, значит, от греха нашего подальше «пшебешешники».

– Комиссара нам давай! – горлопанил народ.

– Пусть ответит, погромщик красный.

Мужички топтались позади баб в ожидании удобного случая. Под казачьи шашки лезть им не хотелось, но и своего шанса достать красного бойца из-под потных бабьих подмышек тоже упускать не собирались.

Несколько баб потребовали немедленных объяснений. Они скакали по большой луже, так что жижа от их тяжелых ног стреляла в сторону холеных ординарцев.

Одна из них, некрасивая, широкоплечая, короткорукая, с граблями наперевес, угрожала сварить комиссаровы яйца в крутом кипятке, если он сейчас же не пойдет к дому управляющего и сам все не увидит своими глазами!..

– Комиссар-то наш вовремя шары укатил! – бросил Кондратенко в сторону комполка.

– Да уж, без его мудей мы коммунизму никак не наладим.

Комполка пальнул в воздух.

Стало тихо.

Из лужи вышла та самая, некрасивая и горластая, баба.

– Предводительница ты, что ли, будешь? – Верховой медленно вернул револьвер кобуре. Так медленно, чтобы все успели заметить это его движение и по возможности оценили и успокоились. При этом кобуру он не застегнул и руку оставил лежать на ней.

– А ты кто? Комиссар, что ли? – спросила в ответ белая баба.

– Комполка. Тебе, дуре, того мало?

– Давай комиссара мне! – Она с размаху двинула граблей по стеклу знаменитого деникинского автомобиля с латинской литерой «v» на борту. Стекло разлетелось вместе с дубом и надвигавшейся с востока тучей, отражавшимися в нем.

Баба с размаху ударила еще раз, но уже по капоту, по изящной крышке бензобака.

– Ты шо, сучья твоя утроба, совсем рёху далась? – Облитый кожей, как орешек шоколадом, шофер наштадива кинулся к машине и заслонил собою капот, выказывая тем самым беспримерное мужество.

– А ну, гулка блудящая, пошла отсюдывы! – Матвейка с такою быстротой щелкнул бабу нагайкой по лицу, что многие пропустили коронный взмах его руки.

Из расплющенного носа бабы-предводительницы потекла кровь.

За бабу из толпы вышел мужик с топором. Замахнулся на Матвейку и рухнул.

– Кто то был?! – заорал, бешено сверкая глазами, Верховой.

Толпа отступила, но не ушла. Все смотрели на бившуюся в истерике бабу.

– Кто стрелял? – повторил вопрос Верхового Кондратенко.

Мальчик-часовой сделал шаг вперед:

– Просю прощения, – и голову склонил почему-то перед Кондратенко, давая понять, где тут для него алтарь.

Кондратенко быстро смекнул:

– Не ко мне, паря, вона комполка стоит.

Тогда мальчик улыбнулся Верховому:

– Ня вемь, как вышло так… сдается, испужался больно за братеню маёво…

– Отдай мне его, командир! – Белая баба расставила в черной луже свои толстые ноги, оскалилась и сделала сверкающие местью глаза.

– Мальчик – красноармеец, служит преданно революции, – медленно отчеканил Верховой и, заметив прежде бабы, что ее мужик очнулся, добавил: – Мужику своему лучше встать помоги. Жив он у тебя, комарик твой кровопийца. А ты тут все вокруг ядом заливаешь. Дура ты, баба!

Баба обернулась, всплеснула руками и от неожиданного возвращения мужа к прежней жизни тихо заскулила в ладони.

– А я-то думала, готов, родненький!.. – сменила глаза с мстительных змеиных на ласковые собачьи.

– Мужика к сестрицам нашим в перевязочный отряд, пусть за дыханием его следят. Парня с поста снять, разоружить и в штаб на допрос, – четко отдавал приказания Верховой. – Комиссара вывести к народу, пусть на голубятню идет дерьмо свое теплое хлебать. А я вас после догоню, кое-что выведать по сему делу еще надобно.

С одной рукою на перевязи подниматься, держа равновесие, было тяжело: дорога оказалась узкой и извилистой, к тому же еще и заросшей по бокам непроходимым колючим кустарником, а почва – мягкой и склизкой из-за подгнившей листвы. Так что Ефимычу все время приходилось буксовать и взбираться по неровному краю.

Когда из земли вырастали невысокие щербатые ступеньки, в задачу которых, по-видимому, входило еще и защищать от оползней, он почти догонял апостола, но стоило ступеням оборваться, скрыться в земле, отставал. Тогда апостол оборачивался, словно имел на спине четыре глаза, и перед комиссаром представал не герой католических фресок, а обычный деревенский мужик, правда, с необычным взглядом.

– Сколько идти еще, отец?

Апостол моргнул лучистыми глазами и показал Ефимычу выпирающие лопатки.

– Сто пятьдесят ступенек, – ответила спина с выпирающими лопатками, и ей вроде как стало легче.

– Чёртовы ступени!

«Где он эти ступени увидел, как сосчитал?»

– Именно так их и называют у нас – чёртовы.

– Почему?

– Почему? Жизнь меняют. Потому.

Как всякий, кто тяжело и долго поднимается наверх, комиссар не мог отказать себе в удовольствии глянуть вниз.

Там внизу, справа, по одной из тех двух дорог, о которых, вероятно, говорил телефонист Гришаня, торопливо спускался гомонливый белостолбовский люд.

«Сколько их там? На глаз отсюда – хвост приличный».

Были среди белостолбовцев и готовые поддержать старших подростки, и готовые поддержать подростков дети, а одной белой бабе, спешившей впереди всех, не хватало только младенца на руках для полного драматизма.

Именно сейчас, глядя сверху вниз на эту картину, достойную кисти фламандских мастеров, и понимая, какое преимущество на войне имеет тот, кто смотрит сверху вниз, комиссар вспомнил рассказ Тихона еще полугодичной давности, ординарец уверял его в том, что находчивые немцы занимают глаза у почтовых голубей, используют птицу на войне. «Наши даже одного такого «фотографа» изловили, сил ему не хватило до своих долететь, подранили его». Почему бы пану управляющему не позаимствовать у практичных немцев обученных птиц для своих шпионских нужд? Так что, может, неспроста наши-то голубятню покрошили? «Наши» – это кто? – подумал Ефимыч. – Это те самые, которые при удобном случае оторвут мне голову, как немецкому голубю-фотографу? Это те, кто путает меня с Шаней и пугают судьбой комиссара Микеладзе?» – И тут Ефимыч, быть может, впервые за всю кампанию, осознал, как далеко ушел от самого себя. А еще подумал, что ему придется когда-нибудь вернуться, и возвращение будет не из легких.

«Хорошо, что я шашку Тихону не отдал». – Ефимыч стремительно вытащил ее из ножен.

Католический Павел обернулся и застыл.

– Да на кой ты мне!.. – Комиссар воткнул шашку в нагую пьяную землю. Закрепился на высоте и легко поднялся на шаг. Выдернул из земли, точно из мяса, и снова воткнул.

Вскоре из-за качавшихся черных веток выглянул маленький замок. Не тот, что обычно рисуют на виньетках или в углах фотографических альбомов, со рвом и разводным мостом, а тот, что так таинственно раскладывается в детских книгах с панорамными картинками. Замок, за стенами которого и искатели приключений, и преследователи, и загадочные смерти, и скрытые сокровища, охраняемые привидениями… На который смотришь, повзрослевший, и думаешь: и чего я так боялся? Все ж выдумка, детская фантазия, ничего в нем такого нет. Не замок, а насмешка судьбы «во французской манере». Прятаться в таком замке долго не получится, а бежать – пожалуйста, в особенности если побег тот от самого себя.

Две четырехгранные башни в три этажа, соединенные стеной с двумя арочными проемами, не то что ветхие, а почти разрушенные. Узкие окна в них, напоминающие по форме бойницы, – слепы. Стена перед башней справа развалилась и заросла дремучим кустарником. Зато правое крыло (в два этажа) – явно жилое. Чистенькое, аккуратненькое. Вход в него, видно, с другой стороны, сбоку.

– Здесь управляющий живет? – Комиссар показал шашкой на правую трехэтажную башню, на окна правого крыла.

– Живет. – Апостол даже не обернулся.

– А ясновельможный пан где обосновался?

– В усадьбе.

– Что ж он свой замок оставил?

Апостол остановился, повернулся, снял картуз с треснутым козырьком и помахал им, как веером.

– Не можно ему здесь.

– Почему не можно?

– Семейное прошлое таково. Осталось здесь и не уходит.

– Это как понимать? – Комиссар, пользуясь случаем, тоже остановился, чтобы хоть немного перевести дыхание.

– Семейное – прошлое – здесь – живет, – сказал он так, будто комиссар намеревался стенографировать его слова. – Что тут непонятного? Привидения гуляют, что твой сквозняк.

«И как с ним говорить? На каком языке?»

Пока комиссар думал о том, сколько поколений поднималось по этой дорожке к замку, прежде чем стать привидениями, пока спрашивал себя, могли ли быть раньше у этой дороги развилки, случился странный разрыв во времени, и комиссар не заметил, как они с апостолом поднялись на холм, перешли мостик и подошли к распахнутым чугунным воротам, за которыми виднелась коротенькая аллея, а сбоку от нее – каменный колодец и несколько деревянных пристроек позднего времени.

Одну из них, просвечивающуюся в нескольких местах, Ефимыч принял за голубятню. Но то оказались просто деревянная стена и подпертый столбами навес, под которым хранились дрова, сено, бочки и тележные колеса, а голубятня находилась дальше и правее.

Пробиться к ней сейчас было трудно. Человек десять белостолбовцев разгоряченно гундели подле нее, внушая что-то совершенно невнушаемым красноармейцам, количеством в одно поредевшее отделение. Бабье, доказывая себе что-то очень важное, взмахивало руками, а одна баба даже с размаху лупила себя по ляжкам.

Стоило им увидеть комиссара с шашкой в руке, как они тут же притихли и сняли каре. На месте осталась лишь крупная белая мужичка с растрепанными волосами, похожая на ту, которая бежала вниз и которой не хватало для полноты картины младенца на руках.

Она стояла с открытым ртом, измазанным кровью, и смотрела на клубившуюся тучу, подошедшую с востока, как смотрят на пролетающий аэроплан.

Домотканые кофта и юбка ее были покрыты леопардовыми пятнами грязи и разорваны в нескольких местах. К белым ногам приклеились соломинки и голубиный пух.

Глядя на эти тяжелые белые ноги, Ефимыч не знал, что ему сказать.

– Тебя, что ли, катали? – спросил комиссар так, как если бы намеревался немедленно записать ответ и на том покончить, пойти в расследовании дальше.

Баба, от которой требовалось сказать «да» или «нет», ответила:

– Второй раз замуж теперь никто не возьмет… – и опустила глаза, в которых жалость к самой себе мешалась со стыдом, покачала головой и закрыла рот рукой, чтобы из него не вырвалось что-то хуже того, что она уже сказала.

Ответ ее комиссара удовлетворить не мог, и потому он отказался его записывать, чтобы лишний раз не вводить в смущение потомков.

– Как так, не возьмут! Ты ж пролетарского происхождения, подберем тебе кого-нибудь из наших для удачного второго раза, – успокоил он ее в меру утешительным голосом.

Туча встала прямо над ними.

– Ты ей кошмары не рисуй из женихов-богопродавцев!.. – заступился за бабу апостол.

А баба сжала кулаки, такие же белые и большие, как ноги, и вперед:

– Я свои кошмары поимела в избытке, жидочек ласковый.

– Будет тебе, женщина, мир кулаками сотрясать. – На всякий случай комиссар все-таки отступил от белой вдовы. – Мир – он и так с одышкой ходит. Надругателей узнать сможешь? – сказал и сам краской залился, хотя немало повидал оприходованных красноармейцами баб, по лядвиям которых стекали ручьи.

Обычно он не шел поперек, не находил в себе для этого сил. Он вообще не понимал, как можно получить удовольствие от женщины, для которой ты не являешься объектом желания.

«Что это за забава такая собачья? Разве мы живем для того, чтобы отменить любовь? Разве власть Советов к этому нас склоняет?»

Но тут память зачем-то подкинула комиссару для скорого сравнения печальный опыт, полученный им в борделе «У Эльзы» еще в дореволюционные самарские годы, из-за которого он окончательно решил для себя, что раз и навсегда полюбит возвышенной любовью самаритянку Броню, и хватит ему этого во всю его оставшуюся жизнь.

Из низкой клубящейся тучи отдельно и тяжело попадали первые капли дождя.

– Когда барышню в сарай пробовали затолкать, их трое было, – ответила за бабу какая-то старуха-калечка в тяжелых германских сапогах. – Один вона лежит… Это уж после того, как Войцех наш выскочил…

При этих ее словах несколько человек отошли в сторону, чтобы комиссару было видно заколотого красноармейца.

– Ух ты!.. – сказал апостол и добавил: – Так-так-так…

– А ее, – показала на белую вдову старуха, – двое делали. Ну чтоб не махала руками и ногами сильно.

Ефимыч взглянул на бездыханное тело красноармейца. Черная кубанка в луже. Голова набок. Вихры вьются, как у живого. Ворот нараспашку. Сапоги «с морщинкой» и со стесанными каблуками. Рядом шашка и обломок шпаги.

«Сколько времени прошло, как я его, в дрезину пьяного, на площади у трактира видел? Часа два? Чуть больше? Каким разным бывает время».

– Не может он так лежать, – сделал народу сообщение комиссар и посмотрел, как дождь чернит, прибивает к земле голубиные перья.

Обычно все трупы, которые комиссар видел на этой войне, были бывшими людьми, оттого и скорбь пробуждали, и только этот трубач-сигналист, казалось, человеческой жизнью и не пожил вовсе, а так сразу в трупы и угодил, под этот дождь голубиный.

– Почему до сих пор его не накрыли? – Комиссару хотелось сказать «не зарыли с глаз долой».

Красноармейцы стояли, пошатываясь, и торжественно молчали.

Комиссару показалось, что он встал против голых деревьев: никому ничего не объяснишь, не докажешь. Все, что можешь сделать, – встать спиной к темнеющему небу.

– Земля накроет паршивую душонку. – Апостол хохотнул не по-доброму.

В небе что-то сверкнуло и треснуло.

Комиссар сказал:

– Проколол его ваш Войцех по-офицерски! Видать, бой скоротечный вышел, – и задумался о происшествии, которое ему предстояло расследовать: с чего начать, что сделать?

Ефимыч глянул на шпажный обломок, нагнулся, поднял его: «Шпага-то, должно быть, старинная была», – успел заметить.

Не отходивший теперь от комиссара апостол вздохнул, развел руками.

– Кто с сигналистом еще был? – Комиссар направил шашку в двух бойцов и спросил у бабы: – Кто из них?!

И по тому, как баба молчала, и все молчали под усиливающимся дождем, понял – кто.

– А кто первый полез, сигналист или эти? – спросил он, сознавая глупость заданного вопроса.

Один из указанных им бойцов дерзко вышел вперед. Он улыбался, этот храбрый боец. Смотрел комиссару прямо в глаза и улыбался.

– А если я, то что?

– Женишься на ней. Завтра свадьбу всем полком сыграем. – Комиссар устало положил омытую галицийским ливнем шашку себе на плечо.

И тут отделение прыснуло со смеху.

– Ой, с Кузьмы жених!..

– Сначала разведись, Кузьма!

– Кузьма, а Кузьма, бери ее в женки, бегать к тебе будем… комиссар нам расписанию составит.

– А я не шучу, – оборвал их комиссар.

И ему поверили, хоть и не хотели.

– Лучше мне от тебя железо жи-до-вское вот сюда… – Кузьма поднял ладонь петушиным гребнем, большим пальцем ткнул себя по мокрой груди и, задетый прилюдным оскорблением, рванул шашку из ножен, стиснутые зубы комиссару показал и пошел на него с той же затяжной улыбкой…

«Левша, – молниеносно взял на заметку комиссар. – В глазах все написано: «Не казак, ой, не казак, на сапогах шпоры, и шашку не по делу применил, в земле испохабил, выродок».

– Значит, железа моего жидовского хочешь?! – Перед глазами комиссара вдруг встал зарубленный каким-то левшой старик-еврей с пепельной бородой и пейсами.

Ефимыч не мешкал, он знал, это будет самая короткая схватка в его жизни, и потому начал незамедлительно сближаться с Кузьмой.

Он не смотрел на него и не слышал его изобретательных оскорблений. А потом, когда у Кузьмы все слова вышли и он, вскинув шашку, оторвался от земли для полета, Ефимыч, подавшись вперед, чуточку присел, ушел в сторону и, поднимаясь, нанес удар, как учил Тихон, – короткий, сбоку по туловищу. Удар, перерубивший разом все струи всех дождей.

– Две могилы с тебя, жених! – успел крикнуть Ефимыч сквозь дождь третьему насильнику.

– Лебеди чистые, что же вы это жидяре резать себя даете?! – запричитал тот перед отделением во весь голос. – Кончать его надо!

– Из ствола его кончай, из ствола!..

И тут рядом с комиссаром возник телефонист Гришаня, неизвестно откуда взявшийся.

– Эх, был один, да вот двое случилось!.. – свирепо заорал третий и на всякий случай бросил взгляд на дружков: пойдут за ним обрезанцев резать или нет.

Они бы пошли, да вот только Шаня подбросил что-то в воздух, как циркач, и поймал играючи. Из-за дождя и накрытого темным покрывалом неба могло показаться, что это намокший кисет с табаком, но, когда Шанька подбросил и поймал «кисет» во второй раз, все увидели, что в руке у него граната.

От порывов ветра Гришаня шатался, точно пьяный, из стороны в сторону.

Снизу, где располагался штаб, раздалось два выстрела. Дождь превратился в ливень.

Вода стекала комиссару за шиворот и бежала по позвоночнику вниз. Это было неприятное чувство, но то, что он сейчас обратил на него внимание, было верным знаком одержанной им победы. Теперь необходимо было дать какую-то легко исполнимую команду для ее немедленного закрепления.

– Под навес!.. Всем под навес! – раздалось мгновение спустя первое из всего неподходящего сейчас, что пришло ему в голову.

Черное и тощее из-за липкой одежды отделение побежало, пригибаясь, как под пулями, в сторону заготовленных дров и сена, на бегу вдавливая в мягкую землю мокрые раздавленные тушки голубей.

Побежали все, кроме бабы, комиссара и Шани, со страху не находившего в себе сил разжать гранату.

– Кольцо-то что ж не выдернул? – Комиссар промокнул рукой лицо и подумал, что теперь он Шанькин должник.

– Забыл… – удивился самому себе «второй и последний еврей в полку», сейчас показавшийся Ефимычу «первым».

– Должник я теперь тебе вроде как, понадоблюсь – обращайся.

– Будет тебе, комиссар…

Пока Ефимыч с Шаней обходили угрюмый замок, пока безуспешно пробовали проникнуть внутрь с парадного и черного входов, подоспели нижние белостолбовские жалобщики с эскадронными Кондратенко и Ваничкиным, ординарцем Матвейкой…

Кондратенко глянул на красноармейцев, выжимавших мокрую одежду, на старуху-калечку, грозившую им кулаком, на апостола, на белую бабу с красным ртом…

Запыхавшаяся «нижняя» белая баба подлетела к «верхней» белой бабе и давай ее лобызать, заглядывать в неподвижные глаза и трясти. И каждый звук, исходивший от одной, и непоколебимое молчание другой говорили о низком и шатком положении человека под вертящимися светилами.

Было во всем этом шлепанье двух родственных тел что-то прямое и страшное, что-то, как показалось Ефимычу, от кавалерийской атаки, когда после нее вдруг замечаешь, сколько вокруг отрубленных рук.

По схожей форме крепких тел он догадался, что бабы – близняшки. И подумал, что уже никогда не будут они, эти белостолбовские сестры, так близки, как раньше, потому что одна из них уже прошла через великие страдания, а вторая еще не знала, что ей уготовлено судьбой.

Народ потоптался у двух накрытых дождем трупов и попритих. Все народное противление куда-то испарилось.

– Вечер утешил… Твой хлопец, Ваничкин? – поинтересовался эскадронный Кондратенко, показав на убитого красноармейца.

– Мой, Игнашка… Лучше б ему гвоздь ржавый в темечко, – пожелал трупу другой, исправленной, судьбы эскадронный Ваничкин.

– А второй?

– Кузьма. И он мой, стервяга, – почертыхался и к комиссару: – А тебе, Ефимыч, кердык скорый светит, потому как братеня зарубленного тобою Кузьмы у товарища Буденного в знаменосцах числится.

– Что с того?! – сверкнули яростью комиссаровы глаза, вздрогнула серьга в ухе.

– Накатают письмецо до него, и пропал ты, жидочек, будут тебя резать грубыми кусками, – сказал Ваничкин с приливом тихой радости и с деланым сочувствием похлопал Ефимыча по плечу.

Ефим резко плечо убрал.

Лицо Кондратенко перекосилось:

– Не стращай, а то прежде буденновского знаменосца отошлем за царские врата. – Он стряхнул капли дождя с переносицы. – Поляк-то где? В замке спрятался?

– Войцех наш? – Старуха-калечка настроила ухо, попробовала выпрямить горб перед начальством, но земля ее пригибала.

– Войцех так Войцех, мать вашу, мне все равно, – сообщил старухе Кондратенко.

– Шаня пусть расскажет. – Комиссар достал карманные часы, точно собирался всю эту историю по минутной стрелке разложить.

– Только чтобы ясно было и без порченого воздуха. Я такового терпеть не могу.

Но Шаня молчал.

Тогда комиссар начал с того, что точно знал.

– Шанькин телефонист, которого Войцех в замке запер…

– А его сюда за каким лешим пригнали?

– Связь была оборвана, Шанька послал налаживать. Мы его нашли, покамест вас тут ожидали. Так вот, он нам через запертую дверь сообщил, что в за́мке у пана управляющего Войцеха уже нет. И дочери пана управляющего, которая с отцом жила, тоже нет.

– Где же они, мать вашу?

– Телефонист мой говорит, бежали, – вдруг ожил Шаня. – Вдвоем.

– А чего ждем? – спросил с заминкой эскадронный Ваничкин.

– Ждем господина управляющего, чтобы все имеющиеся в за́мке двери отворил.

– А гранатой? – подал голос ординарец Матвейка.

– Сверху указание было: ясновельможного пана не обижать, – напомнил Ефимыч.

– С чужих слов слушаю, – разозлился Кондратенко, – ты мне, комиссар, все в кучу да в кучу.

– Правду дай ему, Ефимыч! – поддержал эскадронного Кондратенко эскадронный Ваничкин.

– Правду вон у той бабы проси, у нее правды знаешь сколько!..

– Она как будет? Тутошняя? Из за́мка?

– Вроде как…

– Точно, из за́мка… – подтвердил Матвейка. – Ее ж заместо барышни оприходовали. Телом понравилась – белая, большая и, как печка, теплая!

– Это я без тебя понял, что понравилась. Ты, Матвейка, ща молчи… мозги мне не пудри!

– Бабы-бабы… – бич божий… – отметился апостол.

С крыши сеновала, под которой прятались красноконники, покатилась струя воды и бухнулась мимо бочки, зато точно в бочку угодил кусок желоба.

За кустом между двух сосен возник Тихон, что-то показывавший комиссару руками. Ефимыч не шелохнулся, не двинулся, виду не подал.

Через некоторое время Тихону пришлось покинуть укрытие и, как ни в чем не бывало, подойти к эскадронным и комиссару.

Матвейка сразу прищурил глаза в сеточках морщин. Затаил всегдашнюю злобу на Тихона.

Тихон встал за комиссаром, всем своим видом показывая, что ничего такого не случилось и он никуда не торопится. Просто на сплетню прибежал. Потом, несмотря на проливной дождь, все-таки отошел от комиссара глянуть на Кузьму.

Постоял, посмотрел, присвистнул и головою качнул.

– Как есть до Адамова ребра! – сказал громко, чтобы все слышали, после чего со вкусом обкатал на языке что-то свое, кубанское, смешав эти слова с дождем.

– Ну шо ты там состружить с него ешо хош? – завелся Матвейка.

– И шо ты при такой малости ума все кобенишься?

– А шо, не ты, Тихон, Игнашке с Кузьмой заливал про голубя германского? – не успокаивался Матвейка.

– Може, и я, только кто ж думал, что черти эти на голубя пойдут охотиться.

– А как?!

– А во так! – и ладонью сверху о кулак хлопнул, и еще разок.

Тихон поискал взглядом голубятню и под пристальными взглядами пережидавших дождь пошел полюбопытствовать.

Голубятня была из кирпича, давно беленная, с облупившимися фальшколоннами по бокам арочной двери и с ажурным деревянным фонариком на крыше, из которого голуби и вылетали. Несмотря на хлябь и сгущающиеся сумерки, Тихон, единственный из всех, заметил в металлической двери голубятни зазубренные пулевые отверстия.

Вокруг трех длинных корытец-кормушек лежали разноцветные птичьи головы, крылья и тушки; лиловые внутренности и красные лапки были вмазаны в помет. Также в помет были вмазаны разноцветные ленточки.

Два южных окна разбиты, и в них сейчас хлестал дождь. Бочка с растворенным в воде пометом опрокинута. Набухшие фанерные вставки с северной и восточной сторон проломлены посередине. Отделение для голубиного молодняка рухнуло, как от бомбового удара.

Прилетные доски лежали косым крестом на полу.

За сеткой на полочках и жердочках, сжавшись, сидели уцелевшие птицы. И вид у них был такой, что им не только в небо больше не подняться, но и не выжить в ближайшие часы.

– Помрешь тут с вами, – сказал Тихон, когда комиссар незаметно подошел к нему.

– Ну и как тебе эти гули?

– Были кувыркучие да хлопучие. Во-первах, должо́н тебе сообщить, Ефимыч, что голубь сей как есть не германский, больно он простодушный, голубь сей. Во-вторах, бесчурно он дорогой. Вот, думаю, доче́ря управляющего и кинулась отцову птичку-то от Игнашки и Кузьмы спасать. А те на нее, а за нее наш лях с булавкой, ядрач хренов, а за них двоих, поперек Игнашки и Кузьмы, тёта встала… Дура круглая… Вот они ее, тёту эту, и под голу жопу… А третий, тот к собачьей свадьбе сдуру пристроился.

– Могло быть и так, – подвел черту комиссар, дабы избежать тех излишних натуралистических подробностей, на которые был способен его ординарец.

– Из винта еншо палили. Наши…

– Это я слышал. По «халлерчику» палили, а тот шанькиным телефонистом прикрывался.

– И не попали в него, Ефимыч, токмо с самогона дурного, в изобилии принятого. Шо им твой тефонист?.. С Шаньки-то хоть толк есть, табачком душу отогреет.

– А ты вообще-то чего сюда прибежал?

– А то и прибег, шоб с тобою вместе утечь, потому как ты тяперяча наштадиву нашему будешь поперек горла персона. Охоту на тебя объявит, сердцем чую. Распинать тя будет, царская держава, на таком вот кресте, – Тихон показал на «прилетные доски».

– Это за что ж? – обиделся комиссар.

– Да ты как дите мамино!.. За Кузьку, тобою зарезанного! Так шо тикаем немедля, комиссар, шоб худого боле не вышло. Схороню тебя на время, пересидишь-перетерпишь, а там развиднеется. Шо стоишь? Христорадить тебя, шо ли?

И пошел к северному проему. Доразрушил набухший фанерный лист двумя ударами ноги, отбросил щепу, оглянулся по сторонам и пролез в дыру. С той стороны голубятни никто их не увидит.

Комиссар потоптался на месте, взвесил сказанное ординарцем – и за ним.

Они бежали вниз меж деревьев. Комиссар несколько раз падал в пузырящийся глиняный поток. Поправлял черную от черной земли повязку.

Вдруг Тихон остановился, прислушался, поднес палец к губам. Схватил комиссара – и за дерево.

Как только Матвейка пронесся мимо, Тихон вышел из засады.

– Эй, кум, ты куда так фитюлишь? – и когда Матвейка резко развернулся, ткнул концом нагайки в его грудь.

– Ща те столкую! – Матвейка, сохранив не без труда равновесие, захватил черную нагайку Тихона и резко рванул на себя, но тут чуть было сам не поехал вниз.

Тогда Тихон свободной рукой схватил Матвейкино добро и безжалостно сжал его.

Метвейка перестал дышать. И сделал такие глаза, будто только что получил от противника непредвиденную газовою атаку.

– А ну, вернулся в свои окопы! – Тихон отпустил Матвейкино богатство. – А то напужал чесноком из легких. Слухай меня, кум, поворачиваешь в сей миг оглобли и ползешь вверх, не то зарублю рукописно, мамка с тятькой не узнают.

Матвейка, не меняя взгляда выпученных глаз, начал часто-часто дышать, хватая нижней губой по полкапельки дождя, а потом полез наверх, предоставляя комиссару и Тихону полюбоваться его красным задом с черными кожаными вставками.

– Подписал, мартышка, картинку задницей.

Когда Матвейка скрылся на бугре за деревьями, комиссар с Тихоном снова помчались вниз.

Правда, Тихон несколько раз еще останавливался и внимательно прислушивался, после чего догонял комиссара.

Возле бревен, аккуратно сложенных пирамидой, дорожка внезапно оборвалась, а затем разбежалась на две маленькие.

– И-эх, комиссар, думал определить тебя в трактирном погребке в опасной близости к окорокам и горилке. Но хорошая мысля́ пришла, грех не воспользоваться божьим указанием. Загребаем влево.

На дворе перед восточной пристройкой, которая по архитектурному замыслу в точности повторяла западную, они увидели Белоцерковского.

– От цапля!.. Через плесень к Богу пробивается, – сказал Тихон, скатываясь вниз к Родиону Аркадьевичу.

Господин Белоцерковский предстал перед ними в одних кремовых кальсонах, прилипших к ногам. Он словно дремал с открытыми глазами, стоя на одной ноге и молитвенно воздевая руки в серое темнеющее небо.

Казалось, все, что ему нужно было сейчас, – это вбирать в себя холодный дождь, как вбирала дождь стоявшая неподалеку от Белоцерковского пузатая бочка.

Заглядевшись на этого странного человека, комиссар тоже не удержался на ногах, проехал по грязи до самой пристройки.

Ефимыч обстучал сапогами крылечко, попрыгал, потоптался – безуспешно, вязкая земля с подошв не отлипала, а с ног комиссара бежали ручьи.

– Бросьте вы, в самом деле… – Белоцерковский потянул на себя дверь и старомодным жестом, устремленным в дверной проем, пригласил Ефимыча зайти вовнутрь.

Войдя в темный коридорчик пристройки, Ефимыч сделал пару шагов и застрял: повсюду, как в мирные времена, один чистый коврик сменял другой – не менее чистый.

– Положительно, вы человек воспитанный. Ничего страшного, я и сам наследил… – Родион Аркадьевич глянул на лужицу, набегавшую от его нежного цвета кальсон.

Ефимыч окинул прихожую обхватывающим взглядом: показалось, кто-то пришел раньше них – буквально самыми минутами раньше. Но кто?

Резная полка для обуви с боевыми петухами по бокам и языческим солнцем в центре (на женских ботиночках налипла земля с соломинками); корзина, из которой торчал еще не просохший зонтик (хоть и черный, но явно женский); громоздкий кованый сундук со сбитой ножкой, вместо которой была подложена толстая книга без корешка; застекленный книжный шкаф с ветхими книгами и такими же ветхими журналами; венская вешалка, на которой висело два пальто – мужское черное, с бобровым воротником и двумя рядами пуговиц – оно было совершенно сухим, и женское, в русском стиле, с плетеными петельками – оно пахло мокрой шерстью и было настолько набухшим, что воду из него можно было выжимать, как из губки.

«Запах, который я первым делом уловил, шел именно от этого женского пальто. Почему Тихон выбрал восточную пристройку? Из-за Родиона Аркадьевича или по какой-то другой причине? Кто еще в доме, кроме Белоцерковского? Нюра, что ли? Если она, то зачем ему было мучать себя под дождем, да еще стоя на одной ноге? Да и не Нюрино это пальто, куда оно Нюре-то? И ботиночки не с ее ноги: у этой мадам другие ножки».

– Видите ли, Родион Аркадьевич… – начал комиссар.

– …Заехал в тещино село! – перебил его ординарец и, уже обращаясь к Родиону Аркадьевичу, сказал: – Дохтур, схорониться бы нам надо от лютого глаза… Комиссара спрятать могешь? А я тебе за то всякое хитрое содействие по судьбе твоей лихой.

– Это хорошо, что у вас касательно меня заранее было придумано. – Глаза Белоцерковского, на которые свалилась мокрая прядь волос после того, как он мотнул головой, медленно, с какой-то безнадежностью возвращались в реальность. – Добро пожаловать в наш монастырь. Не бойтесь и не тревожьтесь, – сказал Родион Аркадьевич голосом, какой обычно бывает у людей спросонья или после долгого лежания в постели с трудной книгой в руках. – Мне укрыть вас сложностей не составит.

– Та не меня!.. Меня-то шо? Его… Ефимыча, комиссара нашего, – еще раз уточнил Тихон.

– Я, по правде сказать, предчувствовал, что сегодня что-то произойдет. Должно произойти, – откорректировал себя на ходу хозяин восточной пристройки. – Вы не сердитесь на меня, что я так, в таком виде, – показал на кальсоны, сквозь которые проглядывали волосатые ноги.

Схватив сложенное полотенце, предусмотрительно ожидавшее его на сундуке, он начал им быстро обтираться, но потом решительно бросил на сундук и исчез куда-то в направлении внезапно созревшего плана.

Вернулся уже в плотных сухих кальсонах кипенно-белого цвета и в буром стеганом халате а-ля Али-Бей.

И затрещал, и завертелся, входя в очередную роль.

– О господи, простите, вам же нужно взять ванну, впрочем, какая ванна, есть же бочка, а в бочке есть полезная вода, но нужна к ней горячая… без этого никак. Погодите… нет, сперва вас следует, милостивый государь, перевязать, и немедленно… проходите туда… в комнату… – откинул тяжелую бархатную занавесь перед двухстворчатой белой дверью. – За ширму. И ждите меня на кушетке.

– Ефимыч, гостевай с шиком, я голоса про тебя не подам, не боись, – заверил Тихон. – В разведку слётаю и вернусь, доложу, как те быть.

– Крепко-крепко держит скрепка, – отозвался комиссар.

– Это вы о чем, простите? – поинтересовался Белоцерковский, входя в темную комнатку за Ефимычем с керосиновой лампой в руке.

– Это я о своем ординарце.

– Понятно-понятно… Ну что? Здравствуйте, товарищи легко и тяжело раненные!.. А это вот моя резиденция, – с гордостью доложил Родион Аркадьевич и, как египетский жрец, обвел керосиновой лампой просторы своего святилища, после чего залучил еще одну, теперь уже настольную, лампу, на стекле которой застыла ненастоящая бабочка.

В «храме-резиденции» Белоцерковского, разделенной по диагонали длинным крестьянским половиком, крепко пахло сухими травами и йодом, из-за чего казалось, что где-то рядом бьется море. В стеклянном шкафу лежали всевозможные медицинские инструменты и дисциплинированные стальные ящички с ручками.

Ефимыч обошел белый табурет, на котором стоял белый же рукомойник. Садиться на девственно белую кушетку поостерегся. Только что-то проворчал сквозь зубы по поводу этой медицинской белизны, сопровождающей все войны, как обозы с блудницами.

– Раздевайтесь-раздевайтесь, мне нужен ваш героический греческий торс, – засуетился хозяин.

Ефимыч одной рукой расстегнул ремень.

Тяжелый «маузер» потянулся к половику.

– Погодите, помогу… Подтяжки свои замечательно модные тоже снимайте, – доставая ножницы из стоявшего на комоде несессера, Белоцерковский оглянулся, поднял палец вверх, после чего направился к медицинскому шкафу и прихватил оттуда еще какую-то склянку с коричневой мазью и какие-то палочки-весла к ней.

– Вы знаете, какова частота инфекционных осложнений на войне? – спросил он у Ефимыча и сам же ответил: – Не хотите сорок пять процентов?

– Не хочу.

– Ха, а вы думаете, я хочу? – Он одним движением срезал старую повязку. С озабоченным видом посмотрел по сторонам, решая, куда бы ему кинуть ее, и, не найдя подходящего места, опустил прямо к своим домашним туфлям.

Осмотрел рану. Вход и выход пули.

– Семь шестьдесят два.

– Да, из револьвера стреляли. – Ефимыч улыбнулся, прищурился.

– Повезло!.. Добрая пуля оказалась, угодила в хорошее место. Если вы не возражаете, я… А перевязывал-то кто?

– Тихон. Умеет не хуже сестер. – Комиссар отвернулся, чтобы не видеть собственной руки.

– Ваших бы сестер да на Тишинский рынок красные бригады кровяной колбасой скармливать!..

– Выходит, вы врач.

– Выходит. Как мои отец и мать. Медицинский факультет Московского университета. Оперативная хирургия. Успел поработать вторым врачом на уезде. Но то раньше, когда всего боялся. Даже во сне, знаете ли, снились марли, камфора и пинцеты.

– А теперь?

– А теперь вот ничего не боюсь. Простите за неумеренное бахвальство, любую рану зашиваю. Теперь я и по зубам эскулап…

– …ну зубы-то у меня в порядке…

– …и по ущемленной грыже, и по гонорее с дифтерийным крупом. Ну, и, само собой разумеется, ведущий пульмонолог здешних мест.

– Вот как!.. – зачем-то сказал Ефим.

– Да! Глаз не спускаю с госпожи Ядвиги Ольгердовны.

– Кто это?

– О!.. Ядвига Ольгердовна… Матушка хозяина имения.

– Вот как!

– Да, роскошная «пиковая дама», доложу я вам. Сама история здешних мест.

– Ну не буду спрашивать, кто у вас в Германнах ходит.

– Ой!.. И не спрашивайте, поверьте, ее одной хватает с избытком. Хорошо бы ее на дачку отправить, в Ментону…

– В Ментону? – напрягся, брови нахмурил.

– …но Ядвига Ольгердовна – особа непростая, и каверны у нее непростые… С медицинскими вопросами обращаюсь к горизонту и тучкам небесным. Хотя была бы возможность обращаться к справочникам, обратился бы. Очень уж это, знаете ли, для простой московской души затратно получается, – он вскинул глаза кверху, – к хлябям небесным обращаться, – и снова мотнул головой, и снова мокрая прядь волос упала на его глаза.

– Время такое… Приходится высоко смотреть, чтобы на ногах устоять.

– Согласен, не до пухлых медицинских справочников.

– Время больших перемен требует больших жертв, – снова согласился комиссар. – А как вы оказались в «Еврейском курене» у Ляйнберга?[18]

– Вам уже и про это известно. Нюра, что ли, принесла? Нюрка, Нюрка… Царица силы египетской. – Белоцерковский зачем-то подошел к примусу, к аптечным весам, к настольному календарю… – Случайно оказался. Если без подробностей – тиф заставил.

– Ясно.

– Да. Спасал людей. Вы ведь не привлечете меня за это?

«Привлечете?.. Какой же легкомысленный все-таки человек! Ему бы актером трудиться на провинциальных подмостках, а не эскулапом служить у старой куклы».

Тем временем эскулап умело перевязал его рану.

– Благодарю, – восхитился Ефим работой.

– Кстати сказать… Принцип первичного шва огнестрельной раны полностью себя скомпрометировал.

– ??? – Ефим снова напрягся.

– Знаете, что говорил господин Тирш на конгрессе, посвященном лечению ран военного времени?

– Откуда ж мне знать…

– Он говорил: «Мы можем закрыть дискуссию, но оставить открытыми раны».

– Красиво!..

– Я сейчас, как вы понимаете, не только о вашем счастливом пулевом ранении. А теперь пойдемте-пойдемте. – Белоцерковский провел Ефимыча в какую-то кладовую, переделанную под небольшую купальную комнату.

В кладовой было темно, сыро и холодно. Намного холодней, чем в комнате, в которой практиковал врач Родион Аркадьевич Белоцерковский. В углу, у закопченной стены, стояла дубовая бочка, местами черного цвета, будто ее подпалили, от которой в четвертую часть окошка убегала труба, по-видимому к другой бочке, верхней, в которой набиралась дождевая вода. Была еще одна труба, бесполезная, она шла к какому-то прокопченному агрегату, отсоединенному от бочки.

– Все устроил сам! И не поверите, по чертежам Леонардо!

– Не знал, что он проектировал баньки.

– Достаточно ухватить идею…

– Идея хорошая.

Белоцерковский улыбнулся, мол, ни капельки в том не сомневался, однако от бочки комиссара отвел и предложил омыться в тазу.

– Знаете, тут недавно пожар чуть не случился, так что с горячей водой в некотором роде проблема вышла, но на два больших чайника постараюсь набрать. Принесу с кухни. Берите мочало, зубной порошок, вон там, на полочке, остроумовская хвойная шампоня имеется…

– Шампоня?..

– Да, шампоня. Это как мыло. Разве вы не знали? Что ж так? Мойтесь аккуратно, до бинта не доходите. Потом сделаю вам перевязь. И никаких сестер.

И пока комиссар не начал мыться, принес ему полотенце с гербом – два оленя и с ними олененок, и тяжелый халат, в который Ефимыч никак не желал облачаться.

– Зачем? Зачем он мне? К тому же в нем двое таких, как я, легко поместятся.

– Позвольте, как же так? Вещи ваши будут стирать, потом – сушить, потом – парить утюгом…

– …Куртку только мою не трогайте!.. Там в карманах…

– За куртку не переживайте, где скинули, там и найдете. Так что отсюда вам возможно выйти только в ханском халате… – Белоцерковский рассмеялся, представив себе комиссара с серьгой в ухе, в халате и с «маузером» в руках.

Ефимычу его смех не понравился.

Белоцерковский, заметив это, сразу же поспешил извиниться, но лишь сделал это, снова по-мальчишески рассмеялся. Комиссар решил переменить тему.

– Кто еще находится во флигеле, кроме вас?..

– В каком смысле? Что вы имеете в виду? Флигель-то большой.

– Вот вы говорите: «Будут стирать, сушить, парить…» Кто будет?

– Сейчас организую вам кипяток. Пожертвую своей горячей водой. Дверь не закрывайте… – Белоцерковский ушел, пропустив вопрос мимо ушей.

«Может, скажет, когда вернется с первым чайником горячей воды».

Не успел комиссар так подумать, как ему показалось, что он услышал шипение, в точности такое, какое бывает, когда разбитое яйцо падает на раскаленную сковородку.

«Должно быть, показалось»…

Не показалось.

Еще три раза падали яйца на сковородку, производя этот характерный, ни с чем не сравнимый звук.

Он сел на скамейку неподалеку от той трубы, которую отсоединили от бочки. Сложил ладони и зажал их коленями, как делают дети, когда остаются одни и от этого одиночества им становится не по себе и холодно.

По телу пошли мураши. Он встал. Накинул принесенный халат. И тут… неожиданно обнаружил себя в зеркале.

Нет, не таким он представлял боевого красного командира, когда думал, что сгодится для магниевой иллюминации.

Какой-то и вправду маленький, черненький, с севшими мышцами… и серьга эта в ухе без всякого основания висит! Нет, не герой!.. Убийца – еще может быть, но никак не герой. О чем он будет рассказывать своим внукам во времена победившего пролетариата? О том, как героически зарезал пьяного Кузьму? А может, все люди, когда голые и пялятся на себя в зеркало, испытывают те же самые чувства? Вон Родион Аркадьевич какой смешной, пока за дело не возьмется.

Он зацепился взглядом за светлое пятно – белую повязку. Подумал: «Вот она, другая жизнь!.. Неужели мы в нашей только и умеем, что калечить, а в другой – лечат, выручают кого-то?»

Белоцерковский принес два обещанных чайника с горячей водой.

– Прошу!.. А холодную можете черпать из бочки в количестве, какое вам потребно. Помоетесь – прошу любезно откушать и чайку!

Вторая комнатка, в которую Белоцерковский пригласил комиссара после омовений, пахла духами с кончиков женских пальцев, была весьма невелика, имела низкий деревянный потолок и обставлена только самой необходимой мебелью.

– Все для обогревания раненых и утоления их жажды имеется, – не без гордости произнес Белоцерковский, указав на стоявший посередине круглый стол.

На столе расположилась большая керосиновая лампа с треснутым стеклом и откусанным колесиком на боку, покрытым легкой патиной, рядом с нею чугунная сковородка с красавицей-глазуньей, заварной чайник, две чашки и квадратный штоф с каким-то напитком, по цвету напоминавшим коньяк.

К столу были приставлены три обшарпанных венских стула – дальние родственники вешалки в прихожей, в углу разместилась кровать – узенькая, должно быть, изготовленная под замеры египетской мумии, рядом с нею шкаф с зеркалом, супротив – высокий тяжелый комод, на котором дежурили стройная ваза с засушенными цветами и две сумрачные фотографии в рамках из карельской березы. Слева – абсолютно лысый мужчина, гордец в кавказских усах, из-за голого черепа глаза его, готовые на все, включая эффективную стрельбу с двух рук из револьверов, казались неестественно большими. Справа – увеличенный портрет чеховской женщины, достаточно милой, но с таким интеллигентным взглядом, словно она только что отдала всю себя защите беспризорных детей.

Заметив, с каким вниманием комиссар разглядывает фотографии, Белоцерковский направился к комоду и, подойдя ближе, тоже уставился на них с затаенным чувством светлой грусти.

– Это Джордж Иванович – мой учитель. Если вам интересно. Видите, взгляд его направлен как глубоко в себя, так и далеко вовне.

– Все так смотрят.

Белоцерковский не обратил внимания, продолжил свое:

– Настолько далеко, что он, быть может, и сейчас с нами… слышит нас…

– Так уж и слышит!

– Вот взгляните ему прямо в глаза, и сами поймете… А?.. Заметили? Почувствовали?..

– Учитель, говорите? – Вместо того чтобы заглянуть в непростые глаза Джорджа Ивановича, комиссар с удивлением посмотрел на Белоцерковского: его учитель, судя по элегантному костюму-тройке, сшитому по еще недавней моде, был почти ровесником ученика.

– Я имею в виду – он мой учитель жизни, если так можно выразиться. Ну как для вас Маркс с Лениным, что ли.

– И какую же идею исповедует ваш учитель?

– О, чего-чего, а идей у него предостаточно. Вот наконец доберусь до него, и он оглушит меня новыми.

– Я в этом уверен.

– А это моя сестра. – Родион Аркадьевич бережно поднял с комода портрет чеховской женщины, которая ни капельки не была похожа на брата, и сдул с ее милого личика пылинки, которых, как показалось комиссару, на самом деле не было. – Да-да… Я знаю, о чем вы сейчас подумали, но вот сестра, и все тут. Можете не сомневаться. Знаете ли, такое случается.

– Я и не сомневаюсь. Что вы так сразу заволновались?

Они сели за стол.

Белоцерковский, соблюдая симметрию, положил на тарелки по два глазка яичницы себе и комиссару, налил чаю и в рюмочки – настоящего французского коньяку. Задумался, коньяк из своей рюмочки вылил в чай и после вновь наполнил рюмочку коньяком.

Ефимыч заметил в одном из желтков красную точку и, как всегда бывало в таких случаях, вспомнил, как мать немедленно отбраковывала яйцо, если замечала капельку крови в желтке.

«А еще Дуня наша никогда не начинала готовить, пока папа или дядя Натан не зажигали плиту. Ах, какой венский штрудель пекла Дуняша!.. Ёське его всегда было мало, и приходилось жертвовать своим кусочком. Вот и дядя Натан говорил, что у Дуняши яблочный штрудель выходит вкуснее, чем в кафе “Демель”. А уж дядя Натан знал толк в европейской кухне. Он новый 1917-й год отмечал в Вене, в ресторане у Штайнера. Да… Если бы не дядя Натан, да разве бы ушел я так стремительно в революцию, разве комиссарил бы сейчас?!»

– Позвольте полюбопытствовать, с чего это вы прячетесь от своих? – прервал его мысли Белоцерковский.

Комиссар коротко рассказал о том, что случилось. Пока рассказывал, все смотрел на стебелек огня за стеклом лампы: «Как живой. Как на свечах домашних в пятницу. Интересно, как будет выглядеть этот стебелек после того, как керосин в лампе закончится?».

– Скажите, а что испытывает человек, только что совершивший убийство? – Родион Аркадьевич был явно впечатлен рассказом.

– Ничего не испытывает. Думает: если бы не я его, то он меня…

Белоцерковский посмотрел на комиссара так, будто сам только что выпал из чертогов жизни.

– В самом деле? – Голос его стал глухим и тихим. – Страшно, когда человек, подобный вам, говорит такое. Если вы, конечно, не из-за бравады одной…

– Мы на войне, Родион Аркадьевич. Война – дело злое, как вы успели заметить. И потом, чем это я так сильно отличаюсь от остальных своих товарищей? – сказал так и подумал, что сейчас больше всего ему не хватает чувства, что самое страшное позади, что, быть может, еще совсем немного, и он вернется домой в Самару, к отцу. О, сколько вопросов он ему задаст!

– Давайте выпьем, давайте за тех, кто умом и сердцем не убог! – Белоцерковский поднял хрустальную рюмку, выпил, сделал несколько глотков из чашки с чаем и потом закусил колечком зеленого яблока. – Спрашиваете, чем отличаетесь? – прожевал и нарезал еще одно колечко. – Многим, мой дорогой Ефим Ефимович. И поверьте, настолько сильно, что вас даже ваша серьга не спасает. Вы только меня простите. Поверьте, придет время, и вы будете писать стихи. И какие стихи! Да-да-да… И пьесы будете писать, и сценарий к какой-нибудь фильме… И не улыбайтесь вы так, будто я чушь несу. Это все в вас уже сейчас есть…

Слова Белоцерковского и трепетавший в лампе волшебный огонек напомнили комиссару, что сегодня действительно вечер пятницы, и снова в одно мгновение столько воспоминаний вдруг стеснилось, что сдавило грудь.

Он смотрел на огонек, как если бы уже писал те самые стихи, о которых говорил Белоцерковский.

Свет размывался, огонь переставал быть именно этим огнем, именно в этой лампе, в глазах темнело, и эта завеса по краям взгляда казалась первым предвестием вечной тьмы, избежать которой не дано никому.

«Шабат шалом вам, товарищ комиссар, гут шабес. Пароходик уже отправили за вами. Так что ждите», – посмеялся кто-то внутри комиссара, тот, кого он давным-давно отверг и кто вдруг проступил неожиданно и нашел возможность поздороваться с ним.

– И чем это все кончится? Я имею в виду то, что произошло с вами сегодня? – Родион Аркадьевич плеснул еще коньяку. – Да вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь. – Голос начал возвращаться к нему. – Вот замечательный окорок, а вот еще грибы. Грибы берите… Я ведь денег с больных да раненых не беру, да и какие сейчас деньги! А вот продуктами – пожалуйста.

– Вы спрашиваете, чем все кончится?.. Если кончится, конечно… – Комиссар, прежде чем проглотить кусочек нежной ветчины, подержал ее во рту, посмаковал.

– О, в этом не сомневайтесь.

– Как сказать… Натравят «кедровцев»[19]…

– И?..

– Или герой помрет, или люди из Особого отдела ВЧК.

– Вот как! Снова кто-то должен отправиться на небеса…

– Как говорит наш комполка: «Ниже травы счета нет и Закона Божьего тоже». С другой стороны, наштадив – бывший царский офицер, вряд ли ему все это нужно, тем более сейчас, к концу войны. К тому же, говорят, он в товарищеских отношениях с хозяином имения. Коли не сообщат выше, думаю, замнет историю.

– Знаете, как говорили во времена Сенеки? «Что знают трое – знает Город».

– Тогда попробую связаться через нашего телефониста с дядей, он старый большевик, возможно, сможет помочь. Если успеет, конечно…

Тут в дверь забарабанили руками и ногами.

Белоцерковский и комиссар переглянулись.

Комиссар поднялся, запахнул полы халата. Снял с предохранителя маленький «браунинг».

Белоцерковский указал Ефимычу глазами на лестницу, по которой можно было подняться на второй этаж, и, рассчитав, сколько комиссару потребуется времени для совершения этого маневра, пошел, не спеша, открывать дверь, нарочно шумно шаркая ногами в домашних туфлях.

«Неужто Белоцерковский и в самом деле решил, что эта лестница небесная?!»

– Кто там? – Родион Аркадьевич взял такой тон, будто у него назначена встреча с адвокатом в Петербурге на Морской и ему только что помешали правильно повязать галстук-бабочку.

– Не видал комиссара нашего? – спросили за дверью.

– По воле тех, кто правит миром, – сказал Родион Аркадьевич и отворил дверь.

Перечеркнув встречу с адвокатом и тут же приняв облик пустынножителя времен первых великих отшельников, он заверил вломившихся казаков, что такового комиссара не видел, что здесь прежде его не было и сейчас нет.

– А коли проверим?

– Можно и так, – сказал Родион Аркадьевич, позабыв, какие неприятности обыкновенно случаются с людьми после подобных заявлений.

Однако красноконники проверять не стали, хотя подозрительные следы у крыльца заметили.

Небо чернело.

Огонь сторожевых костров поднимался выше.

Наштадив, демонстрируя передовой вкус во всем, что касалось формы одежды и оружия офицера республики, ходил по веранде взад и вперед, заведя за спину длинные сухие руки и сжимая в кулаке лайковые перчатки.

– Значит, говоришь, согласен со мной, – задумался ненадолго, взглянул на Верхового. – А что толку с того, что согласен? – резко хлопнул тоненькими перчатками о раскрытую ладонь.

Часовой, краснощекий молоденький казак с круглым лицом и бойкими глазами, симулирующими усталость, улыбнулся наштадиву во весь рот.

Наштадив в ответ строго нахмурил кустистые брови, перебивая неуставную улыбку.

Бывший царский офицер, он не любил, когда красные казаки, глядя на него, улыбались. В таких случаях ему всегда хотелось срезать эти улыбочки с живодерских морд. Но у этого мальчишки совсем другая улыбка была. Его сегодня простили за необязательный выстрел по мужику, когда народ пришел комиссара требовать, и он готов был улыбаться всем во всю жизнь.

– Вот скажи-ка мне, солдат, «Правда» свежая есть у вас тут? Читаешь ты «Правду»?

– Не шибко грамотный я. Знаю только, «Правда» августовская имеется.

– Что так? – Наштадив выудил из шинели серебряный портсигар, заглянул в него, как подслеповатая старуха в заветный ларчик.

– Мыслей по такому случаю не имею, – отчеканил часовой, избегая смотреть на наштадива, но при этом продолжая широко улыбаться. – «Красного кавалериста» тоже нема.

– Вот! Вот, Степан Васильевич!.. – подпрыгнул к Верховому наштадив. – А ты за своего комиссара горой, понимаешь ли.

– Комиссар в сем деле без сил и возможности. Экспедицию политотдела сто лет как никто не видел.

– Степан Васильевич, – наштадив скривил худое, гладко выбритое лицо с резкими аристократическими чертами, – опустим это! Вот выкурю папироску и, если не найдут твоего комиссара, поеду без него. Чем дело обернется, сам знаешь. Двух бойцов потерял на ровном месте, понимаешь ли…

Глядя на наштадива, Верховой вдруг сделал для себя неожиданное открытие: «Бывших царских офицеров не бывает».

Тут из сумерек на крыльцо взбежал Матвейка.

– Ну? – спросил Верховой, заранее зная, что тот скажет, но при том на всякий случай незаметно сложив пальцы в кукиш.

– По дну реки ходит.

– Что ж они его никак не выловят-то? – Наштадив обломал в пальцах папиросу, и оттого, что ему тут же ее стало жалко, раздраженно метнул в кусты. – В за́мке управляющего смотрели?

– За́мок барский на замке́, а ключики у ключника, – спел частушку ординарец, опомнился, добавил: – То есть у управляющего они в точности имеются.

– У сестриц искали? – Наштадив достал новую папиросу, чиркнул спичкой. Теперь обломалась спичка.

– И сестрицы его не видали. Говорю же, по дну реки ходит.

– Алексей Алексеевич, может, подождете? Дороги вконец размыло. Автомобиль – не лошадь, – снова вступил Верховой.

– Подождал уже, ночь скоро, Степан Васильевич, – взглянул на часы с решеткой на циферблате, способные противостоять темноте, ударам, холоду, жаре, ливням и песчаным бурям, но только не разложению в армии в период между миром и войной.

Дал перчатками отмашку водителю, что стоял внизу у ступенек. И тут вроде как вспомнил:

– А поляка пленного нашли? Как его там? Войцеха?

– Вы же сами велели: передать его в руки…

– Позвольте, Степан Васильевич, я ничего такого не говорил… – и перчатку на руку натянул, пощекотав пальцами воздух.

Верховой кашлянул. Промолчал. Понял, что от него требуется.

– И вот что я тебе скажу, Степан Васильевич, – продолжил наштадив, – если мы на поляке крест поставить еще можем, то комиссар твой должен ответить за это происшествие по полной. Красная армия такого шабаша не потерпит. По полной, Степан Васильевич, понимаешь?

Глаз Матвейки при этих словах сверкнул и тут же спрятался. Часовой по-прежнему улыбался.

– Так ведь разобраться сначала надо бы. Там ведь еще, говорят, голубь германский замешан… – не унимался Верховой.

– Молчи, Степан… Васильевич!.. Молчи и не перебивай! – зашипел наштадив. – Я разложения в частях не потерплю. Жди теперь в гости «кедровцев». Мне второй Микеладзе не нужен.

– Так ведь черти они.

– А к твоему комиссару только чертей и посылать. – Наштадив сбежал по ступенькам вниз.

– Алексей Алексеевич!.. Так что? Значит, договорились?..

– Условились, Степан Васильевич, а не договорились, – махнул лайковой пятерней. – А про птиц забудь. Откуда здесь германским взяться?..

Водитель метнулся к наштадиву с буркой.

– Бесприютное животное. – Верховой проводил взглядом отчалившее только что авто. – Все по договоренности, – и погладил себя по груди.

Группа сопровождения из нескольких красноконников поскакала за автомобилем с поднятой крышей.

– Увязнут, – заглянул в будущее, как в прошлое, Матвейка.

А Верховой пожелал себе и полку скорейшего столкновения с поляками, потому как «товарищу Ленину для солидности внешнего вида нужны победы, а пока ему нужны победы – “кедровцы” всегда на один марш будут опаздывать».

Дождь лил не переставая.

Глава пятая

Шаня

На сей раз Керим явился в полосатой пижаме и в кепке, чем сильно позабавил Ефима, еще не остывшего от только что написанного, пребывающего под библейским дождем пятнадцатилетней давности.

Хозяин меблирашек вид имел такой, будто выбрался из глубокого детства через лаз между подушками. В протянутой руке – чистая, сверкающая отбитым по краю стеклом пепельница, в которой лежала самодельно удлиненная папироса с мануфактурно скрученным кончиком.

Глядя на Керима, Ефим едва сдерживал себя от той улыбки, которая внезапно переходит в смех.

– Чего не спишь, моряк? – выудил «Регент» из кармана брюк, откинул крышку и присвистнул: – Три часа ночи. Дела какие держат?

– Дела нет, ага. Мысли разные держат, по-вашему – размышленья, – и Керим показал «шелковый путь» своих размышлений, идущих караванами от кепки к пижамному карману с левой стороны груди.

– Ух ты!.. И что ж то за размышленья такие?

– Э-э-э… – сморщился. Один глаз – «гость», другой – «хозяин». – Не обращай внимания, ага, мысли-размышления, да. У всех мысли есть, у меня тоже есть. Сегодня спишь, завтра – не можешь. Я тебе, ага, папироску принес.

– Что, еще?! Ты из меня кого сделать хочешь, Керим?

– Поддержать тебя хочу, ага, в-а-а Аллах, – улыбнулся щедрой кавказской улыбкой. – Как подарок прими, да, – протянул Ефиму папиросу в смолистых жирных пятнах. – Кури, лучше будет.

– Ты куришь, тебе легче?

Керим вздохнул.

– Если бы не курил, хуже было бы, в-а-а Аллах.

– Твоя правда. – Ефим проводил Керима до исхлопанной двери. – Спасибо тебе за все.

– Осторожней будь, ага, – Керим показал глазами на пятнистую папиросу, – сильно забирает. На два раза растяни ее. Я всегда так делаю.

– Керим, может, если ты кепку снимешь, сразу уснешь?

– Ага, почему так шутишь, э? – но при этом шутку Ефима оценил, затрясся полосатыми пижамными плечами.

Только закрылась за ним старая дверь, Ефим подумал было, что, пожалуй, надо ложиться спать, но вместо этого вышел на балкон с «подарком» Керима.

«И зачем я тогда шарик серебряный с ганджою выбросил? Нет, больше этой дури ни за что курить не буду».

И уже через минуту, глядя на минарет, облитый бесчувственной луною, Ефим вдохнул в себя скифскую ночь, скифскую степь с ее пахучими ленивыми дальними далями. Ему показалось, что и минарет, и балкон, на котором он стоял, поплыли по-над весенней степью, параллельно проплывающему вдалеке эскадрону.

Это медленное убаюкивающее издалека движение эскадрона происходило где-то в темени Ефима. Ему хотелось сорвать парик – хотя парика на голове не было, – но он решительно не знал, куда его лучше положить, столько мест свободных вокруг открывалось в степи. В какой-то момент он понял: самое надежное место для парика – за минаретом, но, еще раз глубоко затянувшись папиросой, решил, что предпочтительнее все же положить парик на стол, поверх своих рукописей. И Ефим бы положил, если бы мог добраться до стола. Но, черт возьми, так не хотелось уходить с балкона. Так приятно овевал ночной ветерок. Стоять и думать – вот чего хотелось. О чем? Так много мыслей разных начало пробегать от головы его до сердца! Только успевай ловить. Вот пиджак, например, который висит сейчас на стуле, он ведь не просто пиджак, он, можно сказать, яркий представитель пиджачного племени. Сам ходит, сам себя вешает. Ему можно доверить ключи от дома, если дом, конечно, есть, и портмоне с фотографией любимой женщины, если она еще не ушла от тебя. Паспорт. Записную книжку. Ручку. Что еще? А еще…

И тут появился этот запах влажной тряпки и мела и ощущение невыученного урока, как когда-то давным-давно в самарской гимназии. Он хотел отойти от черной доски, но та, отделившись от стены, начала планировать над ним черной Ма́риной юбкой, которая, улучив момент, накрыла его: «С того времени, как мы с тобой знаем друг друга, не было в любовных объятиях более враждебных друг другу существований, чем наши».

Он бы ей непременно возразил сейчас, если бы окончательно не потерял из виду летучий эскадрон…

Проснулся Ефим от пения азанчи.

Он никак не мог взять в толк, как раньше получалось отличать сны от яви. Вот где сейчас мулла поет – во сне или наяву?

Так долго не мог ответить на поставленный вопрос, что не заметил, как снова провалился в сон.

Ему снился душевладелец миллионов в образе дикого животного необычайного строения. Запах – «будто кто-то месяц назад в подвале издох», – исходивший от его дыбом стоящей шерсти, делал сон Ефима таким же непереносимым, таким же удушливым, какой была жизнь наяву при вездесущем вожде. А потом небритый Чопур времен советско-польской войны превратился в ожившую каменную гадину – химеру с клыками алыми, бешено носившуюся над идеально гладенькими головами вытесавших эту гадину каменщиков. Когда Ефим среди тысяч богомольно задранных голов, залитых безжалостным огнем из-под угольно-красного хвоста Чопура, обнаружил свою – он в ужасе содрогнулся и поневоле открыл глаза.

«Слава богу, я в безопасности!»

А сердце еще колотилось, еще билось о грудную клетку со страшной силой… И душа вся в крови. И в позвоночнике – минус ночь, а на «регенте» – половина десятого утра.

Пора вставать.

Пора!..

Во рту сушь такая, что первым делом Ефим слетел по лестнице вниз во двор смочить горло.

Припал жадно к крану, дышал тяжело, с перебоями, и долго пил вкусную бакинскую воду прямо из подрагивающей ладони под наблюдением двух любопытных кошек и вчерашнего кота-зверюги. Кот удивленно застыл у серебряного шарика, который только что гонял по двору точно заправский форвард.

– Керим, Керим… Ай, Керим!.. – зовет сына древняя старуха.

А ему слышится:

– Ефим, Ефим… Ай, Ефим!..

И когда Ефиму-Кериму захотелось смочить голову водой, он вдруг обнаружил, что без парика. Ему почему-то стало стыдно перед всеми, кто мог бы сейчас выглянуть из своего окна и увидеть его. В особенности было ему стыдно перед старухой. Он быстро взлетел к себе. Скрылся за дверью.

Выкурил папиросу на балконе, сел за стол и прочитал все, что успел написать вчера. Представил себе старую фреску и апостола на ней. Запах костра и пропеченной картошки, палой листвы и жирной земли…

Сдунул пепел с нового листа, встряхнул его, вставил в каретку и принялся печатать с тою скоростью, с какою обычно писал очередную статью в журнал «Кино» или сценарий вместе с Шурой Новогрудским.

Но вот вдруг залетело исподтишка в голову неучтенное, все уничтожающее словосочетание – «ну и что?!», и только отпечатанная страница опустела враз, как пустеют зимою сумеречные улицы в курортных городах. Не страница, а эдакий вздох разочарования истощенного творца. Просится какой-нибудь убийственный эпитет мастера, много их было в его жизни – отец, дядя Натан, ординарец Тихон, Джордж Иванович и, конечно же, Мара… «Шмазь грязнючая», – вот как сказала бы Мара и передала бы ему свой редакторский карандаш.

Ему казалось, будто все, что было написано вчера и сегодня, – одинаково беспомощно.

В таких случаях нет смысла кидаться переписывать. И дело тут не только в том, что пока он не знал, в каком месте «солгал».

Все, что сейчас ему было нужно, – это аккуратное, с оглядкой самопорицание. Ну и, конечно, строжайшая дисциплина и, само собою разумеется, никакого курения ганджи, сколько бы раз не заглядывал к нему с «подарками» Керим. А еще лучше – прямо сейчас выбраться на улицу! На солнце. Немедленно.

«Это люди порою не в силах изменить ситуацию, а солнце – всегда!»

Но вместо этого Ефим почему-то принялся старомодно ходить взад-вперед по комнате и повторять про себя: «Ну и что? Ну и что?»

«Ну и что, что бабу изнасиловали, подумаешь, экая невидаль на войне – бабу раскорячить. Ну и что, что я из-за нее пошел против казаков, и пошел, о страхе позабыв, сдали нервы. Такое случалось не со мной одним. Ну и что, что зарубил своего, если бы не я его, зарубил бы он меня. Мало, что ли, было комиссаров, зарубленных своими же. Ну и что, что Шаня за меня заступился, попер против всех с гранатой в руках… Стоп! А вот тут нет, вот тут точно – совсем не “ну и что”! Тут в самый раз разобраться бы… Не такой Шанька человек, чтобы жизнью своею рисковать из-за какого-то там комиссара. Хотя, конечно, можно было бы его поступок списать на “еврейскую солидарность”: “ты и я – одной крови”, и все такое, но… Сколько раз я видел, что еврей еврея предавал, да еще как, с какой немыслимой изощренностью…»

Он упал на кровать, скрестил пальцы рук за затылком и ноги тоже – скрестил и вытянул.

В таком положении Ефим любил путешествовать во времени, для него это положение с детства было чем-то вроде скоростного пассажирского поезда. Ему нравилось заходить с другого конца к какой-нибудь непростой мысли, когда посланной ему в наказание, а когда – в назидание.

Ефим закрыл глаза, чтобы четче воскресить образ телеграфиста Шани, понять, что же на самом деле двигало им? И не находил объяснений.

«Всегда ли мы можем объяснить тот или иной свой поступок, что уж говорить о чужих».

Он вспомнил совет из поместья в Фонтенбло: «Не можете припомнить человека из старой записной книжки? Попросите подсказки у того времени, в котором вы ею пользовались. Получите еще и ответ на вопрос, почему этот человек не перешел в вашу новую записную книжку, почему остался в старом времени».

Новой записной книжкой Ефим обзавелся уже в СССР. В стране идиллической поры «охоты и собирательства», что впрочем не мешало ей быть равно и страною «нищих и миллионеров».

Он оказался здесь сразу после того, как один казначейский рубль заменил пятьдесят миллионов старых, и новую, с золотым обрезом, записную книжку приобрел на Кузнецком мосту уже по новому курсу: «Равны серебро/И новый бумажный билет, Ныне/Меж ними/Разницы нет».

Это время было замечательно тем, что все в Москве понемногу сходили с ума, в особенности люди творческие, с пристальным вниманием к жизни слова, среди которых Ефим очутился сразу же.

И носило их, писак неутешных, и кидало об ту пору из стороны в сторону: лирика – эпопейна, эпос – пронизан лиризмом, сатира – по-гречески героична, и получалось, что во времени том было одно на всех «не знающее покоя, поющее сердце»; и за полночи с таким сердцем в груди можно было очерк написать, за ночь – рассказ. Вот так, за пару-другую ночей, были написаны его повестушка «В нашем повете» и рассказы «Татьяна поет в четверг», «Аморфилл», «Девочка Ева», быстро составившие Ефиму имя в задиристой литературной среде.

На той развилке все торопились жить. В ожидании божественного промысла подгоняли себя, даже когда просто гуляли. А гулять любили большими и взвинченными компаниями. По Арбату, по Тверскому до Пресненской заставы, до дома Маяковского, в котором поэт иногда ночевал, если его, великого, не пускали в другой дом. К себе возвращались лишь под утро. И вместо того, чтобы улечься спать – садились за письменный стол! Выкачивая из комнаты весь кислород, открывали новые горизонты в литературе. И никто не мечтал тогда о халве Луначарского или о прянике Чопура…

Он еще в Фонтенбло открыл для себя важную вещь: «Граница между одним историческим периодом и другим заметна лишь историкам, да и то спустя десятилетия. Ее не улавливают ни политики, ни газетчики. Всем кажется, что они могут делать все то же самое, что делали раньше, и вот вдруг оказывается, что делать этого уже категорически нельзя – опасно для жизни. И не только твоей, но и близких тебе людей. А хорошо знакомый тебе исторический период почил в бозе. И вступая в новый, не имеющий пока что ни официального названия, ни лично придуманного тобою, хорошо было бы обзавестись маской, чтобы, не теряя себя, жить, более или менее соблюдая условия нового времени».

Когда Ефим приехал в Москву, «Бублички», распеваемые на все лады во всех ресторациях, сменил крепкий заокеанский джаз с черным «граундом» и банджовой трясучкой, когда московские модницы, прочно заняв крайне левую позицию в половом вопросе, хотели во что бы то ни стало походить на Норму Толмадж[20]; когда ради них из Риги, Одессы, Баку и Владивостока беспрерывно везли в советскую столицу французскую парфюмерию и шляпки, немецкие шелковые чулки, патефонные пластинки и сапфировые иглы к ним, оптические стекла и оправы для очков, английскую обувь, иранскую хну, противозачаточные средства и еще бог знает что, считавшееся у дам московского света «смертельным ядом» для мужчин.

Ну и, конечно, самое главное – все это было за год до встречи с Марой, к которой незаметно готовила его судьба. Сейчас, на расстоянии от Москвы более чем в две тысячи километров, он отлично понимал, что эта старая бестия, если что не так, сразу же распускала свой узор и принималась ткать новый, не упуская из виду ничего и никого.

Разве не благодаря ее ухищрениям оказался он в газете «Труд» буквально через несколько недель после того, как снес к мусорным бакам стоптанные ботинки, в которых перешел советско-польскую границу? Разве не она так устроила, что начальство отметило его «дерзкое перо» и после первых же статей о беспризорниках подняло ему зарплату до целых восьмидесяти рублей? Разве не судьба-ткачиха устроила в редакции его знакомство с Иосифом Уткиным и Александром Гринбергом?

А потом в отделе писем редакции газеты «Труд» телефонный звонок.

«Вас, кажется…» – Корректор, которую в связи с починкой электричества подселили к ним в отдел, безгрудая шатенка с красивыми икрами и веснушками на носу, передала ему захватанную трубку настенного аппарата, и до него долетело сухое покашливание, потом продолжительная пауза – столь продолжительная, что он уже намеревался положить трубку «на рога», а затем на том конце провода раздалось: «Это я, Шаня, не узнаешь, комиссар?»

Именно в таких случаях дядя Натан любил говорить: «Вот и брызнуло из соска волчицы!»

Припомнить свою первую реакцию на голос Шани у него не получилось, зато он отлично запомнил, каким взглядом на него посмотрела корректор, как спросила: «Ефим?.. Ефим Ефимович, с вами все в порядке?»

Кажется, он сказал ей что-то вроде того, что звонил его фронтовой товарищ, которого он не видел две тысячи лет, и, надевая на ходу пиджак, спустился вниз, чтобы встретиться с человеком, у которого все эти тысячи лет был в долгу.

Шаня не дал себя разглядеть – с разбегу сгреб в охапку. Положил шершавый подбородок на его баскский берет – Ефим надевал тогда этот берет поверх парика – и давай вместе с ним раскачиваться из стороны в сторону:

– Комиссар, комиссар!.. – и подсосал воздух ртом через зубы, будто они у него болели.

– Погоди, дай хоть на тебя взглянуть! – с трудом отлепился от него Ефим.

Все та же седая прядка в волосах. Все та же улыбочка хохмача.

– Чего на меня смотреть, дай на тебя взгляну! Эх, время-время, лошади-кони!.. – и поправил комиссару берет с париком.

– Как ты меня отыскал?

– Простого проще. Ты же теперь у нас широко известен. Прочел твой очерк о НЭПэ в «Огоньке», позвонил в редакцию, они мне, мол, Е точка Милькин состоит в штате газеты «Труд», ищите там.

Ефим поспешил сказать:

– Здорово!..

На что Шанька тут же:

– Замечательно пишешь, комиссар, человеку на краю пропасти – в помощь каждое твое слово, – и опять воздух ртом подсосал.

– А ты что ж, на краю пропасти?

Шаня отодвинулся на шаг. Руки опустил, будто опоздавший на поезд пассажир. Вздохнул. Поставил в книге судеб точку где-то за железнодорожным горизонтом.

Ох как же любил Джорж Иванович Бей с такими размазанными жизнью товарищами в Фонтенбло поработать. Погонять их от всей своей армяно-греческой души с лопатами и тележками.

– У тебя время есть? – спросил Ефим, чувствуя, что Шаня искал его не для того, чтобы сказать, как он замечательно пишет.

– Чего-чего, а времени у меня, комиссар, вагон. Теперь – вагон, – и глаза какие-то незнакомо-рысьи сделал.

– Понятно. Давай посидим где-нибудь, ты мне все расскажешь. Голодный? Вижу, что голодный, – и добавил, заметив, как стушевался фронтовой друг: – Угощаю.

И они отправились в «Ладью» – ресторанчик на Пушечной.

Добирались, беседуя ни о чем, дабы не расплескать на улице важный разговор. То о новой Москве парой-тройкой фраз перекинуться, то о новой весне, подробно зафиксированной камерой Родченко (Шаня увлекся фотографией, жонглировал именами великих фотографов), то проедутся по советской фамильярности и трамвайному хамству, а то перескочат с немилосердного «писка моды» на далекое «вечное», у которого все сегодняшние дела оказываются в завтрашней шляпе.

Шаня не отказал себе в удовольствии вспомнить одесское детство, сопроводив воспоминание бородатым анекдотом, а Ефим уже в минутах ходьбы от «Ладьи» отметил вслух переливчатый выгиб икры забросившей ногу на ногу красотки, сидевшей на большом чемодане.

– Такие вот – в шляпке с зеленым перышком и с широкой крестьянской улыбкой – часто на улице оказываются.

«Ладью» держали братья Каминские. Держали с толком. Кухня в «Ладье» была европейской и азиатской. Любили сюда заглядывать и многопудовые нэпманы, и худосочная богема, и люди, которых пока еще не слишком испортили шальные деньги.

Под белыми сводами «Ладьи» устраивались литературные вечера, каждую среду играл джаз. Во дворике за «Ладьей» собирались под зорьку беспризорники и оставшиеся без работы проститутки: Каминские подкармливали и тех и других.

Ефим любил заглядывать к Каминским. Здесь он мог встретиться с Иосифом Уткиным и братьями Новогрудскими – Герликом и Шурой. Не чурался «Ладьи» и Соломон Новогрудский. Приходил как маг и владыка. В часы самые разные, иногда к закрытию, которое тут же и откладывалось.

Но сейчас единственным знакомым в зале оказался антиквар-букинист с Кузнецкого, закованный в черную тройку. Кажется, обрусевший немец. Местные проститутки называли его Гансиком, а если Гансик был в крепком подпитии, то тогда – Франсиком.

Ефим поздоровался с Гансиком-Франсиком и двинулся к столику, что стоял возле окна. Место отличное! И вряд ли соседи – молодой мужчина еврейской наружности, ведущий тихий приватный разговор с женщиной, – помешают ему спокойно поговорить с Шаней.

Ефим уселся напротив мужчины и женщины и предложил с большим любопытством осматривающемуся по сторонам Шане ознакомиться с картой ресторана.

Шаня в своих гастрономических предпочтениях оказался скромен. Выбирал что подешевле и чего можно заказать побольше. Ефим взял инициативу в свои руки.

Разделавшись с салатом и холодной закуской, бывший полковой телеграфист повеселел. Его небритые щеки окрасил румянец легкой жизни.

А когда подали бараньи ребрышки, у Шани голова пошла кругом, хотя говорил он по-прежнему связно, и с мозгами у него все было нормально.

– …Мой табачный магазин в Москве в последние годы за лучший почитался. Но конкуренция нынче такая, что приходилось изощрять всю свою изобретательность для привлечения покупателя, – рот набит, торопится в себя мясо пропихнуть. – Нужно было бить конкурента даже не качеством товара, а, ну знаешь, красивой упаковкой, остроумной рекламой… Я в это дело все свои сбережения вложил! А тут еще необходимость платить акцизные сборы и «кредитовать» чиновников, – холодным морсом неровные зубы споласкивает и после в себя, в утробу свою, и жмурится от удовольствия. – Я одному такому знаешь сколько ежемесячно отмусоливал за свой магазин на Петровке, чтобы комсомольцы мне стекла из рогаток не били да пожарники с чекистами жить не мешали.

– И что мы имеем в итоге?

– В итоге он меня, гнида, записал в ярые контрабандисты. Контору на меня навел. Мол, вся Одесса на Шаню работает.

– Разорил?

– Вчистую, любитель «Лаки страйка». Ни жены, ни копеечки, да что там жена с копеечками, тапочки, и те стоят теперь в общежитии экономического института.

– Получается, с табаком ты, Шаня, пожизненно связан.

– Это точно. Он меня то поднимет, то в лужу поставит.

Ефим до краев наполнил лафитник друга водкой.

– Даже не знаю, как помочь тебе. Я ведь в торговле ни бельмеса, если честно.

– Да при чем тут торговля, комиссар, когда ты у конторы на метле?!

– Так ты у конторы на метле? Ладно, может, что и придумаю. А давай фотографом в «Огонек» тебя? А там посмотрим. Принесешь мне свои фотографии?

– Не смеши. Они любительские. Какой из меня Альфред Стиглиц?!

– Да ты ешь, ешь… Взять тебе еще чего?

– Комиссар, мы ведь тогда похоронили тебя, а ты – вот он, живее живых. Рассказал бы, как так у тебя вышло. – Шаня кинул тоскливый взгляд на свою тарелку с обглоданными косточками, откинулся на спинку стула, чтобы отдышаться немного и всеохватным взглядом посмотреть на полкового комиссара.

Отметив про себя парик и какие-то перемены в облике Ефимыча, Шаня принялся за новое ребрышко, предварительно обильно полив его простоквашей с тертым чесноком и листиком мяты.

– Не ешь ягненка в молоке матери его, – хмыкнул Ефим.

– Не ешь, не ешь!.. – приговаривал Шаня голосом старого еврея, а сам только что не урчал от счастья.

«Выходит, Тихон-то никому ничего не рассказал обо мне, – подумал Ефим, – или… Или Шани вместе с полком не было, когда мы из Белых столбов выдвинулись? И куда он потом подевался, после перемирия с поляком? Как вообще в Москве очутился, как табачным нэпманом стал? С нуля такое дело не потянуть, да еще и в столице нашей родины».

– Да что я, Гришаня, нашлись люди – выходили. Лучше расскажи-ка ты мне, Шанька, откуда у тебя всегда табак был во время войны, дело ведь прошлое. Разреши загадку.

– Да какая тут загадка неразрешимая! Со штабными дружить надо уметь. Мой табак за вами шел. А иногда – и опережал.

– И такое бывало? А как же линия фронта?

– Не смеши, комиссар. Линия фронта тогда только в больной голове у Троцкого была, – вздернул плечи, закатил глаза к потолку, к гипсовым амурчикам. – Ни белый, ни красный, ни поляк, ни немец против табака никогда не пойдут.

– Табак людей объединяет. Правда твоя. – Ефим достал из портсигара папиросу.

– И не изменяет, заметь!

Ефим заглянул через папиросный дымок в рысьи глаза бывшего телеграфиста. Но того, что искал, не нашел.

Шаня отвел взгляд в сторону не сразу, а только когда ему снова очень захотелось баранины.

– Был я, комиссар, по молодости связан с одной табачной мануфактурой, а та – с российским синдикатом табачных фабрикантов. – Он говорил так, будто слова, произносимые им сейчас, оплачивали с лихвой еду, на которую он так усердно налегал. – Так вот мануфактура в нужный момент, представь себе, взяла и сгорела. Понимаешь, о чем я?

– Иными словами, лопнуло дело.

– Еще как лопнуло! Эх, комиссар-комиссар, давай-ка за тебя, родимый!

– Чего это за меня? Давай, брат, за тебя.

– Ой, господи… Давай уже за единение угнетенных, что ли! – поднял графинчик, как химик, взболтнул оставшиеся грамм пятьдесят водки, нацедил себе и Ефиму.

– Так ведь не имеется у нас таковых больше. За то и боролись мы с тобой, Гришаня.

– За что боролись, комиссар, на то и напоролись.

Из прокуренной глубины зала раздался городской романс «Я просто мимо проходил…» в исполнении мадам Ковитской, порочной коротко стриженной брюнетки с ярко-красными губами и ломким прокуренным голосом. Седовласый высокий мужчина, явно из «бывших», аккомпанировал ей на русской гитаре.

Шаня, повернувшись вполоборота, отрешенно кивал головою в такт лившейся мелодии и будто подталкивал Ковитскую к еще одному неведомому ей пока пороку.

За соседним столиком совсем пьяная белоплечая особа резким тоном сказала своему молодому человеку, что он – «мудак». Кавалер, не будь дураком, хотел встать со стула, чтобы незамедлительно ответить на такое хамство сильной студенческой оплеухой, но, некстати потеряв равновесие, рухнул на пол.

Кругом пьяно грохнули столовыми приборами и загоготали.

Белоплечая сказала:

– Ну я же говорила…

К жалкому столику поспешил вышибала с лоснящейся лысиной, украшенной шрамами. Мужественный, но совсем не благородный человек, от которого можно было ожидать всего. В особенности от его кулаков и стремительных ног. Ефим сам видел, как он однажды заехал в пах какому-то разошедшемуся в пух и прах поэтишке. Тоже тому еще мудаку.

Молодой человек с остатками приличного воспитания попробовал подняться и не смог.

– Потрясающе, просто потрясающе!.. – поджигала море пьяная барышня, водрузив до стегна ногу в черном на венский стул.

– Про-ш-у про-ще-ния, Джу-ди! – пошел на попятную кавалер из непривычного положения, не в силах оторвать взгляда от шикарной черной ноги. – Ах!.. боги, боги, боги вы мои!

Джуди сделала большой глоток игристого напоследок и пошла дьяволицей за своим кавалером, которого волочил, словно раненного в бою, всегда готовый на неожиданные поступки вышибала.

– А не пошли бы вы все!.. – вдруг закричала совершенно распоясавшаяся Джуди из гардеробной. – Все! Все!

Шаня, как зачарованный, наблюдал все эту сцену.

– Не знаешь, комиссар, почему они вдруг все стали «Джуди» и «Шерманами»?

– У тебя надо поинтересоваться. Это ж ты у нас «Лаки страйком» торгуешь.

– Ну вот… Напиши лучше статью о пагубном влиянии на советскую молодежь заокеанской «сладкой жизни».

Ефим посмотрел на него взглядом полкового комиссара, и Шаня сдулся, как шарик:

– Чего-то я расхрабрился, да? – и губы, и руки сразу же стали испуганными, а вот глаза, те по-прежнему рысьи. – Все водка с бараниной!.. Знаешь, комиссар, если ты мне поможешь, я ведь не стану снова в торговлю вовлекаться.

– Во что же ты намерен вовлекаться? В фотографию, как я вижу, не хочешь. Говоришь, что не Стиглиц, и все такое…

В эту минуту в гардеробной случилась истерика с Джуди, мадам Ковитская затянула: «Прощались мы, светила из-за туч луна…», а в залу стремительно вошел Соломон Новогрудский со своей охраной.

Дымная шумная «Ладья» качнулась, выплескиваясь через низкие окна на Пушечную.

Пробиться к Соломону в тот вечер не удалось. Да и «Ладья» – не лучшее место для разговора о помощи фронтовому товарищу.

Встретились Ефим с Соломоном только спустя несколько недель, в доме Соломона на Пресне.

Выслушав внимательно Ефима, Соломон не отказался, но и не пообещал помочь Шане.

– Пусть сначала придет ко мне твой телефонист, я на него взгляну.

Что такого особенного разглядел Соломон в Гришане, Ефим так и не узнал, зато после до него неоднократно долетали слухи о головокружительной карьере фронтового товарища в тех самых органах, которым верой и правдой служил Соломон.

Некоторое время Ефим ждал, что Шаня как-то проявится, скажет какие-то слова в благодарность, но тот не торопился.

Пожалуй, Джордж Иванович и тут оказался прав. Теперь Ефим окончательно понял, почему Шанины координаты так и не перекочевали в его новую записную книжку.

Он встал с кровати, потянулся, к зеркалу подошел, вгляделся в свое лицо.

За то время, что прошло от посиделки в «Ладье» до сегодняшнего дня в Крепости, оно, конечно, изменилось: скулы поднялись выше привычного их расположения, у висков образовались провалы, сузились и потускнели глаза.

Что еще?

Ноздри вывернулись по-звериному. Зубы поплыли в разные стороны. И еще, к тому в довершение – волос попер какой-то мужичий, сальный, дальними губерниями через шею к плечам. Эти бы заросли, да на макушку, а парик – в окно.

Если бы!..

Поднял руки в бойцовской стойке. Нет, не помолодел. И чтобы дальше не выглядеть смешно, сбросил их мирно вниз.

«Иди, побрейся! – сказал себе с интонацией классного руководителя. – Иди, иди! После сменишь рубашку и брюки. Эти помялись и сидят выше пупа, как у бухгалтера Мони из папиной конторы (пусть только Моня не ругается!). Мышцы бы на животе подкачать, но разве до этого сейчас?! И потом, зачем, во имя какого такого светлого будущего?! В ряды чопуровских гвардейцев мне все равно не вставать».

Бритье с переодеванием заняло у Ефима не больше получаса. Пока брился, пока договаривался с самим собой в зеркале, пока возвращался в миг между прошлым и будущим по методике Джорджа Ивановича, понял, где оно, то самое место в рукописи, требующее доработки.

«Бывают такие места – средоточия всей вещи с прямым выходом к заключительному пассажу. Давай-ка я прямо сейчас “наметаю”, пока не остыл еще».

За столом отодвинул все мешавшее в угол, что-то быстро накидал в тетради поверх уже написанного карандашом, метнулся к карте, расставил два пальца циркулем в районе советско-польской границы, описал ими полукруг, сказал вслух, будто в комнате еще кто-то: «Значит, говоришь, нет у табака фронта? Голубь ты германский, сокол чопуровский!..» И, поморщившись брезгливо, направился к двери.

Но тотчас же вернулся: забыл под бумагами «регент». Опустил часы в карман. Заметил, что на прежних брюках пятилетней давности карман был глубже – часы падали вниз дольше обычного, а на этих карман поменьше.

Закрыл дверь на ключ, подергал ручку: «Что девка шалая – закрывай не закрывай, все одно. Ну да и я бриллиантов убиенной тещи под подушкой не храню, и карта моя – не флинтовская».

Выглянул из галереи вниз – все ли тихо?

Тишина, как перед кавалеристской атакой – не столько даже предчувствие скорой сечи, сколько – забвение. Быльем поросшая трава.

Кстати, а что там муэдзин? Куда он запропастился? Или и он тоже – забвение, трава в человеческий рост?..

Дворик белый от белья и пахнет мылом.

– Добрий утро! – это Керим Ефиму.

«Разве еще утро?!»

– Салам-салам тебе, Керим.

Стоит между двумя пододеяльниками в голубой майке и брюках, закатанных выше колен, – одна нога скульптурно вылепленная, другая – тоненькая и мохнатая, как у насекомого, – моет ковровую дорожку в проходе между свисающим с веревок бельем. Шваброй выдавливает воду из ворса, направляет ее остатки в сторону Африки. Возвращается на прежнее место, с упоением чешет грудь в дымчатой шерсти, после чего упирается в швабру и берет чуть в сторону. На другом конце ковра из персидских узоров собирается вода и стекает ручейком в канализационный люк, опоясанный пеной хозяйственного мыла.

Выглянула старуха из окна, и тишине – конец.

– Ай, Керим, Керим!.. Ай-вай, вай-ай! Я белье повесила, а ты, пепел на твою голову, ковер моешь!

Керим отбивается, Керим уверяет, что от него до белья, как от нее до Пророка. Сама посмотри: ни капли на пододеяльник, ни капли на простыню. Что еще тебе, старая, нужно?! А?!

Старая сделала рукою пас:

– Ала э!..

Общались они на местном наречии, но Ефим готов был побиться об заклад, что именно об этом и говорили. Жестикуляция – великое изобретение человечества. Он это понял еще в своих путешествиях по Европе.

– (…….) – Телефон?!

Вновь спустившуюся тишину прервал телефонный звонок.

Вот чего Ефим точно не ожидал от этих окон, от этих стен, от этого двора. И дело не только в том, что дом Керима казался ему далеким от прогресса и привилегий свыше. Чего ради он сюда проведен? Для того толстяка, что ли?

Снова звонит телефон.

Старуха хлопает окном, сцена распадается. Начинается новая.

– Подожди, ага. – Керим складывает ковер напополам, чтобы Ефим мог пройти. – Вот, пожалуйста. В город идешь? Гулять хочешь, да?

А телефон все тренькает.

– Да, вашей жизни хочу отведать.

– Наша жизнь – ветер, ага, зачем она тебе, своей живи. Московской, – и посмотрел на только что закрытое окно.

– Московской не получается. Пока не получается. А Воронцовская улица далеко от тебя?

– Как тебе сказать…

– Так и скажи.

– Скажу тебе – нет, ага, недалеко, – и показывает шваброй направление, пробивая камень Крепости насквозь. – От меня, ага, все близко. Только Воронцовская у нас сейчас по-другому называется, Мешади Азизбекова.

– Вот как? – не сильно удивился Ефим.

– Тоже, да, был губернатор[21], – запихивает рубашку в штаны.

– Сколько до нее, Керим? Двадцать минут, полчаса?..

– Да, ага. Полчаса. Но, может, меньше. Может, больше. Зачем тебе Воронцовская, ага? На другую улицу лучше ходи, да. На Ольгинскую ходи. Она красивая. Почему не хочешь?

– От Воронцовской до Кемюр мейдана далеко? – перебивает его Ефим.

– Нет, ага, близко, просто идти надо долго прямо. Потом налево и снова прямо. Раньше Воронцовская площадь была, теперь стала Угольная – Кемюр мейданы стала она. Выходи из Крепости, иди по Николаевской, потом спрашивай, тебе все скажут, кто одет хорошо.

– Вот как…

– Да, кто одет хорошо, тот знает, куда идти надо, где поворачивать надо, – и расставил два пальца свои циркулем, и провел ими полукруг, будто по карте на стене, как это не так давно сделал у себя в комнате Ефим.

«Ах, ты ж!.. Значит, снова он за мной подглядывал. Но я ведь ключ специально оставил в замочной скважине, как же так, в какую дырку на сей раз он глазел?»

– А я думал, мы с тобой теперь друзья, Керим.

– А что, э, ты говоришь, ага, конечно, друзья, – и в доказательство искренней дружбы дал шваброй по ковру.

– Будет тебе водою стрелять! – Ефим глянул на обшлага брюк и направился к двери.

Надавил на нее. Рука, точно это было для нее необходимо, запомнила сопротивление пружины.

Керим замурлыкал в спину Ефиму какую-то песенку.

«Опять, что ли, из кулака пыхнул лишнего?»

В открывшемся дверном проеме Ефим увидел трех одинаково худосочных мужчин в кепках.

Один из них стоял в тени, подперев ногой ракушечник соседнего дома, двое других покачивались на корточках и гоняли прирученные четки. Все трое – персонажи из повести Мары «Ветер», по которой она мечтала снять когда-нибудь фильму о дореволюционном Баку.

Когда Ефим вышел на середину улицы, то есть сделал шаг вперед, он увидел справа от себя толстяка, которого прозвал «круглым», игравшего с кем-то в нарды, а слева, куда намеревался двигаться дальше, – еще двоих, занятых разделкой барана.

«Кто-то умер или женится. Пусть лучше женится этот кто-то».

Керимовские кошки уже пировали, уже вздрагивали от наслаждения ушами и хвостами неподалеку от большого эмалированного таза, наполненного живописными бараньими внутренностями.

На тротуаре, от кошек в двух шагах, лежала баранья голова и грустно смотрела на пирующих кошек.

Кровь тихо бежала по желобу к Замковой площади, смешиваясь с мыльным ручейком, приобретавшим пастельно-розовые тона.

Глядя на эту картинку, он подумал, что, наверное, нет ничего более противоестественного, чем торопиться жить – «это все равно как изменять любимой из чувства мести».

Как же Мара, настоящая бакинка, не могла этого взять в толк? Всю жизнь она куда-то несется, куда-то торопится. А куда? Зачем? Может, чего-то боится, чего-то такого, о чем никто не знает? Может, вся эта московская круговерть нужна ей единственно для того, чтобы забыться? А может, и он все эти годы тоже был частью ее круговерти, частью непреодолимого страха?

«Чтобы Мара чего-то боялась? Да не может такого быть».

И он представил себе, как Мара держит в руках кусок отснятой киноленты, как придирчиво рассматривает на свету. Оборачивается, нет ли кого сзади.

«Нет, оборачиваться из чувства страха – это не в ее характере. Она оглядывается в поиске единомышленника».

Что там, на этом еще не нумерованном кусочке ленты? Ее бакинское детство? Воронцовская улица, нынче Азизбекова? Отчий дом, в первом этаже которого располагалась известная на весь Баку шляпная мастерская матери под названием «Лувр»? А может, «бакинские места» – Приморский бульвар, Молоканский садик, Торговая?..

«А вот пойду посмотрю. Я хочу все это увидеть своими глазами».

Глава шестая

Сара с высоты третьего этажа

До Воронцовской Ефим добрался без помех: как ни странно, керимовская белиберда оказалась не такой уж белибердой – садик, именуемый бакинцами Парапет, предстал своими очертаниями, едва он свернул налево от Парных ворот.

Как рассказывала Мара, до революции в этом садике торговали гашишем и предлагали свои услуги легкодоступные женщины. Чаще остальных в сад бегали гимназисты, для них, если верить Маре, выбирались «жрицы любви» особенные: как правило, мягкие характером и в летах, способные имитировать материнскую заботу и ласку.

А сразу через дорогу, за армянской церковью, жили и принимали больных два известных на весь город венеролога. Когда Мара называла их фамилии, звучали они как стопроцентно еврейские – то ли Коган и Штейнберг, то ли Рабинович и Гольдин.

Дойдя до кинотеатра «Спартак», что находился сбоку от зеленого оазиса, оккупированного нынче стариками и нянечками с детьми, Ефим застрял подле афиш, у чугунной решетки сада.

В «Спартаке» давали прошлогоднюю лирическую комедию Хейфица и Зархи «Горячие денечки». Героиня фильмы Антонина Жукова в гуашевом исполнении местного Леонардо да Винчи походила на одну из тех дамочек, что переместились на ближайшую от Парапета улицу. В свое время Ефим написал рецензию на «Горячие денечки», которая, по слухам, страшно не понравилась исполнительнице роли героини Татьяне Окуневской.

Детям с мая по середину июня обещали «Колобок», мультипликационную сказку, снятую недавно Сутеевым и Альмариком.

Из азерфильмовских художественных лент «Спартак» предлагал «У самого синего моря» Барнета, с Крючковым и Свердлиным в главных ролях.

Теперь Ефим отлично понимал Израфила – нет, не керимовского боевого кота, а того, от которого ждал работы на Азерфильме. Конечно, местный кинематограф, в котором практически отсутствуют местные кадры, трудно назвать национальным явлением. Молодой гений с восточной фамилией и незапятнанным прошлым чабана или чесальщика шерсти должен был появиться в здешнем кинематографе еще вчера, и то обстоятельство, что этого до сих пор не случилось, было серьезнейшей недоработкой кукловодов из Кремля. Однако появись выискиваемое всеми дарование – настоящее, а не подставное – без всякой протекции в Москве или Ленинграде, не была бы его судьба сидеть на приставном стульчике или прятаться за каким-нибудь псевдонимом, от которого проку – разве что кое-какое там совсем не очевидное внимание со стороны? Единственно, наверное, чего у даровитого представителя примкнувшей к Кремлю республики хватало бы с избытком, это откровений выкинутых из профессии коллег. Ведь так удобно и так приятно оставить душещипательный мемуар в сердце какого-нибудь Абдуллы, который тебе не соперник ни разу.

Вот Мара, она ни Абдуллой не желает быть, ни вышвырнутым из профессии режиссером. Мара хочет оставаться Марой, и ждет от руководства кинопромышленности приказа о разработке специальной кинофабрики для детей – экспериментальной студии детской фильмы. Она рассчитывает на Радека, он-де, мол, позаботится, чтобы письмо ее попало прямо в руки Чопура. И верит, что, как только Чопур его прочтет, все в ее жизни сразу же переменится.

– Сказки, голые сказки. – Ефим едва сдержал себя, когда Мара объявила ему об этом.

И услышал в ответ:

– Потомок Чингисхана.

Короче, они снова поссорились. И ни за что бы не помирились, кабы Чопур не затребовал в свои казематы дядю Натана.

– Ты отправила то письмо?

– Нет, оно у меня на столе. Иногда я заглядываю в его конец: «С горячим приветом, М. Барская».

– Кого же ты теперь решила облагодетельствовать своими просьбами?

– Пока что только товарища Шумяцкого.

– Шумяцкий[22] же в Америке!..

– В Америке. И хотя самой для себя мне писать сценарий не разрешается, я его написала.

– «Отца и сына»? Ты же говорила – не успеешь.

– Взялась сразу, как только вышла из лечебницы. Теперь мне нужна студия.

– А что сказали в лечебнице, как твое сердце?

– Мое сердце разбито непоправимо.

– Кем на сей раз?

– Миастенией с психастенией.

– О-у-у!..

– Врачи говорят, надо поехать на юг до наступления жары, но, видимо, вместо меня поедешь ты.

– У меня же нет миастении и психастении.

– Заработаешь в Баку.

– Абсолютно немыслимая трата драгоценного творческого времени…

– Отчего же трата? Напротив – приобретение. Редкая удача. И заметь – из моих рук. Только черкни – настоящим заявлением прошу отдать приказ о моем освобождении и т. д. и т. п.

– И ты подпишешь?

– Я? Еще как.

Ефим и не заметил, что все это время стоял, пялясь на афиши и видя в них свое прошлое. Зато обращенный вовнутрь себя молодой мужчина подле афиш был сразу же отмечен восточного типа женщиной средних лет с массивными формами и увядшим лицом. Она неспешно отделилась от угла дома и начала парадное шествие через улицу.

Два автомобиля один за другим остановились в ожидании, пока она наконец перейдет на другую сторону.

Бюст ее колыхался в такт решительному шагу, а живот, нацеленный на Ефима, выпирал так, что невозможно было определить – беременна ли мадам или это связано с причинами иного свойства.

Перешла.

Стоит.

Смотрит.

За глазами, кроме тусклой пелены, – ничего. Все давно выкачано. Все связи с высоким давно обрезаны. И вот этими глазами она бесцеремонно шарит в его глазах в надежде отыскать что-то, что уравняло бы ее с ним.

И буравит взглядом, и буравит. А после, так и не найдя для себя мало-мальски ценного, лишь отметив парик Ефима, улыбается заискивающе, просит пальцами и сложенным в «ду-ду» красным ртом папироску.

Немая, что ли?

Ефим – в карман за портсигаром: «Только бы побыстрее отстала!..»

Как же!..

Мадам закуривает и пускает облачко ему в лицо. Дух изо рта – тот еще, будто падали намедни объелась.

– Тебе сейчас, кажется, не до меня, красавчик? – говорит, уставившись на его парик. А голос бесполый и много лет как умерший.

Ефима всего передернуло.

Что было ему делать, как ответить?

– Мне жаль, – слова сами собой вырвались.

Демонстративно пристальный взгляд потерянной для всего советского общества женщины очень и очень средних лет.

– Мне тоже, – и переходит на другую сторону.

И зад свой отклячила, облепленный белым в красный горох ситцем, ну просто привет из Баку парижским кафе-шантанам.

Верно, решила, что он на киноафиши пялился исключительно из конспиративных соображений, а на самом деле его другое интересовало, исключительно плотское. Потому-то и пришел он сюда и встал здесь. Ошиблась. Бывает.

Он уже думал, история кончена, и ослабил внимание, как женщина, заняв прежнюю позицию на углу «Спартака», выдала отвратительный финал: сначала, поморщившись, показала пальцем на лепешки, где останавливались только что фаэтоны, а потом – как бы сорвала с головы парик и, превратив его в пуховку, начала придавать себе товарный вид, будто прихорашивалась в респектабельной дамской уборной.

Ефим отвернулся и пошел прочь.

Из-за этой шестиминутки он даже позабыл, что намеревался зайти в «Спартак», глянуть, как устроены местные кинотеатры.

«Народ, народ… Вот он тебе, весь народ, в лице одной уличной потаскухи».

Испорченное настроение отразилось в аптечной витрине, которая по дореволюционной привычке улавливала пешеходов со всеми их мыслимыми и немыслимыми недомоганиями, посылая вдогонку рецепт на неразборчивой латыни или, если в рецепте отпадала нужда, какое-нибудь крылатое латинское выражение.

– Миастения и психастения, – напомнил он витрине, которая в тот момент уступила место почерневшему камню.

А камень – зеленной лавке и новой витрине – скобяного магазинчика.

Ефим обогнул мотоциклетку, в коляске которой в белом милицейском шлеме с красной звездой дремал пушистый котенок, и остановился возле дома в готико-мавританском стиле.

Над окнами стрельчатые арки. Колонны обвивают пышные виноградные лозы.

Специально перешел дорогу, чтобы получше рассмотреть герб над парадным входом с роскошной мраморной ступенькой. Но герб, ослепленный советской властью, глухо молчал.

Следующая остановка была возле бань «Фантазия».

Ефим не поленился, обошел их кругом. Того стоило. В особенности ему понравились фонтаны на каждом из углов дома в виде обозленных львиных голов с вазами под их головами, в которых накапливалась драгоценная в этих местах вода.

Должно быть, именно про эти шикарные бани Мара ему и рассказывала. Значит, ее дом где-то совсем недалеко, буквально в пяти минутах ходьбы.

Выйдя на большую площадь, по которой в разных направлениях сновали сыплющие искрами трамваи, он решил перевести дух в чайхане «Бахар» – она напоминала ему турецкую шестилетней давности на острове Бююкада. Те же стаканы грушевидной формы, расписные чайники, медальные самовары; то же великолепие припудренных, засушенных фруктов, рахат-лукума, изюма всевозможных сортов, конусообразных головок сахара, празднично подпоясанных красной лентой. А уж здешние подавальщики чая однозначно были в ближайшем родстве с турецкими – хищный взгляд, усики ниточкой, синеватые подбородки, в горильих руках по две вавилонские башни из стаканов и блюдец…

Внутри было душно. Воздух слоился. Пахло пылью от ковров и мутак. Он перебрался за столик на улице. Заказал себе небольшой чайник. Чай попросил без трав, чистый.

Принесли с запахом чернослива.

«Может, сорт такой? Кто их знает».

Ефим сделал пару глотков чая и только запустил пальцы в вазочку с рахат-лукумом, как тут же снова увидел женщину, чье место было возле кинотеатра «Спартак», только теперь жрица наемной любви сидела за столиком в темном углу. Мужчины, глядя на нее, тихонечко похохатывали, а она, не обращая на них никакого внимания, буравила взглядом Ефима, как и меньше получаса назад.

«Как же она успела оказаться в чайхане раньше меня? А как поняла, что я захочу именно здесь выпить чаю?»

И если на первый вопрос Ефим еще мог кое-как ответить – на руках у женщины был тот самый котенок, что дремал в белом милицейском шлеме, то дать ответ на второй вопрос смог бы только Джордж Иванович, причем лишь в хорошем расположении духа.

И поскольку Джордж Иванович, он же Бей, оставался в Фонтенбло и никак не намеревался разменивать его на красный Баку, Ефим дождался момента, когда трамвай максимально приблизился к чайхане, к столикам на улице, и быстро запрыгнул на его подножку.

Раздался звук треснувшей ткани. Он почувствовал, что она лопнула где-то в районе кармана, в котором лежал его «регент».

Трамвай, звякнув на всякий случай, свернул бочком за угол дома, и возле чистильщика обуви Ефим обнаружил знакомую мотоциклетку и ее хозяина, облаченного в празднично-белый китель.

«Ах вот оно как!.. Что там говорил Соломон по такому случаю? Как быть, если за тобой уже и милиция следит?»

Проводив взглядом трамвай, милиционер сладко зевнул и глянул на часы, висевшие на фонарном столбе.

Держась за стойку, Ефим тоже посмотрел на часы: «Доеду до конечной, как учил Соломон, и назад. А там видно будет, там посмотрим».

Без четверти шесть Ефим был на углу Первой Параллельной и Шемахинки. Пропустил вперед себя навьюченного угольщика.

Развеявшийся дымок угольной пыли навеял воспоминания о войне, разбитых дорогах и далеких железнодорожных станциях, до того похожих одна на другую, что не стоило мучиться, припоминая их названия.

Гудки… Клубы пара… Какая-то тяжесть провожающего вдруг навалилась на него, надавила на плечи.

Было такое чувство, будто он остался стоять разом на всех станциях, на всех перронах, с которых только-только ушли поезда. Все. Навсегда.

Почувствовав, что начинает врастать в лишившуюся асфальтового слоя землю, он вспомнил одно из самых первых сделанных им на войне открытий: «Хуже нет ожидания худшего. Когда продолжительность твоей жизни зависит от скорости пули или взмаха сабли, ты все равно должен дать жизни течь в себе беспрепятственно, как если бы у тебя был самый сильный заговор против вражеского оружия».

И утраченное состояние духа вернулось к нему. Плечи разом освободились от тяжести. Он почувствовал плотность асфальта под ногами, выпрямился и помог выпрямиться угольщику.

И угольщик-кёмюрчи, прежде чем скрыться за афишной тумбой, обернулся, показал ему благодарное лицо с черными воловьими ноздрями.

Стакан холодного лимонаду у восьмигранного киоска неподалеку от входа в небольшой скверик, расположенный ниже уровня тротуара, вернул ему свежесть и поднял настроение.

Под возносимое откуда-то снизу, из другого конца садика: «Морожь-жь, морожь-жь, ай, морожь-жь!», он поднялся до угла Второй Параллельной.

Дома по одну и по другую сторону стояли двух- или трехэтажные, без тех затейливых вензелей и гербов, атлантов и кельтских ведьм – управляющих небесами, аптечной растительности и еще бог знает чего, успевшего окаменеть на центральных улицах Баку: буйная фантазия нефтяных королей до Кёмюр мейдана, похоже, не добралась. Не случись октябрьской переполюсовки, наверняка и на самой Угольной площади, и поблизости появились бы дверные ручки с козлоногими Панами, дующими в свои свирели лезгинку, зажигательную до головокружения.

Нарядное рдяное солнце, уходившее за раскаленные ясамальские холмы, вспыхивало в стеклах дома 20/67.

Это предвечернее полыхание, белоснежный, целомудренный парус занавеси, вылетевшей на улицу из окна под патефонное танго, виноградная лоза, заботливо накрывшая собою несколько балконов, измельченный временем и ветрами песок и угольная пыль у тротуаров, аккуратные бараньи горошины, рассыпанные вдоль дороги, и двое распаленных игрою в «альчики» мальчишек возле татарской керосиновой лавки будто указывали ему на какую-то мелочь, без которой невозможно было бы восстановить историю рода человеческого.

Дом 20/67 был трехэтажным, крепко сидел на пологом Шемахинском подъеме, но при этом казался достаточно высоким и стройным. Особое благородство придавали ему балконы с витиеватыми решетками, нависшие над нешироким трактом птичьими гнездами. Плоская крыша, на краю которой пробивалась растительность, ожидала от рачительных потомков надстройки: еще какие-нибудь две-три пятилетки – и жильцы с нижних этажей начнут отстаивать свои права перед жильцами с четвертого до тех пор, пока дети «нижних» и «верхних» – соседи с общей памятью, свободной от прошлого, – не выдвинут новый общинный устав. А потом очередная война или очередная борьба с внутренним врагом перепишут его. Уцелевшие научатся недоговаривать или вовсе молчать, опасаясь сказать что-нибудь лишнее, потому что родной дом в сговоре с предательским эхом. А два парадных с мраморным приветствием Salve на первой ступени окажутся слишком гулкими для страны, которую смастерил для себя Чопур.

Безопасный черный вход вел через долгий проход с запахом подвальных грибков, крысиного яда и гнили от мусорных баков прямо во двор, прямо к дворовому туалету, от которого тоже шли те еще застоявшиеся ароматы.

Справа от него неожиданно открылся вырезанный в стене проход. Ефим в нерешительности остановился у щербатых ступенек, уводивших вниз, в темную паутинную сырость. Постоял, подумал, но в итоге решил не спускаться. Решил взглянуть сначала на двор: дворы о многом говорят. Одно развешанное на веревках белье столько библейских историй рассказать может.

Заметив Ефима, развернувшегося спиной к миру и лицом ко двору, злобная лохматая псина с разбега ударилась оскаленной мордой в узкую щель между досками веранды. И ну башкой своей с обрубленными ушами ввинчиваться в щель, базарно рыкать ругательства, выпученный глаз пялить, истекать бешеной слюной.

– Лентяй! – успокоила собаку женщина через открытое до половины окно с весовой гирькой, вставленной в угол рамы.

– Вашу мать!.. – обратился сразу к двум домочадцам от одной неразборчивой матери небритый и похмельный мужской голос в сопровождении газетного шороха и поскрипывания чего-то горизонтального на хлюпких ножках.

Ефим поспешил покинуть неприветливый двор-колодец.

Вернувшись на угол Второй Параллельной и Шемахинки, он услышал знакомый голос откуда-то с близких небес:

– Ты что там застрял? – златогривый баловень судьбы, Герлик Новогрудский опасно свесился с балкона. – Так и знал, что все позабудешь! – глуповато щурился он из-за круглых линз в блескучей золотой оправе.

Все нипочем ему, никак снова влюблен. Впрочем, он и в Вене такой же был. Как ни встретишь, начинает новую жизнь с новой барышней за штруделем и чашечкой кофе.

Ефим достал из кармана «регент» и, чтобы не кричать в ответ на весь Шемахинский тракт, показал Герлику часы.

– А, понял… Ждешь выстрела «Авроры». Поднимайся через парадное под нами. Третий этаж. Квартира тридцать семь.

Ефим сделал шаг вперед и замер, поддавшись стремительному движению вверх всех своих сил – из-за спины Герлика выглядывала молоденькая и крайне любопытная особа, с тонкими чертами лица и медовыми золотистыми волосами, туго стянутыми на затылке.

Вроде она и не похожа была на Герлика, но сомнений в том, что это та самая его сестра, о которой говорила княжна Уцмиева, у Ефима не было: женщины красивее той, на которую Ефим смотрел сейчас, не попадались ему ни в Самаре, ни в Москве, ни в Вене.

Откуда в этом нефтяном городе, где все так материально и конкретно, такая аристократическая недовоплощенность?

Он понимал, что должен отвести взгляд, опустить голову и пойти в сторону указанного Герликом парадного, но у него никак не получалось это сделать. Вместо этого он, спутав века и меридианы, приложил руку к груди и учтиво поклонился незнакомке.

Сколько ей? Двадцать два? Двадцать пять?

А она, оценив превращение его черного парика в белую чалму, рассмеялась, положила локотки на перила, ладошки под подбородок и кокетливо склонила голову набок.

Нет, не встречал он таких еврейских мадонн и не думал, что бывают такие.

Почему-то ему вдруг сразу же захотелось начать жить с чистого листа. Прямо сегодня. Прямо сейчас. А иначе… иначе сгоришь ведь от стыда за свое чёртово прошлое.

Да, и хорошо было бы купить новые брюки, раз такое дело, эти «как новые» – за пять лет совсем истаскались. Вспомнил, что он покупал их еще с Марой в магазинчике «Янкель и Филимонова» на подступах к Пресненской заставе. И рубашку, рубашку новую тоже было бы неплохо купить, если уж начинать с нуля. Белая хлопковая рубашка с манжетами под запонки и с кнопкой-застежкой под воротником была стародавней его мечтой.

За Герликом и его сестрой-мадонной, точно как на великосветской фотографии из предреволюционных лет, встала княжна Уцмиева, а уже за нею, по всей вероятности, еще одна Герликова сестра – такая же беленькая, но чуть повыше и помассивней, с несколько мужским подбородком и вьющимися пышными волосами, какие часто встречаются у польских евреек.

Поднимаясь по лестнице, Ефим все-таки совладал с собой: «Подумаешь, небесное создание, что я, не видел красивых женщин в Париже? А Евлалия Успенская разве уступит красотою этой еврейской мадонне? А княжна Уцмиева, что, разве не хороша? А как бы я себя повел, если бы не взяли Фатю Таирову?»

На мощном латинском марше второго этажа Ефим вспомнил, что из-за частой балконной решетки, оплетенной к тому же виноградной лозой, не смог хорошенько разглядеть ног мадонны: «Они могут быть некрасивые, – успокаивал он себя. – Такое часто случается: сверху – вся из себя, а снизу смотришь – то щиколотки рыхлые, то икры бутылочные, то бедра от другой женщины, то еще чего-нибудь заемное, несоразмерное задуманному свыше. А если так, какая же она мадонна, вполне конкретная земная особа для вполне конкретных земных задач».

Зеленую дверь за номером 37 на третьем марше открыла вышколенная горничная, и он тому был немало удивлен: «Надо же, власть Советов будто не добралась еще до Новогрудских».

Глядя на эту свежую девушку в чепце (ее круглому румяному лицу куда больше подошел бы кокошник), он словно угодил в свой же роман.

А вот и само небесное создание вышло навстречу и улыбается ему.

У нее нежный персиковый цвет лица, шелковистое, мягко очерченное надгубье с неглубокой вспотевшей ямочкой и с двумя заготовленными впрок местами для будущих «горьких» морщин в уголках губ, густые ресницы, на веках – «литая неаполитанская ночь», а глаза серо-зеленые и такие не по летам мудрые, словно она только что отложила в сторону «Пиркей Авот»[23].

Ефим почувствовал, как все его чёртово прошлое тонет в тонком жасминовом шлейфе, исходящем от мадонны.

Ни заслуг, ни побед, одно сплошное поражение. И все где-то там, все в прошлом. А в настоящем – ни души, только она и он в наэлектризованном поле.

Вот тебе и миастения с психастенией. Что, не ожидал?!

Голова кругом. Спазм под ложечкой. Сердце частит, колотится и колотится о ребра.

«Давно со мною такого не случалось. Все равно что мальчишка-гимназист».

– Сара!.. Познакомься, это мой старый друг, Ефим. – Герцель приобнял друга.

Младшую сестру звали Сара! И мадонной она была вся, от пальцев рук до пальцев ног.

– Еnchantée[24], – отозвалась мадонна.

Поклониться ей по-восточному он не мог, во-первых, потому, как кланялся уже внизу, когда стоял на улице, сколько ж можно, во-вторых, не после же ее «еnchantée». А придумать что-нибудь на французский манер – в голову никак не шло. Спасибо Герлику, пришел на выручку:

– …А это моя старшая сестра – Дебора, Дора.

Как только Ефим перевел взгляд на Дору, та сразу:

– У вас редкое имя, – вероятно, хотела сказать, редкое для еврея имя, но не сказала, взглянула на него так, как если бы ее серые глаза умели месить цементный раствор. – Возможно, оно не настоящее?

Возможно. Конечно, возможно.

– У меня вот тоже было такое – меня когда-то называли Войцехом.

– Надо же, – искренне удивилась Дора. – Одно не лучше другого.

– Какое же из моих имен вам все-таки по душе? – улыбнулся он Доре одной из тех своих улыбок, которые считал стопроцентно обезоруживающими, и по незамедлительной ответной реакции почувствовал, что не понравился старшей сестре бесповоротно.

– Записанное в книге рождений, – съязвила она.

– О, это имя я оставил дома для еврейских праздников. – Слова сами вылетели.

– Дора… – Герлик деликатно кашлянул и повернулся к княжне Уцмиевой. – Ну, Ефим, Лялю ты знаешь.

– Да, успели познакомиться.

– Я бы предпочла знакомиться в другом месте и в другой час, – бросила княжна.

Ефим вдохнул полной грудью воздух квартиры 37, насыщенный запахом дорогих духов, намастиченного паркета и чего-то очень вкусного, вареного-жареного-пареного, долетавшего из закоулков большой квартиры.

– Что же ты встал, проходи… – Герлик слегка подтолкнул Ефима в спину.

Ефим заметил на дверном косяке мезузу в серебряном футляре и специально для Доры прикоснулся к ней фалангой пальца, затем поднес палец к губам и только после этого переступил порог.

Паркет дубовый в широкую елочку. Намастиченный до такой степени, что, заступи на него царица Савская, немедленно вскинула бы все свои юбки, показав сластолюбивому Соломону кустистые африканские прелести.

Потолки высоченные. Стены в обоях «Мишки в лесу», отчего у Ефима сразу же возникло чувство, будто он сбился с пути на какой-то сырой от летних ливней подмосковной станции. В Баку решиться на шишкинских «Мишек» в гостиной могли только литовские евреи, рассчитывающие на то, что финно-угорские леса, богатые на медведей и прочую живность, принесут прохладу, спасут от утомительной жары.

За окнами быстро тускнели остатки дневного света.

На столе – отутюженная скатерть, полнолуние кузнецовских тарелок, высокие свечи, гравированный серебряный кубок для кидуша, вино в большом хрустальном графине, накрытые салфеткой халы…

Так вот, значит, какое оно – еврейское «дворянское гнездо», из которого выпорхнули Соломон с Герцелем. Не квартира, а просто залежи прошлого. Еврейского прошлого. Обстоятельного. Не нуждающегося ни в бороде до пупа, ни в плясках до умопомрачения с бутылкой на голове.

В доказательство его предположений – картина в дорогой ореховой раме, на которой был изображен то ли задумчивый северный раввин, то ли его двойник-кантонист из южных широт, сидящий за пюпитром в синагоге. Тора скрыта от глаз зрителя. Зато видно ее воздействие на раввина, читающего ее. И всякий, кто смотрит в глаза раввина, таким образом заглядывает еще и в Тору.

– У этой картины своя история… – поймав его взгляд, сказала, точно райская птичка пропела, Сарочка, не сводившая с него своих серо-желто-зеленых глаз: что же такого Герлик успел ей о нем наговорить? – Если хотите, я после вам расскажу.

«Конечно, хочу. Все хочу. И никогда не хотел так все и сразу».

– Папа!.. – представил Герлик отца.

Из-за сервированного стола, стоявшего поперек гостиной, воздвигся памятником еврейскому купечеству пожилой мужчина в сером костюме-тройке. Пошевелил губами, заросшими сединой, точно рыба в аквариуме.

Лет шестидесяти, может, больше, но не намного, широкоплечий, невысокого роста, с седым бобриком на голове и с седой мушкетерской бородкой под слегка примятым носом.

«Наверное, он привез сюда эту бородку из родного Новогрудска».

Протянул Ефиму пухлую руку с сапфировым камнем на золотом перстне.

Приветливое, с задержкой, рукопожатие бывшего кондитерского короля Закавказья.

– Мне говорили о вас. Прошу к столу. – Самуил Новогрудский смерил Ефима таким взглядом, что под париком у него внезапно растаяли льды, а после положил руку на плечо и мягко направил Ефима к субботнему столу.

Герлик тем временем встал рядом с женщиной с царственной осанкой и глазами единственной дочери белостокского раввина.

– Наша мама, – взгляд Герлика по-детски вылетел из-за стекол очков, – Фани Соломоновна.

«А, значит, Герлик и Сарочка на маму похожи».

Рассаживались не торопясь. Справа – хозяин дома, слева – его супруга. Ефима посадили в центре, напротив Сары и Доры, рядом с Герликом и княжной Уцмиевой.

Самуил Новогрудский несколько театрально скинул с хал салфетку, сделал на них аккуратные отметины ножом, затем положил руки на субботний хлеб и произнес благословение.

Глядя на старика, Ефиму вдруг захотелось домой, в Самару. Предстать перед своими родителями кем угодно, хоть китайским болванчиком, хоть четвертым сыном[25]. Кому сказать – не поверят.

«И чего я так рвался из дома, чего бежал без оглядки. Поди, плохо мне жилось. Эх, на самарские бы стены да бакинских «Мишек в лесу»!.. Ну чтобы все как-то по-еврейски выглядело. Всерьез и надолго. Может, и в комиссары не подался бы тогда».

Качнувшись еще пару раз, Самуил Новогрудский открыл глаза, заглянув далеко за лесистые дали обоев, после чего разрезал халу в том месте, где сделал отметину, обмакнул в соль ломоть и вкусил медленно, с наслаждением. Затем разрезал дальше и раздал всем отрезанные ломти хлеба.

Даже горничной, явной шабес-гойке, перепал аппетитный кусочек халы: и ты, дочь моя, вкуси, чтобы света в мире прибавилось.

Ефим осторожно, со столичной светскостью поделился за столом своим первым впечатлением от гнезда Новогрудских.

– Такое чувство, будто я припал к истокам.

На что старик, покачав седой головой и грустно улыбнувшись, ответил, что эта квартира на Шемахинке – то немногое, что уцелело от того, что было до революции.

– Вы знаете, молодой человек, тот дом, из которого нам пришлось уйти, стоял на Чадровой, а это, чтобы вы знали, в пяти минутах от Торговой. Вот оттуда и выпорхнули Соломон с Герцелем.

Оказывается, до революции Новогрудские жили в особняке на Чадровой, оттуда-то и разъехались братья.

«Вероятно, оттуда и старшие Новогрудские с двумя дочерьми уехали в Палестину. А в дом 20/67 перебрались уже после того, как покинули Землю обетованную. Да простят им это их предки».

Про Палестину старик, конечно, не сказал, это было бы уже слишком безрассудно с его стороны, но Ефим знал от Герлика эту историю бегства в Палестину и возвращения в СССР.

«Соломон все устроил – и отправить помог на Землю обетованную, и назад вернуться, с британской полицией договорившись. Молодец Соломон, все сделал как надо, всем помог. А где жизнь лучше, там или тут, пусть уже сами решают».

То ли Швуэс[26] близок, то ли у Герлика с княжной все серьезно, а иначе с чего бы вдруг хозяин дома вспомнил о Рут, прабабушке царя Давида, праведнице библейской.

Сара улыбается, Герлик в краске, языком изнутри выбритую гладко щеку вздул, княжна с величайшей серьезностью то клецку из супа выловит, то поднимет нож и уставится на убегающих с лезвия мальчиков-близнецов, такое впечатление, будто это она после смерти Элимелеха и его сыновей – Махлона и Кильона – задумалась, сказать ли свекрови своей Наоми, решившейся вернуться в Бейт-Лехем: «Куда ты пойдешь – пойду и я, и где ты заночуешь, там заночую и я; народ твой – это мой народ, и твой Бог – мой Бог».

Глаза старика заблестели влагой, когда он откинулся на спинку стула, взяв паузу для того, чтобы не задуть ненароком возгорающиеся искры Шхины[27].

Вероятно, Самуил Новогрудский был не только хорошим кондитерским королем и габаем[28] центральной синагоги, но еще и неплохим психологом.

– Да, – говорит реб Новогрудский, плавно закругляясь, будто закручивая мушкетерский ус. – Женщины разные бывают. И каждая – мужчине урок, – и продолжает свой библейский сказ на плохом русском, сквозь который, как через прохудившуюся рогожу, проглядывает литовский идиш: – И возвратилась Наоми в Бейт-Лехем и говорили: «Наоми ли это?» А она им отвечала: «Не называйте меня Наоми, но называйте меня – Марой»[29].

Ефим вздрогнул, вспомнив о женщине, которую то ли он оставил в Москве, то ли она послала его далеко-далеко… в Баку.

– Ячмень созревает в Песах, а пшеница – в Швуэс. Время библейское быстро летит. И вот уже Рут подбирает колосья позади жнецов, и Боаз, родственник Наоми, говорит ей: «Послушай, дочь моя, не ходи подбирать на другом поле и не переходи отсюда, но будь здесь с моими служанками». И не лишил Боаз милости своей «ни живых, ни мертвых».

Конечно, то место, где Наоми-Мара советует Рут, как ей быть, когда возляжет на гумне Боаз, реб Новогрудский пропустил. Оно и понятно. Уж больно много молодых за столом. Зато он очень красочно, как и положено Шмуэлю, описал, как ближайший родственник Наоми, не пожелавший взять в жены сдобную маовитянку, снял свой сапог и отдал его Боазу в знак того, что уступает это право ему, как Боаз вошел в шатер к Рут, и Господь вознаградил Рут беременностью. И когда она родила, соседки нарекли сына Рут Оведом. И нянчилась с ним Наоми-Мара. И говорили все вокруг, что любовь Рут к своей свекрови выше любви семи сыновей.

Закончил Шмуэль Новогрудский, как и положено, – свидетельством о рождении Давида:

– Давид! – возгласил, воскликнул он и тут же горделиво смолк, окидывая внутренним взглядом века.

– Давид, – прошептали все вослед старику, даже прислуга шабес-гойка.

«Господи, я ли это?!» – спрашивал Ефим у себя.

Интересно, а вперед реб Новогрудский смотреть умеет? А вдруг он видит дальше сидящих за этим столом? И там, в будущем, которое для него одного разглажено до горизонта, точно эта белая скатерть на столе, он зрит, как его потомки оставляют дом 20/67, как старая княжна Уцмиева велит сбить с дверного косяка мезузу в серебряном футляре и спрятать в чемодан, а ее сноха, очередная Рут в семействе Новогрудских, отбирает самое главное и пакует в тот же чемодан, чтобы сохранить память о семье, в которую она вошла со стороны, но – навеки? Что останется потомкам Шмуэля Новогрудского? Несколько кузнецовских тарелок, которые стоят сейчас на столе, фамильный сидур[30], субботний стакан, из которого бывший кондитерский король Закавказья пьет сейчас вино? Смогут ли они забрать с собой картину с изображением раввина, пусть и без тяжелой ореховой рамы? Какое наказание – видеть дальше других и, несмотря ни на что, жить в согласии с сегодняшним днем! Но, может, этот дар небес – не такое уж и наказание?

Пока Ефим задавался этими вопросами, гордячка горничная внесла фаршированного сазана, украшенного колечками моркови, на сервизном блюде от Кузнецова.

Шмуэль Новогрудский показал, чтобы она голову сазана положила на тарелку Ефиму. Что горничная и сделала.

«Как ее, эту голову с каучуковым глазом, есть – вилкой и ножом?! Ладно, уж как-нибудь…»

Во время рыбной эпопеи, когда надо быть таким внимательным, чтобы не стать жертвой несчастного случая, старик вдруг задал Ефиму вопрос, на который тот не знал как ответить:

– А как там, в Москве?

Ясно, что принятый позавчера закон об абортах его мало интересовал, равно как и постановление о прекращении переименования городов и улиц и начавшийся неделю назад первый в истории СССР чемпионат по футболу.

Шмуэль Новогрудский, по-видимому, понял причину его затруднения с ответом. Самые простые вопросы – они же и самые сложные.

– Как вы думаете, обратит ли Олимпийский комитет внимание на гонения евреев в Германии, вот американцы, между прочим, собираются из-за этого бойкотировать Олимпийские игры в Берлине.

Ефим застрял и с этим вопросом: Олимпийские игры, готовившиеся Гитлером, были также вне поля его особого внимания. Но тут снова на помощь подоспел деликатнейший Герлик, начав смешно рассказывать о недавней премьере оперы «Тихий Дон», на которой присутствовал сам Шолохов: «Говорят, был под таким градусом, что даже подпевал Мелихову в ложе».

– А правда ли, что Шолохов не писал своего «Тихого Дона», что его написал другой человек? – спросила Дора.

– И Эдисон не выдумывал телефона, – подала голос госпожа Фани.

Вспомнив о предложении Израфила сделать из одного чабана двух Шекспиров, Ефим уставился на портрет раввина: какое прекрасное направление для глаз, намеревающихся утаить ото всех свой вчерашний день. А Герлик сначала простучал десятью пальцами по столу машинописную дробь, не забыв лихо отвести в сторону воображаемую каретку, а после принялся загибать пальцы, называя имена известных писателей, работавших над «проектом «Шолохов».

Дора посмотрела сначала на отца, а затем на брата.

– А я слышала от Соломона иную версию: что роман написал белый казак, между прочим, еще до революции приезжавший сюда, в Баку.

– Ну если Соломон сказал, мне не остается ничего другого, как промолчать, – отозвался Герлик.

– А я так думаю, что в этом нет ничего нового, – развела по сторонам брата и сестру Сарочка. – Вот, к примеру, есть же версия, что Шекспира изобрела тайная полиция.

Княжна Уцмиева горячо поддержала подругу, добавив, что и на Востоке эта практика имела широкое распространение, уж ей-то, правнучке Натаван[31], это доподлинно известно.

– Моей прабабушке самой предлагали отречься от некоторых своих стихов, говорили, что они звучат двусмысленно и могут ее дискредитировать.

Ефим не выдержал, вставил свое слово:

– Это разные вещи – Шолохов и Шекспир, и их вообще-то лучше не сравнивать.

Старику Новогрудскому возникший спор, как ни странно, нравился, хотя о Шекспире он был невысокого мнения, то ли дело Толстой или Шолом-Алейхем. Но больше всего ему нравилась горячность молодежи, нравилось, что у каждого свое мнение и они не стесняются его высказывать. Глаза старика говорили: «Есть будущее, есть!..» Он даже сам хотел высказаться на шолоховский счет – не то чтобы он был крупным специалистам по тихим рекам, но жизнь прожил не зря и людей хорошо знал, однако ему помешала горничная: подошла и что-то прошелестела в самое ухо.

– Зови… Не могу сказать «нет» в субботу.

– Кто там? – обратилась царственным голосом к мужу и горничной Фани Соломоновна.

– Школьник, – поморщился Шмуэль Новогрудский.

Горничная скрылась за тяжелой портьерой. И минуты не прошло, как в гостиной оказался засаленный старичок с рыжей козлиной бородкой, которая к тому же еще и подрагивала. Впереди Школьника летел многодневный запах пота.

– Реб Новогрудский, – начал тусклый человек с фамилией Школьник, – я, конечно, извиняюсь, если не сказать вам больше, а больше хочется, глядя на вас и вашу семью, пусть каждый доживет до ста двадцати… – Он прищурился, срезал взглядом Ефима и княжну, дрогнул печальной козлиной бородкой, как у Троцкого, – распознал чужих, добавил: – И гостям вашим до ста двадцати. Я бы не решился прийти к вам в пятницу, когда уже суббота…

– Любого путника прими, – остановил Школьника Шмуэль Новогрудский.

– Воистину, воистину… Я так и думал, реб Новогрудский, я так и думал. И не один я так думал, так думали еще Рапопорт и Шраер. Мы постановили нашей скамейкой, что этим «путником» буду я, за давностью лет нашего с вами знакомства, и я скажу вам вот столечко за себя, – он показал кривой мизинец, – и даже еще меньше, а остальное все за Рапопорта и Шраера, и за Суперфина еще, за Суперфина я вам тоже немного скажу, чтобы вы уже все знали.

– Погоди, – остановил его Шмуэль Новогрудский и обратился к жене: – Фани, скажи Лизе, чтобы она накрыла стол на том балконе, – Шмуэль Новогрудский указал на балконную дверь справа от себя, взял со стола зеленое яблоко и нож. – Пошли, расскажешь мне, что еще задумали Рапопорт и Шраер.

– И Суперфин тоже, реб Новогрудский, и Суперфин тоже. Вот я смотрю на вас и дивлюсь, откуда вы уже знаете, что я только хотел вам сказать. Хоть вы и не коэн, но как будто коэн, честное слово. С вашей стороны вы можете подумать, что это мое большое преувеличение, но вы будете глубоко неправы, если вы так подумаете, реб Новогрудский.

Они прошли на балкон.

Через некоторое время, вооружившись носовым платком, за ними последовала госпожа Новогрудская.

– Случается у таких, с виду неухоженных, – не удержался Ефим, – в одном кармане зеркальце, в другом – расческа.

– Для них драгоценно все, что связано с ними, – поддержала Сарочка.

– И в особенности – родной запах пота… – Герлик распахнул окно в надежде выветрить из комнаты амбре Школьника. – Зеркальце, расческа и еще… еще маска. Когда папа болел, никто из них в больницу не пришел навестить его. А стоило ему выписаться и открыть кондитерские цеха на Жилдоре, всей синагогой ринулись к нашему дому.

– Герцель! – резко оборвала брата Дора.

– Дебора! – поднял сдавшиеся руки Герлик.

И после неловкой паузы предложил Ефиму «выйти подымить» в соседнюю комнату.

– Я называю ее сестринской.

– ?..

– Эта комната Сары с Дорой. А когда-то давно была моей. Грезил в ней о кафе-шантанах и писал пафосные сионистские стихи. А что ты хочешь, если над моей детской кроваткой висел портрет Теодора Герцля[32].

– Счастливец какой, – откликнулся Ефим, – а я вот в твои годы примеривал судьбу Самуила Нагида [33].

Сестринская пахла пудрой, лимонными леденцами, старинными книгами и цветочными духами. Школьниковское амбре, которое могло бы разметать несущуюся на врага татарскую конницу, до нее не добралось.

Комната была узкой и высокой, как древние храмы, придерживающие будущее за рядами белоснежных колонн до того момента, когда ему суждено будет проявиться.

Справа книжные полки до самого потолка и в углу круглая голландская печь – царица зимних завываний и ночного чтения до рассветных обмороков сна, слева – выход на второй балкон, который прикрывали тяжелые белые ставни – отставные полковники, оставившие полукруглые следы на паркете от нижних замков.

Глядя на эти полукружья, Ефим подумал о том, как важно иметь свой дом.

«А я вот оставил Мару без дома, мало того, сам был вынужден его покинуть. Да что там покинуть? Бежать, как бежал когда-то из Самары».

Герлик еле поместился в одном из кресел между двух кроватей, предложил Ефиму устроиться напротив – в точно таком же кресле, но чуточку шире, рядом со столиком-вертушкой, на котором стояли палехская шкатулка с откусанным краем и индийская пепельница, присыпанная сверху пепельной пыльцой.

– Никак не ожидал встретить тебя в Баку. – Герлик закурил так, будто хотел это сделать много дней, но не мог по какой-то причине.

– И я не ожидал повстречать тебя здесь, друг мой. – Ефим тоже достал папиросу из своего любимого, через две войны прошедшего кожаного портсигара. Дунул в гильзу и примял бока.

– Вышла история, пришлось срочно покинуть Москву.

– Надо же, какое совпадение, – У Ефима обломалась спичка в коробке. Последняя.

Герлик моментально протянул свой коробок. Роль младшего брата не тяготила его, он так к ней привык, что неважно было, где сейчас Соломон – в Баку или в Москве.

– А у тебя-то что? – Златогривый баловень судьбы снял очки и по-детски, будто просыпаясь, потер глаза. Потом обвел глазами комнату, точно в нее только что влетела бабочка.

– Натана взяли. На Мару давят из-за Радека. Правда, она этого не понимает.

– Карл влип, причем серьезно. Уж я-то знаю, что в «Правде» говорят.

Ефим увидел на кровати книжку. И просто из любопытства, не поднимаясь с кресла, дотянулся до нее, посмотрел на обложку – «Очертя голову». Вместе с «Рождением кино» на французском такая же книга лежала и на Марином письменном столе. Ефим бросил обретшего крылья Леона Муссинака назад.

– А в «Правде» не говорят, что Мару отовсюду гонят, снимать не дают? Не говорят, что меня перестали печатать, даже рецензию на клюевский сборник в «Москве книжной» хотели завернуть? Бог с ними со всеми. А ты? Какими ветрами в отчую гавань?

– Не поверишь. – Герлик водрузил на нос очки и поморгал новыми всевидящими глазами. – Назвал в газете остров Хайлуото нашим.

– А на самом деле?

– Финский, конечно. Их посол в ужасе нашему звонил, наш, в неменьшем ужасе, – Мехлису[34]. Лев Захарович меня на ковер: «Вы экзамен по географии будете в школе держать, товарищ Новогрудский! Пока пятерку не принесете мне на стол, в газету не пущу ни одного вашего текста».

– И как?

– Об этом чертовом острове узнали выше Захарыча, представляешь!..

– Что, сам?

– По крайней мере, так говорят. И говорят, он очень смеялся. Но ты же знаешь, сегодня он смеется, а что завтра?..

– Завтра усами пошевелит, и будешь ты главным вокалистом у Ягоды[35]. Звонил Соломону?

– Естественно. Он отправил ко мне двоих своих битюгов в кожаных пальто до пят. Похрустели-поскрипели по коридорам, после посадили в машину – и на вокзал… Даже зубную щетку и порошок взять не успел. С Тамарой не попрощался. Все выглядит так, как будто я от нее сбежал.

– Ладно, ты тот еще географ, а редакторы ваши куда смотрели?

– На южные моря, куда им еще смотреть. Соломон вроде как все уладил, поговорил с Мехлисом, но ты же понимаешь…

– Понимаю… – и тут вдруг Ефима накрыла темная туча. – Вот только не могу понять, как это мы с тобою встретились.

Герлик поморщился точно так же, как Шмуэль Новогрудский, когда в комнату вошел Школьник.

– Ты о чем это сейчас?

Ефим глянул на него, и туча моментально рассеялась.

– Прости. Прости, Герлик, несет меня… – и ему показался золотистый обмет вокруг Герликовой головы.

– Ничего, бывает, – сказал Герлик в меру утешительным голосом, правда, после смягчился: – Торговая – она и есть Торговая. Не в этот день, так в другой непременно бы встретились. Как тебе Ляля?

– Сам ведь все знаешь.

Герлик деликатно вздохнул, надул и без того пухлые мамины губы.

– Вот забудется советский остров Хайлуото, и придется возвращаться назад – в Москву.

– Почему придется? – Ефим затушил папиросу, поднялся первым на правах старшего. – Можно и не возвращаться.

– Можно. Конечно, можно – но нельзя. – Встав, Герлик погладил себя по намечающемуся брюшку. – Тамара!..

– Ну ты и Казанова! Слышал, позавчера закон об абортах приняли?

– Я уже неделю газет не читаю, радио не слушаю. А ты чем здесь заниматься собираешься? Надолго в Баку?..

Ефим поделился своими новостями в телеграфном стиле.

– Выходит, местного Шолохова тебе уже подыскали. А «бригадир» из местных или тебя прочат?

– Мне пока что ничего не прочат, я вообще болтаюсь на тонкой ниточке.

– Все мы на тонкой ниточке. Надо переждать.

– Герлик, а почему ты не переждал в Вене? – Он открыл дверь в гостиную, и они вышли из сестринской.

– А ты?.. в Фонтенбло у своего Джорджа Ивановича?

Посмотрели друг другу в глаза, будто впервые осознали, как много знают друг о друге и какую опасность это знание может представлять для них. И, как это часто бывает с болтающимися на тонком волоске, вдруг рассмеялись, отчего поднявшиеся из-за стола барышни с удивлением посмотрели на них.

– Кажется, вы сплетничали, – сказала одна из трех нимф, от которой Ефим не мог оторвать взгляда.

– Ни в коем разе. – Герлик подошел к столу, взял за горлышко бутылку, глянул на этикетку, поставил на стол, взял пробку, обвел ее носом с видом опытного сомелье. – Токайское. Пятнадцатилетнее!.. Ну, может быть, совсем немножко – о женщинах.

– Ах, о женщинах!.. – изломала бровь в показном недоумении княжна.

Когда все вновь расселись за столом, Сарочка осторожно спросила, правда ли, что Ефим был командиром кавалерийского полка и что однажды ему спас жизнь ординарец-казак.

Ефим, не показывая, что приятно удивлен тем вниманием, какое она проявляла к нему, поправил ее: «Я был комиссаром полка, а Тихон, мой ординарец, спасший мне жизнь, – кубанским казаком. К Михаилу Шолохову он не имеет никакого отношения».

Ефим хотел было рассказать, главным образом для Сарочки, что пишет роман как раз о том времени, о той войне, но, замешкавшись, момент упустил: Герлик предложил перебраться на соседний балкон.

– Что-то душно!.. И запах этот ду-ра-цкий!.. Мы как раз вчера с Сарочкой ковры на том балконе расстелили. Лиза, Ли-и-за!.. – начал звать горничную. – Куда она подевалась? Сара, иди, найди ее.

– Сам иди.

– Дора, тогда иди ты.

– Сам иди.

– Никакого уважения! Вот если бы Соломон сказал…

– Ну так то же Соломон!.. – хором затянули сестры.

По-видимому, это была их домашняя заготовка, пользующаяся неизменным успехом.

О, если бы Соломон знал, что творилось сейчас на душе у Ефима – разрядил бы свой именной «наган» немедля.

Аккуратно вырезанная луна, висевшая на темном бархатном фиолете, мягко обливала балкон. Загоралась и тухла фонарная лампа. Ствол старой акации в том месте, где добирался до уровня балкона, разбегался надвое, ветви с длинными коричневыми стручками буквально лезли на решетку.

Ефим дотянулся до одной, сорвал ближайший стручок, надломил, выдавил зернышко, еще одно и еще, затем подкинул невысоко и взвесил все три на ладони, а потом бросил за ненадобностью вниз и стручок, и зернышки, сказав прошлому «прощай»: такая же в точности акация росла в Вене, в саду неподалеку от Музея истории искусств, и он, тогда еще будучи Войцехом, попросил под этим деревом у высших сил возможности когда-нибудь вернуться на родину, желательно под собственным именем.

«Что ж, все как просил, и, что бы ни случилось со мной, я на родине, я – это я и никто другой».

Женщины, скинув обувь, усаживались поудобней, поджимали под себя ноги – а как еще на коврах прилично выглядеть, либо ноги вперед крестом, либо под себя, – откинулись на пестрые турецкие подушки, подложили под локти и спины продолговатые мутаки с хвостами. Герлик только устроился у длинных ног княжны, все равно что пацан в ночном у костра, как в дверях возник Самуил Новогрудский.

Странно, но только сейчас Ефим обратил внимание, что на патриархе были сапоги и что они никак не шли к его костюму-тройке.

Патриарх поманил пальцем сына. Герлик поднялся с таким скрипом, словно был старше отца вдвое как минимум. Глядя на своего молодого друга, Ефим подумал: старость – это то, от чего ты устал. От чего мог так устать Герлик? От своей «Правды», в которую гнал статью за статьей?

Патриарх и Герлик поговорили о чем-то недолго в сестринской, после чего Герлик вышел на балкон и сообщил с досадой, что должен удалиться по неотложным делам часа на полтора.

– Принесла нелегкая Школьника, – прошипел он сквозь свои белые, как у африканцев, зубы. – А ты, дружище, развлекай дам, пока меня не будет, – подмигнул Ефиму и прихватил печенюшку на дорогу из той самой жестяной коробки, которые рачительные хозяева никогда не выбрасывают и в которых хранят после исчезновения сладостей аттестаты, дипломы, фотографии на документы, счастливые трамвайные билеты, старые часы и авторучки, а иногда и, как Ефим, «браунинг» с запасной обоймой.

Сарочка села на колени и начала разливать душистый чай по чашкам.

– Герлик говорил, вы много путешествовали, – сказала она Ефиму, не отрывая взгляда от струйки чая и чашки.

В ту же минуту Дебора спрятала улыбку, отвернулась в сторону другого балкона, на котором минутой раньше еще сидели чета Новогрудских и Школьник. Без этой ее улыбки Ефим не придал бы Сариным словам такого значения.

Откуда у него было это странное чувство, будто он давно знал Сару, ведь ни Герлик, ни Соломон никогда не рассказывали ему о ней? Он даже не знал о ее существовании. А теперь вот стоит она на коленях на текинском ковре, протягивает ему чашку с чаем, и кажется, будто не здесь, а у него в Фурманном переулке, где Мары и не было никогда. Не было Леона Муссинака с его «Очертя голову», чулок на спинке стула, хранивших Марино набеганное за день тепло, и не писала ему Мара в очередную их размолвку: «Мое чувство к тебе никогда бы не стало меньше от случайных издержек плоти – твоей или моей». Как ему тогда не нравились эти ее слова, будто с их помощью она подталкивала его к этим самым «издержкам плоти», будто давала ему карт-бланш, чтобы таким образом самой освободиться, отдаться в руки тех, кто крепче, кто сильнее его. А теперь, глядя на Сару, он думал: «Как хорошо, что я свободен, что не связан никакими обязательствами, ну разве что с братцем Ёськой, но какие то обязательства, скорее мой посильный вклад в его будущее…»

Ефим заговорил, как Афанасий Никитин, перечислял города, в которых бывал, точно втыкал флажки в карту, вспоминал вокзалы, гостиницы, съемное жилье, повороты улиц и парки в разные времена года, соборы и торговые пассажи… И все у него собиралось в один город, в город где-то там, где нет ни Чопура, ни Мехлиса, ни Ягоды.

Неизвестно, почувствовали ли это барышни. Вероятно, почувствовали. Иначе разве спросила бы Сара:

– А правда, что за границей вы оказались благодаря странному стечению обстоятельств?

«Как же много всего Герлик им наболтал обо мне!»

– Если тяжелое ранение считать странным обстоятельством, то да, конечно.

– Расскажите, как это было. – Глаза Сарочки горели.

Именно в такие минуты человек бывает совершенно незащищенным, и сберечь его может только тот, кто возжег в нем огонь. Иногда это означает не подавать надежды, делать вид, что не замечаешь происходящего. Именно так Ефим и поступил, долил всем в бокалы вина, сказал:

– Расскажу только после того, как вы поведаете историю той картины, на которой изображен раввин.

– Ой, тут и рассказывать нечего. Папа оплатил обучение в Италии одному бедному, но очень талантливому художнику, – говорит, а сама смотрит на Дору, все ли правильно. – И в знак признательности тот подарил папе свою дипломную работу, на которой изображен его отец в синагоге. Это до революции еще было, мы тогда не здесь жили… Вот и вся история. Ну а теперь вы. Герлик говорил, что вы замечательный рассказчик и что вы могли бы написать множество романов, если бы не писали так много статей.

Княжна довольно шумно вздохнула.

– В самом деле? Он так сказал? – Ефим аккуратно отлепил свой парик от подушки, улыбнулся про себя. – Как хорошо, что ваш брат покинул нас на время, а то бы я ему задал перцу сейчас.

– Я сказала что-то не то? – Когда Сарино лицо стало серьезным, она еще больше походила на тех мадонн, что висели на каждом этаже венского Музея истории искусств.

– Право, Сарочка, история моя военная, вряд ли молодым женщинам будет интересно ее слушать.

– Товарищ красный командир, – вдруг сухо выстрелила княжна, закуривая папиросу, – как еще вас просить даме! – И послала в сторону Ефима длинную струю дыма.

«Действительно, как еще?!»

И тогда он начал прямо с первых страниц романа, с того места, как «стукнул в щели между небом и землею выстрел», и когда дошел до главы «Замок», Герлик уже вернулся, снова устроился поудобней у ног княжны. К тому времени все они смотрели на Ефима уже как на комиссара Ефимыча.

Глава седьмая

Замок

Настойчивое ржание лошади, разлетающееся по сторонам чвоканье копыт по скисшей, потерявшейся от дождя дороге.

Родион Аркадьевич отлипает от окошка, находит за своею спиною застывшего у дверей комиссара и припадает к стеклу снова.

– Хорошо еще, что так оно обернулось, могло ведь и иначе сложиться.

– Могло, конечно, могло, – соглашается комиссар.

– В сторону штаба ускакали. – Белоцерковский тыкает пальцем в темный квадрат стекла, чтобы Ефим прислушался к стихии. – Вам такая расстановка сил о чем-то говорит?

– Разве что о любезности.

– Да-а-а?.. – Родион Аркадьевич снова оборачивается.

– Если б захотели взять, взяли бы.

– А раз не взяли?..

– …Значит, мимо приказа пошли, – а про себя подумал: «Посчитали, видно, что за дело я Кузьму зарезал, объяснил Верховой, что есть у комиссара право порядок в частях наводить».

Родион Аркадьевич от окна к столу, нацелился коньяку принять.

– Что ж… – сердце массирует. И кривится так, будто за ним только что приходили. – Вот ведь как оно бывает, – рюмку с коньяком в себя, а после: – Хо-о-у, бог епипетский!.. – и давай снова одной рукой сердце массировать, другою гриб склизкий вилкой накалывать, подбирать: – Ать, ать, ать… Ах ты ж, неуловимый! – но вот поймал, приготовился «неуловимого» в рот закинуть, тот чуть снова не ускользнул, в последнюю секунду был пойман и немедленно масленично проглочен доктором.

Родион Аркадьевич грудью потеплевшей вперед выдвинулся – в неосязаемую сетку пахнущего снедью воздуха. Ефимычу наливает щедро – до краев.

– Прошу. Душе вознаграждение требуется за пережитое волнение. А как же, а как же… Душа ведь инструмент тонкий.

– Благодарю, но мне сейчас никак нельзя!

– Как говорили в нашем курене в таких случаях: «ай, бросьте!», кому-кому, а вам уж точно не повредит, да и сколько там ваш кедровец нынче стоит – подпаленную керенку?

– Благодарю! – Коньяк показался Ефимычу интересным.

– Не за что! Чувствуете, как смолой отдает? А?.. А?.. Вот!.. «Счастливый случай миром правит. Дурак – ругает, мудрый – славит»… Не помните, чье это? А?..

– Не помню. – Ефимыч подумал: сам небось на ходу и сочинил. Ясное дело – миром случай правит, а вот будет ли он «счастливым»… Комиссар на всякий случай положил себе под левую руку «браунинг», под правую – «маузер», после чего сел прямо напротив двери: ситуации бывают разные, в особенности когда не война и не мир, а так, что не разобрать.

Родион Аркадьевич, взглянув на этот комиссарский арсенал, проверил, на месте ли запонка, хлопнул еще рюмашку для окончательного и бесповоротного успокоения, заявил в меру философски:

– Вот ведь как оно бывает. Да… да… Что, запонки мои понравились? Заметил, украдкой смотрите.

– Никогда прежде не встречал такого глубокого черного цвета. Будто они на тебя глядят, а не ты на них.

– Да, есть такое дело… – Родион Аркадьевич вытащил запонку из манжеты и с гордостью положил в центр блюдца.

В круге белого фарфора, под керосиновой лампой, черный овал притягивал к себе еще сильнее.

– Оникс, черный агат на греческом золоте… Сильный камень. Правда сильный… Через что я только с ними не прошел!.. Не знаю, говорит ли вам что-то гравировка на камне?..

Ефим поднял запонку из блюдца, прищурился, пробуя разобраться в символике, поднес к самой керосиновой лампе.

– Очень они мне помогли, когда мы на перевале зимою застряли, по дороге в Тифлис. Учитель нас вел… – Белоцерковский подождал немного, потом махнул рукой. – Это подарок учителя. Когда-нибудь и я подарю их своему ученику, а он – своему… – и повел петлею длинный рассказ, героем которого оказался Джордж Иванович. Тот самый лысый и усатый, что величественно стоял на комоде в рамке.

Оказывается, «человек, который принес учение», был родом с Кавказов, много лет странствовал по Востоку в поисках истины. Был в китайском Туркестане, Турции, Афганистане, Индии, Тибете… На берегах Невы появился в 1911 году. К тому времени ему было сорок. Уже сорок. За спиной – сложная жизнь. Сам он, по словам Родиона Аркадьевича, сделал все возможное, чтобы замести следы этой сложной жизни. То, что Джордж Иванович обладал необычными знаниями и качествами, не вызывало сомнений ни у кого. Белоцерковский встретился с ним в 1914 году в Москве. И сразу же стал преданным членом его кружка. Для одних учитель был источником тайного знания, представителем высшего человечества, для других – соблазнителем женщин, поработителем мужчин, лжепророком и даже – дьяволом.

Белоцерковский выловил из блюдца запонку и ловко вставил обратно в манжету.

– …Он сам немало поработал для того, чтобы создать свой двоящийся образ. А вы наливайте себе, не стесняйтесь… – и вдруг уверено добавил, так уверенно, что Ефимыч не смог сдержать улыбки: – Не придет за вами больше никто. Да-да-да… И «стрелялки» свои можете со стола убрать. И на меня так не смотрите, я не запонки…

– В чем же соль учения вашего учителя?

– Ну, если кратко, как любят большевики… Вот у Ленина: «Землю – народу», а у Джорджа Ивановича: земля – тюрьма.

– Как так? Он вообще партийный, ваш учитель?

Наступила очередь улыбаться Белоцерковскому.

– Когда мы путались в жизни, когда засиживались, застаивались, сбивались с пути, он всегда говорил нам: «Что может быть серьезным для человека, сидящего в тюрьме и приговоренного к смерти? Только одно – спастись, убежать, все остальное – несерьезно».

– Как спастись?

– Этим вопросом задавались многие, комиссар, и неоднократно. Учтите, что ответ может увести вас далеко в сторону от ваших ближайших планов… Я бы даже сказал, он грозит изменить вашу жизнь в корне.

– Вероятно, вы желаете меня таким образом напугать?

– Что вы, искренне противоположного желаю. Не уверен только, что вы к переменам тем готовы. Не в обиду, конечно, будет сказано.

Вчера еще – или позавчера, он уже запутался: события шли так густо – Ефимыч сам не знал, на что готов. И уж совершенно точно не поверил бы, если кто-то сказал ему, что он будет всерьез слушать какого-то чудака, объясняющего ему, что такое «Четвертый путь».

– «Четвертый путь» Джорджа Ивановича – вовсе не эпатаж, рассчитанный на шоковое впечатление. Давайте я для наглядности прибегну к такому парадоксу. Вы ешьте, ешьте, на меня не смотрите. Создавая мир, Бог движется от себя, понимаете? Природа, послушная Богу, движется от Бога. Так вот «Четвертый путь» ведет человека в противоположную сторону – к Богу. Что нами движет? Нами движет задача восстановления вертикали, за которую берутся немногие, очень немногие, и она вовсе не бесполезна, эта вертикаль, ибо поддерживает сопротивление Всепоглощающему течению времени…

– Так не пойдет!.. Вы мне такие слова его учения найдите, чтобы я их сразу на знамя… Ну как у нас, к примеру, в «Красном кавалеристе» – читаешь, и сразу же все понимаешь.

– Пожалуйте: «Помни себя всегда и везде». Э-э-э, да у вас глаза слипаются…

– Это от еды и коньяку.

– Это от всего на свете. Я вам постелю на топчане, хоть немного вздремнете. Вы человек молодой, восстановитесь быстро.

Едва комиссар доверил себя старому топчану, едва сомкнул глаза, как стерлись преграды между реальным и нереальным, прошлым и настоящим, улеглись события последних дней. Живые и мертвые, ничем особенным не отличаясь более друг от друга, проплыли перед его внутренним взором, а все упущенное и все содеянное на одной ниточке потекло растянуто-растянуто куда-то, во все возможное-многочисленное-неизмеримое… Куда-то за бесснежные шапки горных хребтов, туда, где успел побывать в поисках истины человек с комода. «Спастись, убежать, все остальное несерьезно». С тем и уснул.

Чесночный дух – теплый, с гнильцой – рядом совсем, ухо щекочет…

– Вставай, комиссар, вставай, опосля отоспишься… – Тихон осторожно поправляет сползшую перевязь. – Шо ты дремное мне бормочешь, в толк никак не возьму? Шо-шо?! Ай, брось… Лукавый из тебя прет жестким волосом. И рот не криви! Во сне чего больше, на самом деле – меньше. Случай тебе, комиссар, свободу определил. Може сказать, жизнь твою перевернул… Ага!..

При словах этих ординарца комиссар с трудом разлепляет один глаз, потом второй.

За окошком – раннее утро, легкий туман, медленная осень.

В голове африканские тамтамы.

Ефим цепляется взглядом за набухшее облако с лохматыми краями. Облако, нанизанное на черную острую ветвь, помогает комиссару окончательно проснуться.

– Что случилось?

– Шанька телефонограмму получил, пока дождь нам псалмы пел! Ауто деникинское поляк в клочья разнес.

– Какое еще «ауто»?!

– Ты, комиссар, чем ночью гулял, шо тебе так память покривило? Ляксея Ляксеича, наштадива нашего.

– Мина?.. – В голове Ефима так ударило, что за виски схватился.

– Говорят – артиллерия.

– А дождь как же?..

– Что дождь? Доносчики-предатели – зло отдельное, подлое…

– Видать, навели?! – Ефимыч ногу задрал, сапог натягивая. – Снова голуби?..

– Что ты все голубей на веревочке водишь! Собирайся ужо.

– Погоди, с Родионом Аркадьевичем попрощаться надо…

– Попрощайся, чтоб дружба ваша не угасла. Мне-то шо, я ветчиной ночь не коротал, горилкой не заливал… – а сам, чтобы ревность свою напополам с обидою от мальчишки скрыть, решил в зеркале папаху поправить, наклон ей соответствующий характеру своему задать. – Эх, где она там, сторона советская?! – и устремился к двери с сознанием собственного достоинства. – Воды бы тебе ковша два, а то ползешь, как змий. Я тебя за флигелем подожду.

Ефим постучался, вошел в соседнюю комнату. Родиона Аркадьевича там не было. Не было его и на крыльце, где дожидался Ефимыча Тихон. Странно, подумал комиссар, куда подевался человек? Наверное, на женскую половину перебрался. Ведь сам же слышал, как всю ночь кто-то по комнате каблучками стучал.

– Не могу его найти.

– Ну и шут с ним. Невелика печаль, место узкое – свидитесь еще.

– Нехорошо…

– Нехорошо в собачьем дне навсегда остаться. Пошли, комиссар.

Пока Ефимыч шел в охотничий флигель, все думал над словами Джорджа Ивановича, запавшими ему в душу: «…Только одно – спастись, убежать, все остальное несерьезно». Да, но как? Как спастись, как убежать?! И главное – что люди подумают…

– Слушай, Тихон, а если бы тебе предложили… – начал по-свойски комиссар.

– …Мне никто ничего не предлагал, – пожаловался Тихон.

И в этот момент комиссара накрыло, вывернуло наизнанку.

– К клену давай…

– Худо мне…

– Худо ему… Смотри только мне, мимо сапог и куртки…

Ординарец комполка вошел в охотничий флигелек, брезгливо налегая концом нагайки на былинную дверь. (Дверь простонала, будто очнулась от столетнего паутинного сна.)

– Тихон, шо ли ты будешь?!. – сказал он сильным грудным голосом, наткнувшись на Тихона с начищенной теперь уже керосином комиссарской курткой в руках.

– А то в росте пал? – преградил ему дорогу Тихон.

– Росту прежнего, чертеж лица сменил. – Похлопывая нагайкой о ладонь, ординарец изучал босые ступни Тихона.

– Давно ж не виделись, почитай со вчерашнего утра, потому и не признал.

– Жидовскую кожуру на себя ладишь? – Ординарец комполка попробовал отодвинуть Тихона нагайкой так же, как только что дверь.

Тихон и не подумал его впускать, глянул лишь в сторону темного угла, перекрытого плотной занавесью, висевшей на бельевой веревке, и лукаво улыбнулся.

– Мне, Матвейка, своей шкурки хватает.

Плескания и фырканья за занавесью тем временем стихли. Перестала долго падать в ведро вода. Теперь уже отчетливо доносились резкие взлеты полотенца, в задачу которого входило еще и обозначить присутствие в охотничьем домике невидимого третьего.

– Слухай сюда, кум, – сказал ординарец комполка, не меняя своего вежливого тона, – вид сверху на меня неприглядный будет, на меня такие, как ты, сквозь смертную подкову глядят.

– Ути-бути, бозе мой! Весьма утяжелил ты меня, Матвейка, своею шрапнелью, в сей момент за угол побежу портки сбросить… Че тебе треба, говори? Чайку испить али Нюрку за бока, шо твою кобылицу?

– Мою кобылку, кум, не тронь, она у меня не какая-нибудь тележная блядовица. Нюрку сами тягайте, пока концы не отпадут, а я твоему Мойше-с-половиной евангелю, веленую свыше, сообщу и в революционный настрой заступлю.

– Ети твою!.. Где ты тут, Матвейка, настрой красный узрел, сквознячок под подолом бабьим. Докладай и с горки прочь.

– Тебе шо ли, щучку, докладать. Будет елозить, призывай комиссара…

– Ай, ё ж ты мудень!

В ту же минуту комиссар вышел из-за занавески с переброшенным через шею полотенцем и жестяной баночкой зубного порошка от господина Ралле.

Делая вид, что не слышал придверного гарцевания двух ординарцев, он поставил баночку на угол стола и аккуратно просунул в мокрую марлевую повязку перебинтованную руку. В бородке его поблескивали капельки воды. Серьга горела, придавая рельефному торсу и узкому скуластому лицу еще большую смуглость.

– Что у тебя, Матвей, ко мне любопытного?

– Вот и я ему о том, – не унимался Тихон.

– А то есть любопытное, что вчера до комполка от начальника шляхты ихней посыльный ходил. Сообщил, что пан ясновельможный приглашает всех господ офицеров пожаловать завтра к нему на обед.

– Ай ли господ? Шо тебе, Матвейка, в голову прилетело? – опять вмешался Тихон.

– Просю меня не перебивать! Так и молвил, товарищ комиссар, «господам офицерам». – Матвей на Тихона смотреть избегал, словно того рядом и не было. – Их ясновельможные, хоть в прошлом времени наших революционеров довольно у себя укрывали, нынче все равно что в царской империи час-другой коротают. Ну, так как, на ба́лу-то пойдете? – Комиссар задумался, тогда Матвейка добавил: – Комполка передать велел, что отказаться от приглашения никак не можно, потому как обижать пана запрещено из самой Москвы.

– Что ж, коли так, передай Васильичу, буду.

– К шести просили.

– Так к шести пусть и ждет.

– И комполка наказ дал: разговорами о польской гидре трапезу не раскрашивать.

– Ясно дело: петь, стрелять и танцевать строго запрещается.

– О кобылке твоей гутарить будем, – незамедлительно вставил Тихон, точно и сам был зван к пану, хозяину имения.

Матвей с Тихоном в очередной раз пожевали губами, поиграли желваками, после чего ординарец комполка, испросив комиссарова разрешения, метнулся прочь, словно забегал лишь затем, чтобы погромыхать сапогами в обители прокаженных.

– Ты вот что, Тихон, залей-ка в лампу керосину, – попросил комиссар, как только ушел Матвейка, – и еще… поискал бы ты мне управляющего с ключами, пусть по замку своему поводит. Места укромные, убедительные вскроет для дальнейшей работы.

– Че вдруг такая охота привалила? Опять лезешь на рожон, комиссар?

– Не вдруг, разобраться надо мне кое в чем. Никак не могу понять, куда поляк тот делся, вместе с дочкой управляющего ясновельможного пана? Сдается, мог и в замке схорониться.

– Тю… Молнию руками решил словить?

– Давай без вопросов.

– Бесполезное то дело. – Тихон широко зевнул, сверкнув золотым клыком, потянулся, трижды постучал здоровенным кулаком по груди, повращал плечом, громко хрустнув суставом, сказал: – О!.. – еще раз зевнул и потянулся: – Прям взвалил мне на плечи ношу тяжку – керосин, управляющий, а у мине плечо заботу просит. Не ходил бы ты никуда, Ефимыч, тем паче в замок. Давеча меня тут таким небрехливым трепом местные болталы наградили, убьешься догадаться.

Комиссар убиваться не стал.

И Тихон давай ему на казацкий лад сказанье сказывать.

И откуда он только эту пророчицу-ткачиху взял из Города башен, нанизывающую на невидимую нить шерстяных рыбок? И что действительно эти рыбины – неиспользованные мгновения нашей жизни, за счет которых старуха живет припеваючи в одной из ста башен больше тысячи лет?

– Где ты весь этот бред берешь?!

– А ты, коли верить не хочешь, не верь, комиссар, – сказал Тихон обиженно. – Мне в конюшню надо. На дуру твою взглянуть. Може, подковать ее надо, може, еще что… – И ушел.

После всего, что наговорил Тихон, мысли у комиссара путались, точно телеграфные ленты в Шанькиных руках.

«С Тихоном всегда так: как в бой, так пожалуйте какие-нибудь смачные побасенки или “наивернейшие знаки судьбы”. Что за страсть такая у казаков языческая – искать повсюду эти самые знаки, небылицы отовсюду собирать. Как они вообще с ними живут?»

Вот он никогда толком не знал, на какие знаки судьбы ему стоит опереться, а какие не достойны его внимания. И поскольку не был уверен, что жизнь можно прожить иначе, чем живешь, полагал, что всего разумнее – просто не забивать всевозможной дурью голову: все эти намеки свыше есть не что иное, как пережитки прошлого, мусор, от которого народ наш еще не успел избавиться, вот и, следуя многовековой привычке, засоряет себе голову. Да и Тихон, видать, на побывке в имении успел уже позабыть, какие у солдатской судьбы предначертания на войне.

«Вот ляжет на дно глубокое эта голубиная история, и после хоть любое пятно на белой стене за знак свыше принимай».

Комиссару не терпелось поскорее завершить начатое дело. И, конечно, найти оправдание своему из ряда вон выходящему поступку, поставить точку там, где необходимо ему, а не кедровцам.

«Если они все-таки нагрянут, будет чем крыть, что рассказать шкуродерам про замок и Войцеха».

Но в то же время он прекрасно понимал: что ты им ни говори, как ни запутывай, на уме у них всегда одно – покрутить у виска или затылка жертвы барабан отливающего синеватым глянцем «нагана» и, когда несчастный со страху обмочится, пробить смертельной пулей затылок.

«Это, должно быть, потому, что сами они – редкие трусы».

Комиссар своими глазами видел, как один из кедровцев с неожиданным возгласом: «Твое ж ты!..» отвалился от кучки стоявших кавалеристов, одного из которых решил было «взять на карандаш», и растянулся в глиняном бульоне перед низко пролетевшим аэропланом врага. Аэроплан был разведчиком и наверняка запечатлел для вечности падение ниц особиста с последующим принятием грязевых ванн. Хорошо, что у кедровца хватило ума скрыться как можно быстрее и не донимать более красноконников своим чрезмерным вниманием.

«Эх, нажал бы кто на кедровцев сверху, если, не ровен час, объявятся они здесь».

И Ефимыч снова вспомнил о дяде Натане. Рассказать ему обо всем по длинным Шанькиным проводам или не стоит? А вдруг откажется помочь? Говорят, он сильно изменился, да и позиции Льва Давидовича заметно пошатнулись в связи с неудачным маневром Тухачевского, а кедровцами давно не Кедров управляет. И потом, кто сказал, что они нагрянут? Разве сейчас до него, до убитого им пьянчуги-насильника?

Странное дело, сейчас Ефимычу вспомнился не тот дядя Натан – заместитель совнаркомовского Гензериха и обладатель единственной в доме на Знаменке телефонизированной квартиры, из окон которой просматривался Кремль, а Натан «самаритянского разлива», которого с таким нескрываемым удовольствием шпынял отец Ефима. Удивительно, что в эти минуты он практически не заикался: «Натан, з-знаешь, я бы на твоем месте все-таки отказ-зался от затеи перестраивать Россию. В России всякая политическая деятельность бессмысленна о-о-окончательно, потому что в этой стране мечты очень смешиваются с реальностью, из-з-за чего никак невозможно в полной мере отличить правду ото лжи, в результате чего устанавливается ложь, а правда истончается и уходит».

Обычно выворачивавший каждое русское слово наизнанку, чтобы побороть заикание и придать ему немного идишского тепла и талмудической строгости, Хаим Тевель ораторствовал, точно столичный еврей, оживившийся после Февральской революции.

«Все, что могут сделать твои бронштейны, – это построить из медвежьей берлоги страну Санта-Баракию. Натан, скажи мне так, чтобы я уже понял и отстал от тебя, стоит ли это тех денег, которыми вас вс-с-с-кармливают блатмейстер Бронштейн и компания?»

Дядя Натан отмалчивался, булькал, как перекрытый водопроводчиком кран.

«Так что, господин еврей, давай жить по-нашему, по-по-еврейски, – продолжал отец, – закон страны – закон для еврея. И Россия из этого установления не в-в-выпадает ни Белостоком, ни Одессой, ни тем кусочком моего хлебосольного дома, который ты, Натан, занимаешь».

В этом месте дядя обычно взлетал со стула, гордо вскидывая мефистофельскую бородку, после чего случалась небольшая авария то с расплескавшимся горячим супом, то с вышедшим из еврейских берегов компотом.

Мама незамедлительно вспархивала вслед за ним: «Ничего себе!.. И это у вас называется спокойная квартира! Да чтобы в такой “спокойной квартире” погромщики жили!» Взгляд ее зеленовато-желтых глаз становился стылым и сырым. Не отрывая взора от путаного османского орнамента на обоях, мама искала и с трудом находила запрятанный в рукаве платья платочек, местонахождение которого отлично помнила.

А тем временем под люстрой из венецианского стекла широкоплечий и тяжелогрудый хранитель литвакского очага продолжал тыкать серебряной вилкой в кусочки телятины. Он был доволен разыгранным спектаклем, доволен тем, что последнее слово осталось за ним.

И когда мама с дядей решительно покидали гостиную, он, удовлетворенно поглаживая заросли прокуренной до груди бороды, сообщал самому себе по секрету: «Т-терпеть не могу эту кислую лисью мордочку с ушами А-Амана».

Нет, телеграфировать дяде Натану он не станет. Пусть эта белостолбовская история сама собою разрешится.

А тем временем дождь прекратился. Небо поднялось повыше.

Мельница-столбовка, почерневший гнутый мостик-инвалид и несколько сонных амбаров, внезапно открывшихся справа от тропинки между рябинами и кленами, облитыми теплым светом наконец-то пробившегося сквозь тучи солнца, стали вырисовываться четче, расстояние до них заметно сократилось.

Хотелось запомнить каждую мелочь такой, какой она была в это мгновение, хотелось пропеть на идише куплетом из той колыбельной, которую пела ему когда-то бабушка: «О чем думает наш Фима? О темной реке и тяжелых веслах. А о чем думает темная река? О лодочке. А о чем же думает лодочка? О письмах, что везет из города дальнего лодочник. Ой, да-ада-да. А о чем те письма? О темной реке и тяжелых веслах. А кому эти письма? Эти письма тем, кто их уже никогда не прочтет. Ай-яй-яй-яй, да-ада-да».

Хотелось точно прицелиться, натянуть до возможного предела тетиву и пустить стрелу…. Пусть себе висит в небе беспрепятственно.

«Сегодня словно свежего воздуха из плывущего облака подкачали, и дышится так легко, как давно не дышалось. И кажется, что кто-то проложил тебе путь и подсчитал за тебя версты, и надо только идти по нему, никуда не сворачивая».

Сладко и как-то очень по-женски порочно зажурчали птичьи голоса, доходчиво объясняя, что в жизни смысла нет, если только ты сам не наделишь ее смыслом.

На ствол старого вяза скакнула с важным заданием белочка и, увязнув коготками в морщинах ствола, посмотрела на проходящего мимо человека любопытными черными бусинками. Порыв ветра, прорвавшийся меж двух кленовых стволов, всколыхнул копну последних листьев, будто в ней залег какой-то маленький хитрый зверек, не внесенный в энциклопедию Брема, и об этом недоразумении нужно было как-то дать знать комиссару.

Неподалеку кто-то всхлипнул растроганно и по-домашнему тихонечко высморкнулся…

Комиссар даже остановился и обернулся, чтобы увидеть этот добропорядочный сентиментальный нос. Но никакого носа он не заметил. Только сосновую ветвь, отделявшую эту минуту от всего того, что было.

Сделав еще одно ошеломительное открытие – «Я живу в мире, которого совсем не знаю» – комиссар улыбнулся, хмыкнул, поправил папаху и пожелал деликатному фантому более не хворать. В ответ за его спиной тут же высморкнулись вновь.

«Уж не издевается ли кто, в самом деле?! Какое все-таки странное место, эти Белые столбы… Выпало же на мою голову приключение».

И действительно, имение это было не похоже ни на одно из тех, в которых ему доводилось бывать раньше, которые он видел, проходя с боями или без. Здесь все было иначе. До всего можно было лишь дотянуться. Совершить же какое-то полное действие и после ожидать результатов казалось немыслимым. И не потому, что не хватало тела или мешала усталость души или какое-то иное из ее свойств. Просто было такое чувство, что все, что могло совершиться, совершалось исключительно за пределами Белых столбов. Здесь же сила прежнего, когда-то случившегося с тобой, переставала иметь то значение, которое ты ему придавал раньше, до того, как попал сюда. Оттого становилось легко, и эта свалившаяся легкость в условиях нелегкого времени начинала смущать и даже немного пугать комиссара. И потому, наверное, ему хотелось и бежать отсюда, и остаться здесь. Бежать, чтобы не потерять себя, остаться – чтобы стать лучше прежнего, не прося за то никакой награды. Этим противоречивым чувством он ни с кем не мог поделиться, поскольку был абсолютно уверен, что никто его не поймет. Даже этот странный человек Белоцерковский.

Если бы только можно было запереться на сто тысяч замков!.. Переждать. Перемочь. Но… вот уже и аллея видна, по которой он позавчера шел на лошадях с Верховым.

Сейчас Ефим выйдет на нее, повернет направо, пройдет мимо пасеки и поднимется на Чалый холм. Там, по словам Тихона, его будут ждать в беседке. Вот только кто?

Оказалось, что в беседке его ждал апостол Павел, а неподалеку от входа, у сдвоенной березы, похожей на лиру, стояла Ольга Аркадьевна и в задумчивости исследовала палую листву, вороша ее тем самым черным зонтиком, который он видел в прихожей Восточного флигеля. И пальто на ней было то самое – в русском стиле с плетеными петельками.

Она не очень-то походила на свой фотографический портрет. И дело было даже не в том, что с тех пор, как на нее навели подслеповатый московский объектив, много воды утекло. Напрочь ушло то неуловимое, чахоточно-чеховское, что порождало какую-то необъяснимую грусть и влекло к этой женщине с сиротливым взглядом, узкой талией и божественно маленькой ножкой.

– Господин управляющий снабдил меня ключами, – забыла поздороваться Ольга Аркадьевна, – которые я либо передам вам, либо, что вероятнее, сама проведу вас по первому этажу. Подняться на второй у нас с вами не получится в силу ряда обстоятельств. Епифаний! – позвала она апостола Павла (оказывается, его звали Епифанием). – Он пойдет с нами, – сказала так, будто это было делом решенным.

Ефимыч сначала подумал: «Мало того, что управляющий прислал вместо себя эту скуластенькую спиритку, так она еще и командует тут», но потом успокоился: «Впрочем, не все ли равно».

Тихону он сказал, что поляк может прятаться в замке, сам же был уверен – пусть и не до конца – что Войцеха в замке нет, как нет там и дочери управляющего. Скорее всего, их вообще в имении нет. В этом замке, что бы там ни рассказывали Тихону местные болталы, кроме мрака и сырости, нет ничего.

Апостол Епифаний, одарив комиссара презрительной улыбкой горького пропойцы, нехотя встал и пошел за ними, правда держась несколько поодаль и тем самым выказывая ту мужицкую тактичность, в существование которой комиссар никогда не верил.

– Вы говорили о неких обстоятельствах, что же это за обстоятельства? – поинтересовался Ефимыч.

– Господин комиссар, довольствуйтесь тем, что вам предлагают. Второй этаж – это вообще не про нашу с вами душу.

– Предлагают?! Ах вот оно как! – не пал духом комиссар. – Значит, мне туда вход заказан?

– Я тут порядки не устанавливаю. Думаю, что и вам пытаться не стоит.

Несмотря на свой небольшой рост и длинное платье, мешавшее ей хорошенько разогнаться, она шла быстро, будто торопилась справиться с порученным ей делом.

Комиссар едва поспевал за ней.

– Почему?

– Почему заказан или почему не стоит пытаться?

– Почему не стоит – это меня не волнует. На войне порядки устанавливаются быстро.

– По этой войне не скажешь.

Солнце выглянуло из размытой с фиолетовым обводом тучи, брызнуло с вышины мелко прерывистыми струйками света. Далеко-далеко надрывались лаем собаки.

Ольга Аркадьевна смешно просунула под мышку зонтик, не заметив барочную парочку прилипших к нему листьев.

– Ну уж в этом вашем имении наладить новый порядок ничего не стоит.

– О, я догадываюсь, каким образом. Знаете, я слышала от одного ученика моего учителя, будто тот говорил ему, что убитый становится тюремщиком убийцы.

– Не могу ни опровергнуть вашего учителя, ни согласиться с ним, хотя, знаете ли, живу среди людей, убивавших десятками. И что-то не замечал, что они пребывают в унынии и заточении.

Епифаний хмыкнул, чиркнул спичкой под потухшей папироской.

Свернули на мягкую желтую дорожку, приведшую их к невысоким и узеньким ступенькам, судя по всему, недавно метенным.

– Это потому, что вы пока вообще многого не видите, живете как бы во сне, а лучше сказать, спите на ходу, – Ольга Аркадьевна остановилась, посмотрела сверху, куда подевался Епифаний, но ждать, пока он выйдет из-за дерева, не стала. – Однажды, быть может, совсем скоро, вы проснетесь и тогда все увидите.

– О, вы так щедры в своих предсказаниях. – Комиссар, поднявшись на ступеньку, снял с зонтика листик, будто сорвал альпийский цветок. – В этом смысле вы даже опережаете своего брата.

– Брата? – Она обернулась, посмотрела на него внимательно и спохватилась в ту же минуту: – Да, конечно, опережаю. Женщины вообще любят опережать… брата, мужа, Временное правительство… Это потому, что мужчинам труднее даются обобщающие выводы.

– Это потому, что мужчины больше знают о прошлом. – Он протянул ей загорелый кленовый листик на память.

К его удивлению, Ольга Аркадьевна приняла знак внимания и даже кивнула головкой. Он уловил тот же запах мыла, которым мылся сегодня утром, и желание, тут же возникшее у него, – вжать в себя эту женщину, – показалось ему взаимным.

Петлявшие ступеньки закончились. Ольга Аркадьевна и Ефим Ефимович вышли на площадь – смятый крепкими пальцами безымянного архитектора пятачок с гулким колодцем.

– Совсем не уверена, что мужчины знают о прошлом больше нас. Они быстро все забывают, потому что устают помнить. Вот скажите, как чувствует себя человек, накануне совершивший убийство?

Комиссар обвел взглядом площадь, которую при желании можно было назвать и двориком, новыми глазами.

– Если вы сейчас имеете в виду меня, то я чувствую себя прекрасно, я бы даже сказал, замечательно, я никогда себя так хорошо не чувствовал.

– Вот видите, – сказала она. Но комиссару послышалось, будто перед этим она выстрочила шепотком: «Бедный мальчик».

Ручки… Дверные ручки, вот с чего начинается каждый дом, будь то хижина или дворец с бессчетным количеством дверей. И за́мки – «правильные» и «неправильные» – в этом смысле не исключение. Хотя какой это за́мок. Рва нет. Ворот нет. Ворон – тоже. Все кривится и падает, все подтоплено из-за недавних ливней. И все идет к одному – к полному забвению.

– Вы ничего не почувствовали?

– Нет. Ничего.

– Точно? – Она кокетливо прикрыла один глаз листиком, словно он был лорнетом, и почти что улыбнулась. – Двери умеют не только впускать в закрытое пространство и выпускать из него, они умеют еще и предупреждать – за мгновение до того, как их кто-нибудь откроет.

Комиссару показалось, что все, что происходит сейчас, происходит не с ним. Иначе разве бы он позволил этой женщине так вести себя с красным комиссаром?

– Вы хотите меня напугать, что ли?

– Что ж, тогда заходим, воля ваша. – Ольга Аркадьевна протянула ему листик. – Подержите-ка…

Ключ на длинной цепке, который она выудила из сумочки, был большим, с латунным пятнышком на перехвате между кольцом и стеблем, и на первом же обороте железно пообещал проникновение в большую семейную тайну.

– По воле тех, кто правит миром, – пробормотала Ольга Аркадьевна и толкнула дверь.

Комиссар, держа в одной руке барочный листик, запустил другую глубоко в карман кожанки и на всякий случай нащупал в его уголке камушек, похожий на сердечко. Крепко сжал его.

Какой узкий был проход, и как тесно было кругом!..

Сколько лет этой натянутой, как струна, тишине? Столько же, сколько воде и суше? А откуда здесь этот свечной запах, перемешанный с запахом плесени и увядших цветов?

Ему казалось, что он шел через вавилонское столпотворение людей, влетая своим лицом в их лица. Проходя сквозь телесные оболочки и наскакивая на все новые и новые. И было странно, что он этому не удивлялся, что это казалось ему не только возможным, но и вполне естественным.

Нет, он не увидел ничего из того, что с таким упоением рассказывал ему ординарец Тихон с неведомо чьих слов. Ни дикого желания к совокуплению. Ни заливистого лая вечно беременной суки, к воспаленным соскам которой припали братья-близнецы. При входе не было никакого чучела одноглазого медведя, служившего пугалом здешних мест. И рыцарских доспехов, совершавших длительные перелеты из одной залы в другую, он тоже не заметил. Не видно было и всегда восседающего на уголке обугленной двери дрозда с застрявшими в горле звуками. Не росла бескрайними степями Монголия из-под магнолии. И не слышно было хохота «испорченной девчонки в стальном поясе верности», которую ревнивый управляющий держит для того, чтобы она чистила барское серебро.

А вот старуха древняя была с шерстяными рыбками, тут Тихон не наврал, смотрела с масляного портрета на Ефимыча грозно.

И еще воздух был и вправду тугой, дышать было тяжело, но запаха «серы, смешанной с медленным порохом» он не почувствовал, и воздух не обжигал легкие до сухого кашля. К тому же все было очень маленьким и очень ветхим.

Все, кроме той залы, в которую они сейчас вошли: вот она-то была по-настоящему интересна. Начать хотя бы с дубового паркета, составленного таким образом, что он напоминал шахматную доску.

Чтобы дойти до огромного, во всю стену, камина с таким же большим зеркалом над ним, предстояло вначале разобраться, кто ты на шахматном поле, на чьей ты стороне – «белых» или «красных», вернее, «черных»?

Но, возможно, это только у него такое чувство возникло. Вот Ольга Аркадьевна, та сразу направилась по диагонали к камину, а Епифаний, не мудрствуя лукаво, скакнул «конем» к леопардовой шкуре, к потертому кожаному креслу, плюхнулся в него и воскликнул, словно вместо плоского потолка над головою был расписанный купол с кусочком настоящего неба: «Ох, мама-моя-матка!..»

На длинном столе, расположенном в центре зала, холмами возвышалась посуда, накрытая сверху несколькими белыми скатертями.

Стулья в чехлах стояли по команде «вольно». На краю стола, рядом с холмиком сигарного пепла, лежал конверт с письмом. Он лежал так, словно цензор отложил его вскрытие до вечера. Комиссару захотелось умыкнуть письмо, но Ольга Аркадьевна тот час же с детским проворством обошла комиссара:

– Это, наверное, пану Леону. Вы же не отберете его у меня?

«Захочу – и отберу», – подумал Ефимыч, но решил пока что этого не делать.

Три стены кружили голову картинами и дорогим оружием. Живопись и графика были исключительно батальными, кроме одной большой картины, изображавшей христиан на арене Колизея, оружие – разных эпох, холодное и огнестрельное. А в углу даже гордо стояло французское знамя. Оно было единственным предметом в зале, не отдававшим тусклым блеском.

Исследуя каминную полку, Ольга Аркадьевна привстала на цыпочки, и он увидел едва заметный шовчик на чулке, напоминающий дождевого червя, увидел, до какой степени у нее сбиты каблучки, и ему стало жаль эту женщину.

– Управляющий говорил, ключи от остальных комнат в первом этаже будут лежать на каминной полке в пепельнице, но их тут нет. Пепельница есть, а ключей нет.

– Что будем делать? – Епифаний жестом попросил у комиссара папироску.

– Не знаю, пусть решает красный командир.

– А почему управляющий сам не пришел, почему послал вас? – задал Ефимыч вопрос, который все это время держал в голове, и передал Ольге Аркадьевне листик, который та дала ему подержать.

– Не послал, а попросил, – она стряхнула пыль с ладоней. – Ядвига Ольгердовна, матушка его, совсем разболелась. А когда она болеет, все толпятся у ее изголовья. И тут еще вы… со своим за́мком…

– А что я? – Ефимыч протянул папиросу Епифанию.

– Ну как что?

Комиссар пропустил мимо ушей последние слова.

– Такое ощущение, – он обвел взглядом три стены плюс камин, – будто стоишь в зале офицерского собрания.

– Этот зал еще называют «Залом ветеранов всех войн». Однажды здесь судили предателя. Его убила женщина. Более того, мать. – Она подошла к комиссару и тоже жестом попросила папироску.

– И с тех пор здесь живет господин управляющий?

– Можно сказать и так. Я в детали не посвящена, мы здесь проездом, – послала темно-синюю струйку, а потом вдогон ей два колечка. – Просто все страшно перепуталось и затянулось, – она запнулась, и потом: – Вы не заметили, что здесь как-то иначе тянется время?

При упоминании времени Ольга Аркадьевна начала быстрее крутить листик, точно намеревалась завести часовой механизм с ослабленной пружинкой или растормошить время, намагничивая его.

– Нет, не заметил.

Ольга Аркадьевна снисходительно улыбнулась и в одно мгновение стала похожа на себя с фотографии. Ему захотелось запомнить эту ее улыбку и на досуге хорошенько обдумать.

Заложив руки за спину, ступая только по светлым квадратам, комиссар направился к портрету польского офицера.

На вид кирасиру в белых лосинах было не больше двадцати – двадцати двух лет. Холеный барчук. Сидит на краю кресла, чуть обернувшись, будто кто-то его только что позвал. Глаз сверкает, только вот бровки почему-то «домиком» сложил, почему? Может, дело в пороке, который он тщится скрыть?

– Это портрет предателя?

– Очень может быть, что вы правы. А может, это другой предатель. Я не уверена. Главное – этот портрет – предупреждение всем нам, когда-то кем-то преданным и когда-то кого-то предавшим… – Она взяла с каминной полки пепельницу, в которой должны были лежать ключи, и, нарисовав круг, затушила папиросу.

– В каком смысле?

– Я просто хотела обратить ваше внимание, господин комиссар, на дальновидность мастера. – Она сцепила руки перед собой и начала немного раскачиваться. – Живописец как будто намекает нам на то, что вечная тема предательства не может быть исчерпана до конца, и что за версией предательства, совершенного когда-то человеком, изображенным на холсте, обязательно последуют другие.

– Ничего не могу сказать. У нас в Самаре и музеев-то таких не было. А в Москве мне не до музеев было.

Комиссар подошел к другой картине с изображением Колизея.

Камень и песок, бесконечно долгое ожидание смерти. Единственная возможность сбежать исключена. Арена – каменно-песочная тюрьма, похожая на пепельницу. Арена залита холодным безучастным солнцем и горячей кровью. Точнее, не сама арена, а ее полукруг. Та сторона арены, возле которой восседают в ложе под полосатым тентом император с императрицей. Они смотрят на происходящее, как смотрят на песочные или водяные часы, они смотрят так, как если бы уже знали, что времени больше не осталось или оно вот-вот оборвется. Они смотрят так, как если бы больше не осталось имен, лопались глаза, трескались черепа, подсыхала дымящаяся кровь в луже солнца… Позвоночник перестает держать могучее тело мужчины, плененного войной, который сейчас целится трезубцем в тигра. Он метнет трезубец точно. Грустный тигр чувствует это и приближается к гладиатору. Тигр-тяжело-идет-по-песку-времени-и-не-испытывает-никаких-чувств. И не потому, что не может испытывать их в принципе. Два вертлявых шакала на полусогнутых крадут черные волосы растерзанной красавицы. Судя по всему, римлянки. Старуха в старом плаще, согбенная, похоже, еврейка, на свою беду выбравшая для поклонения распятого пророка, удивлена, что все еще жива. Она-ищет-конец-всему-и-пока-не-находит-его. Лев, гривастый, бездумный, роняет из пасти куски человеческой плоти, словно это плоть не человеческая, но поделка из воска, сотворенная руками, такими же, как-эта-оторванная-рука-лежащая-на-арене. Почему император так задумчив? Неужели ему не нравится львица, застывшая в прыжке? Как хороша, как красива летящая львица, как похожа она на жену императора. Мгновение, и львица приземлится, догонит женщину. Беги. Беги, женщина!.. Оставь-все-на-свете-и-беги. Даже-если-это-будет-движением-по-кругу – все-равно-беги. Ребенок с широко распахнутыми глазами, такими глазами, какие бывают в ужасном сне, когда невозможно его стряхнуть и приходится досмотреть до конца, ждет приближения еще одного тигра, такого же грустного и такого же неспешного.

В углу картины на все том же песке размашистая подпись автора. Глядя на нее, возникает чувство, будто этой подписью живописец спрашивал на языке Катулла и благовонных розовых лепестков, все ли верно он изобразил, можно ли считать заказ одобренным.

– Ну, а эта-то картина как сюда попала? Какое она имеет отношение к «Залу ветеранов всех войн»?

– Не знаю, наверное, какое-то отношение все-таки имеет, – пожала плечами Ольга Аркадьевна.

– Как арка к войне, – бросил Епифаний и сделал головой такое движение, будто он уже прошел под аркой и у него заболела шея.

– Я не понимаю, какую цель преследовал художник? Вылить из тюбиков потоки крови, навести на все человечество ужас?

– Иногда мы делаем что-то, не имея вначале цели, просто нам приятно делать это в силу того обстоятельства, что мы видим в нашем творении красоту, мы верим, что если делать все правильно и честно, в конце концов и цель придет, и будет она достигнута и одобрена свыше. Правда, при одном условии.

– Каком же именно?

– Если мы перестанем придавать содеянному нами чрезмерную важность.

Ольга Аркадьевна казалась ему необыкновенно хорошенькой, когда так умно рассуждала, он даже поймал себя на мысли, что, не будь знаком с ее мужем (или все-таки братом?), непременно бы влюбился в нее, несмотря на разницу лет.

– Я вас не совсем понимаю. – Комиссар отвлекся от происходившего на арене Колизея, перенацелил взгляд на большое батальное полотно и, возможно, сделал это не вовремя, поторопился, потому что она посмотрела на него как на человека, повернувшегося спиной к цезарю, к Вечному городу.

На еще одном батальном полотне у самой дороги, около брошенных окопов стоял перевязочный отряд и самоотверженно подбирал и перевязывал раненых. Рубленые головные раны были тяжелыми. Противник прекрасно владел саблей: уж он-то понимал, что раны в большинстве случаев смертельны.

Вот в пыли оскалившийся полковник поворачивает лошадь и взмахивает саблей над головами бегущих с поля боя солдат. Мало кто из них думает о сопротивлении, они уже смирились с тем, что обречены. (Это чувство смирения в бою было ему так же хорошо знакомо, как и чувство ненависти и звериной клокочущей злобы.) Добегут ли они до распадка у самой кромки леса?

На другой картине – оставленные в низине полки, скрытые от противника. Полусотня казаков летит в сторону врага. Распадаются цепи пехоты. Редкие шрапнели пущены не столько для поражения, сколько для того, чтобы дать знать другой колонне, которая должна взять врага с тыла, о своем местонахождении. Воодушевленный незначительным числом и редким огнем защищающихся враг наступает. Комиссару даже показалось, что он слышит цоканье пуль, пролетающих мимо него. Еще секунда, и все побегут без оглядки. «Ах как им сейчас нужен комиссар!» И тут же заметил в углу картины ординарца, склонившегося над умирающим офицером.

Епифаний вдруг вскочил с кресла, оттолкнулся от леопардовой шкуры с проплешинами, метнулся к картине, будто прежде ее не видел. Он тоже вперился взглядом в ординарца и офицера. Произнес с удивлением: «Мама-моя-матка!..» А потом внимательно посмотрел на Ефимыча и еще раз на офицера с картины. Спросил с участием на чистом русском:

– Вы намерены жить? Вы же не из тех, кто погибает прежде, чем в него выстрелят?

Комиссар не понял его вопроса, пожал плечами, почувствовав, каким невыносимо тяжелым становится воздух между ним и картиной, между ним и апостолом:

– Нет, в того офицера не стреляли, должно быть осколками покалечили, – сделал он предположение, показав на картину, и подумал: «Нет ничего мимолетнее выпавшего тебе сражения. Сражения, которое не запомнит даже история. Разве что останутся место и дата, и еще – число погибших, которое, вероятно, окажется сильно неточным. Но ведь на войне до большого сражения тоже надо еще дожить. А тот, кто дожил, участвовал в нем и остался в живых, будет ли он помнить это сражение или постарается забыть, ведь как жить в мире с миром, если помнить все сражения, из которых ты вышел живым? Как объяснить самому себе, почему именно ты выжил и для чего? Чтобы потом эти сражения жили в непрерывном и разнообразном времени, из которого тебя будут тянуть, выдергивать, выволакивать, как живого свидетеля, чтобы показывать детям, точно мартышку в зоопарке?»

Заметив, как внимательно комиссар смотрит на картину, Ольга Аркадьевна тоже подошла к ней и подаренным листиком закрыла ординарца с офицером:

– Так-то лучше будет. Ну что вы решили? Тут очень холодно…

– Погодите!.. – Комиссар подошел к шпаге, висевшей на стене между двумя окнами. И прежде чем снять ее со стены, представил себе рассвет в этой зале, мягкий свет от камина и его отблеск на паркете, одинокую свечу в чьей-то руке и неспокойные тени, перемещающиеся по стене в тот самый момент, когда влюбленные быстро проходят через залу, спеша покинуть ее незамеченными.

«Стоп!.. Тут бы поразмыслить, восстановить ход событий. Я ведь за этим сюда пришел. Дочь управляющего, кто она? Ей, наверное, около двадцати. Поздний ребенок или младшая дочь. Скорее первое. Выглядит и держится самым безупречным образом. В Белых столбах ее считают высокомерной и неприступной. В то же время она всеобщая любимица. С тех пор, как умерла ее мать, ни разу не покидала Белых столбов. С самого рождения замок был ее домом. Она примирилась с тем, что жизнь ее течет тихо, бесцветно и лишена особого смысла и неприятностей. Быть может, она испытывает какое-то неясное стремление к творчеству: немного занимается живописью, рисует акварели, немного играет на фортепиано и пишет стихи, похожие скорее на Гейне, чем на Мицкевича. В ее жизни до появления Войцеха не возникал ни один мужчина. Но вот полк Войцеха снимается с места, и любовь для этой девушки остается закрытой и неузнанной тайной. Тем не менее она редко жалуется и не считает, что Бог к ней жесток. Освободившись из плена, Войцех первым делом устремляется в замок. И вот она снова встречает его, и снова убеждается, что он, Войцех, – это указание судьбы. Чувства барышни в считаные часы вспыхивают с новой силой. Она воспринимает их как дар свыше, как награду за смирение. И тут под окнами появляются Игнашка с Кузьмой во всей своей красе, будь они трижды неладны, и все летит к чертям собачьим…»

Комиссар снял шпагу со стены.

Епифаний заметил не по-апостольски:

– Ничто так не согревает душу, как холодное оружие… Правда ведь?

Прямой однолезвийный клинок с одним широким долом. Общая длина – где-то шесть пядей с кувырком. По верху рукоятки пущена почерневшая серебряная нить. На эфесе клеймо месье Жакоба… дальше не разобрать, почернело сильнее серебра на рукоятке. Последние две цифры – 75. Насколько же она легче шашки и сабли. Если действовать стремительно – страшное оружие аристократа.

Ефимыч вспорол шпагой сонный воздух так, что тут же отдало в подстреленную руку, в плечо. Подошел к окну.

Ольга Аркадьевна начала перебирать тонкими пальцами свои длинные, вдвое сложенные бусы из черного оникса, будто была вдовою с большим стажем.

«Да, отсюда Войцех мог видеть все. Он схватил первое, что попалось ему в руки, – шпагу, и кинулся вниз. Его появление было столь неожиданным, что Игнашка с Кузьмой даже штаны не успели поднять, а пьяные товарищи пока зады свои оторвали, Войцех успел скрыться с дочерью управляющего, мало того, еще и прихватил в заложники прыщавого телефониста Гришани. Должно быть, он и меня из этого окна видел».

Ефимыч посмотрел на себя глазами Войцеха. Посмотрел и не понравился себе.

Худая длинная шея, оттопыренные еврейские уши, как у дяди Натана, набухшая от дождя папаха так тяжела, что съехала на брови. Вот он что-то говорит Кузьме, но что именно, Войцех не слышит, Войцех видит только облачко пара изо рта…

«Скорее всего, он не ожидал, что я убью Кузьму. Вот так зарежу его. Но разве он не понял по нашей перестрелке в лесу, чего я стою? Понял, все понял и, думаю, даже вспомнил, как я отдал приказ добить пленного, без всякого там “Господи, прости”».

Комиссар вернул шпагу стене. Глянув на нее с расстояния двух шагов, спросил:

– А нет ли здесь, случайно, второго выхода? Черного, так сказать.

– Я не знаю, мне это неизвестно. – Ольга Аркадьевна изобразила на лице безразличие, при этом она не отводила взгляда от беспокойной и смешной серьги комиссара.

– Наши говорят, есть здесь где-то подземный ход. В лес уходит… – оживился Епифаний.

Комиссар оживился тоже:

– А если показать?

– Не-а, не получится, не доказано, что он есть, одни голые слухи, без всякого подтверждения. Скорблю, что ничем не могу помочь.

– Значит, зря я сюда пришел. А могу я все-таки попросить у вас письмо? – холодно, но предельно учтиво обратился комиссар к Ольге Аркадьевне.

– Отчего ж нет, коли вам это поможет в расследовании. – Она слегка улыбнулась, отпустила наконец ониксовые бусы и протянула письмо комиссару.

Он вскрыл его стремительно. Достал и встряхнул сложенный вчетверо лист. На всякий случай посмотрел на пол: не выпало ли из него ничего? Нет, не выпало.

Две перекрещенные шпаги были нарисованы чернилами наверху листа. Прямо посередине. И все. И больше ничего. Было такое чувство, что под шпагами хотели что-то написать, но не успели, торопились, наверное.

– Досада-то какая!.. – на правах скорее придворного шута, нежели апостола, заглянул в письмо Епифаний.

– Это что же, герб такой здешний?

– Нет, герб Белых столбов – два оленя и олененок. – Ольга Аркадьевна снова собрала в пригоршню свои черные бусы, подержала немного так, потом поднесла их к губам, потом распустила.

– Я так понимаю, что мне лично брошен вызов?

Ни Ольга Аркадьевна, ни Епифаний ничего в ответ не сказали. Тогда сказал он:

– Что ж, вызов так вызов. Я готов. Знать бы еще, с кем придется скрестить шпагу.

Епифаний кашлянул. Заторопилась и женщина – ей явно не понравились его слова.

Попрощавшись с Ольгой Аркадьевной и вернув ей перед тем вскрытое письмо, комиссар подумал, что настоящая женщина должна пахнуть морем и, как море, порождать чувство неизбежного расставания. Вот как Ольга Аркадьевна.

– Кажется, я увлекся. – Ефим незаметно стянул пальцами то место на брюках возле кармана, что порвалось в момент запрыгивания на подножку трамвая.

– Возьмите пока… – Сара передала Ефиму английскую булавку.

– Погоди-погоди, это в романе так: «Я увлекся»? – отозвался Герлик.

– Нет, конечно. Это я в том смысле, что чрезмерно пользуюсь вашим расположением ко мне.

– Ну ни капельки, совсем ни капельки, – сказала Сара и посмотрела, насколько хорошо булавка скрыла порванное место на брюках Ефима.

– Красный командир, что вы, что вы… – сказала княжна. – Такая фильма, такая готика… И все так живописно… Честно сказать, не ожидала.

А вот мнение Доры было иным:

– Обычная приключенческая литература.

– Да, кажется, я все же увлекся, пародия на приключенческий роман превратилась в настоящий приключенческий роман.

– Ефим, брось кокетничать. Какой характерный персонаж твоя Ольга Аркадьевна. Я ведь ее так и вижу. Да нет, постой, я же ее и вправду видел, в Вене!.. Вскоре после нашего с тобой знакомства. Помнишь? Она с мужем еще была. Странный человек. Очень странный. И оба только о Джордже Ивановиче и говорили… А она, как его имя произнесет, так сразу ладошки сложит по-индийски и к груди их поднесет.

– Ольга Аркадьевна – образ собирательный. – Ефим не хотел, чтобы его романное прошлое, к которому он так ревностно относился, налетело на настоящее, где все не учтено, все лепится подряд, без выборки художника. Но Герлику, видимо, очень хотелось стянуть неизвестное прошлое друга с хорошо известным настоящим.

– Вот только не надо мне говорить о собирательном образе. Все собирательные образы рассыпаются в том месте, где они появляются.

– Только не кипятись, – успокоила Герлика княжна, – Не надо. – И, воспользовавшись паузой в рассказе Ефима, спросила его: – Лучше скажи нам, Герлик, где это ты был?

– Они так спешили, – Герлик показал запыхавшегося бульдога с высунутым языком, – что все приходилось делать по два раза. Школьник тоже молодец. Когда чеки и расписка были подписаны и скреплены, обнаружилось, что он расписался не в том месте.

– И много было денег? – поинтересовалась у брата Дора.

– Какая разница. – Герлик пережевывал пастилу, которую ему только что положила в рот княжна. – Не так давно я понял, что вопрос наличия денег – это всего лишь вопрос их циркуляции, деньги должны приходить и уходить. Оставаться на твоем счету их должно ровно столько, – он чуть не поперхнулся, княжна поднесла ему бокал вина, чтобы он запил пастилу, – чтобы… чувствовать себя более или менее спокойным. – Княжна постучала Герлику по спине, из бокала выплеснулось немного вина на ковер.

Дебора возмутилась:

– У тебя все сыпется, все проливается!..

– В противном случае… кхм-кхм… в противном случае это либо нерадивость и пагубные привычки, либо скаредность и инфантилизм.

– Судя по всему, они теперь решили посылать за деньгами Школьника. – Дора улыбнулась, ей стало легче после того, как она разгадала чьи-то намерения.

– А я тебе о чем, сестрица… Я стоял над Школьником и одним глазом смотрел на часы, а другим – чтобы он не промахнулся с подписями. Что касается того малого, что был «курьером», по-моему, он остался доволен. Мы должны были посчитать все по дороге на вокзал, но не успели. Впрочем, по бумагам все должно сойтись.

– По правде сказать, я ничего не понял… – честно признался Ефим.

– Прости, друг, дела семейные. Помогаем нашему брату еврею в столице нашей Родины, впрочем, не только в столице, судя по тому, как лучезарно улыбаются при виде меня Рапопорт, Шраер и Суперфин.

– Ах вот что, – сказал Ефим и вспомнил одного крупного киночиновника, который заявил Маре: «Если вы настоящий советский патриот, вы не должны помогать советским детям. Советские дети не нуждаются ни в чем, тем паче в вашей фильме».

«Как эта страна могла попасть всецело в лапы урода-подлеца?!» – чуть не вырвалось у него. Ефим в бешенстве сжал кулаки: «Надо было его убить еще в Польше!.. Отомстить за проигранную войну, за себя, за тех, кого он уничтожил и кого еще уничтожит».

А Герлик все возмущался и возмущался:

– Да они же папу за нэпмана недобитого считают… А что ты думаешь, Школьник просто так приходит? Во-первых, он в доле, во-вторых, ему надо вынюхать, кто к нам на субботу заглянул. Они же все в синагоге – и нашим, и вашим, а иначе бы Багиров их как плевок растер…

– Ну ладно, хватит, – одернула брата Дора, – если ты заведешься, тебя потом не остановить.

Она встретилась взглядом с Ефимом.

– Мы вас прервали. Это все Герлик, будто на пожарную лестницу влез. Вообще-то он у нас очень спокойный.

Тут подоспело и главное угощение – большой фруктовый торт с орешками.

– Ефим, а ты свой кусочек торта получишь после новой главы, – сообщил Герлик.

Все рассмеялись. И Ефим тоже.

Глава восьмая

Пан Леон

Тучи то вовсе скрадывали свет, то неохотно пропускали его вдалеке над холмами, и тогда косые острые лучи, прорезая густые серые клубы, подсвечивали нарезки полей, словно только что расчесанных гребнем. Слева и справа тревожно трепетала листва, и никли огненные верхушки деревьев, как это часто случается перед дождем. Воздух казался чистым, и чистота его и сокрытая легкость побуждали принять скорое и, конечно же, единственно верное решение.

А вот голубей в небе не было. Уже не было. И отсутствие их будто лишало небо той заведомой высоты, какую еще совсем недавно сообщали ему безучастные к происходящему внизу голуби.

«А может, не безучастные? – поправил комиссар кого-то из далекого будущего. – Когда жизнь под облака уходит, кто ж ее разберет».

Верховой и Ефимыч шли по заметно поредевшей липовой аллее, делясь впечатлениями от той тишины, которая выпадает порою в дни войны и вспоминается перед началом боя, в особенности если бой не обещает легкой победы, а уже готовая залепить рот земля отдает гнильцой.

Порядком отставая от комполка и комиссара, безмятежно разбрасывая ногами палую листву, за ними шли эскадронные Кондратенко и Ваничкин. Командир второго эскадрона, также званый на обед, сославшись на невыносимую зубную боль, отказался поддержать товарищей. Про хозяина поместья и его матушку здешние столько всего разного ему наговорили, что бравый эскадронный решил от приглашения воздержаться. «Пущай на луну барскую без меня слетают, а я их по возвращении послухаю», – осторожно поделился он своими соображениями с ординарцем.

– Никак ливень собирается, – посетовал на природу комиссар, когда они с комполка вышли наконец из аллеи на открывшуюся взору панскую усадьбу, стоявшую на некотором возвышении.

– Ась?..

– Ливень, говорю, собирается…

– Ливень рассчитан природой, а у нас с тобой все дела в обход нее, родимой. Сказочно-невозможные у нас с тобой дела. Хуч три потопа в день – сдюжим, браток.

Комиссар незаметно глянул на комполка, как это часто делают дети, неуверенные в реакции родителей.

– Эх, Ефимыч, что нам Баварская Советская Республика, мы с тобой до Индии доберемся. Разобьем над ихними магараджами шатер революции, растянем над океяном зарю вековечную! – Он обвел газетным свертком по контуру накинутой на верхушки лип тучи. Получилось смешно и как-то очень по-древнеримски.

Комиссар тоже посмотрел на тучу, но так, словно спрашивал ее, не померещилось ли ему то, что происходит.

– А уж после Индии все у нас с тобой, брат Ефимыч, под гармонь пойдет, как то товарищ Троцкий с Лениным обещают. Веришь в то? Что молчишь? Эко как развернуло тебя на скаку-то! А сам ведь еще в мае при начдиве Илюшине пел: «Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару революции!»

«Музыка смолкла, лампы погасли», – мысленно прокомментировал происходящее Ефимыч и вспомнил май, вспомнил, как рвались они к «решительным битвам и громозвучным победам», отдавая на время Киев и отступая на время за Днепр. А сейчас и сказать-то нечего. Что тут скажешь после чрезвычайной сессии ВЦИК. «А не поторопились ли они там, наверху?» – задал он себе вопрос и, ответа не найдя, спросил Верхового:

– Не понимаю, почему нам надо ждать?

– Это ты о чем?

– Это я о сентябрьской сессии, о переговорах… о перемирии, – сказал он, не отрывая глаз от липовой тени, на которую должен был сейчас наступить.

– Я бы тебе сказал, Ефимыч, да боюсь, нас птицы обгадят.

Светло-голубые глаза Верхового смотрели на комиссара рассеянно, его явно занимали какие-то свои мысли. Невеселые.

– Что ординарец твой? Доверяешь ему?.. – как бы небрежно спросил он.

– Могу часы сверять по Тихону. И в заводе он не нуждается.

– А мой Матвейка теперь с ординарцем Ваничкина в обнимку. – Верховой грустно улыбнулся. – Он, видите ли, считает, что они из настоящих яиц вылупились, а мы – нет. И ты тоже, Ефимыч, поосторожней с Тихоном.

– Думаешь, судьбу нам беспокойную готовят?

– Судьбу нам овражную готовят, Ефимыч, вот что я тебе скажу. На тебя да на Кондрата положиться могу, а остальные предадут, к бабке не ходи.

Комиссар с комполка вступили на мягкую, выстланную желтым ковром лужайку. У усыпанной листвой скамейки, разыскивающей одиноких путников, подождали, пока подтянутся эскадронные, и уже вчетвером подошли к широким щербатым ступеням, ведущим к панской обители.

– Да, не дурен домик! – не удержался от восхищения комиссар.

– А сам сколько раз твердил: «Кто восхищается статуей императора…»

– Не мои то слова…

– …Ясное дело – не твои. Для рождения подобных слов только у товарища Ленина возможности неограниченные. Ну еще у товарища Троцкого кремлевский мандат имеется, – добавил с заминкой Верховой. – По всему видать, светловельможному пану недолго так барствовать: годика два, от силы три. Так что полюбуйся объектом, комиссар, детишкам апосля расскажешь… Хотя не надо им, потому как несмышленые они, может статься, восхищаться императором начнут апосля статуи. И что тогда делать будешь, Ефимыч, особиста нашего на самого себя вызывать?

Ясновельможный пан встречал гостей у парадного входа ухоженного двухэтажного дома с зеленой свежевыкрашенной крышей, благодарил «господ офицеров» в самых что ни на есть старомодных и высокопарных выражениях за то, что приняли его приглашение. И делал он это так, будто ничего особенного в имении не случилось.

– Полагаю, – молвил ясновельможный пан певучим баритоном с легким польским акцентом, – что прежде чем сесть за стол, хорошо было бы нам познакомиться, тогда и обед веселее пройдет. – Первым делом пан ротмистр представился сам – назвал известную всей Польше аристократическую фамилию, пару веков назад удачно породнившуюся с фон Шверинами. – Я, господа, как и вы, служил в кавалерии, а в настоящее время являюсь ротмистром в отставке. Теперь прошу господина полковника познакомить меня с гостями.

Верховой представил первым Ефимыча, а уже затем командиров эскадронов.

– Вы ранены? – участливо поинтересовался пан. – Насколько серьезно?

Комиссар внимательно взглянул на ясновельможного пана. У него было такое чувство, что ожил тот самый портрет в за́мке, настолько предполагаемый предатель был похож на хозяина имения. Разве что постарел лет на тридцать и отпустил роскошные седые усы.

– Навылет. Кость не задета. Надеюсь, скоро заживет, – отчеканил Ефимыч.

– В вашем возрасте, пан комиссар, все процессы, требующие необходимого срока, сроком этим пренебрегают. Тем не менее внемлите совету старого вояки, прикладывайте капустный лист на ночь. Лучше всего будут для такового использования от кочерыжки третий либо четвертый. Счет здесь важен, не улыбайтесь.

Кондратенко сопроводил совет ясновельможного пана коротким сомнительным покашливанием. А командир третьего эскадрона Ваничкин издал некрасивый вольерный звук. Впрочем, пан, будучи человеком хорошо воспитанным, сделал вид, что ничего не заметил.

Седовласый красавец лет пятидесяти, участник нескольких решающих исход боя кавалерийских атак и гроза венских артистических салонов, он любезно пожимал руки гостям. «Молодцы-молодцы!.. Все, как один… Браво, господа, браво, право же…» – пел он все тем же хорошо поставленным голосом. И хоть был в штатском платье и выглядел вполне человеком, давно отошедшим от ратных дел, все же было заметно, с каким неподдельным интересом он поглядывал на оружие красноармейцев. Даже гимнастерки и затертые портупеи могли рассказать ему о многом. А вот гатчинская куртка комиссара пану явно не понравилась, и грязно-желтая портупея тоже.

Комиссар почувствовал, что хозяину не глянулся, и решил так, что Тихон, вероятно, переборщил с керосином: «Будто я инженеришка какой: с нобелевских нефтепромыслов да в красноконники».

Покончив с первой официальной частью встречи, зашли в дом. И тут же приступили ко второй, не менее официальной.

Справа от дверей, перед лестницей, гостей дожидалась прислуга, состоявшая из двух склонивших головы молоденьких горничных в фартуках и кружевных наколках и сгорбленного управляющего в черном костюме, при малиновой бабочке под упрямым подбородком.

Звали горбуна Яном, когда хозяин имения представлял его, то сказал:

– У Яна взгляд на жизнь голубиный. (Комиссару послышалось – глубинный.)

«Почему и управляющий делает вид, что ничего не случилось, что два красноармейца не собирались развлечься с его дочерью? К чему такая политика? Хитрая или загнивающая? – думал комиссар. – Целую процессию подготовил. Как тяжело, как порою неправильно живут люди. Сколько лишнего сопровождает их, и сколько лишнего они говорят, перед тем как подойти, казалось бы, к самым простым вещам: вот вам за все, получайте сполна!»

– Могу предложить вам поставить ваш сверток сюда, – ясновельможный пан указал Верховому на кованую корзину, из которой выглядывало несколько зонтиков с гнутыми ручками.

Верховой гулко постучал себя по орденоносной груди:

– Сверток драгоценный для бойца.

– Как знаете, пан полковник. Пан комиссар, можете снять вашу куртку, но можете и не снимать. Полагаю, вам так удобнее, – и он незаметно улыбнулся.

Ваничкин в тот момент, находясь в состоянии крайнего восхищения горничными, поцеловал одну из них в губки с расстояния в несколько шагов.

Горничная не отреагировала.

Тогда Ваничкин воскликнул:

– Не ценють, с первого-то глаза!.. – и с того же самого места, не целясь, поцеловал вторую, у которой «первые» глаза, если приглядеться, слегка вальсировали.

И вторая, поскольку по заведенному этикету не имела права совершать какое-либо заметное движение в данную минуту, прикусила карминовую губу, чтобы не прыснуть со смеху от проявления чувств невоспитанного красного бойца.

По лестнице в визитном платье с бархатными вставками медленно спускалась пожилая дама, всем своим видом дававшая понять, что о приходе гостей она узнала в последнюю минуту и до той самой поры была вполне себе счастлива. Ее суровое лицо было покрыто морщинами и припудрено тальком.

– Леон, – бросила дама с лестницы, опираясь на черную лакированную трость и нацеливая серебряный лорнет вниз.

«Ах, вот оно что! – комиссар улыбнулся про себя, вспомнив, как Ольга Аркадьевна прикрывала один глаз листиком. – Что ж, следует отдать должное ее актерским способностям».

– Как я понимаю, это не звездочеты?

– Вы, как всегда, маман, прозорливы, это – красные кавалеристы.

– Те самые, что даровали Войцеху свободу? Храни их господь.

«Неожиданно!.. Зачем же я его ищу?..»

Старухин лорнет остановился на комиссаре.

– Маман… – Пан ротмистр несколько смутился. – У них сложные отношения с Богом.

– Во что же они верят? – Старуха облетала взглядом всю четверку.

– Надо полагать, в человека. – Пан ротмистр осторожно похлопал по плечу комиссара и добавил: – Человека, исполненного самых незаурядных качеств.

Тут комиссар почувствовал, что его выделяют из состава приглашенных. Вот только по какой причине, не потому ли, что он Кузьму зарубил?

– Выходит, они гуманисты-вольтерьянцы? – Пожилой даме оставалось спуститься еще на несколько ступенек вниз, но она решила вначале дождаться ответа.

– Боюсь, тут вы немного промахнулись, матушка.

– А где же твои звездочеты? – Из недр старухи раздался сухой свист, будто за ее грудью кто-то сдувал велосипедную камеру.

– Господа, я пригласил на обед и Родиона Аркадьевича с Ольгой Аркадьевной, также волею случая моих драгоценных гостей. И хоть они оказались застигнутыми врасплох вихрем событий и потому вид имеют, как вы уже успели заметить, весьма плачевный, однако ж, на мой взгляд, Родион Аркадьевич и Ольга Аркадьевна – в высшей степени интересные люди, и элемент некоторого разнообразия в наше офицерское застолье непременно должны внести. По крайней мере, я на это чрезвычайно рассчитываю. Вы же не будете иметь ничего против, господа?

– Без волхвов всяко вино, что ил бродильный, – бухнул Ваничкин и обнажил пану порченые цингой остатки зубов.

Активность Ваничкина, слывшего в полку человеком более неуравновешенным, чем кто-либо, не понравилась комполка.

– Успел уже где-то затянуть поршнем. Вели Кондрату глаз с него не спускать, – сказал он комиссару, – а то, того гляди, «выплывет параша, скажут, что наша».

Они поднялись мимо старухи, предусмотрительно отодвинувшейся к перилам, по скрипучей деревянной лестнице, раздваивающейся на первом марше. Свернули налево, к чучелу бурого медведя, приветствовавшего гостей, стоя на двух лапах с распахнутой пастью. Еще раз свернули налево и оказались в просторной светлой зале, с узкими окнами, выходившими на небольшую приусадебную полянку с той самой тургеневской скамейкой, возле которой останавливались комиссар с комполка.

Вошли и встали, точно по команде.

Беременная борзая с лаем вылетела из-под стола и перерезала им путь.

Пан ротмистр вначале закричал на нее: «Szalona!..», но потом присел и поцеловал в нос, извинился по-польски.

Собака вытянула вперед лохматую шею, во всем с ним согласная, и прошла мимо гостей. Ткнулась мордой в старуху, постояла немного, после чего потрусила, клацая лапами по навощенному паркету. Ушла в открытую дверь, чтобы ей не мешали жить той осторожной собачьей жизнью, которая ей сейчас требовалась.

Дубовый паркет, по которому старуха зачем-то постучала тростью вдогон собаке, отдавал коньячным цветом. В пятисвечниках, установленных в центре стола, уже тихо потрескивали свечи. Тускло поблескивала на каминной полке коллекционная венская бронза.

Темными картинами в массивных резных рамах были закрыты почти все стены. Написанные в классической технике, пробуждавшие немало забытых чувств, они говорили прежде всего о тех потерях, которые неизбежны на войне, и главная из них – потеря самого себя во времени, слетевшем с привычного хода.

Ни та благородных кровей амазонка на холеном черном коне, окруженная длинномордыми и тонконогими борзыми, вероятно, далекими предками той, что только что покинула залу, ни ожидающий смерти, распростертый на арене гладиатор, ни мечтающая о запрещенных маменькой чувствах светловолосая курсистка в потрескавшемся от времени солнечном луче, с поэтическим сборником на фиолетовых коленях, – никто не призывал немедленно пожертвовать настоящим во имя светлого будущего. Время на картинах словно было остановлено детским возгласом «замри» для того лишь, чтобы созерцатель обратил внимание на его текучесть, обычно сокрытую от глаз. А еще все картины и персонажи на них как бы говорили о том, что нет большего преступления, чем позволить кому-то исправлять твое прошлое и вмешиваться в твое настоящее.

Эти картины были явно из той же коллекции, что и те, которые комиссар видел в замке, но, скорее всего, были они составлены женщиной и как бы в противовес мужчине.

– Иногда мне кажется, что без этих картин я могу заблудиться, – разоткровенничался хозяин дома, заметив, с какой настороженностью пан комиссар разглядывает полотна. – Однако прошу к столу, господа офицеры.

На долгом столе, устланном голландской скатертью, яркими пятнами вспыхивали блюда с разнообразной снедью. Пан Леон явно хотел удивить «господ офицеров» своей щедростью. Возле каждой тарелки с золотым фамильным гербом – с теми самыми оленями, о которых говорила Ольга Аркадьевна, – чистое серебро и белотканые амстердамские салфетки. Десятичарочные штофы и тонкостенные, подернутые инеем графины с травяной водкой возвышались над холодными закусками, точно готические храмы над многолюдными рыночными площадями.

Насытившись сполна замешательством красноармейцев, ясновельможный пан пригласил их за стол еще раз.

– Господа, поймите правильно, всего лишь согревающая душу национальная кухня. Не верьте, господа, когда говорят, что галицийская кухня находится под сильным австрийским влиянием, и для примера берут тот же венский штрудель. Под сильным влиянием находится пан Пилсудский. И мы, господа, даже знаем с вами, под чьим именно. Нет, только подумайте, – он безнадежно воздел большие руки кавалериста к низкой люстре, – харьковский медик пишет Безелеру от лица всей Польши… От моего лица! [36]

– Леон, – остановила старуха сына с таким страшным свистом, что горничные уже готовы были кинуться к ней.

– Что за чудо эта женщина, моя матушка. Я бы пропал без нее. – Ротмистр громко рассмеялся. Казалось, он единственный, кто не расслышал свиста из старухиных легких.

Уселись.

Ефимыч – слева от ясновельможного пана, Верховой – справа. Маман заняла позицию для обзора наиболее привлекательную – в дальнем углу стола. Ее серые навыкате глаза следили за каждым. Сейчас более остальных старуху интересовал Кондратенко.

– Ядвига Ольгердовна, мой сын не представил меня, – обратилась она к Кондратенко слишком громко, как то бывает с людьми, плохо слышащими не только других, но и себя. – Такое с ним водится в последнее время. Наш предок участвовал при втором разделе Речи Посполитой…

Не выдержав длительного взгляда холодных глаз Ядвиги Ольгердовны, командир эскадрона набычил шею и зловредно скривил рот.

Даму это не напугало, она ответила эскадронному зеркально отраженной улыбкой, будто так же умела, когда надо, и шашкой рубануть, и жидку дыхание перебить.

Почувствовав возникшее меж ними напряжение, Ефимыч тихонечко попросил эскадронного быть поласковей с «мадам».

– Не могу, – прошептал в ответ эскадронный, заливаясь краской сквозь щетину, – от смущения живот пучит и внутри обрывается все от допущенной несправедливости.

– Господин комиссар, я так разумею, что вид холодной буженины вас уже не должен смущать. Так отведайте, такой на сто верст вокруг не сыщете. Ян подержит блюдо. Ян!.. – однако управляющий блюдо держать не стал, послал взглядом горничную за спину комиссара. – Воспользуйтесь и клюквенным соусом, настоятельно рекомендую. О-у-у, а вот и наши звездочеты!

Ротмистр вышел из-за стола, прошелся рукою, точно горячим утюгом, по стального цвета визитке, обошел маман и направился к вошедшим Родиону Аркадьевичу и Ольге Аркадьевне.

– Документы!.. – пошутил пан Леон не до конца строгим голосом, видимо он хотел сказать все же «приглашение», но вышло вполне в духе времени. – Нет документов? Ну и не надо, у нас сегодня все для народа. – Он с удовольствием потряс руку Родиона Аркадьевича и салонно припал к пахнущим полынью пальчикам напуганной Ольги Аркадьевны.

«Ах, до чего же здорово она умеет играть заученную роль!» – воскликнул про себя комиссар.

– Ваши места супротив господина полковника и комиссара. Будет как в синематографе, обещаю… Agnieszka, Weronika, że stoisz?

Заплясали огни свечей, зазвенело празднично стекло, горькая приятно обожгла еще свободные, еще не забитые изысканными яствами внутренности, и вот уже вскоре наступил тот благостный момент, который имеет удивительное свойство наступать за любыми столами во все времена, пусть и самые лютые, стоит лишь трапезничающим утолить первый голод и взять первую паузу.

Застольная беседа прояснила, что пан Леон был человеком крепким. Многим интересовался. В особенности когда вышел в отставку. В круг его интересов попадали и короли, и каравеллы, и старинные неточные карты, и точные анатомические атласы, и даже последние открытия господина Фрейда в области бессознательного. Интересовало пана Леона и все мистическое, спиритуальное, в особенности если оно было связано с неразрешимыми проблемами пола и пророчествами на ближайшее время.

Желая подвести господина Белоцерковского к теме, касающейся тайных знаний, и прекрасно понимая, что тот вряд ли с ходу начнет розенкрейцерствовать, да еще и при красноармейцах, пан Леон решил начать с легкой мистической истории про шпаги, которую так любил и которая неизменно имела большой успех во всех компаниях. А тут еще молния распорола дно небесное, и разбавленное электричеством чернило стремительно хлынуло в самозваные очертания окон.

Затрещало где-то вдалеке, громыхнуло где-то совсем близко, все переглянулись и почувствовали, что громыхание небесное имеет силу выше человеческой.

Еще один удар!..

Белоцерковский стиснул двумя пальцами масонскую запонку.

Пан ротмистр решил времени даром не терять.

Он пропустил обычное свое вступление о свойстве колдовства и заговоров в прогрессивном XX веке, поскольку функцию вступления уже взяла на себя небесная артиллерия, и сразу начал с того, как некий модный варшавский журналист, приятель старшего брата, купил в антикварном магазине старинные шпаги.

– Вообще-то шпаги были ему ни к чему, фехтованием он, как вы понимаете, не занимался. Но они настолько очаровали его красотой отделки, что он решил купить их, не пожалев заплатить большие деньги. Отдавая шпаги, – пан Леон взглянул на комиссара, – продавец сказал: «Должен вас предупредить, шпаги заколдованные, и тот, кому они достанутся, непременно разведется с женой».

Пан Леон взял паузу в этом месте, и ею, к большому неудовольствию ясновельможного, немедленно воспользовалась Ядвига Ольгердовна:

– Леон, – заметила старуха подчеркнуто сухо и снова слишком громко, – право же, сколько можно, одно и то же, одно и то же?!

Пан Леон отмахнулся очень по-русски, размашисто и слегка зажмурившись. К тому же дождь уже барабанил в стекла. Да и отступать было не в его характере.

– Что за чепуха, – возмутился журналист. – Пан Леон быстро-быстро принялся раскуривать вересковую трубку с длинным изогнутым мундштуком, которую поднес ему Ян. – Неужели в наше время найдется человек, который всерьез поверит этой байке! Однако через полгода он с женой разошелся, а шпаги подарил моему старшему брату, который тоже разошелся с женой через год после получения подарка. Шпаги брат подарил мне. Я повесил их на ковре в кабинете. Вскоре женился и я. Как-то я пригласил гостей на обед и рассказал о роковом влиянии шпаг на семейную жизнь. – Старуха начала отмахиваться от табачного дыма, и Кондратенко, уже намеривавшийся достать кисет с табачком, решил пока повременить с курением. – Мы все дружно посмеялись над суеверием, а кто-то из гостей сказал, что моя семейная жизнь – лучшее доказательство абсурдности этого суеверия. Через некоторое время я заметил, что шпаги из кабинета пропали. У меня была молоденькая горничная, девушка из-под Кракова…

– …Янина, ее звали Янина, – несколько бесцеремонно внесла уточнение старуха, видимо, показавшееся ей важным.

– М-да, – долгий взгляд на пани Ядвигу, – так вот, я спросил Янину, не спрятала ли она шпаги. Она ответила, что, вероятнее всего, их Ян в за́мок отнес или на голубятню, потому что, как только я рассказал историю про шпаги, он снял их со стены, – в этот момент Ян направился к одному из окон с таким видом, будто все это его не касается, и повернулся горбом ко всем, проверяя состояние щеколд. – Я полез на яновскую голубятню, – пан Леон меж тем обернулся в сторону управляющего, ища у горба одобрения и поддержки, – она у нас на холме стоит, на самом высоком, да вы же знаете, пан комиссар, но шпаг там не обнаружил. Не обнаружил я их и в за́мке. Но вот с женой я все-таки разошелся. Да, господа, да-да-да.

– Леон!.. – вновь оборвала сына Ядвига Ольгердовна.

– Ушла в революцию моя благоверная.

– Не без твоей помощи… – Складывалось впечатление, будто Ядвига Ольгердовна простукивала молоточком терпение сына.

Но терпения пану Леону было не занимать.

– Возможно. Но очевидно, что прежде всего здесь сказалось влияние тех злополучных шпаг, хотя к тому времени их в доме уже не было.

Белоцерковский посмотрел на хозяина дома, словно только что разбужен был.

– На открытку с поездами похоже, – сказал Верховой восхищенно.

У старухи Ядвиги от такого сравнения прошел кашель.

Управляющий встал прямо за спиною своего господина, как единственно верный ответ на неразрешимый веками вопрос.

Горничные внесли гуся. Это был воинственный Друджик. Из круга печеных яблок Друджик вырваться уже не мог, как не мог больше и заступиться за своих гусынь, загнать на дерево кошку, щипнуть бабу за подол… Зато как величественен, как скульптурно осанист и белоснежен был Друджик на большом блюде, на большом столе, пока горничные не начали возиться с ним, пока не осело Друджиково туловище, не захрустели, не затрещали все его косточки и не брызнул горячий сок из боков на луковые колечки.

Чарочка за чарочкой, лафитничек за лафитничком. Водка-«тройник», бимбер (Ян сам производит и настаивает на ореховых перегородках), хреновка и перцовка с медом, сливовица (также Янова), настойка айвовая, наливки черносливовые и ежевичные, яблочник…

– Тепереча у нас ход крутой, но смазанный, – опасно повеселел Ваничкин.

Друджик хрустит, мясо его, белостолбовскими яблоками смягченное, сочное, кое-где с кровиночкой, такое вкусное, не уследишь, как проглатываешь. Пейте водочку, господин комиссар, водочка чистая, ни чести не запятнает, ни мундира. А Друджика все равно на всех не хватит… это очевидно…

Кондратенко сначала Друджика вилкой и ножичком поддел, степенно так, как старуха, а потом – чего церемониться, годы-то все равно не те, происхождение – тоже, ухватился руками за гусиную ножку, и давай в себя проталкивать. Ай, гусь славный, ай-ё, поживший-погулявший, травку пощипавший!.. А старуха Ядвига вздыхает тяжело и то на сына своего взгляд укоризненный бросит, то к Яну повернется. А тот в ответ незаметно, но так, чтобы старухе видно было, головой качнет, плечи поднимет и тут же опустит, в знак солидарности. А горничные – те в стороночке, горничные не мешают господам, они у камина стоят, но если надобность какая, тут же подлетят, тут же желание застольное исполнят. Правда, пока что никто ничего не говорит, не просит, все Друджиком увлечены.

Но вот и его гусиная слава к концу подошла. А между командиром полка и паном Леоном неожиданно завязалась оживленная беседа.

– Господин офицер, вразумите, что делают в полку командиры, понимаю, но никак не могу взять в толк, к чему в полку комиссар и каковы, собственно говоря, его служебные функции?

Ответив пану Леону пару раз: «Ась?», Верховой все-таки попробовал объяснить, что комиссар является нравственным и, так сказать, духовным наставником личного состава полка.

– Понимаю, понимаю, – перебил его пан, – значит, комиссар – это своего рода красный поп.

– Leon, po co ci to potrzebne? – попробовала остановить сына старуха.

– Религию мы, господин ротмистр, не признаем, – сказал Ефимыч, внимательно следивший за беседой.

– Комиссар воспитывает бойцов в духе преданности новой родине и идеям большевизма, вселяет в них бодрость, следит, чтобы бойцы были здоровыми и веселыми, – вступился за комиссара комполка.

– «Здоровыми и веселыми»?! – Пан ротмистр вздохнул тяжело. – Ну на фокусника пан комиссар не похож, может, он искатель новой веры, новой правды? Что же вы ищете? – обратился пан Леон к комиссару. – Какое волшебное зелье есть у вас от болезней, чтобы делать всех веселыми и здоровыми?

– Мы ищем всеобщее благоденствие в вечности, – нашелся комиссар, несмотря на неожиданно прямо поставленный ясновельможным паном вопрос. – Вот и вся наша стратегия.

– Всеобщее благоденствие?! – Пан изломал бровь, как это делал в салонах, когда не мог ни понять, ни принять чью-то позицию, и подлил комиссару «чистенькую».

– Разумеется, всеобщее, всечеловеческое. Разве может живой человек существовать отдельно от других людей, иметь иные, нежели у них, интересы и представления о жизни? А лекарств у меня нет, я не лекарь. И веселье внушаю исключительно победами большевиков на фронтах революции.

– Вечность и благоденствие… Интересно, как вы их себе представляете. – Ядвига Ольгердовна уставилась на остатки Друджика.

Возникла неловкая пауза.

Пан Леон кивнул головой в знак того, что понял комиссара, хотя по выражению его лица сказать этого было нельзя.

– А вы, Родион Аркадьевич, что ищете вы? – обратился он уже к Белоцерковскому, чувствуя, что время розенкрейцерства наступило.

Родион Аркадьевич, быстро проглотив остывающий кусочек Друджика, сказал, что сейчас уже и не ищет ничего, одну лишь мечту холит: добраться до своего учителя, до группы единомышленников, от которой они отстали из-за болезни сестры. И хотя ему очень хотелось рассказать ясновельможному пану о «Четвертом пути», об «идиотах», о трех силах и мифических кругах, которые каждый из нас себе сначала нарисует, а после запирается в них, рассказать о том, как в августе 1918 года под водительством учителя переходили они через Кавказские горы, – но что-то удерживало его от этого рассказа, словно сам Джордж Иванович со своего комода не позволял ему это сделать. Вместо всего перечисленного Родин Аркадьевич принялся говорить общо и довольно-таки путано, мешая времена, события, людей. К тому же он без конца теребил свои запонки.

– Ах, вы не поверите, сколько мы всего претерпели, – поддержала брата Ольга Аркадьевна, – не поверите, сколько всего на Кавказах на нас обрушилось. – И, сама испугавшись своих слов, смолкла, сникла – на сей раз вполне искренне.

– Мы с Джорджем Ивановичем, – очень осторожно вышел на новый виток Родион Аркадьевич, – познакомились еще в Петербурге…

«А мне говорил, что в Москве», – отметил про себя комиссар.

– …знаете, в тот момент, когда существо человеческое стремится к проявлению впечатлений, и восприятие мира его предельно обострено… – командир третьего эскадрона в эту минуту громко рыгнул и, озадаченный своим же непроизвольным поступком, закрыл рукою рот, чтобы тут же не загоготать. Белоцерковский продолжил: – Мы шли от большого Бога к маленькому «я». А потом – Россия «без власти», революция, дорога, северокавказская мистерия… – и снова за помощью к запонке своей обратился.

– А вот это интересно!.. – оживился ясновельможный пан. – Родион Аркадьевич, просил бы вас поподробней, коли не возражаете и тайны в том большой не усматриваете.

– Бог с вами, какая уж тут тайна. Поначалу жили в Ессентуках, неподалеку от учителя, он тогда познакомил нас с упражнением «Стоп!»…

– Это что еще такое? – спросила старуха одышливо, не переставая тянуться к ликеру всей душой.

– А чтоб себя вспомнить, себя ж забывать ни в коем разе нельзя.

– Что вы за люди такие, все о себе да о себе?! – не выдержал командир третьего эскадрона.

– Ваничкин!.. – оборвал его Верховой и на всякий случай переместил сверток с колен за спину, потому что с характером Ваничкина судьба его не раз сталкивала.

Ольга Аркадьевна, сильно испугавшись, ухватилась за руку брата. И нечаянный жест ее означал только одно: чтобы брат более ничего не говорил и был внимателен ко всему происходящему за столом. Не было сомнения, что у этой дамы имелся опыт общения с красноармейцами.

– Ну так что, звезды влияют на судьбу человека? – Старуха Ядвига выказывала явное нетерпение. Бенедиктин в рюмочке тоже шел на убыль.

– Что вам сказать, мадам, наш учитель считал, что они влияют на тип, но никак не на индивидуальность…

– Что же дальше? – Нетерпение выказывал и ее сын, застывший со штофом в руке в той исключительно живописной позе, оценить которую по достоинству могли бы художники, украшавшие своими полотнами гостиную. – Помнится, вы мне рассказывали про какие-то суфийские пляски, про битву магов, хотелось бы поподробнее…

– Учитель снял дачу к югу от Туапсе… Затем снова Ессентуки, «Интернациональное идеалистическое общество», которое он создал…

– …А-а-а, звездочет, все ж таки развернуло тебя к интернационалистам!.. – Лицо командира третьего эскадрона вспыхнуло, и, казалось, песочного цвета усы его – и те загорелись от счастья. Он откинулся на спинку стула, поправил маленький кленовый лист, подобранный им в аллее и там же вставленный «на счастье» в петлицу, и затянул казачью:

– «А как на горе, горе, горе, да, стояла корчма, корчма польская, да королевская, да…»… Что, не нравится?.. – обратился он ко всем сидящим, – А вот это? «Нам Пилсудский ни куяси, нам поляки ни кера, мы вам врежем по мордаси, дорогие господа…»…

Комполка вскочил со стула и огрел по уху командира третьего эскадрона Ваничкина.

Тот вернулся в прежнее положение не сразу, вернувшись же, расцвел глазами и совсем разошелся:

– Ты мне скажи, почто Войцеха ихнего отпустил, комиссар?

– Я? Войцеха?

– Нет у тебя права такого революционного, чтобы пленных разбазаривать по ходу войны! Что смотришь-косогоришься?! – и снова затянул: – «А у нас на Дону весело живут. Не ткут, не прядут…»… Вот только как подует ветрило юго-западный, так вода-то донская и поднимается, хаты-то позатопляет… А так оно ничего, так оно жить можно.

– Что это с ним? – вытянула черепашью шею старуха Ядвига.

– Ну что, эскадронный, оголил свой зад?! – спросил комполка, продолжая стоять над Ваничкиным, точно осерчавший старорежимный директор гимназии. – Тебе, брат, не водку пить, а дерьмо теплое хлебать.

Старуха, забыв про свой лорнет, изучала командира третьего эскадрона, точно тот служил редким экспонатом в кунсткамере. Ольга Аркадьевна смотрела на расстроенного пана Леона, как смотрели на него женщины лет двадцать назад, но тут же опустила глаза, будто кто-то за этим столом мог ее в том упрекнуть. Комиссар же взглянул на Родиона Аркадьевича, страшно занятого запонкой на своей манжете, и понял, что он был много сложней, чем казался ему раньше. Сложнее того человека, каким подавал себя во все то время, что гонялся за Нюркой или делал вид, что гонялся. И причиной тому, решил комиссар, наверняка война, а вовсе не мистика и не учитель Джордж Иванович.

Застолье явно зашло в тупик. Пан Леон посмотрел на Яна. Ян кивнул в ответ седою головой и понес свой горб в том направлении, в каком ушла борзая.

И пока Яна не было, стало так тихо, как бывает либо «до», либо «после» крушения надежд и подсчета того, во что они встали.

Да, было тихо. Совсем тихо. Если не считать того, что взметнулась занавесь, и горничная кинулась закрывать слабую форточку, старуха постукивала тростью по паркету, командир третьего эскадрона все наливал себе и пил, а комполка смотрел на него и молчал. И Кондратенко молчал, скрестив на груди руки. И комиссар…

Он сейчас безотрывно смотрел на свечи, следил, как танцуют в тишине стебельки пламени. «Почему сейчас они горят без прежнего сильного качания? Почему вдруг стали одинаково торопиться? Почему так неравномерно догорают? Вон той, что ближе остальных к блескучей запонке Родиона Аркадьевича, жить совсем ничего осталось, а она о том и не ведает, горит наравне с остальными и не печалится…»

Он представил себе, как стало бы темно в этой зале, если бы все свечи вдруг разом погасли, и погасла бы люстра. К какому действию темнота побудила бы людей, сидящих за этим столом? Насколько бы отрезала их друг от друга? И тут ему почему-то вспомнился малец Ёська, у которого с темнотой были сложные отношения: «Чего ты ее боишься, братец?» – «В темноте много всего разного живет, но не показывается».

А потом появился Ян с седлом, следом за ним неторопливо перебирала беременная борзая. И у комиссара возникло чувство, будто пара эта вылепилась из той страшной и враждебной темноты, в которой путешествовала ночами кроватка Ёськи. «Ты не бойся, братец Ёська, мы все немного из темноты. А свет – он каждому для временного утешения дан».

– Позвольте в знак величайшего моего уважения преподнести вам памятные подарки, – нарушил тишину пан, поднимаясь со стула и направляясь к стоявшему с подарками Яну.

Пан Леон преподнес Верховому канадское седло, обтянутое кожей вишневого цвета с бронзовой передней лукой и затейливо расшитым чепраком. После этого недовольный Ян исчезал еще два раза и возвращался с чепраками для эскадронных.

– Для вас, господин комиссар, тоже приготовлен подарок, но вручить его вам я смогу лишь тогда, когда полк построится в походную колонну…

– Так и вас не обидим… – Командир полка поднял сверток, с которым не расставался весь вечер, натянул, порезал столовым ножом и бросил на стул бечеву, сорвал старые номера газет, скомкал и отправил туда же, после чего торжественно вручил пану кавказскую шашку, ножны которой были щедро украшены камнями.

На шее ясновельможного пана, гордо вытянутой в тот момент из высокого воротничка, обозначилась бугристая жилка, а глаза затянула пелена:

– Господин полковник, эту красавицу-шашку я повешу туда, где некогда висели те шпаги, о которых я вам рассказывал, и, несомненно, она будет украшать кабинет, напоминая мне о вас. Надеюсь, шашка не заколдованная?

– Инструмент, честнее не бывает! – успокоил ясновельможного пана Верховой.

– В крайнем случае придется снова жениться, в продолжение вашей истории, – не упустил шанса вставить словечко комиссар.

Ясновельможный пан тоже в долгу перед ним не остался:

– Не будем учинять давку при разборе шуб в гардеробе, пан комиссар, – после чего показал управляющему, чтобы тот не мешкал и шел впереди красноармейцев.

Родион Аркадьевич и Ольга Аркадьевна поднялись со своих мест, хотя уходить пока что не собирались.

Ядвига Ольгердовна продолжала сидеть со строгой спиной и строго постукивать тростью. Как Верховой с комиссаром выталкивают из ее дома эскадронного Ваничкина – ее лорнет больше не интересовало. Похоже, старуха уже сделала окончательные выводы, которых, по ее разумению, было вполне достаточно. Сейчас она внимательно наблюдала за тем, сможет ли горничная удержать рвавшуюся на свободу, вослед уходящим, борзую.

Горничная, как могла, руками и коленями отодвигала собаку подальше, в сторону низкого и глубокого кресла.

– Pani Jadwigо, – кричала горничная старухе, – оna zaraz urodzi!..

– Ты грабелькой-то своей предо мною сигналить брось, а то как Микеладзе кончишь, слышь, сигнальщик. – Ваничкин нацелено двинул Ефимыча по перебинтованной руке.

Из руки комиссара выпала папаха, вызвавшая у борзой немедленное и непреодолимое желание утащить ее с пола для каких-то своих собачьих нужд. Из-за этого морда собаки, с выпученными глазами и хищным оскалом, выглянула меж мускулистых икр горничной, уже засеребрившихся от бешенной песьей слюны.

– Matka Boska, тrzymaj ją, trzymaj!.. – Вторая горничная кинулась на помощь первой, едва не упустившей борзую. Белоснежный нарукавник сполз с ее руки. Наколка поехала…

Верховой, будучи и выше, и тяжелее комиссара, легко отодвинул его в сторону, схватил Ваничкина за ворот, резко увлекая к дверям, возле которых застыл управляющий с каменным лицом.

Ваничкин пробовал упираться, держась за сильно колеблющийся воздух. Кричал:

– Кофея жду. Кофея мне неси, почтительный!.. Задушишь, мать твою! Пошто так расчувствовался перед гадом, не знаешь разве, кровь не вода? Пошто в нашу «Правду» шашку заворачивал? Пошто, спрашиваю, ленинскую газету комкал?

– «Вечернего слова» от Врангеля не дождался, вот и комкал, – отвечал комиссар.

Ян поспешил закрыть за красными офицерами дверь гостиной.

– Моя родина – война, – кричал медведю с распахнутой пастью Ваничкин. – Ты это учти!

Но Верховой уже вывел его наружу.

Было темно и сыро. Было одновременно и трудно, и легко. Звезды светили с некоторой осторожностью. Казалось, за то время, что «господа офицеры» обедали у пана, все деревья в имении договорились меж собою объединиться в лесное непроглядное братство. Они стояли одной массой и оттого казались шире и выше. Упирались темными верхушками в небесное чернило со светло-розовыми подводами по нижнему краю. Скамейка съехала со своего прежнего места, да и вход в аллею отодвинулся на несколько градусов восточнее. Теперь до него нужно было идти, забирая вправо. «Так всегда бывает, как только из света в темноту», – заметил про себя комиссар.

– Что же они теперь о нас подумают? – Комиссар обернулся к Ваничкину.

– Я не признаю никакой обязанности давать кому-нибудь немедленный отчет, – заявил вдруг Ваничкин не своими словами и не своим голосом, после чего роскошно плюхнулся на скамейку, на мокрые листья. Закинув ногу на ногу, будто продолжая еще обедать у польского аристократа, он принялся накручивать ус.

– Ась?.. – спросил его Верховой

– Да ты не дуряйся, командир, все ведь слышишь. А то себе только ласковое, а остальное – нам, чинам нижним… – и за второй ус принялся.

– Обнялась мартышка с человеком. Федор Игнатич, любезный ты мой, – Верховой сделался подозрительно мягким, – завтра выступаем, а тебе еще проспаться бы надо. Вставай, поднимайся, пошли…

– Ты ведь не оставишь меня, командир? – Не посчитавшись с шикарно задранными усами, устья губ Ваничкина съехали вдруг вниз, отчего лицо его сделалось совершенно смешным.

– Не-е, не оставлю, шо ты, милый… Как подумать так мог?

Ваничкин встал со скамейки, рассчитывая на свежие силы и новую роль.

– Ну так-то лучше, Федя. – Верховой положил на край скамейки канадское седло и отряхнул товарищу мокрый зад с налипшими листьями на потертой кожаной вставке. – Пройдешься по свежему воздуху, а там, глядишь, и все поутихнем до утречка.

– Кто поутихнет, а кто и нет, – возразил командиру Кондратенко.

Ваничкин злобно рассмеялся, а потом, почувствовав, что как только они скроются в алее, Кондратенко задаст ему трепку, рванул первым вперед, но, споткнувшись обо что-то, растянулся в большой луже, скомканной его падением.

– Ну-ка, подержи, Ефимыч, чепрак. – Кондратенко метнулся к Ваничкину.

Комиссар было за ним, но его попридержал Верховой, мол, все простить – дело необременительное.

– Жаль, нагайки с собою нет, а то бы я тебя сейчас!.. – Кондратенко утопил ногу в боку товарища по оружию. Потом еще раз двинул хорошенько и еще. Удары выходили глухие, без той торжественности, к которой Кондратенко питал слабость, когда судьба выводила его на главные роли.

Ваничкин вскоре выдал разноцветную струю, и Кондратенко брезгливо отошел от соратника, разглядывая в темноте, не запачкал ли сапоги.

Глядя на обмякшего Ваничкина, товарищ комиссар вспомнил, как часто отец любил повторять: «Тот, кто низок и груб, не-не-не чувствует своей грубости и н-низости». Он разбивал эту максиму на две части из-за того, что сильно заикался. Домашние знали ее наизусть, но никто ни разу не произнес за отца концовку, все ждали, когда перестанет мучительно содрогаться его борода.

– Коли ты комиссара Микеладзе вспомнил, хочу заранее предупредить. Письмо подметное вздумаешь сочинить – попадешь в категорию империалистов.

– Это я-то?! С пеленок донской!..

– Это ты-то! Живьем зарою, – пообещал комиссар эскадронному Ваничкину.

– Так что тепереча тебя, Федюха, опасности на каждом шагу твоем безмозглом подстерегают. А ты, Ефимыч, чепрак панов себе забирай, потому как не заслужил его Федор Игнатич.

Ваничкин, оставаясь в холодной, с металлическим отливом, луже, смотрел на мир снизу, припоминая, как давно он этого не делал. Многое из непонравившегося ему он списывал на сиюминутные свойства ландшафта, которые можно изменить, если встать в полный рост, но именно это ему и не удавалось.

– Други, погодьте, не черните даром… – взмолился он.

Комиссар шел, не оборачиваясь. Он нес на плече скатанный чепрак, подаренный паном Леоном Ваничкину, и думал: может, и в самом деле забрать его себе, как то комполка присоветовал. А то вроде как без подарка остался.

Желая изо всех сил унять бушевавший в душе хаос чувств, Ваничкин нагнал товарищей и кинулся лобызаться.

Комполка брезгливо уходил от сближения с ним.

– Без твоих страстей обойдемся, – останавливал он его, – мы родство с тобой потеряли.

Но Федор напирал страдальчески:

– Помиримтесь, други!..

У глухого пруда, у семейства почивавших ив они помирились и на том разошлись.

Ефимыч шел к себе по узенькой тропке, до того петлистой, что всякий раз врезался в мокрые после дождя кусты и ловил подаренный Ваничкину чепрак.

В голове, как на граммофонном диске, крутилось все невзначай брошенное за обедом. Искаженные неоднократным повторением, лишенные той логики, которая присутствовала за столом, слова эти настораживали комиссара. В особенности те из них, что принадлежали пану Леону.

«Вот, к примеру, как понимать «ушла в революцию моя благоверная» или «без Яна я бы пропал»? Почему «пропал»? И почему без этих картин господин ротмистр, видите ли, «с ума бы сошел»? А шпаги господина Жакоба?.. А Янина из-под Кракова?.. А голубятня, в конце концов?.. Кстати, почему она у них на «самом высоком» холме стоит, рядом с за́мком?

«И я тоже большой молодец, – пригвоздил себя комиссар, – ясновельможный меня за красного попа принял, а я с ним мило объяснялся. И Федька на два фронта отличился. Мелкий человечишка, эскадронный Ваничкин!.. Как быстро замиряться полез, губы жирные хмельные подставлять. Того гляди, напишет в РВС фронта или Республики, с него станется».

Все эти беспокойные мысли, по сути дела вращавшиеся вокруг одного и того же, привели комиссара к единственной заключительной, как бы все разом разрешающей, – «даже своим верить нельзя». И простая эта мысль засела поперек всего, нагоняя на Ефимыча такую смертную тоску, что он впервые за много времени решил написать сегодня же ночью письмо родным в Самару.

Он хотел бы написать еще отдельное письмо отцу – не то чтобы покаянное, но… на такое письмо Ефим вряд ли бы решился. Во-первых, не сочинить ему верных слов, во-вторых, он совсем не был уверен, что отец прочтет это письмо, а не порвет его с ходу на глазах у матери.

«Вот поэтому, – Ефим Ефимович опять поправил потник на плече, – напишу-ка я письмо разом всем: и матери, и сестрицам, и братцу Ёське, но так, чтобы там непременно и для отца слова нужные нашлись. И чтобы понял он – к нему мое главное обращение».

Вот и охотничий домик. Ну наконец! Свет в окошках не горит. «Темна хата, холодна». Значит, Тихон гуляет. Нет, вроде как в одном окошке уголок золотится.

Где находится «входная свеча», комиссар знал: за дверью на полке слева в стакане. Дверь знакомо просипела, комиссар запустил в темноту руку и… влез в паутину. Вспомнил слова братца Ёськи касательно темноты, наполненной невидимой для обычного глаза жизнью. Сказал себе: «Тьфу ты!..» и попробовал сбросить ее. «Ага, как же!..» И тут заметил на половой доске теплую тихую полоску света, которую тут же захотелось перешагнуть.

Решительно войдя в комнату, комиссар обнаружил Нюру на скамье подле тихо мерцавшей керосиновой лампы.

– О!.. Вот так история. Ждешь кого или прячешься? – Ефимыч с облегчением сбросил на пол ковровый чепрак.

Не сказав слова в ответ, Нюра стянула с головы крестьянский платок, точно знак кому-то подала. Может, себе. Может, тому, кто выше. Русые волосы упали, заструились подсвеченным шелком ниже плеч. Анна Евдокимовна встала, посмотрела на комиссара недовольным тяжелым взглядом, взяла керосиновую лампу и направилась в комнатку, выделенную комиссару. И так она устало и обреченно развернулась, так пошла с лампой в руках, что у комиссара сердце поднялось и перехватило в горле, будто он в конной атаке под горку летел.

С трудом выправив дыхание, Ефимыч пошел за Нюрой в комнатку, где у стены, прямо напротив двери, стояла кровать. Узкая, скрипучая, продавленная посередке.

Нюрочка стояла спиной к комиссару, лицом к лампе. Посмотрела на него, отражающегося в черном маленьком окошке, поделенном крестом. И он тоже увидел ее лицо в том же самом окошке. Увидел растерянный, тревожный взгляд, будто она спрашивала у самой себя, все ли правильно делает. А когда заметила, что он видит ее лицо так же хорошо, как и она его, Анна Евдокимовна задернула занавеску, установила лампу на тумбочку рядом с большим красным яблоком. Покрутила колесико минут на пять назад. Еще минуты на две, когда еще все можно было решить иначе… И когда стало почти совсем темно и безвыходно, сказала:

– Решила я так комиссар, а коли решила, ходу обратного нет. Сама за все отвечу. – Сбросила верхнюю юбку, нижнюю…

Ефимычу многое хотелось сказать в ответ утешительного, ласкового, надежного, но слова почему-то не шли, только одно биение в висках на всю комнатку.

Так и не выдавив из себя ничего полезного и утешительного для Анны Евдокимовны, комиссар подошел и пал перед нею на колени.

Анна Евдокимовна закрыла лицо руками и сказала что-то тихое и воздушное себе в пальцы. И в этом ее неразличимом шепоте оказалось столько всего, что, отбросив сомнения в сторону, комиссар принялся осторожно стягивать с Нюрочки нагретые ее телом панталоны («Пуговка сбоку… Здесь я сама…») и осыпать короткими жаркими поцелуями живот. Ниже и ниже… И взгляд от белого, завоеванного уже, метнулся к темному. И оборвалось все внутри, и накрыло жаром…

«Может, это и есть – вечность?» – спросил себя комиссар.

– Ты дверь бы, комиссар, закрыл, а то залетит ординарец… – а сама глаза открыть не смеет, держит голову комиссара, прижимает к себе. По волосам его нежно гладит. На лице та же болезнь и тот же жар.

– …Он сюда не вхож, – долетело до нее снизу вместе с воздушной волной, коснувшейся низа живота.

Комиссар встал с колен. Пошел, поднял с полу чепрак, принес и снова бросил его на пол. Раскатал ногою, будто всегда так делал, будто не впервой ему было, после чего только закрыл дверь на щеколду.

Те пару минут, что он на Нюру не смотрел, а совершал все эти действия, но при этом чувствовал ее взгляд на себе, оказались для него спасительными: комиссар нашел себя, понял, как ему быть: «Как все мужики!..»

Но тут Нюра затушила лампу. Что-то упало и покатилось предположительно в сторону чепрака. «Яблоко…» – подумал комиссар.

А потом он лежал на матрасе, который, в свою очередь, лежал на чепраке, вслушивался в Нюрины плескания в углу, перекрытом занавесью, и говорил себе: «Ну вот!..» И от многократного повторения этих слов становился легче. Вот только колени горели, из-за того что матрас съехал, а сменить положение ни ей, ни ему в пылу не удавалось. «Теперь уж точно Ваничкин чепрака не увидит, мой он стал, чепрак его».

А потом прибежала Нюра в комиссаровой куртке на голое тело, пахнущая мылом от господина Ралле. И оттого, что Нюра в его гатчинской куртке и пахнет так же, как и он, голова у комиссара снова пошла кругом.

Казалось, все, чего он хотел, к чему шел, чего добивался в крови и поту, только что свершилось обходным путем. Он не знал, как ему жить с уже свершившимся, но решил пока что не думать об этом, тем более что Нюрочка снова рядом была.

– Согрей меня, комиссар…

А потом она снова уходила в темный угол за занавес, и он снова вслушивался в ее плескания. Вот она из бочонка ковшиком воду зачерпнула, вот встала над ведром… Вода уже не барабанит так.

Что-то звякнуло. («Ковшик упал?..») Показалось, Нюра вскрикнула. Быстрые босоногие шлепки… Как скоро счастье набирает вес, притом что само остается невесомым.

Комиссар приподнялся на локте.

– Что случилось? – спросил, когда она вошла.

– В окошко будто кто заглядывал. Может, Тихон твой… Не разглядела. Темно…

– У Тихона такой привычки нет. – Ефимыч притянул Анну Евдокимовну к себе.

– За малахольную держишь?

– Так у вас тут, сказывают, одни малахольные.

– Тю!.. Сам-то кто? – и, предварительно протерев упавшее яблоко о голый живот, протянула ему.

Ефимыч взял Нюрину руку вместе с яблоком и поднес пальцы к губам, и показалось ему, что эти пальцы ему взамен ненаписанного письма, взамен всего того, чего он был и еще будет лишен.

– Видишь, красные какие? – Нюра надкусила яблоко с примятого бока. – Вчера серебро чистила. Почитай, часа четыре, а может, и того больше. Хозяин позвал, сказал: Нюра, гости будут, а серебро чернее сажи.

– Как же так? Некому больше было серебром заниматься? – вгрызся в яблоко Ефимыч с другого боку.

– Некому. Война… У пана Леона всего две горничные остались. Содой чистила, солью… До твоего прихода чистила, ты в парадную дверь, а я – прочь из черного входа.

– Нехорошо как.

– Разве нехорошо, коли тебя из окна увидела, как возле скамейки стоял с командиром. Тогда и сказала себе: «Бери, Нюра. Твой он. Не возьмешь, жалеть после будешь».

– Серебро, значит, чистила. А я внизу стоял и не духом… – Комиссар подполз к лежавшей на полу куртке, достал из ее внутреннего кармана серебряные часы, протянул ей. – На, возьми. Чтобы помнила, не забывала. «Регент» называются. Чистить не надо, и так хороши будут.

Но Нюра часы брать отказывалась.

Тогда он забрал у нее яблоко, вложил в ее руку часы и сжал кулачок. Представил себе, как втекает в нее самарское время вместе с Броней, заикающимся отцом, дядей Натаном, раввином Меиром Бруком и монархистом Александром Моисеевичем Карасиком. Медленно. Поминутно. Меж липких, в яблочном соку, пальцев.

– Я не помнить тебя хочу. Хочу, чтобы ты со мною был.

– Как же «со мною», жалочка, если война, если все не по-людски живут и все горит кругом? – Комиссар вспомнил про Индийский океан и вековечную зарю над ним.

– А пущай горит. Мне по-людски, может, другое близко. Может, мне по-людски – возле тебя греться бабой. И на интернационал твой мне…

Он накрыл своими губами ее жаркие яблочные губы.

Где сейчас Индийский океан, а Нюра – вот она, в самарском времени уже… В моих истоках. Эх, поменять бы все! Отдать художнику старое, за которое глаз вон. Пусть картины пишет, а потом пану Леону на стену, чтобы тот с ума не сходил. Можно даже к тому гладиатору или к курсистке свое старое присоседить, или к той картине из замка, на которой арена Колизея изображена, без разницы, лишь бы взамен получить жизнь новую. Разве не дано человеку заново все начать? Разве не сбрасывают змеи кожу?

– Разве не дано человеку заново жизнь начать? – спросил он у Нюры.

– Пора мне, комиссар. Проводишь? – положила ему в руку ржавый огрызок и одеваться начала: – Не смотри, – словно слов о невозможности жить без него не произносила. Другою совсем стала.

Дорогой Нюра все ж потеплела, даже обошла комиссара с другой стороны, чтобы опереться на здоровую руку. Прижалась, привалилась, чмокнула в бородку. Пробовала шутить. Рассказывала, что говорят в округе про Войцеха. Одни, мол, что сразу же исчез, после того, как красноконники его отпустили, другие – что в голубя превратился и летает теперь вместе с другими голубями управляющего.

– Зачем же ему летать? – поинтересовался комиссар, продолжая думать о возможности начать обычную человеческую жизнь заново.

– Со страху, должно быть. Расстрелять же хотели…

«Хотели, да передумали». – Комиссар вспомнил возню у орешника.

– …Может, он в почтового превратился. Может, Янинку свою ищет.

– Ту, что из-под Кракова?

– Почему из-под Кракова, если Янова дочь она? Ее все ищут у нас, найти не могут. Из-за Янинки той жена пана хозяина ушла, многих перетерпела, а ее – не смогла.

– Вот как… Значит, Войцех у нее не первый был.

– Сказала пану Леону его жинка-барыня немало обидных слов и ушла классовый огонь разжигать. Ты… Ты… – попробовала начать, но не нашла сил сказать Нюра что-то очень важное.

Они вышли за Белые столбы.

– Сейчас направо, – остановилась, развернулась. – Прости меня, дуру подлую!..

– Будет… Что ты…

– Береги себя. Мой дом отсюда девятый, по правой стороне.

– Это – если что? – спросил комиссар.

– Если что – я за тебя молиться буду. – Дальше Нюра пошла одна.

Он стоял и смотрел ей вослед, пока она не вошла в девятый дом по правой стороне.

Комиссар подумал, что даже не поинтересовался у нее, с кем она живет, где ее родители и кто они. А ведь это важно. «Это сейчас стало важно, а до того другое важным было».

Необъяснимая тоска навалилась на комиссара, и это чувство, разновидность тоски, он познавал впервые в жизни, дивясь ее сходству с тем чувством, какое возникает после боя, когда понимаешь, что выжил, и выжил случайно, а кому-то не повезло.

«Вот, значит, как оно на душе бывает, когда тебя отлепляют от женщины. Но кто эта женщина и что она для меня?»

И не смог пока ответить на эти самому себе поставленные вопросы.

Он почти дошел до трактира, полез за часами, вспомнил, что подарил их, и улыбнулся.

Из трактира вышел человек. Явно штатский. Направился в сторону комиссара. Очевидно, последний из посетителей, гулявших всю ночь, – а гуляли тут крепко во все дни пребывания полка. Но по походке человека никак нельзя было сказать, что он бражничал до последнего.

«Скорее всего, в трактире сидел бочком, в сторонке ото всех и кого-то или чего-то ждал. Трактир, понятно, не самое подходящее для ожиданий место. Зато из его окна можно наблюдать за всеми, кто выходит из Белых столбов или, напротив, входит в них». Вглядевшись в приближающегося незнакомца, комиссар узнал Родиона Аркадьевича.

«Вот, как только отходит от человека случай, позволяющий ему – разумеется, при исполнении некоего условия, вполне читаемого обстоятельствами жизни, – решительно изменить свою судьбу, человек этот тут же начинает походить на какой-то фантик, и ходит таким фантиком, покамест не выпадет ему новый случай и он не воспользуется им в полной мере».

– Вам, вероятно, известно состояние, когда тебя мучит страшный сон, а убежать ты не в силах, потому что ноги стали ватными, и ты умышленно затягиваешь пробуждение? – Родион Аркадьевич протянул ему руку. Комиссар пожал ее. Рука была горячей и липкой. – Весною запахи не разгадываются, а осенью – в один сливаются, вероятно, оттого и на душе такая хмарь, что хоть из себя вон беги.

– Что это вы так, Родион Аркадьевич, удручены и взволнованы?

– А что, разве совсем не от чего? – Он подержался за мочку уха, словно этим жестом отгонял от себя злых духов.

– Полагаете, вокруг вас одно страшное зверье? Небось об этом и с ясновельможным паном беседу держали после того, как мы стол покинули?

– Помилуйте, господин комиссар, простите, товарищ комиссар. А можно я вас по имени-отчеству?..

– Можно. Вам можно, Родион Аркадьевич.

– Я, видите ли, Ефим Ефимович, давно как ничего не полагаю. И в моем нынешнем положении было бы странно что-либо полагать.

– Что ж так?

– Три века, девять банков, ни пророка, ни отечества. Одна гостиница на всех, и одно на всех прекраснодушие. Человеку неглупому, коим вы, вне всякого сомнения, являетесь, нет надобности озвучивать ту цену, какую мы все сегодня платим за дарвинскую обезьянку внутри нас.

– Тогда к делу, потому как час поздний.

– Час, Ефим Ефимович, чтобы вы знали, давно уже ранний. – Родион Аркадьевич постучал папироской по только что распечатанной коробке «Табачной фабрики № 2», по всей вероятности купленной в трактире. Комиссару показалось, что до того момента, до этого движения пальцев вверх-вниз, имелся лишь один только голос Родиона Аркадьевича, тело же как бы отсутствовало. Он даже поймал себя на том, что пристально вглядывается в его английский костюм: есть ли под ним что-то материальное, что можно назвать Родионом Аркадьевичем?

– Не вы ли, случайно, в окошко флигеля моего давеча заглядывали?

– Именно что я. Однако ж то, смею вас заверить, совсем мимо дела нашего.

– Помилуйте, как же так – «совсем мимо», коли вы следили за мной?

– Мимо-мимо!.. Потому как не следил вовсе, а лишь интересовался, где вы пребываете, после того как эта история на обеде развела нас.

– Вряд ли бы вы стали так говорить со мной при моих товарищах.

– Это, несомненно, так и есть, потому что ваших товарищей слово мое совсем не касается. Потому что, заметьте, Ефим Ефимович, единственно вам доверяю и единственно вам симпатизирую на этой территории. Я ведь с одной лишь мыслью уберечь вас.

– Что, опять тьма египетская? – и задумался: «Сколько ему лет? Сорок? Пятьдесят? Пятьдесят пять?»

– Полно, Ефим Ефимович, я бы на вашем месте не иронизировал. Тем паче сейчас, когда вы с Нюрочкой оказались тесно связанными…

– Простите, Родион Аркадьевич, но я на своем месте, вы – на своем.

– Я и на своем не иронизировал бы. И сейчас, и потом, и вообще, в будущие годы, если таковые для нас с вами наступят, в чем я уже немало сомневаюсь.

– Не пойму, в чем ваши интересы?

– Не поверите, Ефим Ефимович, в том-то и дело, что сходятся наши интересы.

– Любопытно. Каким же образом? – поинтересовался комиссар и подумал, что Родион Аркадьевич в своем английском костюме и в рубашке с запонками не только бодрствует, но и, вероятно, спит.

«Нет, он есть, он тут, он явно телесно присутствует. Из такого бы снайпер знатный получился. Со снайперами беда совсем, снайперов не хватает. И прицелы наши не те. Германским стеклам сильно уступают. А у поляков – германские во все время кампании. Бьют нас, как птенцов».

– Вы к себе?

– Хотел чуток поспать, да, видимо, уж не получится.

– Я вас провожу.

– Если вам так удобнее. Скажите, вы ведь в трактире за кем-то наблюдали?

Но Родион Аркадьевич ответил вопросом на вопрос:

– Как вы думаете, Ефим Ефимович, где сейчас Войцех?

– Я не знаю, но полагаю, вы знаете.

– В том-то и дело, что и я не знаю. Никто не знает. Представляете?!

– Но кое-какие соображения у вас, вероятно, имеются, иначе б вы не начали сейчас с Войцеха, который, к слову сказать, лично мне безразличен.

– Лично вам он никак не может быть безразличен.

– Отчего вы в том так бесповоротно уверены?

– Оттого, Ефим Ефимович, что я по природе своей отличаюсь от большинства людей.

– Вы ведь не станете рассказывать мне о ваших скитаниях по Кавказам с каким-то там учителем-магом? Запамятовал, как его? Джордж Иванович?

– Запамятовали – ничего страшного, это не суть как важно, утомлять вас своими рассказами не стану.

– Вы меня неправильно поняли. Прошу вас, не обижайтесь.

– Ефим Ефимович, вы в имении недели не будет, как стоите, я же – второй месяц коротаю. Есть здесь нечто такое, что меня глубоко волнует, и я бы даже сказал, настораживает.

– Например?

– Исчезновение Войцеха… Станете возражать?

– Войцех, если он действительно исчез, то совсем недавно. Дальше.

– Управляющий со своими голубями… Меня смущает то обстоятельство, что птицы в небе появляются не по одной птичьей надобности…

– По чьей же еще тогда?

– Это я и пытаюсь установить.

– Вы хорошо разбираетесь в голубях?

– Будете в Москве – заходите. Покажу вам московские голубятни.

– Кажется, вы собирались покинуть Советскую Россию.

– Это я к слову.

– Хотите сказать, что плескание голубей в небе используется в качестве передачи условных знаков?

– Окрас, количество, но главное – время, в какое птиц выпускают!.. Да еще вот ленточки. Вы не замечали, что у некоторых из них цветные ленточки на лапках?

– Родион Аркадьевич, я не располагаю временем любоваться в бинокль на панских голубей. Дальше!

– Дальше, если вы желаете знать – пасть медведя используется как тайник…

– Какого медведя?

– Того самого, Ефим Ефимович, мимо которого вы давеча поднимались и спускались по лестнице. Старуха им пользуется. Вероятнее всего, она последнее звено. Перед нею еще два как минимум.

– С чего вы взяли? Откуда у вас такие предположения?

– Про тайник? От Нюры. Она случайно заметила. Вчера чистила серебро и заметила, когда выходила из дома. О том и поведала нам с Ольгой Аркадьевной, из-за чего мы и припозднились. Если я прав, ваш пьяный друг сильно расстроил чьи-то планы.

– Когда у вас появились все эти подозрения?

– При вхождении вашего полка в имение.

– Это серьезно?

– Более чем. Полагаю, вы и ваши товарищи будете отрезаны от своих и уничтожены.

– Вероятно, желаете, чтобы на основании высказанных вами предположений я задержал выдвижение полка?

– Сильно того желаю.

– Это невозможно. Вы человек штатский, можете не понять, почему.

– Отчего ж не понять?

– Скажите, почему вы решили мне все это сообщить?

– Просто мне искренне жаль вас.

– Война, Родион Аркадьевич. Тут жалеть сердца не хватит. Мир крив, Бог его выпрямляет.

– Война – тот самый театр, которого достаточно, чтобы выдвинуть осторожное предположение: история последних трех веков подходит к заключительной фазе. Видимый альянс цивилизаций, а на деле все одно: жизнь дается человеку с единственной целью, чтобы разбежаться, оттолкнуться и… взлететь!

Где-то заскрипело дерево, как стол или стул. Оба повернулись в направлении, откуда донесся звук. Комиссар полез в нагрудный карман кожанки и взялся за рукоятку маленького «браунинга», который несколько дней уже держал с досланным патроном.

– Там никого нет, – сказал он, выждав несколько секунд и возвращая пистолет на задержку.

– Вы в том уверены?

– Никого. Сделайте милость, ответьте на вопрос. Ольга Аркадьевна – она ведь вам не сестра?

– Как вы догадались? – Голос его стал глухой, невнятный, будто он говорил по телефону через линию фронта.

– Понял по тому, как вы обставляли свое ухаживание за Нюрой. А Нюра, по-вашему, состоит в заговоре?

– Просто она на службе у пана Леона. Знает, кто из ваших на постоянной связи с поляками.

– Это интересно!.. Что же удерживает вас в имении два месяца?

– Старуха. Разве вы не слышали, как свистят ее легкие?

Комиссар поймал себя на том, что уже второй раз за ночь повторяет про себя: «Вот оно как!»

– Я плохо различаю человеческое дыхание. Людские тревоги, опасения, взволнованность – это да. Хотел бы попросить вас об одолжении.

– Рад помочь.

– Не трудно вам будет первое время присмотреть за Нюрой, которая, как оказывается, столько знает? – Комиссар протянул «браунинг» Белоцерковскому. – С ним все очень просто.

– А вот этого не надо. – Родион Аркадьевич отвел руку Ефимыча.

– Хорошо. И еще – не могли бы вы отправить письмо в Самару, моим родителям? Я напишу его сейчас же. Буквально несколько строк.

– Все сделаю, не переживайте, хотя за почтовую немочь по всей стране ответственности на себя не возьму.

– Тогда идемте. Не будем терять время, – и улыбнулся: – Ваши запонки светятся даже в полумраке.

– Как ваши часы.

– Часы уже не мои.

Комиссар снова улыбнулся и вдруг заметил, что небо на востоке стало светло-серым, и уже выглянула, как ночная рубашка на девице, нежная розоватая полоска над горизонтом.

Мимолетный, незабвенный миг…

Глава девятая

Труба зовет

Наутро командование Западного фронта предложило главкому разрешить отвести войска на линию озеро Нарочь – Сморгонь – Молодечно – Красное – Изяслав Самохваловичи – Романово – река Случ. В ответ на это предложение главком указал, что отвод войск на указанную линию затруднит советской делегации ведение переговоров в Риге, и отдал приказ, пока идут переговоры, удерживать максимально возможную территорию.

Гришаня первый узнал, что за территорию выпало удерживать их полку. Сказал себе под нос довольно: «Весьма даже!..», оторвал от бобины телеграфа кусок ленты с приказом – и к окну на свет.

Только сейчас он понял по-настоящему, как далеко все зашло. Ни у полка, ни у него выбора нет. Поздно. Все решено.

Ему хотелось все делать быстро. Хотелось, чтобы жизнь сейчас текла без подробностей. Пусть они будут потом, пусть их будет потом много, но не сейчас.

Как назло, комполка он на месте не нашел. Обнаружил только незатушенную папиросу в скорлупе яйца на подоконнике комнаты.

Сказал про себя: «Жаль даже!..», но, поразмыслив, решил поискать комполка в окрестностях штаба. Судя по папироске – далеко он уйти не мог.

И только Шаня разлетелся, как пришлось ему остановиться.

Верховой, охая и ахая, стоял подле дубка и целился в него струёю.

– Твою ж мать, какая осень на дворе, какая осень!.. – все восклицал он, косясь на телеграфиста счастливым глазом.

Шаня отправился ждать комполка на порожке. Потом стоял еще у рукомойника, будучи единственным свидетелем шумных плесканий командира, потом – вышел за ним в сени, потом из сеней снова в светлицу.

А Верховой все пребывал в романтическом состоянии:

– Ох, Гриша, мухи твои животные!.. Ща бы кофею панского!..

Только после того, как голова Верхового с мокрыми волосами вынырнула из гимнастерки, послышалось:

– Что ты все бантик с буковками мне показываешь, долго я буду ждать, пока ты голос свой подашь?! Прочти и скажи. Ну же!..

Когда Гришаня зачитывал приказ, время ему казалось безмерно растянувшимся, а собственный высокий и дрожащий голос точно принадлежал другому, отчего в Шаниной груди прошел холодок и лоб его покрылся испариной. Но Верховой ничего не замечал.

– А я уже с поляком на лобызания летел, – не скрывал он своей радости.

И то, что Гришаня без конца дергал пальцами губу, интерпретировал в своем духе:

– Ты, брат, не тоскуй, сколько ночью могил вырыли, столько утром в них ляжет. Перебору не бывает никогда. Так что ходи, брат, под куполом без страховки. А сейчас – давай мне Матвейку.

Шаня, обретя прежний ход времени, кинулся искать ординарца Верхового.

Как только Матвейка появился, Верховой тотчас послал его собирать командирский состав. В течение получаса все офицеры были в штабе полка.

Верховой выглядел так, словно вчера не гулял. Говорил сухо. А главное – осмотрительно.

– Пришла пора прощаться с Белыми столбами. Пожили мы тут хорошо, пепла за собой не оставили. А что оставили, забудется. Выступаем немедля. Командирам эскадронов подготовить состав. Если есть вопросы, пожалуйста, а нет – так у меня есть.

И поднял командира пулеметного эскадрона, поинтересовался, что с тачанками, что с пулеметами. После показал всем на выход.

Командиры лениво застучали сапогами.

Верховой дал знак комиссару остаться.

– Полагаю, приключением твоим интересоваться более не станут, потому как не до тебя сейчас совсем, найдут упырям занятие поинтереснее. Но сам-то ты, брат, не остывай, помни, что вытолкнуть тебя хотят из жизни нашей общей. Об остальном – по дороге тебя проинформирую. А пока что обеспечь мне прощание с народом без страстей.

Бабы – те, что успели сойтись с красноконниками, – все утро кто плакал тихо, пользуясь моментом, что их никто не видит, кто давал волю чувствам прилюдно, не стесняясь своих и чужих детишек.

Нюра не плакала. Нюра просто шла в сторону «Проспекта», как называли белостолбовцы небольшую, мощенную черным камнем площадь, чтобы еще раз посмотреть на того, с кем провела ночь.

Анна Евдокимовна не заметила, что за нею, на всякий случай, по просьбе комиссара шел Родион Аркадьевич.

Эскадроны выстраивались повзводно на «Проспекте», прямо напротив трактирчика.

Нюра встала впереди кучки местных баб, мужиков и ватаги восхищенных мальчишек, вышедших провожать полк.

Она стояла, скрестив руки на груди, точно норовистый пацаненок перед школьной схваткой, и безотрывно глядела на своего комиссара, проверяя крепость его льда. А Ефимыч, поймав на себе влажный и долгий взгляд Анны Евдокимовны, в ответ глянул на нее коротко, унося в памяти образ первой своей женщины, первой жалочки.

Ему казалось сейчас, что, как только кончится война, он непременно отыщет Нюру. Вернется за ней. Вот и Люська встрепенулась, как бы знак подала, что так оно и будет, пришлось даже малость осадить ее. И если Нюра не устроит разных глупостей, устоит против многих бабьих соблазнов, он, конечно, увезет ее с собою в Москву. Потому как, ясное дело, не в Самару же ему с ней возвращаться.

Кони стояли основательно отдохнувшие, вычищенные железной скребницей, деревянной щеточкой, мягкой суконкой. Конный театр – врагу на загляденье, даром что на восток, а не на запад.

– Что, комиссар, запряг свою Люську на лихие бега? – поинтересовался Кондратенко, заметив на лошади комиссара расшитый чепрак.

Всадники зубоскалили, подначивали друг друга. Красноконникам не терпелось тронуться прочь от этих мест. Столько бабам чужим было говорено безответственно сладкого, столько при детишках страстей утолено, что после этого только к своей благоверной и беги грехи замаливать. А коли далеко до своей, так сам себе все прости по дороге.

Когда полк окончательно построился, ясновельможный пан подошел к Верховому, пожал ему на прощание руку, затем вынул из кармана платок и несколько раз взмахнул им над головой. Тотчас откуда-то на рысях к полку выкатилась двуконная повозка, на которой была укреплена деревянная бочка.

Управляющий Ян сошел с повозки и поспешил к пану Леону. Сказал что-то по-польски. (Глаза его в тот момент начали стрелять по-лисьи.) Пан Леон в ответ одобрительно кивнул головой.

– Примите обещанный подарок, господин комиссар, – сунул платок в карман, – кони и повозка в полковом хозяйстве всегда пригодятся. А в бочке, господин комиссар, тридцать ведер пшеничной водки плещутся, пусть помогут вашим бойцам быть веселыми во все время кампании.

– Пан ротмистр, – комиссар одной рукой оттянул вниз кожанку, в которой еще оставался, долетал до него дух возлюбленной, – примите мою искреннюю благодарность за тридцать ведер пшеничной водки. Полагаю, как и вы, что с водкой действительно веселее.

– Сдается мне, господин комиссар, что родился я не в то время. Очень бы хотелось охватить живым взглядом историю большевизма до последней страницы.

– Что ж, долгой жизни вам, пан ротмистр.

– Хотел бы и вам того же пожелать, да вот на войне желать «многая лета» – дурная примета.

Ясновельможный пан глянул на комиссара – худенького еврейского юнца с серьгою в ухе и с синевой под глазами после бессонной ночи – и улыбнулся в ответ, как улыбаются люди, думающие про себя: «Где ты сейчас, я уже был, голубчик».

Верховой дал отмашку. Горнист сыграл: «выступаем». И полк застучал сотнями копыт. По низам, садам и огородам, питомнику растений, пасеке и даже по старому кладбищу пронеслось эхо выступивших красных кавалеристов.

Высоко в многоярусном небе летали голуби. Их было немного, но они все же были.

Как только полк удалился версты на полторы-две от поместья, комиссар, помня о том, какое пьянство царило в дни Октябрьского восстания, процитировал Верховому Льва Давидовича: «Водка есть такая же политическая сила, как слово, но если слово пробуждает, водка усыпляет, и усыпленный будет побежден», после чего велел вылить все тридцать ведер водки в землю, чем вызвал страшное неудовольствие всего личного состава.

Верховой, и тот тихо заметил:

– Ты бы погодил, Ефимыч, зачем так горячиться. Сначала в душу народу загляни.

А Тихон, тот вообще рассерчал:

– Водку в землю – на помин собственной души.

И дальше все по Тихону случилось.

Только они от того места, где водку слили, отошли, только проехались всем полком по живой и мертвой родне комиссара, как вдруг совсем близко взметнулись разрывы снарядов. Будто кто-то поджидал красноконников, будто телеграфировал поляку, передавая данные для прицельной стрельбы.

Бойцы скатывались с седел, бежали с криками, кто вправо, кто влево, кто в поля. Кто подхватывал поводья, устремлялся с лошадьми в сосновый лесок, за которым чувствовалась сырость реки.

– Куда в поля-то?! – ревел Верховой, осаживая карабахца. – В поле вы поляку – парадный портрет!

Тачанки, по приказу Верхового, уже мчались на края рассыпавшихся за несколько минут эскадронов, и ездовые уже нахлестывали лошадей, из-под копыт которых летели комья грязи, пулеметчики уже снимали на ходу «максимы», а от командиров эскадронов, пригибаясь, неслись посыльные.

– Комиссара кто видел? – Кондратенко изо всех сил пробовал выровнять свой эскадрон. – Чернявого пошли ко мне незамедлительно!..

Наконец застучали пулеметы, и отступающие красные цепи захлопали реденько выстрелами.

– Лови, поляк, мамкину титьку! – хищно скалился Кондратенко.

В ответ вновь загрохотали тяжелые польские минометы.

Зазвенел и задрожал воздух. Снаряды и мины противника ложились плотно и точно. Не оставалось никаких сомнений, что кто-то помогал полякам вести огонь.

– Словно с дережаблю какого наводють, все орудия по пристрелянным орэнтирам кроють! – бесновался командир третьего эскадрона Ваничкин. – Почто только Войцеха им отдали, в толк не возьму? Почто пану глумливому поверили, растяни его на кресте рымском?

Огонь усилился до предела возможного. Пули обдували лицо. Недалеко от комиссара ударил снаряд.

Красные кавалеристы залегли, не смея пошевелиться. И только Тихон, положив под голову комиссара папаху, быстро снимал с него портупею, расстегивал куртку, бубнил что-то свое, ординарское.

Комиссар лежал тихо, смотрел на небо и улыбался. Все, что происходило, было как бы в стороне от него – за много верст и неизвестно за чей счет.

Ни свиста снарядов и пуль, ни криков и ржания лошадей, ни вздрагивающей земли… Был только его позвоночник, было только что-то липко-текучее под гимнастеркой, мешавшее ему обрести силу и немедленно вскочить на свою любимицу Люську.

И ужас, и странная, никак не идущая бою суета, казались комиссару совершенно непонятными. Ему хотелось сказать: «Ты чего это, Тихон?!», ему даже казалось, что он уже эти слова произнес, но проверить себя: сказал ли, нет, Ефимыч не мог, потому что вдруг все стало уходить от него, отплывать от привычного причала. И так это стремительно происходило, что очень скоро осталось внизу, в позвоночнике, в груди, а он, комиссар, легко пошел на верхние палубы… И легкость эта была родом из температурного детства. И из детского жаркого полубреда вдруг Нюрка выплыла, со всеми незабвенными и мимолетными мигами его жизни, со словами, смысл которых он постичь не мог, но вполне мог оценить их важность для себя.

Стригли землю возле обочины пулеметы. Лопались снаряды. Предсмертно ржала чья-то лошадь. В гудевшем воздухе раздался звук трубы. Послышались удары плетью по лошадиным крупам.

– Ты, Ефимыч, смотри мне, ты глаз-то не закрывай, душу свою держи в кулаке крепко, не смей отпускать ее, слышишь?! – мешал Тихон комиссару, утяжелял его земным бременем, хлопотами неуместными, неподходящими. – Чего, дурень, лыбишься?

– Нашел…

Тихон совсем низко склонился над комиссаром:

– Что ж искал-то ты такое? – поправил Тихон его перебинтованную руку, будто это имело сейчас какое-то значение.

Комиссар хотел сказать: «Вечность, Тихон…», ему даже показалось, что сказал, но по Тихону это было незаметно. Комиссар отвернулся от невыносимого взгляда ординарца.

– Ты мне скажи, Тихон, ты голубей видишь в небе?

Тихон оглянулся, посмотрел на белые облачка шрапнели, на Люську в новом чепраке, лежавшую неподалеку от них с мокрым распоротым животом, подумал, что нечестно как-то оно все выходит, и решил, раз уж так, добавить нечестности и от себя.

– Вижу, товарищ комиссар.

– Вот что, Тихон, наводчиком у них горбун, Ян. Он заодно со старухой. Ты, Тихон, найди его…

– Ефимыч, не злись понапрасну, потому как у войны манера подлая имеется, боя честного не встретишь, а тебя и покалечат на вынос, и убьють. А насчет горбуна, не сумлевайся, сынок, растяну, как положено, – мимоходом. Ты только будь. Просто будь, и все!

– Вот она, значит, какая, иллюминация магниевая.

– Аллюминация?! О чем ты, сынок?

Надломилась и упала, как целый мир, ветка с красными гроздями. Миродержец «максим» выдал долгую учредительную дробь. Где-то недалеко Ефимыч услышал хриплый рык комполка:

– Вправо рысью, марш!..

Глава десятая

Новое солнце

Никто не шелохнулся, все молчали. Ветерок оживил крону акации, довольно прошелся по одной из веток, что по-свойски заглядывала на балкон Новогрудских.

Герлик первый прервал тишину:

– Надо же, – и повторил: – Нет, ну надо же…

– Очень грустная история, – поежилась княжна, вздохнула и потянулась за рахат-лукумом через Герликово плечо.

– Я вот слышала, как турки в Баку стреляли, – совсем не так, как у вас все стреляют, товарищ комиссар полка. – Дора посмотрела на брата, ища в его глазах понимания.

Большим экспертом по стрельбе брат не был.

– Это понятно, – вдавил он пальцем очки в переносье, – в городе стрельба по-другому звучит.

– И англичане по-другому стреляли, – проявляла упорство старшая сестра.

А младшая искоса поглядывала на Ефима, должно быть, очень ей хотелось знать, что в рассказанной истории правда, а что вымысел рассказчика. Вот вся эта история с Нюрой наверняка же вымысел, ну не было же никакой Нюры? Верховой был, пан Леон был, Тихон был, а Нюры – не было. Ведь если он подарил ей часы, как они снова оказались у него? Вот как?

Ефим почувствовал на себе Сарочкин взгляд, подумал: «Нет, роман не должен заканчиваться так. Оставить героя умирать – очень просто и в какой-то степени даже нечестно. Уж я-то знаю, уж я-то могу это сказать. И вообще, со смертью на войне герой обретает какую-то ложную важность, отягощая жизнь оставшихся в живых».

«Вторая жизнь, последовательная смена убеждений, любовь с оглядкой на прошлое, осторожность во всем и, быть может, даже намеренная безысходность от чрезмерного, не положенного человеку знания – вот, как мне кажется, достойная судьба выжившего на войне героя. Только попробуй-ка опиши его! Интересно, что сказала бы по поводу этой “героической безысходности” Мара?»

После недолгой паузы он сказал:

– Знаете, есть у меня еще одна глава, на сей раз точно последняя, только я ее пока что не написал, собственно говоря, ее даже в черновиках нет. Если хотите, могу…

– Хотим, хотим… – заголосили все, даже Дебора.

Опасаясь перебрать с вымыслом – он всегда относился к этому щепетильно, – Ефим рассказывал только то, что было на самом деле и о чем можно было говорить, рассчитывая на то, что тебя поймут. Все, что требовало обработки, карандаша и ластика, он оставил на потом.

Родившаяся на балконе у Новогрудских глава, которой комиссар дал название «И снова замок», не уступала предыдущим, дожидавшимся его на столе в Крепости.

Начал он с того, от чего отказывался, полагая, что неизбежная нудьга лавиной сметет написанное прежде: «Как можно кончать роман превращением героя в жалкую мумию, которая к тому же еще и осознает казус своего положения? Однозначно, коту под хвост все до последней строчки!» Но, оказывается, можно, и ничего в том предосудительного нет, лишь бы горизонтальное положение героя было выстрадано предшествующими событиями – героическими. Он совершенно не задумывался над тем, как ему описывать героя вне его подвигов, чтобы никто не заснул на балконе под убаюкивающий рассказ. Ну, может, разок всего Ефим задумался, засомневался, решая для себя непростую дилемму – оставлять Нюру в живых или нет, хотя чего тут было решать – любовная линия в романе обрывалась под «сбор» трубача-сигналиста, и сказать правду сейчас было проще простого. Но стоило ли бакинских домашних девушек посвящать в обстоятельства трагической смерти, не лучше было бы вместо того подать историю любви таким образом, что Нюра оставит его, предпочтет ему польского офицера, а в знак расставания вернет через Родиона Аркадьевича часы, которые он ей подарил. Зачем Сарочке знать, что польский поручик, то ли спьяну, то ли прознав, что она водила дружбу с комиссаром, зарубил Нюру. Пришлось «утаить» от барышень и то, как сам Ефим оказался в Праге, а после – в Вене, Берлине, Париже… Обо всем этом он тоже решил не рассказывать. А зачем? Это – другая история. И она никак не героическая.

Закончил Ефим свое повествование в тот момент, когда на угол Второй параллельной завернула и встала, слегка откатившись назад, телега-двуколка, запряженная кротким улыбающимся осликом-деревенщиной. Сколько таких задумчивых и улыбающихся осликов попадалось ему на острове Беюкады, последнем от Стамбула в гряде Принцевых островов.

Ездок – пожилой азербайджанец, похожий на двенадцатилетнего шкета с впалыми синющими щеками и кустистыми бровями под примятой кепкой, – ловко для своих преклонных лет и столь раннего часа соскочил с телеги, обошел ее, потянулся, трижды постучал себя кулаком по голому треугольнику груди, должно быть, выгоняя из нее стайку шейтанов, и принялся выравнивать разъехавшиеся в стороны бидоны и коробы с металлическими прутьями, из которых торчали бутылки с молоком. Подталкивая их, старый сельчанин не забывал выкрикивать: «Молоко-молоко, сюд, сюда иди, да… Молоко-молоко, сюд, ай-й, кимя молоко-молоко, сюд?!» Как только молочник умолкал, ослик кивал головой, и тот начинал завывать снова.

Ефиму показалось, это был тот же самый старик-мальчик, что кричал вчера: «Морож-ж, морож-ж…» Впрочем, кто знает, может, они тут все кричат на один манер.

– Однако светает, – прервал затянувшееся молчание Герлик и бережно принял от Ляли финиковую косточку в ладонь, нагнулся, положил в уже переполненное косточками блюдце.

Все-таки как быстро летят дни, особенно в чужих южных городах. Солнце вставало за левым плечом Ефима, сосредоточенного на разрезании зеленого яблока. Казалось, его интересовало только то, чтобы долек было ровно пять и чтобы они все выходили одинаковыми. Он не хотел говорить первым. Знал, что не должен этого делать.

– Столько всего хочется сказать, – теребя ниточку из черного жемчуга, начала Сарочка, обеспокоенная сосредоточенностью рассказчика на яблоке.

– Скажи. – Дора положила руки на белые колени, отвернулась от Сары и улыбнулась новому солнцу улыбкой старшей сестры.

– Нет, не могу. – Сарочка по-девичьи мотнула головой.

– Ну если все это правда… – княжна посмотрела на Ефима, как если бы он сидел на их балконе в кожанке и с серьгою в ухе.

– Конечно, правда, разве ты этого не чувствуешь? – Герлик вначале приобнял Лейлу-Лялю, а затем крепко вдавил ее хрупкие плечи в свою грудь, поцеловал каштановый вихор над аккуратным ушком, с черной точкой агата на мочке.

– Ефим, что же вы молчите? – возмутилась Сарочка.

В знак признательности он протянул ей одну из пяти долек яблока.

– Хотелось бы знать, чего больше в вашем рассказе – правды или вымысла… – Дора поднялась с ковра.

Ефим протянул кусочек яблока и ей, но она сделала вид, будто не заметила этого жеста, глубоко вдохнула, облокотилась на перила, повернула голову:

– А вот и бесенок наш бежит! – показала головой в сторону мальчишки, пробежавшего с пакетом мимо молочника. – Хоть часы по ногам его босым сверяй. Кто-нибудь в доме хочет кофе с булочками?

– О! Кофе!.. – Солнце заплясало в стеклах очков Герлика, он поежился от утренней прохлады, заголосил: – Лиза, Лиза! Мы хотим кофе!

– Тише ты, маму разбудишь, бестолочь! – Дора метнула в Герлика шарик из конфеточной обертки.

А внизу детвора уже собиралась у телеги молочника, мужчина осторожно лил молоко в подставленные бутыли через большую воронку. Ефиму было видно с балкона, как бежала белая струя с двумя атласными складками, как пенилась, когда воронка переполнялась. А потом к молочнику подошел милиционер в белом кителе и тоже взял у него бутылку молока (без очереди, конечно).

«Да, – подумал Ефим, – Мара бы сейчас много дала, чтобы снять этот эпизод с всходящим солнцем, с детворой, с льющимся в прозрачное стекло молоком и с толстозадым милиционером, переходящим Шемахинку с бутылью молока под мышкой».

Он, конечно, напишет Маре подробное письмо, он расскажет ей про булочки с корицей, которые старик Новогрудский каждое утро отправляет из пекарни к себе домой с мальчиком по имени Джафар, и про кофе, про кофе тоже…

Ни один напиток так не бодрит и не вселяет надежды на будущее, как кофе. Есть у кофе и еще одно свойство, волшебное, – его сильный запах не поглощает другие.

Вот Сара только передала ему блюдце с чашечкой, а он уже вобрал в себя запах ее пальцев, который она оставила на ручке чашки. И этот запах, и запах кофе, и булочек с корицей от Новогрудских, и даже запах молока, который, казалось бы, ну никак не мог долететь до балкона, теперь открывали перед ним будущее, которое не будет таким, каким оно казалось ему прежде.

Горячая ласковая волна пробежала по телу Ефима. Мир становился четче и резче, а горизонт – ближе, и мигом слетела сонливость.

Уходили с балкона цепью по одному, чтобы не разбудить маму, госпожу Фанни.

Первой – княжна, поскольку была ближе к двери, с босоножками в руках и на цыпочках (до чего же щиколотки у княжны точеные!), последней – Сарочка, она пропустила вперед себя Дору.

Войдя в гостиную вслед за Герликом, Ефим взглянул на картину в ореховой раме, мысленно попрощался с раввином, пообещал ему, что сегодня обязательно дважды прочитает «Шма»[37]. Глаза раввина никак не отреагировали на обещание Ефима, раввин семейства Новогрудских был по-прежнему погружен в невидимую никому Тору – что ему до каких-то там гостей, которые неизвестно когда еще появятся.

А вот горничная Лиза, на исходе пятницы не проявлявшая к Ефиму никакого интереса, теперь, при виде его, покидавшего дом, и фартучек свой расправила, и кудряшки взбила впопыхах, и ямочки свои гимназические на щечках румяных показала, – и все это так, будто он непременно должен снова появиться в этом доме.

Прощаясь, Сарочка протянула ему руку – такую же белую, как у Доры и Герлика, мягкую, нежную, как можно было такую просто по-товарищески пожать?

Он прикоснулся губами к ее руке, и запаха, того самого запаха, которого ему едва хватило на одну кофейную чашку, теперь было на десять тысяч таких чашек. Прежде чем она опустила руку, а он поднял свою голову в парике, время остановилось для них двоих, чтобы они успели распахнуть глаза и передать друг другу то, что обычно передают мужчины и женщины, когда их сталкивает судьба.

Лейла-ханум вышла с Герликом следом за комиссаром. Поравнявшись с ним на ступеньках лестницы, ведущей во двор, спросила заговорщически, будто выходила из дворцовых анфилад:

– И все-таки, Ефим Ефимыч, кто же вас всех тогда предал? – и аккуратно так задела его плечом, что, вероятно, в данной ситуации означало: «Ну, давайте же, не тяните». – Простите, но из вашего повествования я этого не уловила.

Собака по кличке Лентяй лаяла за всех собак в округе, прыгала на ограждение, демонстрировала клыки и с наслаждением рвала куски свежего утреннего воздуха.

– Не поверите, Лейла-ханум, я и сам до сих пор точно не знаю.

– Хотите сказать, что вы сознательно обошли тему предательства?

Крепкий дворник-татарин в сером до сапог фартуке пригрозил собаке метлой. Скопив необходимых сил, Лентяй с разбега швырнул себя в щель.

Удар оказался столь сильным, что дворник отступил назад, откинул метлу и направился в сторону шланга, из которого вытекали остатки воды.

– А так ли это важно для нас, живущих в стране, где сотни тысяч людей взрослеют и набираются опыта с каждым очередным предательством? – вставил Герлик за Ефима.

Ефим оглянулся по сторонам. Кроме дворника, норовившего попасть мощной струей воды из шланга точно в собачье логово, – никого. Но все равно его не покидало чувство, будто Чопур засел в засаде где-то неподалеку.

А Герцель все не унимался:

– Это в детективах убийца должен быть обнаружен, да и то не во всех. Вот я не так давно читал одного аргентинца, так у него вообще заподозрить в убийстве можно сразу нескольких человек: бессердечного гаучо, женщину известной профессии и юношу-студента, заглянувшего случайно в кафе.

– Не слушайте Герлика, он перебрал с книгами, наших ему, видите ли, уже мало, на аргентинцев перешел. – Княжна поиграла сумочкой и перебросила ее через плечо, держа цепочку одним пальчиком. И с очередной волной любопытства, как гончая за зайцем: – Сделайте милость хотя бы для нас, раскройте секрет, кто же воспользовался тогда голубиной почтой?

– А мне кажется, тут и так все понятно. – Начитанный человек в очках из золотой оправы похрустел за ночь отросшей щетиной. – Гришаня, разумеется, Гришаня.

– А почему не Войцех, или пан Леон, или Тихон? Ведь именно благодаря ему наш Ефимыч оказался в имении, – предположила княжна, замедлив ход у мусорных баков.

– Не вижу логики, – осмелился возразить княжне ее ухажер.

– При чем тут логика, – возмутилась княжна. – Если исходить из логики, то предателем вообще мог быть только начальник штаба.

– Да?.. Как раз наоборот, он – бывший царский офицер, то есть всегда под подозрением, чуть что, сразу к оврагу с черемухой, и потом, ты, вероятно, забыла, что его авто подбили из артиллеристских орудий?

– Ну я тогда не знаю, – не без труда сдалась княжна Уцмиева.

В ноздри ударил теплый запах гнили, прелого тряпья и крысиного яда.

Ефимычу показалось, что еще и крови – почудился тот самый запах крови, который всегда шел от раненых, который он улавливал от себя самого, когда лежал в имении с распоротым животом.

– Знаете, долгое время я подозревал в предательстве одного человека, – Ефим увлек Герлика и Лялю в сторону от мусорных баков, – но потом, когда мы с ним встретились в Москве, спустя много-много лет, я уже не был уверен, что предатель именно он.

– Неужто Ляля права? – удивился Герлик. Ефим только вздохнул, вспомнив о судьбе начштаба и его семьи, погибшей на Соловках. – Ладно, какая разница кто, – заключил баловень судьбы. – Зато, не случись всей этой истории, мы бы с тобою не встретились.

– А ты помнишь, как мы встретились? – спросил Ефим, разглядывая жирную надпись на стене, которую не заметил вчера: «Васька – ищверен».

– Конечно, помню. Нас познакомили в кафе «Демель» Соломон с Натаном.

– Что бы это могло значить? – Ефим показал на стену, на два кривых слова.

– А, это Васька, хозяин Лентяя, а «ищверен» с тюркского дословно переводится как «делопроизводитель», то бишь по-нашему – осведомитель.

– Ну вот видите, – сказала княжна, – когда люди боятся говорить, за них говорят стены. Я почему-то уверена, что вы, Ефим, знаете, кто вас предал. Сознайтесь, это ведь была женщина?

– Возможно. – Ефим загадочно улыбнулся.

– Вот видите!.. Вы обманываете себя самого из-за того, что ущемленным оказалось ваше самолюбие. Я знаю, она повлияла на ваше отношение к другим женщинам.

– Смею вас заверить, это не так, Лейла-ханум, – возразил ей Ефим, едва удерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Нет, именно что так, именно, именно… не отпирайтесь.

– Лялечка, не заводись, разве ты не видишь, Ефим разыгрывает тебя.

– Помилуйте, Лейла-ханум. – Ефиму стало неудобно перед ней.

Герлик, немного растерявшись, полез в карман за сигаретами.

Они подошли к чугунным воротам. Выкурили на улице рядом с домом по турецкой сигарете и пошли, с уже успокоившейся княжной, в сторону Площади угольщиков.

С возгласами «Па-ста-ронись, да, люды-ы!» мимо них прошли два грузчика-амбала, несущих до близстоящего грузовичка кожаный диван для философских размышлений, бесед и тонкого плетения интриг.

Угольщики-кёмюрчи, вихляя задами, катили тачки с углем, несли его в мешках и ведрах.

Одноногий инвалид торговал рояльными ножками на латунных колесиках и всевозможной мелочью от пакетиков с иранской хной до пахучего германского мыла: «Лезва, лезва! Кому лезва-а-а остра-а-бритва?!» – кричал он что есть сил первым покупателям.

Мальчишки сновали туда-сюда с горячими тандырными лепешками в лощеных пакетах горчичного цвета.

Чистильщик обуви, сидя на ящике, читал газету.

Сумасшедший молодой человек с белесой поволокой в глазах торговал банками с мацони. У его толстых шелушащихся ног лежали табличка с ценой и засаленная кепка-ленинка. В нее пока еще не упало ни копейки.

Три свободных фаэтона, как три свободных дня недели, стояли у входа и выхода на рынок. Вход и выход разделяла беленая кирпичная стена, которую подпирал крашенный ядовитой зеленой краской газетный киоск.

Киоскер-азербайджанец, похожий на Будду в расшитой тюбетейке, раскладывал прессу, ставя на стопки точильные диски. На стене, прямо за его головой, висели вырезанные из газет портреты Багирова и Чопура. Бледный Багиров походил на проворовавшегося коменданта базара, которого наградили за героический труд, а Чопур в своем неизменном френче – на Чопура.

– Турецкие есть? – тихо спросил киоскера Герлик с той интонацией, с какой Ляля спрашивала у Ефима, кто его предал.

Хозяин прессы поднес к губам палец, меченый черной изоляционной лентой.

В ответ Герлик показал ему два своих пухленьких и подсунул деньги под точильный брусок.

Будда, оглянувшись по сторонам, нырнул под прилавок до самой тюбетейки и вынырнул со сложенной газетой «Правда» в руках.

Отойдя от киоска на почтительное расстояние и сторонясь резвого мальчишки, собиравшего лопатой навоз пристяжных, Герлик развернул родную газету, достал две пачки сигарет, протянул одну Ефиму.

– Угощаю. А то ведь все папиросы да папиросы куришь. А эти под чай или кофе – самое то. Турецкий табак, что может быть лучше!

Ефим поблагодарил, спрятал пачку в карман брюк. Спросил, нужна ли Герлику газета.

– Я тебя умоляю… – поморщился Герлик и отдал «Правду» Ефиму.

Подошли к наемным фаэтонам.

Возничий первого отгонял зеленых базарных мух от шоколадных крупов лошадей.

– Товарищ, доставишь человека до бывшей Городской думы? – спросил возничего Герлик.

В ответ тот размотал вожжи.

Герлик, придав себе важности, вложил в его руку пару хрумких бумажек.

– Меня зовут Латиф, – перевел Герлик с некоторым щегольством то, что только что сказал возница.

Латиф подсчитал что-то в уме и начал причитать, а Герлик переводить его причитания, сверяясь взглядом с княжной:

– Он говорит, что подковывает лошадей четыре раза в месяц и что это ему обходится чуть ли не в сто рублей.

Лейла улыбнулась. Ей явно доставляло удовольствие слушать перевод Герлика.

– Ну ты и загнул, частный сектор. – Герлик нехотя вложил в жадную руку Латифа еще одну бумажку, отчего тот сразу же повеселел и, как показалось Ефиму, начал источать запахи баранины и лука, каковых явно не доставало в той базарной мешанине, что летела, щекоча ноздри, со всех сторон.

Возница подождал, пока Ефим усядется поудобнее на обитое красным бархатом сиденье, и тронул лошадей.

Княжна Уцмиева взяла под руку Герлика и свободной рукой помахала Ефиму, а потом, внезапно для себя, окончила прерванную беседу:

– Я поняла! Яблочные сады, река, другой берег, поляки… Ну те, что ушли из Белых столбов… Правильно?

– Герлик, тебе страшно повезло! Береги ее. – Ефим помахал им «Правдой».

– Прощайте, комиссар! – откликнулась княжна.

Фаэтон пересек Шемахинку. Процокал мимо дома 20/67, давая Ефиму возможность запечатлеть в памяти чугунные ворота черного входа, возле которых он только что выкурил сигарету с Герликом и Лялей. Затем, доехав до угла, фаэтон свернул налево. Возница по-свойски чмокнул прозрачный утренний воздух, подался назад и дернул вожжи, фаэтон, ускоряясь, покатился вниз, мимо первых пешеходов, дворников, чистильщиков обуви, провожавших сонными взглядами неровную рысь симпатичных лошадок.

Ефим отметил про себя, что лошадей действительно подковали недавно и что цоканье копыт меж непроснувшимися людьми и домами звучит иначе, нежели на запыленной дороге, на верстах, разоренных войною.

«Дора права: выстрелы и цоканье копыт в городах звучат совсем иначе».

Резвость лошадей в самые неподходящие моменты (иногда он сомневался, что фаэтон проскочит между авто с одной стороны и трамваем с другой), постоянные гундения возницы, читавшего дорогу на двух языках, скисшая за ночь рубашка, прилипающая к животу, а еще воспоминания о прощании с княжной и Сарочкой окончательно встряхнули Ефима после бессонной ночи.

Они ехали все прямо и прямо, вниз по Базарной улице, и оттого, что дорога была одна, все время казалось, что она вот-вот оборвется.

Он не успел полистать газету, как лошади свернули на бывшую Николаевскую.

Следуя указаниям Герлика, возница остановил фаэтон прямо напротив Городской думы. (Бывшей, конечно.)

Сойдя с фаэтона, Ефим пошел в сторону Губернаторского парка. Но не дойдя до угла бывшей Городской думы, он вдруг остановился, подошел к урне и швырнул в нее «Правду», после чего отошел в сторону, и, закрывая правой рукой глаза, прочел «Шма Исраэл».

Молитва прочитана. Он свернул налево к древним воротам Крепости, похожей на все крепости мира, которые чаще всего берут с помощью предателей, а не героев.

Глава одиннадцатая, рассказанная на балконе у Новогрудских

И снова замок

Это был другой свет, из другого состава, и, как ему вначале казалось, – из другого источника. Было в нем столько всего молниеносного, неуловимого, что никак не удавалось отыскать что-то важное для себя, попробовать удержать на мгновение: все – важное и не важное – оборачивалось танцем искрящихся в воздухе пылинок, растворялось в туго натянутых столбах света.

«Значит, я не дух, не тот, кого всегда не видно?!»

Этот другой свет, щедро лившийся из узкого вытянутого окна, обещал скорое выдвижение вперед чьего-то «я», и, как только комиссар догадался, чье именно «я» должно выглянуть вперед множества остальных, ему ничего не оставалось, как пойти навстречу этому другому свету – открыть закисшие и тяжелые от морфия глаза.

«Должно быть, кто-то забыл или не захотел задернуть шторы, – было его первой мыслью. – Так обычно слепит солнце ранним утром зимою, когда воздух прозрачен и чист, а на снег падают синие левитановские тени». Когда там, снаружи, воздух прозрачен и чист, потолок не убегает, не кружится и не оборачивается внезапно зашарканным кошмарным полом, как случалось прежде, когда он пробовал хоть минуту-другую полежать с открытыми глазами.

Сейчас комиссар мог смотреть на белый фильмовый экран так долго, как только ему хотелось. Он мог даже проверить, ровно ли по центру расположена хрустальная люстра в три кольца или насколько сильно натянута косичка электрического провода. А пробки? На одинаковом ли удалении друг от друга вплетены они в косички? (Какая непозволительная барская роскошь – заводить в эти дни электричество!). Да что там, он мог бы перенести на потолок всю карту боевых действий. За июнь, за июль, за август… Жлобин и Мозырь. Люблин и Львов. Острополь и Могилев-Подольский. «АКТИВНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ПРОТИВНИКА ПОДАВЛЕНЫ ТЧК ГОРОД ВЗЯТ ВСКЛ ДЛИТЕЛЬНЫЕ ДОЖДИ ЗПТ УРАГАН ЗПТ УСТАЛОСТЬ ЛИЧНОГО СОСТАВА ЗПТ НЕХВАТКА БОЕПРИПАСОВ ТЧК ОТХОДИМ НА ВОСТОК ТЧК». Линия старых германских окопов. Сбитый французский аэроплан. Пулеметное катило. Донесение о ведущихся переговорах… А откуда эта речка безымянная вдруг взялась? Почему на штабной карте ее не было? «Кто забыл речку? Кто, я спрашиваю?!» Почему она то ближе к люстре, то уклоняется тихой излучиной? Надо от речки с люстрой вправо забирать и немедленно – там холм, там самая высокая точка… На ней хорошо бы расположить пулеметчиков, расставить минометы. Окопаться, пока в Риге что-нибудь не придумали. «Должны же они к чему-то прийти, что-то решить, черт возьми. Нельзя же так, в самом деле!»

Из-за резкого запаха лекарств, стелившегося по реке низким предрассветным туманом и медленно поднимавшегося на холм, комиссар показался самому себе маленьким, беззащитным и – на все согласным. Прежде с ним такого не случалось. «Недоразумение какое-то!» Но за тот холм, за ту морфийную высоту, перебинтованную так, что грудь толком не расправить, комиссар готов был сражаться до последнего. «Ее сдавать никак нельзя, эту высоту. Она в Риге может пригодиться».

Он попробовал вспомнить что-то такое, за что мог бы зацепиться, начать новый отсчет времени. Но голова его, отравленная морфием, сейчас работала плохо, и все в этой комнате, кроме света и непреходящего тумана лекарств, медленно рассыпалось.

«Где я? Как сюда попал?»

Когда человек задается подобного свойства вопросами, он перво-наперво ищет двери. Двери тут располагались в противоположной стороне комнаты. И были такими, что выход из сложившегося положения комиссару не обещали.

Если бы Ефимыч решил прямо сейчас подняться с постели и дошлепать до них, ему бы это вряд ли удалось. В этом комиссар не сомневался.

Но если двери могут поделиться невидимым за мгновение до того, как кто-нибудь повернет ключ в замочной скважине, разве обязательно вставать и идти к ним? Наверное, можно просто настроиться на какие угодно придверные темы, на каких хочешь языках, включая умершие. Вон та дверь, ее сейчас откроют и тем самым соединят два мира – этот, в котором обретаешься, и тот, о котором знаешь, что он есть, но не знаешь точно, каков он на самом деле.

Ефимыч проверил, может ли говорить. Раздался звук, отдаленно напомнивший ему с детства знакомый голос. Попробовал еще раз. То же самое тихое мычание.

И тут за дверью послышались шаги. Медленные. Скрипучие.

Дверь донесла по секрету, что коридор долгий и темный, что идет по нему мужчина. Один. Пожилой. Грузный. Несет что-то в руках. Или в руке. Но дверь не поведала главного.

– Пан комиссар…

Он ожидал увидеть кого угодно, только не его. Отвечать не было сил. Губы крепко склеились. А сделать хотя бы движение рукой комиссар был не в состоянии.

Он смотрел на горбуна, как только что на потолок, на речку, протекавшую неподалеку от люстры.

От горбуна пахло большой кухней, хлебом, рисом и мясом.

– По рецепту Родиона Аркадьевича. – Ян осторожно установил фаянсовую кружку с бульоном на углу прикроватной тумбочки рядом с бронзовой лампой и термометром. – Пан комиссар, Тихон ваш сказал, что если вы будете жить, то и я буду жить. – Управляющий подвел ложку под лиловый подбородок, как если бы та была револьверным стволом. – Я, правда, его успокоил, сказал, что смерти не боюсь после того, как Бог мою спину горбом отметил.

– Все боятся, а он не боится, – неожиданно вставил слово Родион Аркадьевич, которого до того момента не было видно. Вероятно, Белоцерковский находился по другую сторону яркого света, в царстве Харона или же в царстве духов, с одним из которых комиссар успел уже свести знакомство.

Родион Аркадьевич встал с кресла, звонко помешивая чай в стакане с подстаканником. Он был в расстегнутой визитке, в белой хлопковой рубашке, видавшей виды.

– Боятся абсолютно все, это я как врач говорю. – Он пересек ковер на затекших ногах. – Признаюсь, и я об ординарце вашем, господин комиссар, иного мнения был. – Он отпил глоток горячего чаю, слизнул чаинку с губы. – Хотя видно было, что убивец и насильник он тот еще.

– Война, pan lekarz, меняет людей, – поддержал Белоцерковского управляющий, – jak wielkie szczęście i wielkie nieszczęście. Я думал, человек тот ни на что не годный, а он за вас, pan komisarz czerwony… Но мы тоже за жизнь вашу, чтоб вы долго жили, поборолись, в особенности pan lekarz… – и пятипалым жестом шестипалого католического святого остановил Ефимыча, совершившего попытку приподняться на локте.

– Не делайте лишних движений! – вспорхнула, как птичка легковесная, Ольга Аркадьевна, которая тоже оказалась рядом. – Лежите, лежите, не вставайте… – и ее тоже до того, как она защебетала, не было видно, она тоже по ту сторону света пребывала.

«Когда они все успели войти? Почему я их все это время не замечал? Я?.. А где находился я все это время? Господи, как же сильно печет глаза!»

– Я в бульон, пан комиссар, яйцо каленое накрошил, а мясо свежее, говядина перетертая, – прервал управляющий еще одну попытку комиссара подняться.

Курносенькая и веснушчатая, с закрытыми узенькими плечиками, Ольга Аркадьевна глядела на комиссара, как смотрят на себя в зеркало женщины перед тем, как выйти из дома, и кормила его бульоном. Если ложкой попадала комиссару в зубы или в бороду, немедленно извинялась и промокала губы салфеткой.

– Вот, мой хороший, вот! Ай, молодец какой, ай, молодец! Кто храбр и воинственен – погибнет, кто храбр, но не воинственен – будет жить.

Родион Аркадьевич тем временем вернулся в кресло, звякнул об стол пустым стаканом в подстаканнике и распахнул газету.

– Вы, женщины, цепки до разного рода афоризмов, – продолжил он, видимо ранее свернутый разговор.

«Я что-то пропустил, должно быть, они о чем-то беседовали меж собою до того, как пересекли линию света».

Родион Аркадьевич закинул ногу на ногу и носком английского штиблета подбросил блик из светового потока, точно теннисный мячик.

– Не говори обо всех. И прошу – тише, на полтона. – Женщина оставила свое поблекшее, невыспавшееся лицо в зеркале-комиссаре и глянула в сторону Родиона Аркадьевича.

– Но коли так и есть. – Белоцерковский попробовал солидаризироваться взглядом с управляющим Яном.

– Как так? – поморщилась женщина, перехватывая его взгляд и потирая виски.

Она устала. Ей все надоело. В особенности – чувствовать себя незащищенной вдали от Москвы, от Замоскворечья, от дома. Вчера – Троцкий. Сегодня – Ленин. Все не так. Все.

– А среди вас мало, что ли, любителей застольной мудрости?

Белоцерковский сложил одну газету и тут же взял со столика другую. На французском.

– Да, но вам, женщинам, – теперь уже Родион Аркадьевич выставил себя безнадежно утомленным, – крылатые выражения хоть в пушку заряжай, во французский арифмометр. – Он показал на газете рекламируемый арифмометр. – Ручкой покрутишь – Петроний, еще раз – Флобер… Разве нет?

– Умоляю, Родион! О чем ты? – Лицо женщины сделалось таким, словно ее настигла мигрень. – Я только единственно сказала, что говорил великий Дант в таких случаях. А ты прицепился.

– А… – Родион Аркадьевич махнул рукой. – Твой Алигьери может что угодно думать о жарких местах в аду. А мне, дорогая, позволь занять все ж таки нейтральную позицию, потому как, скажу тебе, все хороши. Вопрос в том, кто из них все-таки большая сволочь. Народу-то своему они не скажут, что чужую почесть захватили…

– Родион, ты ли это, голубчик?

– Вот, к примеру, наш товарищ комиссар… – Родион Аркадьевич указал на Ефимыча. – Сколько ворованное счастье воспевал перед строем, сколько в бой за него шел под «ура, тра-ра-ра». А после что? После – штопай бедолагу от пупа до груди!.. Одного только морфия польского сколько я на него извел?!

– Родион, умоляю!..

– И ведь не сказать, что сволочь красная?

– Какая же он сволочь? – испугалась Ольга Аркадьевна.

– Нет, человек, конечно, не конченый, – успокоил ее Родион Аркадьевич.

– Казус один, – согласился Ян, взглянув на комиссара. – Можно за него и побороться.

– Когда он поправится, мы заберем его с собой в Константинополь, – решила Ольга Аркадьевна. – Я уже написала письмо Джорджу.

Белоцерковский вскинул брови:

– Оказывается, нас уже ждут втроем! Хорошенький треугольник намечается. Только красного комиссара Джорджу Ивановичу и не хватало.

Они говорили о комиссаре так, будто его сейчас здесь не было, будто меж ними и им, вытянутым пластом на кровати, существовала какая-то невидимая перегородка. Или того лучше – он присутствовал, но лишь незначительной частью себя, столь малой, столь несущественной, что всем троим было дозволено так говорить о нем.

– А ведь мог там остаться, коли не я. И никакого тебе Константинополя.

«Где это там? О чем это он?» – попытался вспомнить Ефимыч.

– И никто бы его не хватился, – согласился Ян.

– Вот, можно сказать, господа, моих трудов бесценное искусство! – продолжил хвалить себя Родин Аркадьевич. – Вы только взгляните на эти шовчики, – руки вскинул, поиграл пальцами.

– Однако нам нужно его перенести наверх, в башню Войцеха, – остановила разглагольствования Белоцерковского Ольга Аркадьевна. – Не расчет помощи дожидаться, сами управимся. Ведь управимся же? Надо только морфия ему еще вколоть.

– Управиться-то управимся, – сказал Белоцерковский, – но мне кажется, лучше его все-таки сегодня не трогать. И я против того, чтобы переносить утром. Даже с тылу и тем переходом, о котором говорит Ян.

– Родион, ночью хуже.

– И я бы предложил его сегодня не трогать. On jeszcze słaby. – Ян принял из рук Ольги Аркадьевны пустую фаянсовую чашку, подошел к окну. – Риск минимальный. Пусть здесь, у меня, остается.

«У меня? Значит, я в за́мке у Яна?!»

– Как же минимальный, если всех попавших в плен комиссаров ваши вешают без суда.

– Войцех гарантировал, что сюда никто не поднимется. Постоят на дворе и уйдут.

– Ну если Войцех гарантировал… – Родион Аркадьевич сделал жест счастливого школяра, захлопывающего учебник на том параграфе, где ему обещан высший балл.

После этого хлопка комиссар попробовал сделать мир чуточку громче. И обратился за помощью к горбатой спине, к морозному окну, к пыльным столбикам света…

Услышал отчетливо польскую речь за окном. Цоканье копыт. «Так вот откуда у меня было это ощущение суеты. Кавалеристы? Должно быть, поляки. Мы ушли, они пришли». Ржанье. Глухое шмяканье. Визгливое причитание – должно быть, бабенку щипнули за ягодицу: «Wow jaka!» И тут же смех. Звериный. Кто-то с того смеха покатился дальше остальных, закашлялся и прокуренным синедымным «пше-кхе-кхе» сотряс звонкий ломкий воздух до самого оконного стекла, до управляющего, тут же резко задернувшего малиновые шторы – в точности такие, какие видел комиссар в доме у пана ротмистра.

– Что ваши, что наши!

– Согласен, выбор невелик. – Белоцерковский дунул в папиросу. – Человечество – пустое слово.

Комиссару захотелось встать, вновь распахнуть шторы и глянуть на кавалеристскую суету сверху.

«Неужто Ян прав, и они все делают в точности так, как мы делали недавно? Недавно?.. Сколько же времени я в за́мке? И где? На том самом втором этаже, в который не попал с первого раза?»

Он хотел обратиться с этими вопросами к Яну, но не смог: то ли сил необходимых пока не скопил, то ли разучился говорить.

Несколько недель продолжалось это странное состояние – ему казалось, он говорит, а его не слышат. Сколько бы человек ни находилось в комнате, комиссару казалось, что он один. И не просто один, а наедине с духами.

«Может, это из-за морфия? Ведь сказал же Родион Аркадьевич: много польского морфия на меня перевел».

От польских кавалеристов его не спрятали. Положились на Войцеха, к слову сказать, так до сих пор и не появившегося. «Наверное, остался в своей башне».

Ефим попробовал вспомнить лицо Войцеха, но ничего, кроме длинной шеи и массивной, выступающей вперед челюсти, которую принято почему-то считать аристократичной, так и не вспомнил. Войцех остался для него в другом времени, если не сказать измерении.

Белоцерковский просил Яна приносить комиссару каждое утро по два отборных яйца: «Желток сливать, белок давать пить. В любом случае поможет. Да, и еще перловки ему, погуще бы. Надо вес набирать. А человеку вес набрать – дело долгое. И газеты, не забудь про мои газеты… Французскую, польскую, можно немецкую, ну и большевистскую, для сравнения».

Когда в один из таких дней Белоцерковский, как всегда, рухнул в окончательно захваченное им кресло и спрятался за газету, словно для того сюда и ходил, чтобы отдохнуть с газетой в руках, комиссару даже обидно стало: «Хоть бы пульс вначале проверил, что ли». И неожиданно для себя он заговорил.

– Что пишут? – произнес Ефимыч, не надеясь уже, что его услышат. Думал, как прежде, не выскажутся слова, не долетят до адресата.

– Ба-а-а!.. – вырвалось у Родиона Аркадьевича. – Вот это новость так новость!

Он уже встал на радостях, чтобы попросить булку с маслом для комиссара, поднял со столика пачку папирос и чиркнул спичкой, но тут же вернулся и тихонечко сел – послышались шаги. Белоцерковский поднес палец к губам.

Отметив про себя, что шаги никак не стариковские и, следовательно, не яновские, он сразу же стал не то чтобы робким и затравленным, но готовым к ситуации, из которой единственный выход – помощь высших сил.

Кто-то остановился у самой двери. Слышно было, как втянул ноздрями внушительную порцию воздуха.

– Войцех?.. – Белоцерковский уронил на пол спичку. Хорошенько взболтнул рукой воздух, потрогал обожженный палец и уже шепотом: – Я Войцеха так и не видел. А вы? Вы его видели? Сможете узнать?

– Видел когда-то… – комиссару вдруг стало жаль Родиона Аркадьевича, он почувствовал себя виноватым за те хлопоты, которые доставлял этому человеку, и снова спросил, на сей раз уже для того, кто стоял за дверью. – Так что пишут в газетах?

Белоцерковский понял расчет комиссара и тут же подыграл ему.

– Что пишут, что пишут, ясное дело, не о мистерии брачующихся пар. О мире пишут, о переговорах. Очень трудных. – Он повысил голос. – Главное теперь – развести стороны с миром. И чтобы без провокаций!.. Несмотря на все трудности.

– Правая газета или левая? – поинтересовался комиссар так, словно речь шла о руках, а не о газетах.

– О бог ты мой, создатель, вам-то что с того, Ефим Ефимович?

Человек за дверью замер и будто прислушался.

– Могу я попросить вас почитать мне немного? – не отставал комиссар.

Терзаемая в руках Родиона Аркадьевича газета оказалась левой французской, и он предложил услуги переводчика. Переводил он легко и столь артистично, будто позабыл, что кто-то нес вахту за их дверью.

Оставив папиросу дымиться на столике, Белоцерковский рассказывал, что Польша и Красная Россия уже договорились не вмешиваться во внутренние дела друг друга и предоставить широкие полномочия национальным меньшинствам, находящимся в обеих странах.

– Да, вот еще. Похоже на то, что обе стороны взаимно откажутся от требования возмещения расходов и убытков, связанных с ведением войны, – затем, понизив голос: – Но вы их «расходы» и «убытки» наверняка готовы встретить матерным залпом.

За дверью снова послышались шаги. Человек ушел ни с чем.

Белоцерковский потер ладони, совсем как ребенок.

– Самое интересное, что я даже предположить не могу, кто бы это мог быть, – подытожил Родион Аркадьевич.

Едва он произнес эти слова, как дверь отворилась и вошел Ян с последними вестями.

– Пан Леон просят вас к себе.

– Меня?.. – Белоцерковский удивился.

– Вас, вас… – Похоже, управляющий был немало встревожен.

– Что-нибудь случилось? – спросил Родион Аркадьевич. – Разбушевались офицеры на Проспекте?

– Ядвиге Ольгердовне плохо…

– Знаете, а у нас новость: комиссар заговорил! Не думал, что это произойдет так скоро.

– Совсем ей плохо!.. – Ян пропустил мимо ушей эту новость.

– Сколько раз уже так было!.. – Белоцерковский сделал движение ногами, точно сбрасывал вместе с пледом задремавшего кота. Потухшая папироска его скатилась со столика и упала неподалеку от спичечного огарка. – Что ж, всего доброго, господин комиссар. – Он, кряхтя, поднял с пола несессер, с которым в последние дни не разлучался. – Хотел оставить вам папиросы, но, сдается мне, сегодня буду много курить. А мне нельзя, в особенности – много…

Едва Родион Аркадьевич удалился, комиссар попросил Яна поднять ему с пола недокуренную папироску.

– Так это правда, пан комиссар, вы уже говорите?

– Как видите… И очень хочу курить. Очень! Не поверите как!..

– Не можно, раскашляетесь, швы поползут. Не, не можно.

Ефимыч взглядом призвал управляющего к сочувствию.

– Ай-й!.. – Ян вздохнул и угостил комиссара своими папиросами. – Они мягче, их в Варшаве делают из хорошего табака.

Два дня к нему не приходили ни Ян, ни Белоцерковский, ни Ольга Аркадьевна. Вместо них один раз утром, другой – вечером его навестила Агнешка, служанка, ходившая за Ядвигой Ольгердовной.

Агнешка плохо говорила по-русски и вообще не очень-то желала с ним разговаривать: перевязав и накормив комиссара, она с четверть часа молчала так, будто делала это назло. Сидела в кресле и рассматривала альбом, который до того наугад достала из книжного шкафа. Тем не менее от нее комиссар узнал, что старуха умерла – ее свел в могилу госпиталь, который позволил устроить сердобольный пан Леон в своей усадьбе, что Нюрка, его Нюрочка, его жалочка, закрутила отчаянный роман с каким-то офицером-варшавянином, а щенки пановской борзой теперь носятся по всей усадьбе, все грызут и воруют бинты.

– Это я просто, чтобы вы знали. Бинты, пан комиссар, их всегда так не хватает.

Она показала, как после щенков ей приходится скручивать бинты заново, да так, чтобы никто этого не заметил.

– Но они лучшие лекари, эти щенки. Chcesz szczeniaka?

– Я сам сейчас что твой щеньяка.

Она неправильно его поняла и оттого сдвинула колени, напряглась, но, правда, уже через некоторое время зевнула в согнутый локоть и снова уткнулась в альбом.

По тому, как Агнешка листала его, было видно, что больше всего на свете ей сейчас хочется спать, и что лучшее место, где она может хорошенько выспаться, – здесь.

– Не хотите ли поспать, барышня?

– Вы мужчина, я спать при вас стесняюсь.

Она снова уставилась в альбом сонным взглядом.

А Ефимыч лежал и вспоминал. Что вспоминал? Детство. Город Самару.

– Ты знаешь, Агнешка, такой город, Самару? Хочешь, расскажу? Весной, во время половодья, в Самаре на несколько дней прекращаются работы в конторах и учреждениях, отменяются занятия в старших классах гимназий. Тут уж ничего не поделаешь. Природа! И тогда все уважающие себя самаритяне отправляются в кругосветку. Что такое кругосветка? Город Самара расположен на волжском берегу в южном конце Самарской луки, то есть большой излучины реки Волги. Знаешь такую реку? Она огибает Жигулевские горы. Весной Волга разливается вместе с притоками, разливается и небольшая в обычное время река Уса. Маршрут кругосветки у самаритян такой: на лодках самых разных видов, главным образом на гичках, небольших, узких, быстроходных, путешественники отправляются вниз по течению Волги и плывут до села Переволоки. Они причаливают к берегу. Их уже ждут жители села с подводами, запряженными крепкими лошадьми и оборудованными таким образом, чтобы на подводу можно было поставить лодку и переволочь ее в нужное место. Кстати, отсюда и название села – Переволоки. Дело в том, что в половодье на расстоянии в полторы версты к селу Переволоки подходила сильно разливавшаяся Уса, впадавшая в Волгу по течению выше Самары. Весь маршрут самарской кругосветки проходил по двум этим рекам – сначала Волги, потом Усы. А затем снова по Волге, по течению, возвращались домой. А у кантора самарской синагоги был сильный и красивый голос. Про этого кантора говорили, что у него соловей в горле. Да… У вашего ксендза соловей в горле имеется? То-то и оно. Когда он пел, этот кантор, послушать его приходили все, независимо от национальности и вероисповедания. Такие вот дела.

Комиссар задумался, как бы ему получше представить Агнешке девушку Броню, тоже приходившую в синагогу послушать кантора, но девушка Агнешка уже уснула. Во сне она была красивой и кроткой. В ней появилась та теплота, которая обычно появляется в людях, когда они забывают, какими должны быть на людях, в тех или иных обстоятельствах и какими их хотят видеть сначала родители, а после – почтенное общество.

Он решил, что когда она проснется, он непременно ей скажет об этом. Но не успел. Не прошло и получаса, как Агнешка, клюнув в очередной раз носом, уронила альбом на пол. Раздался грохот, похожий на выстрел из пистолета. Девушка очнулась и какое-то время не могла понять, что произошло. А сообразив, смутилась и быстро вышла, даже не закрыв за собою толком дверь…

Впервые за время его пребывания в замке дверь оказалась приоткрытой. И это не доведенное до конца действие не давало комиссару покоя. Не то чтобы комиссар боялся, что кто-то из непрошеных гостей войдет и увидит его. Совсем нет. Было такое чувство, что и он тоже не довел что-то до конца в своей старой жизни, и это обстоятельство может изрядно помешать ему в жизни новой…

Что, если просто встать и уйти сейчас отсюда? Войцеха вот отпустили же! Хотя я мог бы расстрелять его на месте. Но меня ведь тоже могли оставить умирать в чистом поле. Но нет, не оставили, сюда принесли…

– Почему меня до сих пор не убили? – спросил он Белоцерковского, когда тот наконец появился и плотно закрыл за собой дверь.

– Это вопрос или причитания? – Родион Аркадьевич потянул себя за мочку уха.

– Что я такого сделал, что вы со мною носитесь?

– Мне кажется, вернее было бы вам спросить: «Чего я такого не сделал?» А могли бы много чего сделать, списав все на войну… Кстати, все так и поступают. До, во время и после войны. Ни тебе страха, ни чувства вины. Вы никогда не задумывались над тем, что было бы, если бы Каин не убил Авеля?

– К чему вы это? Все равно было бы: «Разве сторож я брату своему».

– Да, господин комиссар, есть в вас что-то чрезмерно библейское.

– Вот удивили, Родион Аркадьевич!

Белоцерковский улыбнулся самому себе. Улыбка его сейчас показалась комиссару знаком превосходства.

– Неоднозначная вы фигура, Ефим Ефимович. Сейчас точнее объяснить не смогу, но при случае, когда голова свежая будет, с удовольствием это сделаю. А впрочем, лучше меня ваши душевные смуты объяснит Ольга Аркадьевна. Мне кажется, она к вам…

– …Родион Аркадьевич!..

– Знаете, я и сейчас могу увидеть ее лицо таким, каким увидел его в первый раз в Москве, на Патриарших прудах. Кругленькое, розовое, сияющее личико с мерцающим взглядом темных глаз. Дело было зимою. Мы катались на коньках, а подле нас на Бронных, на Грузинах, на Пресне происходила революция одна тысяча девятьсот пятого года. Под бобровой шапочкой у нее были короткие светлые волосы, заправленные за уши у висков, и такой маленький сердитый ротик, и я любил ее… Господи, как я ее любил! Представить себе не можете, как. Что мне было до каких-то там баррикад, когда рядом была она. Хотите папироску? У меня новые, варшавской фабрики, на Проспекте торгуют… Давайте с вами покурим, комиссар, за наше прошлое, и я вас перевяжу.

– Давайте, Родион Аркадьевич… Только вот я бы лучше за будущее покурил. Думали ли вы о нем?..

– Грядет нечто апокалиптическое, что-то такое, чему можно лишь немо смотреть в лицо. Кончились тонкие рассуждения о власти общечеловеческих ценностей, потому что общечеловеческие ценности потеряли власть над людьми. В какой-то момент я надеялся, что положение выправится, но становится только хуже. Хуже день ото дня. Порядочным людям остается лишь одно – бежать, чтобы не стать соучастником кровопролития.

– …В первый раз, что ли, хуже некуда и остается лишь бежать?

– Для вас, мой дорогой комиссар, это всегда будет в первый раз.

– Найдутся тысячи причин, из-за которых вас догонят и убьют по дороге. Вы знаете это лучше меня. Это же вы бежали из Жидовского куреня, не я.

– Помилуйте, а это-то при чем тут!..

– Вы же им служили.

– Я врач – я всем служу. – Он поднял свой несессер и потряс им у лица. – Это моя прямая обязанность. – Поставил несессер на ковер между ботинок. – Буду с вами предельно откровенен. Большевики переговоры завалят, вот увидите. Польша освободится не только от обязательств бывшей Российской империи, но и вообще от каких-либо обязательств советской стороны. Тухачевский – не Наполеон Бонапарт. Дорога на Париж закрыта Польшей. Это война, которую политики постараются забыть как можно быстрее, а историки – не вспоминать как можно дольше. Вы представить себе не можете, как много красных сейчас просто бежит.

– Что, офицеры?!

– И офицеры тоже. Маршруты только у них по большей части другие, и бегут они порознь.

– Да…

– И многие не возвращаются, а это значит – новая жизнь у них. С чистого листа, представляете себе! Да это как с неба упасть! Вот вы были в Севилье? Говорят, там все улицы в апельсиновых деревьях. – Ефим ухмыльнулся. – Что вы смеетесь? Что тут смешного? Понимаете, там не трупы на улицах лежат, а апельсины растут! А река там какая!.. – Он перешел на театральный шепот: – «Ночной зефир/Струит эфир./ Шумит,/Бежит/Гвадалквивир»… Постойте, может, вы из тех, кто считает, что можно познать мир, не покидая двора? Нет? О! – Он воздел руки к люстре, как жрец. – Наш учитель считает, что нет большего несчастья, чем незнание границ собственных возможностей.

– В таком случае все мы глубоко несчастные люди.

– Послушайте, комиссар. Вы не сможете долго стоять на цыпочках. У меня есть возможность переправить вас в Прагу. Точнее, взять с собой. Освободитесь! Предоставьте возможность большевикам отмечать победу похоронными процессиями. Самое время…

Закончив перевязку, он подошел к дверям, обернулся.

– Помяните мое слово, вы совершите большую ошибку, если не примете мое предложение. Подумайте, обратитесь к своему шестому чувству… – и показал свою манжету с запонкой.

Дни на кровати тянутся долго и убивают единообразием. За окном все одно. Под окном – тоже. Полежал на одном боку, устал, возлег на другой. Сходил по нужде за ширму, отбил дробь по днищу ночного горшка, дождался очередной перевязки. Отшлифовал взглядом надпись на изящной коробке: «Мыло и другой благоуханный товар», затем – в десятый раз посчитал индийских слоников на буфете слева, отверг два офорта из жизни Александра Великого, принял всей душой пару дуэльных пистолетов и шпагу, потерявшую подружку. (О, как ему хотелось все эти долгие дни снять шпагу, переехавшую к нему снизу, из зала «Ветеранов всех войн», и погонять ею воздух, чтобы отогнать витавшую в нем горечь поражения.) Но больше всего его внимание привлекало кресло, кожаное кресло, тоже переехавшее из зала «Ветеранов всех войн», в которое так любил плюхаться без сил Родион Аркадьевич после дежурств в госпитале.

Это было большое глубокое кресло с широкими подлокотниками и подголовником. В это кресло комиссар мечтал когда-нибудь перебраться с кровати: лежать больше не было сил. Все представления на потолке давно пересмотрены, включая то, что последовало сразу же после приказа № 1. Его тогда направили на помощь к товарищу комиссару Тумасовой отбирать кожаные куртки у московских торговцев для поштучного их учета. Торговцы кожанки отдавали с боем. Ефимыч даже раз «наганом» пригрозил одной особо несговорчивой бабе. А она в ответ грозила похоронить его в ложбине меж своих грудей. И вот уже они везут товар на склад Московского совета в Юшков переулок. Товарищ комиссар Тумасова, заметив, что Ефимыч не сводит глаз с летной куртки, подмигивает ему: «Примерь! Разве ж не заслужил? Гатчинская!.. Возьмешь – в комиссары уйдешь». Может, действительно, если бы тогда не послушал товарища комиссара Тумасову, не стырил куртку по дороге, не стал бы комиссаром. Вещи – они ведь тоже на людей влияние оказывают.

«Где теперь комполка? Живой ли? Дождется ли он своей Красной Индии? А Кондрат? А Гришаня? А Тихон мой?»

Сколько ему сейчас хотелось сказать своему ординарцу слов благодарности, хотя он прекрасно знал, как от таких слов в косую рябь идут настоящие казаки.

Вчера комиссар попросил у Яна что-то почитать. И тот, то ли не найдя во всем доме книг на русском языке, то ли отметив про себя оставленный Агнешкой альбом и рассудив так, что комиссар любит разглядывать картинки, принес ему вместо интересной книги еще парочку альбомов. Только они были тяжелее Агнешкиного и управляться с ними тоже было тяжело.

Больше других художников комиссару нравились Вермеер, Босх и Брейгель, но, может быть, это потому, что он, библейский человек, быстро уставал от библейских сюжетов и в особенности от красивых мадонн с красивыми младенцами. Было и еще одно, не менее важное обстоятельство. Вермеер, Босх и Брейгель помогали ему оставаться собой в мире, не терпящем страха и чувства вины.

Еще через два дня снова явился Белоцерковский.

– Вам привет от одной эксцентричной молодой особы, – и Родион Аркадьевич протянул комиссару отцовские часы. – Этому привету почти столько же, сколько вы здесь, но я решил не передавать его вам, пока вы не придете в форму. Надеюсь, вы не станете требовать от меня каких-то сопровождающих объяснений. От себя лишь добавлю, что вы, мой юный друг, достойны более долговечных сплавов. И коли от Изиды привет я вам передал, имею счастье возвратить еще и это. Держите!.. – и он протянул комиссару аккуратный черный «браунинг» калибра 7,65. Правда, без второй обоймы.

– Ваш, как видите… Уверен, вы не дадите себя растрогать слезами.

Комиссар глянул на Родиона Аркадьевича, словно на человека, принадлежащего к иной эпохе.

– Скажите же хоть слово, господин комиссар. Облегчите душу.

– Мой дружок!.. – Ефим вытащил обойму. Все патроны на месте. Снова вставил. Передернул затвор и поставил на предохранитель. – Родион Аркадьевич, если вы заметили, я все это время не пытал вас о двух вещах: об оставленной мною женщине и…

– …и?..

– …о голубях.

– Что вам до них? Вы должны понимать, что сейчас, волею обстоятельств, находитесь здесь в другом статусе, и он не требует от вас мести. Голуби улетели вместе со старухой в миры иные. Что же вам еще нужно, комиссар? Было бы чрезвычайной глупостью после всего, через что вы прошли, вернуться на старую тропу. – Он потянул себя за мочку уха. – Найти вы на ней ничего не найдете, правда, и потерять не потеряете, потому что еще ничего не успели приобрести. Кстати, куртку вашу тоже нашли, ее служанка спрятала, пока польская братия на дворе шаромыжничала. Вся разорвана шрапнелью, точно стаей собак. Забудьте про нее. Впрочем, если хотите, принесу, так сказать, на память.

– А шашка и «маузер»?

– А вот этого, милейший, знать не могу. Полагаю, у Войцеха они или у Яна. Если у Яна, то со временем укрепит он и шашку, и «маузер» ваш возле шпаги, украшения ради. А чего еще вы хотели? Вы же побежденный. Так или нет?

– Вы так считаете?

– Что я, как вы считаете…

Покидая комиссара через полчаса, Белоцерковский остановился у двери:

– Несколько дней назад вы задали мне вопрос относительно того, почему вас не убили. Сегодня я спрашиваю вас, причем решительно: для чего вы выжили? Есть у вас ответ? Вы в самом деле верите им и, воскреснув, пойдете за ними вновь?

– «Им» – это кому? За кем я должен пойти?

– Ефим Ефимович, я с вами откровенно, а вы!

– Для человека, предлагающего откровенный разговор, Родион Аркадьевич, вы придаете чрезмерную значимость малозначащим вещам.

– Воскресение – малозначащее слово?! Я чувствую нехватку воздуха. – Он расстегнул галстук-бабочку. – Как бы мне вам подоходчивей объяснить, мил человек… – схватился за мочку уха, закурил.

– Сделайте милость, присядьте, не ходите взад-вперед. Возьмите стул, не все же себя в кресло вдавливать.

– Простите!.. – Рука Родиона Аркадьевича с папиросой, которую он положил на спинку венского стула, вдруг напряглась, он вздрогнул от смеха: – Троцкий, Ленин… Понимаете, все, что натворили эти ваши вожди сердец, для меня вроде ампутации.

– Тем не менее ходили вы только что на своих двоих и довольно резво.

– Перестаньте паясничать, лучше напрягите воображение, загляните в будущее.

– Боюсь, не получится.

– Тогда я вам напомню, каким вас Тихон к нам доставил. Думаю, на это вашего воображения должно хватить.

И вдруг перевел тему:

– Знаете город такой – Баку? Баку на Кавказах. Столица резидентур всех разведок мира. Город нефти, денег, политики…

– У меня по географии не сказать чтобы хорошо было.

– Ничего, Ефим Ефимович, вам не помешает подкрепить свой бал экскурсом в историю большевистского движения Закавказья.

– К чему это все?

– К тому, что вы не знаете тех, на кого молитесь. Это вам не старухины голуби. Да знаете ли вы, что если бы не Рябой, он же Молочный, Красная армия была бы уже в Варшаве! Ему просто нужно было придавить вашего Льва Давидовича. Думаю, что и шифровой код поляки получили не без его участия.

И дальше он, нещадно чадя папиросами, говорил лишь об одном Чопуре. Не стоило труда догадаться, как сильно он его ненавидит. Быть может, сильнее, чем Советы.

– Всегда служил и нашим, и вашим. В охранке у него прозвище было Молочный. Воспитывался в бакинских тюрьмах на воровских понятиях. Воровать начал с ранней юности: сначала коров у армян крал, потом грабил бакинские банки. Были у него большие связи в английской разведке и своя игра с мусаватистами. Обзавелся он этими связями через одного человека по кличке Паук, который тогда работал на контрразведку мусаватистского правительства, а через год оказался у англичан в Тифлисе. Через Паука он делился важной информацией. Эти связи у него сохранились по сю пору.

…Случается, голова так кружится от быстрого перемещения в пространстве, когда в атаку идешь, и подробности ускользают вместе с сутью. А Родион Аркадьевич и не думает останавливаться, все говорит, говорит, и остаются от его опасных откровений только чувство собственной неполноценности, если не сказать ничтожности, и имена, вернее – клички, от которых исходят напряжение, опасность и еще одно чувство, которое он пропустил, недооценил – чувство брезгливости.

«Что дает ему право с такой уверенностью говорить? Кто стоит за ним, что за люди, и как они связаны с теми, кто сейчас заседает в Риге от большевиков?»

– Откуда вы все это знаете?

– От своего учителя. Кстати, Джордж Иванович был когда-то учителем Чопура. Чопур в переводе с тюркского – Рябой. Такая вот история. Только Чопур другое царство себе предпочел. Он никогда не был настоящим искателем истины.

Все, что Белоцерковский говорил дальше, по сути было повторением того, что Ефимыч уже слышал когда-то от своего отца. Отец хоть и был самарским купцом второй гильдии, но, благодаря родству с Натаном, многое знал о партии большевиков. С той лишь поправкой, что своего отца Ефим не слушал, а Родиона Аркадьевича – внимательнейшим образом. Правда, иногда, когда Белоцерковский особенно распалялся, ему хотелось вскочить на Люську, как раньше, и в поле… и в поле…

– Посему вот что, – подытожил Родион Аркадьевич. – Я вам предлагаю даже не Константинополь, хотя учитель сейчас там. Я вам предлагаю Прагу, а потом Вену. Наконец увидите живьем своего Брейгеля. – Он махнул в сторону стопки альбомов. – Всяко лучше Чопура, который скоро вашего Льва Давидовича съест и не поперхнется. – Он указал на офорт с изображением Александра Великого, прорывающегося к Дарию, и посмотрел на свои пальцы, будто с их помощью намеревался сосчитать века, отделявшие Чопура от Александра Великого.

– Если вы согласитесь, это будет началом вашего нового пути – пока что к окончательному выздоровлению. Со своей стороны я все, что мог, сделал. Теперь поправить ваше здоровье в состоянии только вы сами. Не поедете – останетесь не то чтобы калекой, но не вполне здоровым человеком.

– Вы предлагаете мне совершить предательство.

– Полно вам, те, за кого вы шли в бой, предавали вас не единожды.

– В бой я шел не за них.

– Я бы не завел этот разговор, если бы…

– …если бы не видели меня разобранным, без «маузера» и шашки.

– Я завел с вами этот разговор, потому что вы не похожи на тех, кто будет в очередь топтать бабу. Вы потому с этой кожанкой своей и носились, что прикрывала она вашу суть. И серьгу все никак не снимете, а пора бы. Я сам слышал, как казаки над вашей серьгой потешались: он же не единственный у казачки-мамы и вообще – жидяра…

– Ну знаете, Родион Аркадьевич!

– Не усидеть вам на двух стульях. Еще раз спрашиваю: для чего вы воскресли? Как говорит наш Джордж Иванович: «Вспоминайте, вспоминайте!»

В комнате стоял запах отпаренной ткани, хотя твидовую тройку, нижнее белье и белую сорочку Ян принес минут десять тому назад.

Орехового цвета тройка в масличную крапинку висела на стуле рядом со столиком. Брюки поверх пиджака, поверх брюк – жилет, поверх жилета – шерстяной галстук с двумя широкими поперечными полосами. Под стулом, как два застывших нукера (телохранителя), стояли высокие черные ботинки. «Как минимум на размер больше, а то и два!»

Полковой комиссар, в недалеком прошлом просто Ефимыч, а теперь, по выправленным документам, Войцех Леонович Войцеховский (знает ли пан ротмистр о новой родне?), попробовал представить себе лицо настоящего Войцеха в этом костюме, в этих до блеска начищенных черных ботинках, с тростью, зажатой под мышкой. Не получилось. Не вспомнил лица «двойника», даже в офицерской форме. Да это уже и неважно: когда сам готов со своим прежним лицом распрощаться, чего ж другие вспоминать на бегу.

Комиссар глянул в овальное венецианское зеркало, стоявшее на столике рядом со стулом. Встретился взглядом то ли с румынским цыганом, то ли с сыном какого-то греческого менялы. Но в то же время не мог не отметить, как он вдруг стал похож на отца – именно сейчас, когда рвал последнее, что связывало его с Самарой и самаритянством. Ведь если все сложится так, как задумано, вряд ли ему удастся когда-нибудь вернуться в большевистскую Россию, увидеть отца, мать, братьев и сестер.

Комиссар заглянул в документ, сверил его с отражением в зеркале. Что-то не сходилось. Но что? Вышептал семитскими губами свое новое имя. Приблизил вновь лицо к отражению – вылитый отец, Хаим Тевель Вениаминович, только веса нужно бы еще набрать, начать заикаться и состариться в черте оседлости. Вгляделся в тусклые глаза. Обнаружил в них свое давнее прошлое: отец в прихожей отряхивает плечи от снега, а Ёська, братец малолетний, на руках у матери сотрясается от смеха. Казалось бы, ничего такого, обычное дело, а этот смех братца и выжить ему помог, и впредь заступничество обещал, если что случится в Праге или Вене.

И как только убедился, что самое важное для себя сохранил, документы с легкой душой сунул в брюки, а свой черный «браунинг» спрятал за брючный ремень, после чего снял серьгу и едва слышно одними губами просигналил «отбой»: «Ну, бывай, комиссар». А после помазком взбил пену в мисочке, попробовал золингеновскую опаску, сбрил начисто синеватой сталью черные колечки волос на исхудалом, со вздутой веной запястье.

Востра бритва, ничего не скажешь. Можно щеки и подбородок мылить, но прежде – надгубье: до того, как комиссарской бородкой обзавестись, он именно в таком порядке и брился. Это еще с бар-мицвы повелось. Дядя Натан подарил племяннику венгерский бритвенный набор, и он впервые побрился. Правда, волос на лице практически не было, оставалось брить только пушок над губою.

Ефимыч, в новой жизни уже Войцех, медленно провел узеньким лезвием для усов с одной стороны, с другой.

«Вот как люди живут, они никуда не торопятся, если жить в настоящем собираются. И мне надо тому же учиться. И лучше – с утра, чтоб в привычку вошло».

Новоиспеченный Войцех вытер лицо полотенцем. Непривычное, какое-то мальчишеское чувство, будто всего, что с ним было, не было вовсе.

«Что ж это такое получается? Значит, можно все стереть при желании? Все, да не все. Куда бинты деть? А если попросят раздеться догола и выяснится, что я не Войцех Леонович В., а яркий представитель всеми угнетаемого народа?»

Но выхода другого нет. Решено. Учитель ждет в Константинополе.

Вошел Ян. На руке черное пальто с норковым воротником. Спокойный, ускользающий от будущих воспоминаний, будто на прогулку Войцеха провожает. Все правильно, так и надо провожать нового пана.

Молодой человек в твидовой тройке с блестящими набриолиненными волосами подошел к окну.

Внизу, на припорошенном снегом дворе, стояла запряженная парой пегих лошадей черная коляска. В ней вырисовывался черный силуэт Ольги Аркадьевны. По хрупким плечам даже сквозь накинутый платок, даже отсюда, сверху, было заметно, как она волнуется.

Попыхивая папироской, Белоцерковский то прохаживался взад и вперед, то останавливался в раздумьях, глядя на укрепленные позади коляски видавшие виды чемоданы. Один раз он даже проверил ремень. Убедившись в прочности креплений, глянул наверх, нашел искомое окно и сразу же с наигранным безразличием повернулся к нему спиной. Черной. Что-то уже успевшей отбросить перед долгой дорогой за ненадоб- ностью.

Судя по тому, как он повернулся, он уже начал подыскивать забавную реплику ко всему происходящему.

Войцех достал из жилетного кармашка вернувшийся к нему «регент», нажал на кнопку под колечком с цепочкой и привычно подстраховал двумя пальцами открывшуюся крышку.

– Планируемое время отъезда две минуты как вышло.

– Ваша пунктуальность вас переживет. – Ян помог ему влиться в пальто, прошелся щеточкой между лопатками и в заключение легонько хлопнул Войцеха по спине. – Не пойму, пан комиссар, когда вы были настоящий – в своей кожаной куртке или сейчас?

– Я и сам не пойму. Пока что не пойму, – и вспомнил слова своего отца: «К-к-то одержим нес-с-существующим, сам как бы не с-существует».

Насчет всего существующего и несуществующего он обратился с вопросом к долгому, пьянящему полету какой-то птицы за окном.

В ответ – тоненький голос тишины. Только на вышине три тучки, лохматые жертвенные овечки, беззвучно тренькали своими колокольчиками – для тех, кто умеет слышать. Для тех, кто умеет видеть, – в прозрачном воздухе четко вырисовывались крыши домов, слабеньких защитников людского счастья, кривые петлистые улички, дальше – тропки с проплешинами, занесенные внезапным, никак не отмеченным пока еще снежком, пролески и… И внизу, справа от них, – изгибистый жгутик реки, следующий своим далеким неспешным мыслям.

Комиссар попробовал угадать отсюда, с места, которое покинет навсегда, о чем думает эта темная река. Хотя чего тут угадывать? О чем может думать эта река или любая другая? Конечно, о рельефе вчерашних берегов, о почтовом пароходике с чадящей трубой, перепутавшем Запад с Востоком, о причале, пока что невидимом, и о том, кто стоит на том причале, в нее, в реку, вглядываясь. Мимолетный, незабвенный миг…

Глава двенадцатая

Остров

Стоило Ефиму, никогда не исповедовавшему философской модели «все в мире конечно», поставить точку и шикарную пушкинскую завитушку в конце текста, как в комнату, наполненную весенними бакинскими ароматами, влетела поздняя галицийская осень, и случился небывалой силы дождь. Ветхозаветный. Голубиный. Обрушившийся когда-то на имение светловельможного пана. Дождь – перерубленный шашкой. Дождь, под которым он, полковой комиссар девятнадцати лет от роду, стоял в широком глиняном потоке. Стоял в паре с тем, кто скоро, он знал, постучит в его дверь. И тем самым поставит последнюю во всей этой истории точку.

Перед глазами Ефима предстал старый замок, «Зал ветеранов всех войн» с камином во всю стену, на полке которого не оказалось ключа, с полотнами на стенах, среди которых на почетном месте – портрет польского офицера, потомственного предателя, глядевшего не на кого-то, как казалось когда-то комиссару, а куда-то в сторону… Туда, где клубится многоходовое будущее тех, кто предал, и тех, кого предали. В этом будущем отыгравший свою роль меняется местами с новыми игроками, и так до бесконечности, так – за горизонт.

Когда образы одних истончаются до невидимого состояния, эстафетную палочку перехватывают другие. Все размывается в границах времени, и все становятся прощенными, как прощаются погребенные на старых провинциальных кладбищах с покосившимися надгробиями и неухоженными тропками вдоль холмиков и оград случайно заглянувшим на кладбищенскую территорию имяреком с беспечной ромашкой в зубах.

Но это где-там, за горизонтом. А тут, в нашей Чопурландии, – все сущее отмерено неутомимым стрекотом ножниц.

Ефим в сотый раз спрашивал себя, как развернулись бы события, откажись он вначале от бегства, а после – от возвращения в Союз. Напоминала бы его жизнь хотя бы отчасти ту, что течет где-то там, далеко-далеко, где на белых стенах отдыхают от дел маски Иуды? Списались бы в этом случае с него долги прошлого?

Вместо ответа посетило Ефима дивное, незабываемое чувство – чувство выполненного долга. Непонятно было только, зачем он сейчас вытравливал его из себя. Из-за того, что надеялся еще пожить в стране великих свершений?

Времени у него оставалось немного. Успеть бы побриться, расчесать парик без надежды обнаружить на нем седой волос, надеть белую рубашку с манжетами под строгие запонки с черным агатом.

«Похоже, не успею я черкануть письмецо музе моей московской. Если Мару до сих пор не взяли, она могла бы прочесть его. Господа чекисты вряд ли поднимутся на еще один шмон. Оставил я бы конвертик на видном месте – на кровати или на стуле. Авось не заметили бы. Керим после переправил бы его Маре, а та нашла бы возможность встретиться с братцем Иосифом, объяснить ему, что не враг я народу и не был им никогда».

Он не знал, о чем бы еще написал Маре. Вероятно, о том, что не все так страшно в этой жизни, как кажется, просто для того, чтобы это понять, требуется время, которого, к сожалению, не хватает для одной человеческой жизни. А еще он открылся бы ей до конца, чего уж там, написал бы, что встретил в Баку, на Второй Параллельной, вылитую «полячку», и что эта встреча оказалась для него очень важной. Важной во всех смыслах.

О чем бы еще написал?

Поклялся бы, что если останется в живых – перепишет свой роман наново. А если случится невозможное и он переживет бессмертного Сталина, перепишет еще раз, и сделает это не только потому, что все когда-либо написанное подлежит переписыванию, – просто зло требует от нас постоянного разоблачения, поскольку оно переменчиво, пластично, текуче и легко находит себе новых покровителей на смену старым, уже засвеченным историей. И хотя возможности зла не имеют границ, не исключено, что очередной его председатель в той или иной державе окажется с седенькой бородкой-клинышком, как у Троцкого, или с моржовыми усами на побитом оспой лице, как у Сталина: в некоторых случаях зло позволяет себе порезвиться с двойниками.

«Ты ведь сама знаешь, Марочка, сколько у вождя советского народа двойников. На одной Кунцевской даче его играют не меньше двух народных и одного заслуженного».

Взглянуть на новенького идеального Чопура, с замененными пружинками в механизме, наверное, пострашнее будет, чем бакинцам глянуть на Лысый остров – Наргин.

«Посему, душа моя, считаю, неплохо было бы всем нам, объединившись, обустроить Иосифа Виссарионовича и Льва Давидовича на острове посередке бакинской бухты, пусть оба товарища приближают светлое будущее там.

Как тебе такая идея?

По мне, Марочка, она просто замечательная. Случись подобное – никто не сможет мне помешать собрать воедино все мои мимолетные незабвенные миги и передать их в безвозмездное пользование человечеству.

Вероятно, это, Марочка, и есть то единственное, ради чего мы с тобой здесь, на земле, в этом времени, среди своих современников.

Я не виню ни в чем того, кто постучит в эту дверь. В стране, где мужают с очередным предательством, по-другому и быть не может. Жаль только, мой ”браунинг” с двумя обоймами у него, иначе пришлось бы ему выламывать дверь, а после – ложиться грудью на мой свинец».

Эпилог

Ефим поставил стул на балкон, но садиться почему-то не захотел.

Стоял, курил в ладонь, точно разведчик на спецзадании, смотрел на остров. Вернее, даже не на остров, – в ночи от него оставалась лишь чернильная полоска, а на мигающий маяк где-то там, далеко-далеко. Смотрел и вспоминал другой остров – в Мраморном море. Что-то он не помнил, чтобы на том острове маяк мигал.

Зато Ефим отлично помнил, что это был за день. День, когда Константинополь переименовали в Стамбул и когда он повстречался с самим Троцким.

«В этот день я имел счастье лично познакомиться с демоном революции.

Счастье?! Как прав ты, дружище Иосиф: “Счастье – оно игриво. Жди и лови”».

Черная металлическая дверь в арочном проеме из белого ракушечника. Кусты бирючины. Лай собак – двух суетливых бельгийских овчарок с выпуклыми языками. Торопливый шаг телохранителей-иностранцев по петлистой гравийной дорожке, которая отлично просматривалась через вертикальные прутья двери. Смолистый запах хвои и моря. Тоненькое пение щегла и потрескивание трудяги дрозда в заросшем саду. Салют розовых бугенвиллей. И едва уловимое дыхание тамариска.

Так вот он какой, турецкий дом бывшего председателя Петросовета, наркома по иностранным делам, наркомвоенмора, вождя IV Интернационала и прочая, и прочая…

Сын Троцкого, сопровождаемый двумя овчарками, подвел Ефима к отцу, занятому в саду рассадкой редкой розы – черной.

«Когда я изобразил чрезвычайную заинтересованность цветком, Старик – хотя какой он старик, всего-то пятьдесят – уверял меня, будто они произрастают лишь на юго-востоке Турции, в какой-то далекой провинции, название которой при всем желании не запомнить».

– Придет время, и эта траурная роза обретет красный цвет.

– …Цвет крови, – вырвалось у Ефима.

Лицо ЛДТ, как называл его Соломон, вдруг стало будто голодным, он полоснул Ефима острым как бритва взглядом, увеличенным линзами очков.

– Ну хорошо, товарищ Милькин, – передал розу сыну (смешно вышло) и как-то очень по-местечковому отряхнул от земли белые руки, те самые, что заварили бучу в семнадцатом. – Хотите чаю или ракии?

– Если позволите, и то и другое.

– О!.. – зашаталась бородка клинышком. – Будете чай ракией запивать? Желание командирское, – улыбнувшись, повел гостя на террасу дома.

Земля в саду была ухожена, и нога приятно пружинила, встречая земляной комок и разминая его.

Он старался вступать в следы Старика – они оставляли неглубокий волнообразный рисунок – и спрашивал себя, почему не чувствует всей историчности момента? Разве это не то, о чем потом рассказываешь всю жизнь?

Старик все то время, что они шли по исчезающей садовой тропке, пробовал сгладить шероховатости первого знакомства:

– Красные розы, – уточнял он, – гвоздики – белые и красные, вон там – каллы и гладиолусы, там – астры, далии, амариллис, герань – белая и красная, полюбуйтесь… Вы, товарищ Милькин, в цветах разбираетесь?

Ефим нейтрально мотнул головой: скорее нет, чем да.

У него складывалось чувство, словно Троцкий смотрел на него сквозь цветы. Было почему-то страшно неудобно.

Поднялись на веранду.

Пауза. Скрип. Пауза.

Старик посмотрел на плетеное кресло, точно вся его жизнь проходила в нем. Поправил подушечку в клетку. Сел.

– Что же вы? Присаживайтесь напротив, – с удовольствием разложил в кресле натруженную в саду спину. – Знаете, пусть те, кто за мной следят, видят вас. – Агатовые глаза за очками, сменившими на крючковатом носу легендарное пенсне, придавали его мрачным, подвижным чертам почти мефистофельское выражение. – Так будет безопасней.

«Для кого безопасней? Неужели он не понимает, какому риску подвергает меня?»

Троцкий словно догадался, о чем Ефим думает.

– Риск невелик, террасу практически не видно со стороны. Есть только одно место, там, – указал на просвет между кипарисом и итальянской сосной, – всего несколько шагов, но оно контролируется турецкой полицией. А вообще-то ко мне много журналистов приезжает. Вы ведь журналист, командир?

Ну что тут скажешь? Ефим начал с нуля.

– Ну хорошо-хорошо, – не без раздражения остановил его ЛДТ, – по профессии-то вы все равно журналист. – Вот видите. Я и сам пишу. Много, – показал натруженный палец с вдавленным чернильным пятнышком. – Вот до автобиографии даже докатился. А что прикажете делать? Так значит, вы знакомы с Джорджем? Тогда вы, конечно, знаете, что Джордж – единственный человек, которого Сталин по-настоящему боится.

ЛДТ остановил рукой Ефима, зная наверняка, что к Джорджу Ивановичу тот собирается приплюсовать и его. Сказал о себе в третьем лице:

– Троцкого он просто ненавидит. Простите, кажется, я вас перебил, – и снова голодные скулы.

Ефим в общих чертах поведал ЛДТ, при каких обстоятельствах оказался в Фонтенбло. Передал, что документы, компрометирующие деятельность Чопура в Баку, хранятся у Джорджа Ивановича и будут пущены в ход незамедлительно, как только в Союзе случится переворот.

Что еще?

Еще Ефим сообщил название банка и шифр-код ячейки, в которой хранится тот компромат на Чопура, который был доставлен недавно из Британии в Стамбул. Правда, агента Лоу – майора Гарольда Джонсона – уже нет в живых, и неизвестно, что он успел рассказать перед смертью.

Что еще?

Еще Соломон и его товарищи просили помочь оружием и деньгами.

Агатовая молния мелькнула в глазах вождя IV Интернационала.

Какая-то невероятная сила копилась в этом человеке, пока он пил чай из обычного турецкого стаканчика грушевидной формы и вникал в суть того, что просили передать ему через Ефима товарищи.

Знаменитый адский прищур, которого все так боялись, даст кавказской ухмылочке Вождя народов десятикратную фору.

– Вы пейте, пейте, товарищ Милькин, хотите ракию, хотите – чай. На моих «секретарей» не обращайте внимания, у меня их много, и почти все по-русски не говорят.

Приземистый, слегка сутулый. Остроконечная бородка поседела, жилистый палец с чернильным пятнышком заметно подрагивает, но движения все еще быстры, и в них проглядывает нетерпеливость почти юношеская.

«В нем юноши больше, чем мужчины, больше, чем Старика. И это может его погубить».

– …Что ни говори, а о любви, времени и вечности лучше всего сказать могут только цветы, – повернулся в сторону своего сада, улыбнулся загадочно: – Знаете, а он ведь до сих пор считает себя поэтом…

Все то время, что ЛДТ слушал Ефима, изредка встряхивая козлиной бородкой или прикрывая опасные глаза за стеклами очков, Ефим был уверен, что он за него, за Старика, за Соломона, за офицерскую фронду, но стоило великому оратору, словом решавшему исходы сражений, произнести имя этого поэта в душе, как Ефимычу вдруг открылось со всею очевидностью, что и им движет зло, и едва ли меньшее, чем Чопура. И разница лишь в том, что Чопур – враг, а Старик…

«Кто мне этот Старик, этот ЛДТ?!»

Ефиму не по себе стало. И чтобы не смотреть на Троцкого, уже строго объяснявшего на пальцах, с чего следует начинать очередной переворот в России, отвел взгляд в сторону, за темные кипарисы, и в просвете между ними и итальянской сосной увидел на улице двух женщин в чадре.

Женщины медленно спускались вниз, должно быть в сторону причала.

Ефим вытащил последний лист из каретки.

Без вставленного в нее листа печатная машинка напоминала какой-то диковинный музыкальный инструмент, исполняющий тишину.

«Какое опустошающее чувство испытываешь, когда заканчиваешь первый и последний в твоей жизни роман».

Ненаписанным он казался Ефиму лучше. Эта бесконечная медлительность, связанная с выбором – писать или нет, что писать и как, делала его безупречным, таким наполненным жизнью, каким не могли сделать ни случайная удача, ни бесконечные переделки, вычерки, добавки… К тому же осознание того, что что-то бесповоротно кончилось и еще неизвестно, придет ли ему на смену что-то другое, было вроде острого уголка, который все время задеваешь.

«Прав был Старик: “О любви, времени и вечности лучше всего могут сказать только цветы”. Но они остались там, на острове… А здесь – печатная машинка да я – в ожидании непрошенных гостей.

Знаю, ты сейчас швырнешь передо мною на стол фотографию, на которой мы с Троцким сидим в соломенных креслах на террасе его виллы и попиваем чай. Что и говорить, фото историческое. Требует незамедлительной публикации в газете “Правда”. Скажи, как удалось тебе найти то одно-единственное место, с которого просматривается терраса? А достать из-под чадры фотоаппарат, чтобы этого не заметила дежурившая неподалеку турецкая полиция?»

Ефиму казалось, раньше он видел телеграфиста исключительно в гриме и никогда таким, как был он на самом деле. Почему так? Может, это его искусство и было сразу же подмечено Соломоном Новогрудским, профессионалом в своем деле высшей пробы.

«Как только я открою дверь и скажу: “Ну здравствуй, телеграфист!” – уверен, он запулит в меня свирепо своим: “Заткнись!”, – иначе не сможет».

Ефимыч уже представлял себе, как после брошенного «заткнись» за спиной телеграфиста появится огромный кусок говядины в штатском – надежный национальный кадр, любитель метить «места своей силы» харкотиной.

«Как зовут его, Шаня, твоего исполнительного костолома? Али или как?»

У Али-или-как сильные, в колечках черных волос, руки. Этими руками он, должно быть, месил англичанина Джонсона, отрывая от пола и швыряя в стену, точно тот был тряпичной куклой. Наверняка, прежде чем забросить беднягу на крюк для люстры, Али-или-как сломал ему предварительно шейные позвонки. А потом некоторое время, отряхиваясь от алебастровой пыли, взволнованно любовался качественно проделанной работой.

Видение Ефима было столь убедительным, столь безупречным, продуманным до самых мелочей, что, когда дело дошло да его «Дела», он даже задался вопросом, почему пришедшие за ним не носят значков на лацканах пиджаков.

«Они ведь так любят значки – лучший парашютист, лучший стрелок… лучший делопроизводитель. Кстати, о моем «Деле». Понятых трое – Керим, обветренная на перекрестке представительница самой древней профессии и морально неустойчивый представитель самой древней религии, впрочем, если Школьник не согласится, можно заменить его древней старухой».

Тот, кто придет за ним, будет одет по последней моде. Телеграфисты, впрочем, как и табачники с фотографами, – такие модники.

Он предстанет перед ним в чекистской огранке, но в штатском: синий костюм в полоску, муаровый галстук, черные туфли до блеска, швейцарские часы с фарфоровым циферблатом…

Он будет стоять, смотреть на него холодным взглядом и похлопывать по руке той самой «Правдой», которую Ефим безответственно швырнул в урну.

Вот он воровато глянет вбок… Устремится к столу. Окинет его взглядом: календарь, трофейная машинка KappeII, тетрадь, ручка-самописка… Что еще? А, да, календарь.

Соберет роман – листик за листиком. Заглянет в начало, в конец. Разочарованно скажет:

– А где же эпилог, комиссар?.. – и воздух ртом подсосет через гнилой зуб, как он умеет это делать.

– Я его допишу, если успею, – ответит товарищ комиссар.

Бывший телеграфист уложит написанное комиссаром до последнего листика в «Правду» и торжественно вручит толстяку Али-или-как, чтобы тот отправил все в пухленький портфель. Пусть вместе с другими вещдоками пока полежит.

Когда это все случится, Ефимыч закурит без спроса: теперь он налегке, теперь он – освобожден от всех побочных сюжетов своей жизни. К чему спрашивать разрешение?

– Турецкие!.. – хмыкнет тот, кто шел за ним по пятам. – На память о Принцевых островах?

– Кури. – Комиссар протянет пачку.

– Сказал же тебе, чтобы ты, сука троцкистская, заткнулся! – и кинется к парику Ефима. А тот – в сторону: парик, хоть на нем и не растут седые волосы, – святое.

И тогда Шанька подмигнет заплечных дел мастеру Али-или-как.

– Я, товарищ комиссар, всегда считал тебя человеком правильных убеждений в коммунистическом смысле этого слова, а ты оказался предателем с мелкими, недостойными идей нашей революции порывами души, одним словом, паскудой ты оказался, товарищ комиссар. Злейшим врагом красного дела. Оглушительный ущерб ты нанес нашей стране и будущему человечества.

– Остановил фабрики и заводы, что ли?

Тогда телеграфист набычится, кулаки свои сожмет, и взметнется седая прядка на его лбу:

– Заткнись! – проорет снова, но после – соберется, возьмет себя в руки, с эдаким форсом щелкнет портсигаром почившего в бозе англичанина, достанет плотно набитую сигаретку.

– Я бы заткнулся, но здесь тишину взашей давно не гнали.

Телеграфист уронит сигарету и рванет «наган» из-за спины.

– Предателя вроде тебя, Ефим, без внутреннего колебания следует отделить от советского общества и лишить всякого права на существование.

Его ноздри затрепещут. Он сорвется, глаза станут пустые, взведет курок. Приставит дуло револьвера к Ефимову виску.

«Хотя дыхание у меня пресечется и в животе все скрутится в жалкий комок, я все же найду в себе силы в некотором недоумении пожать плечами:

“А чего ты, мол, хотел? Надо было меня прошлым утром винтить, тепленького еще. Но по утрам вы же не ездите”».

Чтобы не смотреть в дуло револьвера, Ефим взглянет на остров, что стоит прямо посередке бухты: «Ниже смотришь – море, выше смотришь – небо».

– Даже не мечтай, – предупредит бывший телеграфист, – будешь гнить в другом месте. Там же и пулю попросишь. В первом своем рассветном желании.

И зубы свои порченые обнажит, и кусок говядины Али-или-как, с разрешения шефа, затрясется в смехе. Правда, шеф больше шутить не намерен, у шефа все серьезно:

– Давай, собирайся! За Крепостью машина ждет… – и всосет порцию гнильцы.

– Черная? – зачем-то спросит Ефим.

– Белые – на свадьбах трудятся, – и, вспомнив, что товарищ комиссар никогда не был человеком, готовым погибнуть прежде, чем в него выстрелят, уберет «наган» за пояс.

Комиссар – на выход. А Керим, бедняга, губами тихонечко прошепчет, когда он с ним поравняется:

– Ага, это не я, это не я… Веришь? – и воздух вокруг него станет обжигающе горяч, словно из ада пыхнуло.

– Успокойся, бедный человек.

И тут старый дождь зависнет под потолком. А через некоторое время в дверь действительно постучат.

Да чего там… Уже стучат!

Не то чтобы Ефим хотел оставить за собой право человека, находящегося по эту сторону двери, нет, просто не стал дожидаться, пока ее начнут выбивать.

Сказал голосом уже предупрежденного человека:

– Открыто, – и добавил исключительно для того, кто столько лет шел за ним по пятам: – Прошу…

От автора

Осенью 2006 года в возрасте 93 лет в Израиле скончался Иосиф Ефимович Милькин.

Иосиф Прекрасный – как его называли на фронте во время Второй мировой, да и после тоже – был младшим братом моего деда по отцовской линии. Когда старики живут где-то там, далеко-далеко, кажется, они так и будут жить вечно. Когда кто-то из полузабытых вечных внезапно покидает сей мир, временны́е пласты как бы сдвигаются со своих мест, меняя сознание и привычный уклад продолжающих жить родственников.

Я представить себе не мог, что далекое прошлое, в котором еще нет не только меня, но и моих родителей, начнет так явно пробиваться в мое настоящее.

Зимой 2006 года в Москву приехала Елена Милькина, тетя Лена – жена гвардии майора Иосифа Милькина, чтобы передать Музею Северо-Западного фронта в Старой Руссе его награды и документы (во Вторую мировую он насмерть стоял в этих местах), а отцу и мне – часть семейных реликвий: письма, фотографии, курительные трубки, кавказский кинжал, мемуары…

«На добрую память дорогому племяннику» – было написано на одном экземпляре, предназначенном для отца, на моем – «На добрую память дорогому внуку». Обе подписи были датированы маем все того же 2006 года. Из чего я сделал вывод, что израильский дедушка, несмотря на свой патриарший возраст, готовился к уходу в здравом уме и в полном сознании. Я даже представил себе, как он, подписывая книги, попыхивал «пешеходной» английской трубкой, которая через полгода перейдет ко мне.

В голове начали роиться вопросы, которые я мог бы ему задать и на которые, вероятно, получил бы ответы. Но было поздно.

Я взялся за мемуар, решив, что читать начну именно как «дорогой внук». Прочитав начало, убедился в правильности своего решения – все так или иначе имело ко мне непосредственное отношение.

Книга была составлена из вспоминательных очерков, коротких рассказов, документов, помеченных давними днями, и пожелтевших фотографий. Время потрудилось на славу, не оставив читателю подробностей и следов боренья рассказчика с рассказываемым, – только суть историй, в которых правда не всегда торжествует, а идеалы оказываются недостижимыми.

И вдруг между одной войной и другой я налетел на коротенький рассказ, написанный не только для семейного круга. Своей отстраненной холодноватостью и неожиданной развязкой он словно отвалился от борхесовских рассказов-миниатюр. «Подарок комиссару» назывался он. С первых же строк я оказался буквально захвачен им.

«Мой старший брат в Гражданскую войну командовал кавалерийским полком красных. Как известно, на войне случаются порою истории, которые просто так не выдумаешь. Вот про один из таких случаев он мне как-то раз и рассказал.

В ходе боевых действий его полк оказался в Польше, в каком-то из воеводств, граничащих с Россией. Полк сосредоточился в поместье одного ясновельможного пана, про которого было известно, что он придерживается либеральных взглядов и даже когда-то укрывал у себя революционеров, преследуемых полицией. Поэтому из старшего штаба было указание: пана не обижать, ничего из его хозяйства не забирать и относиться к нему с полным уважением».

Заканчивался рассказ так:

«– Примите подарок, господин комиссар, – сказал ясновельможный пан, – кони и повозка в полковом хозяйстве всегда пригодятся. А в бочке тридцать ведер пшеничной водки, которая, безусловно, поможет бойцам быть веселыми.

Комиссар учтиво поблагодарил ясновельможного пана за подарок, но, когда полк удалился на пару верст от поместья, велел вылить водку на землю, чем вызвал большое неудовольствие всего личного состава полка».

«Подарок комиссару» не давал мне покоя. Я крутил его в голове и так и эдак, отмахивался от него, – но он держал меня крепко. Определенно, какой-то расчет свыше в том был.

Обзаводиться своим кавалерийским полком, имением, ясновельможным паном либеральных взглядов и даже небольшим готическим замком я начал в преддверии пятидесятилетия, когда число прожитых лет в Баку практически сравнялось с прожитыми годами в Москве, когда мое бакинское прошлое, без уходящих в лучшие миры родных мне людей, все чаще становилось неожиданным для меня самого, а московское – с каждой новой публикацией в журналах лишалось и героя, и сцены.

Когда я понял, что более не в силах удерживать свое прошлое в привычных границах, я, поразмыслив, обратился к прошлому еще более давнему, решив начать со своего имени.

Дело в том, что я ношу имя деда со стороны отца. До шестнадцати лет я был Афанасий Исаакович Милькин, а деда моего звали Афанасием Ефимовичем Милькиным. (В романе я его назвал Ефим, чтобы избежать некоторого неудобства.) Так что я почти полный его тезка.

О своем деде я знал до обидного мало, в основном от бабушки Доры, родной сестры моей бабушки Сары. Понятно, что к нему она испытывала сложные чувства: Афанасий увез в другой город любимую младшую сестру, и ничего хорошего из этого не вышло. Сестра вынуждена была вернуться в Баку, беременная моим отцом, и через некоторое время заболела туберкулезом, скончавшись в возрасте 36 лет.

По словам бабушки, дед пользовался большим успехом у женщин. Причинами такого успеха она считала не его счастливую наружность, – дед был невысокого роста, переболев в Хиве цингой, остался без волос и зубов, – а исключительно галантное обхождение и фантастическое умение обольщать слабый пол словом: «Во всю свою жизнь я не встречала более ни одного человека, который умел бы говорить так, как твой дед». Примером служила одна и та же рассказываемая ею история – история первого появления Афанасия Милькина в доме Новогрудских на Второй Параллельной.

Теплый тихий бакинский вечер. Гости поднялись из-за стола (дом Новогрудских был хлебосольным во все времена, даже в те, которые застал я, – развалины некогда большой старинной семьи), молодые перешли на балкон – пить кофе, чай, есть безупречно изготовленные пирожные (кондитерские цеха прадеда работали и в тяжелые военные годы, и после, буквально до середины 50-х годов). Возлегли на текинские ковры (два из них хорошо помню). Потекли неспешные беседы с длинными южными отводами. Дошла очередь и до моего деда. Он принялся рассказывать какую-то сказку, и никто из присутствующих не заметил, как пролетела ночь. Над Шемахинкой вставало солнце.

Что это была за сказка? О чем? Я у бабушки Доры не спрашивал. Спроси я ее, наверное, лишился бы возможности без конца сочинять свою сказку. К тому же я почему-то был уверен, что бабушка скажет, что не помнит, о чем она была, ведь с той поры столько лет прошло.

Могу предположить, что эту тысячу первую сказку – «Подарок комиссару»? – дедушка рассказывал больше для моей бабушки, в которую влюбился с первого взгляда, несмотря на прежнюю, еще тлеющую, любовь к другой женщине.

С малых лет выпало мне судьбою остерегаться пары Радек – Барская. Я боялся их, как боится темноты засыпающий в одиночестве ребенок, чувствительный к проявлениям потустороннего мира: знал семейное предание: деда Афанасия забрали из дома Маргариты Барской, возлюбленной Карла Радека, которая в прошлом была гражданской женой деда, тогда еще, конечно, не помышлявшего ни о какой женитьбе на моей бабушке – Саре Новогрудской.

Когда в начале 2000-х в архивах ФСБ я ознакомился с делом деда, оказалось, что это был один из семейных мифов: деда Афанасия арестовали в Москве 8 апреля 1937 года на его квартире, в которой, кроме него самого, никого не было, хотя к тому времени он был женат на бабушке, и она, как я сказал, уже носила под сердцем моего отца.

В нашей семье точно знали, что кто-то успел предупредить ее. Как только деда забрали, она по совету этого человека бежала в Баку, что и спасло ее и моего папу.

Кто был этот человек? Я не знаю, как и не знаю, о чем была «шемахинская» сказка деда. И спросить уже не у кого. Может, это был Иосиф Прекрасный, а может, старший брат бабушки Сары Соломон Новогрудский, у которого были свои люди в НКВД. (По мнению некоторых, он и сам был крупным чекистом.)

В архивах ФСБ был развеян еще один семейный миф: из-за того, что через два-три месяца после ареста деда посылки начали возвращаться, все полагали, что дед «выбыл по литере “В”» (так называли высшую меру наказания), на самом же деле – если верить архивам ФСБ – журналист и кинодраматург Афанасий Ефимович Милькин, приговоренный ОСО при НКВД СССР к пяти годам лагерей за «контрреволюционную троцкистскую деятельность», погиб в Воркутлаге 1 сентября 1938 года.

В семье также говорили, что если бы Барская не сошлась с Радеком, если бы его не взяли, наверняка не забрали бы и деда. Думаю, это вряд ли, учитывая его прошлое.

В архивном деле деда я обнаружил немало запечатанных в конверты листов. Думаю, запечатанными они оказались главным образом из-за фигурировавших в нем имен известных людей, за которыми, естественно, следили лучшие на тот момент кадры НКВД. Но и того, что я прочел, было достаточно, чтобы составить портрет троцкиста Афанасия Милькина.

Я рад, что после моего похода на Лубянку уцелел главный семейный миф – Афанасий Ефимович был человеком лихим, умным и дельным и на допросах от своих взглядов на все происходящее в стране рабочих и крестьян не отказался. Но мне особенно по душе короткая характеристика, данная деду Николаем Давидовичем Оттеном.

В году 1975 он вместе со своей женой Еленой Михайловной Голышевой инспектировал Театр русской драмы им. Самеда Вургуна в Баку, директором в котором тогда служила Ирина Петровна Новинская, вторая жена моего отца. Она-то и узнала случайно, что Николай Давидович неплохо знал деда Афанасия. Рассказала об этом моему отцу, собиравшему по крупицам сведения о своем отце.

Николая Давидовича с Еленой Михайловной пригласили в гости, позвали и меня. Когда папа попросил Николая Давидовича рассказать о моем деде, тот сказал всего три слова: «Рисковый был человек».

Отношения деда с Маргаритой Барской, наверное, тоже можно назвать рисковыми. Мара была не только актрисой, фотомоделью Александра Гринберга, сценаристом, одной из первых женщин-кинорежиссеров, родоначальницей советского детского кино, она была в высшей степени женщиной эмансипированной, со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. Отношения у них с дедом складывались далеко не простые – ревновали друг друга, сходились, расходились, бурно переписывались.

Писем деда к Маре, к сожалению, не сохранилось – если бы они были в Баку, моя мама бы точно привезла их в Москву. Зато сохранилось несколько писем Мары к деду, которые мне любезно согласилась показать специалист по творчеству Маргариты Барской, историк кино и автор первой монографии о Барской Наталья Федоровна Милосердова.

И у меня, и у Натальи Федоровны сложилось предположение, что именно с легкой руки Маргариты Барской дед оказался в городе ветров. Каким образом он встретился с моей бабушкой Сарой, я могу лишь предполагать. Познакомить их могли родной брат бабушки, журналист и детский писатель Герцель Новогрудский и кузен бабушки, кинодраматург и соавтор Афанасия Милькина по сценарию к фильму «Измена» Александр (Шура) Новогрудский.

Дед Афанасий жил в Москве яркой наполненной жизнью, писал в газеты и журналы, влюблялся, женился, водил дружбу со многими яркими людьми, среди которых такие, например, как Дмитрий Фурманов, Иосиф Уткин, Вениамин Каверин, участвовал в литературных баталиях. Но, судя по рассказу «Подарок комиссару» и характеристике, данной ему Оттеном, к сражениям в книжной Москве «красному командиру со светлыми глазами» было не привыкать.

В ходе первой семейной поездки в Израиль я получил от жены деда Иосифа в подарок фотопортрет молоденького Афанасия в буденовке и косоворотке с расстегнутыми пуговицами. Лихой вид имел мой предок. Однако более всего поразила меня надпись на обороте: «Всякия курьезы случаются, а вот это я». Что хотел сказать этим дедушка, что для него было курьезом: сама революция или он в ней, или и то и другое? Неужели в 1926-м уже все понял? А что еще он знал к тому времени, что чувствовал?

У Франца Кафки есть на этот счет замечательный афоризм, суть которого сводится к тому, что истинный путь проходит по канату, натянутому не где-то там, далеко в небесах, а здесь, над землей, и предназначен он скорее для того, чтобы мы о него спотыкались, а не шли, как канатоходцы, балансируя с помощью шеста. Об этом постоянном человеческом свойстве – спотыкании над землей – и мой роман, хотя, если честно, у меня, такого же спотыкающегося, как и все, нет абсолютной уверенности, что он – мой, что это я его написал.

1

28 марта 1930 года по указу Мустафы Кемаля Ататюрка Константинополь был переименован в Стамбул.

2

Мир Джафар Багиров – (1885–1956) советский и азербайджанский партийный и государственный деятель, руководитель органов госбезопасности Азербайджана (ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД), народный комиссар внутренних дел Азербайджанской ССР (1921–1927), Председатель Совета Народных Комиссаров Азербайджанской ССР (1932–1933).

3

Александр (Абрам) Данилович Гринберг (1885–1979) – классик советской фотографии, член Русского фотографического общества. Кинооператор.

4

Имеется в виду произведение Иосифа Уткина – «Повесть о рыжем Мотэле, господине инспекторе, раввине Исайе и комиссаре Блох» (1924–1925).

5

Петр Чардынин (1873–1934) – русский актер и кинорежиссер эпохи немого кино. Второй муж М. А. Барской.

6

А. Е. Новогрудский (1911–1996) – советский сценарист документальных и художественных фильмов, критик, журналист. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1982).

7

К. Б. Радек (настоящее имя – Кароль Собельсон) (1885–1939) – советский политический деятель, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения. В 1919–1924 годах член ЦК РКП(б); в 1920–1924 член (в 1920 – секретарь) Исполкома Коминтерна, сотрудник газет «Правда» и «Известия».

8

Ю. С. Морфесси (1882–1949) – российский эстрадный и оперный певец (баритон).

9

Cras melius fore (лат.) – завтра будет лучше.

10

Здесь – церковное вино, кагор.

11

«Халлерчик» – собирательное прозвище участвовавших в советско-польской войне поляков, пошло от имени генерал-лейтенанта Юзефа Халлера (1873–1960). Во время войны Халлер командовал Северным фронтом польской армии.

12

Здесь имеется в виду последовательница учения Фрёбеля. Фридрих Вильгельм Август Фрёбель (1782–1852) – немецкий педагог, теоретик дошкольного воспитания, создатель понятия «детский сад».

13

Агада – область талмудической литературы, содержащая афоризмы и поучения религиозно-этического характера, исторические предания и легенды.

14

Бах – смотри (тюрк.).

15

Имеются в виду межэтнические столкновения в марте 1918 года, приведшие к многотысячным жертвам среди мусульман в Баку и других населенных пунктах Бакинской губернии. Активную роль в антимусульманских погромах сыграли вооруженные отряды армянской партии «Дашнакцутюн».

16

Ата – отец (тюрк.).

17

Имеется в виду судьба военкома В. Н. Микеладзе, убитого при невыясненных обстоятельствах в феврале 1920 года. В организации убийства комиссара был обвинен и приговорен к расстрелу вместе с шестью своими ближайшими помощниками командир конного корпуса Красной армии во время Гражданской войны, организатор кавалерийских частей Б.М. Думенко. Как считают некоторые историки, обвинение это было сфабриковано и являлось результатом соперничества между Б. М. Думенко и С. М. Буденным.

18

Еврейский ударный батальон (укр. Жидівський пробойовий курінь) – военное подразделение 1 корпуса Галицкой армии. Сформирован в июне 1919 года во время Чортковского наступления из состава еврейской милиции Тернополя. Командир – поручик Соломон Ляйнберг.

19

В 20-е годы так называли особистов из отрядов М. С. Кедрова. М. С. Кедров (1878–1941), дворянин, ставший чекистом, проявил себя в революционное лихолетье палачом-маньяком. Возглавляемая им карательная экспедиция в Воронеж и Вологду в 1919 году стала синонимом садизма и беспричинной жестокости. В 1925 году вместе с Ф. Э. Дзержинским участвовал в так называемом расследовании дела «27-го бакинского комиссара» А. И. Микояна, на самом же деле – под руководством Ф. Э. Дзержинского Кедров производил в Баку чистку архивов и ликвидацию свидетелей по этому делу.

20

Норма Толмадж (1894–1957) – американская актриса и продюсер времен немого кино, достигшая пика популярности в начале 1920-х годов, входила в число самых популярных звезд американского кинематографа.

21

Мешади Азиз-бек-оглы Азизбеков, или Мешади-Бек (1876–1918) – видный деятель революционного движения в Азербайджане, член РСДРП(б) и ЦК Персидской социал-демократической партии «Адалят», гласный Бакинской городской думы, губернский комиссар и заместитель комиссара по внутренним делам Бакинского СНК.

22

Б. З. Шумяцкий (1886–1938) – советский государственный и партийный деятель, революционер, дипломат, журналист, участник Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке. Руководитель советского кинематографа (1930–1938).

23

Пиркей Авот – сборник изречений мудрецов Торы. Название можно перевести как «Поучения отцов», или старцев.

24

Еnchantée – очень приятно (фр.).

25

Имеется в виду пасхальный сын из Агады. (Прим. ред.)

26

Швуэс (ашкеназское произношение праздника Шавуот) – Пятидесятница – праздник в иудаизме. Основной религиозный смысл праздника – дарование евреям Торы. В этот день (за пределами Святой земли праздник длится два дня) принято читать Мегилат Рут (Свиток Рут). В иудаизме образ Рут (Руфь) чрезвычайно популярен не только в среде прозелитов, история библейской праведницы говорит о том, что даже женщина со стороны может стать хранительницей еврейского очага.

27

Шхина – Божественное пребывание, проживание, присутствие в виде искр, разбросанных по миру.

28

Габай – староста.

29

Наоми – Приятная (иврит), имя Мара переводится как Горькая.

30

Сидур – молитвенник.

31

Хуршидбану (литературный псевдоним Натаван; 1832–1897) – азербайджанская поэтесса, дочь последнего карабахского хана Мехтикули-хана, внучка Ибрагим Халил-хана. Была замужем за кумыкским князем, генерал-майором Хасай-ханом Уцмиевым.

32

Теодор Герцль (1860–1904) – еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма.

33

Шмуэль ха-Нагид (993–1056) – визирь Гранады, полководец, еврейский деятель, поэт, галахист и грамматик еврейского языка.

34

Лев Захарович Мехлис (1889–1953) – советский государственный и военно-политический деятель, генерал-полковник. Главный комиссар армии и флота. Один из организаторов массовых репрессий в РККА. С 1930 года – заведующий отделом печати ЦК, одновременно член редколлегии, а затем и главный редактор газеты «Правда».

35

Генрих Григорьевич Ягода (Генах Гершенович Ягода, позже Энох-Генрих (Енох) Гершенович и Генрих Гершенович (1891–1938) – российский революционер, советский государственный и политический деятель, один из главных руководителей советских органов госбезопасности (ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД), нарком внутренних дел СССР (1934–1936).

36

Имеется в виду знаменитая записка Пилсудского с характеристикой польского народа, переданная Безелеру. Ганс Гартвиг Безелер (1850–1921) – генерал от инфантерии, военный губернатор территории российского Царства Польского, занятой в 1915 году в ходе Первой мировой войны германскими и австро-венгерскими войсками.

37

Молитва «Шма Исраэль» – «Слушай, Израиль» читается дважды в день, утром и вечером.

Content

Афанасий Мамедов
Пароход Бабелон

Пролог Однажды в Стамбуле

Глава первая Мара

Глава вторая Войцех

Глава третья Керим

Глава четвертая Именiе

Глава пятая Шаня

Глава шестая Сара с высоты третьего этажа

Глава седьмая Замок

Глава восьмая Пан Леон

Глава девятая Труба зовет

Глава десятая Новое солнце

Глава одиннадцатая, рассказанная на балконе у Новогрудских И снова замок

Глава двенадцатая Остров

Эпилог

От автора

1