Сандра МЭЙ

НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ…

Ривер Оукс, Хьюстон, Техас

Шерилин Арбетнейл обернулась и увидела Биверли Фейтфул. Биверли лениво хихикнула и допила остатки коктейля, резко запрокинув голову назад.

Биверли Фейтфул было шестьдесят — на шестьдесят она и выглядела. Если у вас много денег, вам прощают многое, а уж сами вы прощаете себе практически все — и Биверли плевать хотела и на собственный алкоголизм, и на собственные морщины, и на любовные похождения собственного мужа. Обычно Шерилин избегала ее общества, но сейчас почему-то почувствовала к Биверли нечто вроде симпатии. Возможно, из солидарности.

А в чем они могут быть солидарны?

Шокированная собственными мыслями, Шерилин впервые встретилась с Биверли взглядом, и та неожиданно подмигнула ей совершенно по-дружески.

— Все в порядке, детка. Разумеется, ты чувствуешь себя чужой, потому что ты и есть чужая. Для них.

Пока Шерилин ошеломленно пыталась понять, что именно имеет в виду Биверли, та со стуком поставила пустой стакан на подвернувшийся столик и решительно зашагала по лестнице вниз, в фойе.

— Смотри-ка, Ширли! Ваша дорогущая водка мне тезка! Стаканчик «Биверли» для Биверли!

Ширли. Это имя Шерилин пыталась ввести в обращение дважды — когда ей было десять лет и когда она вышла замуж. В обоих случаях ее инициативу отвергли — родители, а потом и Рон, считали, что это имя «простецкое». Интересно, почему Биверли пришло в голову ее так назвать? Хотя Шерилин понравилось…

Тоска и подавленность, все усиливавшиеся в последнее время, нахлынули на нее с новой силой, заклубились вокруг густым туманом вместе со звуками оркестра, ароматами дорогого парфюма, розблесками бриллиантовых гарнитуров и хлопаньем пробок дорогого шампанского. «Дом Периньон», не меньше. Странно, ведь здесь и раньше проходили подобные вечеринки, но никогда еще Шерилин не чувствовала себя такой одинокой и подавленной. Нет, вечеринка ни при чем. Шерилин давно и заслуженно приобрела славу одной из лучших хозяек Ривер Оукс, и сегодняшний вечер по всем параметрам мог считаться одним из самых блестящих. Список гостей тщательно проверялся. Оркестр приглашен наимоднейший. Шеф-повар превзошел сам себя. В баре только самые лучшие и дорогие напитки…

Ее учили этому с детства. Тренировали. Натаскивали. Замужество Шерилин стало исполнением заветной мечты ее матери: богатый влиятельный муж, дом — полная чаша, вернее, три огромных дома, внешность супермодели.

Чего же ей еще нужно?

Почему Биверли сказала, что она — чужая?

И хорошо это, или плохо?

Шерилин заставила себя отойти от перил, грациозным движением вытащила из замысловатой прически шпильки, и роскошные волосы серебристой волной рассыпались по плечам и спине. Может, хоть это поможет?

А может, она заболела? Говорят, какая-то инфекция ходит…

У нее ломило все тело и голова была тяжелая, хотя выпила Шерилин всего один бокал шампанского, да и то — по настоянию адвоката отца, Барри Серкиса. На старинных дедушкиных часах в конце коридора — половина второго ночи. Скоро гости начнут разъезжаться. Надо найти Рона и попросить его извиниться за нее перед гостями. Она и впрямь плохо себя чувствует.

Шерилин спустилась по мраморной лестнице и плавно заскользила между гостями, светски улыбаясь и равнодушно-вежливо благодаря за комплименты. Где Рон?

Рона не было здесь, среди моря фальшивых улыбок, звона бокалов и блеска драгоценностей. Вероятно, он в библиотеке, беседует с кем-нибудь.

Голоса она расслышала даже сквозь закрытую дверь. Сердитые голоса. Возбужденные. Среди них выделялся голос ее мужа — высоковатый, нервный тенорок. Шерилин постучала и подергала ручку — заперто.

— Да?

— Это я, Рон.

— Я подойду через минуту, дорогая.

Даже через дверь было слышно недовольство в голосе мужа. Кроме того, Шерилин расслышала чью-то фразу: «Но мы еще не закончили!» После этого дверь распахнулась, и на пороге возник Рон. Как всегда, безупречный — ни единой морщинки на гладком лице, прическа — волосок к волоску, костюм в идеальном состоянии. Только на верхней губе выступили крохотные капельки пота. Шерилин машинально заглянула мужу за плечо, но комната была пуста, только колыхались занавески над балконной дверью.

— Ты с кем-то спорил?

— Что? А, нет-нет. Ничего особенного. Ничего, о чем тебе стоило бы волноваться. Обычный бизнес.

Он никогда в жизни не посвящал ее в дела, но сегодня это почему-то казалось обидным. Шерилин нахмурилась.

— Дорогая, ты меня искала — что случилось?

Она растерялась, не зная, как объяснить толком свое состояние.

— О… Я просто немного плохо себя почувствовала и решила уйти к себе… если ты не против.

Рон нахмурился.

— Разумеется, все в порядке, но…

Внезапно он просиял и схватил Шерилин за плечи.

— Говоришь, плохо почувствовала? Возможно, ты наконец-то беременна! Это вполне может быть.

Шерилин почувствовала прилив паники от одного только предположения, что Рон прав. Вскинула руки, непроизвольно защищаясь от его слов.

— О нет! Нет, это невозможно!

Муж нахмурился еще сильнее, теперь в его глазах ясно читалось недовольство.

— Невозможно? Мы уже обсуждали это, дорогая, и пришли к решению, что пора заниматься этим вопросом всерьез. И занимались. Почему же ты говоришь — невозможно?

— Я сказала тебе, Рон, что должна подумать и все взвесить. Я все еще не уверена, что сейчас подходящий момент…

— Разумеется, подходящий! Чего ты собираешься ждать?

Рон имел право на подобный вопрос — они были женаты уже четыре года, но Шерилин все еще колебалась. Под его сердитым взглядом она поежилась, в этот момент из-за угла показались две дамы. При виде неприятной сцены они торопливо извинились и ушли, но Шерилин успела заметить их удивление и откровенное любопытство. Интересно, что они расслышали?

— Сейчас не самый подходящий момент обсуждать это, Рон…

— Хватит, Шерилин. Нам нужен наследник, а ты не становишься моложе.

Она еле подавила нервный смешок. Расхожее клише прозвучало высокопарно и смешно.

— Мне двадцать семь, Рон.

— То есть под тридцать. А если первый ребенок будет девочкой?

— А если первые четыре будут девочки?

Она сама себя не узнавала. Это был бунт на корабле, и бунтовать оказалось приятно. Впрочем, Рона сарказмом не проймешь.

— Разумеется, мы убедимся, что зачали мальчика. Есть научные методы.

Шерилин открыла было рот, но тут же безнадежно вздохнула. Бесполезно. Рон уверен, что мир вокруг создан для его, Рона, удобства. Он никогда не разделял убеждений Шерилин, что ребенок — это дар божий, а вовсе не результат медицинских процедур.

Она неожиданно устала. Словно из нее высосали всю энергию. Апатия и слабость нахлынули с новой силой. Рон вроде бы смягчился и потрепал ее по плечу.

— Ты действительно устала, иди спать. Завтра мы вернемся к обсуждению этого вопроса.

Шерилин наблюдала, как ее безупречный муж спускается по лестнице, улыбаясь и раскланиваясь с гостями. Совершенство и порядок. Возможно, и отец из него получится неплохой, так почему же она так сопротивляется «принятию решения»?

Спать. Сегодня — спать. Завтра у нее будет время, а возможно, и силы. Шерилин устало побрела по коридору, ведущему к ее спальне.

Она просто спустила платье с плеч, и оно серебристой рыбьей чешуей скользнуло на ковер. Шерилин легла под прохладные простыни обнаженной и со стоном вытянулась на широкой постели. Заснула она мгновенно — как в яму провалилась.

Она проснулась так же резко, как заснула. Села в постели. Что именно ее разбудило, она объяснить бы не смогла, но опасность была почти осязаема. Пот тонкой струйкой стекал между ее обнаженных грудей. Кровь стучала в ушах.

Под дверью вспыхнула серебряная полоска света — кто-то с лампой шел по коридору. Тени. Стук шагов. Серебристая полоска все ярче, и тени собираются вокруг нее, роятся прямо возле двери… Кровь застыла у молодой женщины в жилах. Ручка двери медленно повернулась, потом дверь распахнулась, и оказалось, что в коридоре горит яркий свет, а потому человек, вставший на пороге спальни Шерилин, был совершенно не виден: только черный силуэт. Она едва не закричала, но тут силуэт сухо представился, и оказалось, что это офицер полиции.

— Вы миссис Арбетнейл?

Она с трудом смогла перевести дыхание и ответить слабым, чуть дрожащим голосом:

— Да… Я миссис Арбетнейл.

— Вы в порядке, мэм?

— Да, но… Что происходит? Почему вы здесь?

Теперь ее глаза привыкли к свету, и она различала черты лица полицейского, его форму, чем-то испачканные на коленях брюки…

— Мне очень жаль, мэм. Мистер Арбетнейл…

— Рон?! Что с ним? Он ранен?

Теперь до нее дошло, что на улице завывают полицейские сирены, и за окном мелькают сполохи сигнальных огней.

— Сожалею, мэм, но пока не могу ответить на ваш вопрос.

Она машинально посмотрела туда же, куда смотрел полицейский. Там, на полу, валялось жалким комком ее голубое вечернее платье, сброшенное вчера ночью. Только вот странных темных пятен на нем вчера ночью не было.

Шерилин подняла голову и буквально наткнулась на подозрительный, недоверчивый взгляд полицейского. К сожалению, ответов на его вопросы у нее не было.

Три года спустя

Федеральная тюрьма Гейтсвилль, штат Техас

— Хей, Принцесса, говорят, ты скоро выпорхнешь из клетки?

Десятки пар глаз — тех, кто сидел с ней за одним столом, и многих других — уставились на Ширли, в то время как она сама посмотрела в дальний конец стола, где сидела ЛаВерна. И хотя удивление от услышанного было сильнее, успела в который раз поразиться тому, какая великолепная кожа у этой двадцатитрехлетней женщины. Матовая, гладкая, чистая, цвета молочного шоколада. Была в этом удивительная несправедливость — ЛаВерна с ее великолепной кожей и ладной фигуркой проведет в тюрьме всю жизнь, никогда не увидит собственных троих детей и не сможет рассчитывать на помилование, потому что сидит здесь за убийство собственного отца, однажды попытавшегося ее изнасиловать.

«Принцесса» — это прозвище придумала ЛаВерна, когда Ширли впервые переступила порог тюрьмы Гейтсвилль. Сама Ширли просила называть ее по имени, и большинство девочек так и делали, но только не ЛаВерна и ее банда.

Эти признавали только кликухи. Надзирательницы звали ее по-прежнему. Шерилин.

— Ну и где ты слышала этот звон?

В голосе Ширли звучало недоверие. ЛаВерна славилась своей безудержной фантазией.

— От своих людей.

Одна из товарок Ширли за столом фыркнула:

— Каких еще своих людей?

— Говорю тебе, сестра, один мужичок словил звон в Хьюстоне, что Принцессу скоро выпустят погулять. Говорю же, верняк. Что же ты скрываешь, девочка? Кент в костюме сказал тебе что-то, а ты не хочешь поделиться с подругами?

ЛаВерна угрожающе прищурилась, постукивая ложкой о стол, Ширли ее не боялась. Не очень боялась, скажем так.

— Отвечай, Принцесска!

— Мой адвокат ничего мне не говорил. Я вообще не общалась с ним уже три месяца.

После этих слов все, кроме ЛаВерны, вернулись к своей трапезе, а некоторые присовокупили, что ЛаВерна трепло и балаболка. Через пару минут раздался зычный голос надзирательницы:

— Время кормежки заканчивается.

Над плечом Ширли прошелестел негромкий знакомый голос.

— Ты бы лучше поела, Ширли. Ты слишком похудела за последнее время.

Рамона Шмидт. Белокожая, зеленоглазая, невысокая и худенькая настолько, что походила на подростка, эта женщина стала лучшим другом Ширли в тюрьме.

— Не думаю, что ЭТО может способствовать здоровью.

— Я ела и еще большую дрянь, когда росла, однако же жива. Ешь.

Рамона отсидела одиннадцать лет из своего пожизненного срока. Она была родом из крошечного городка Мексия на востоке Техаса. В семье было восемь человек детей, и на Рамону почти никто и никогда не обращал внимания. Первой и последней ее ошибкой стала любовь. Она полюбила не того парня, когда ей было всего восемнадцать. Любовник подбил ее на ограбление банка, а затем застрелил полицейского и смылся, оставив Рамону с пистолетом в руках. Суд маленького городка приговорил ее к пожизненному.

Она никогда не задавалась вопросом «почему именно я?» В тюрьме Рамона стала именно тем, кем и мечтала стать — библиотекарем. С утра и до поздней ночи, каждый божий день Рамона Шмидт читала, расставляла по полкам и подбирала для других книги, не жалуясь и не ропща на судьбу. Ширли одновременно восхищалась этой безропотной покорностью и не понимала ее. Сама она ни на мгновение не смирилась с несправедливым обвинением и приговором.

Рамона аккуратно вытерла губы салфеткой и поднялась из-за стола одновременно с Ширли.

— Как ты думаешь, ЛаВерна сказала правду?

— Не представляю, как это может быть правдой. Барри Серкис сказал бы мне.

— Быть может, он просто не хотел подавать тебе напрасную надежду?

— О, он вовсе не столь сентиментален, поверь мне. Хотя… в последние посещения он вел себя немного странно. Виновато, что ли… Как будто скрывал что-то…

— Наверное, ему было стыдно, что он так плохо защищал тебя на суде.

— Нет, не то. Не могу объяснить, но дело совсем в другом. Ты же знаешь, он всегда обрывал меня, когда я пыталась задавать вопросы о той ночи, когда был убит Рон, но в последний раз… в последний раз он сам выспрашивал меня обо всем, что я помню, хотя помню я очень немного.

Рамона задумчиво покачала головой, идя рядом с Ширли.

— Ты очень изменилась, Ширли.

— О да. Я потеряла десять фунтов и лучший загар, который можно было купить за деньги.

— Я не об этом.

— Тогда о чем?

— Ты была беспомощна, как малое дитя. Тебя было легко обидеть и легко утешить. Ты совсем не знала жизни. Теперь — пусть это и не самый лучший способ — ты стала циничнее и сильнее. В твоей душе поселилась… страсть! А это дает хорошие перспективы на будущее.

Ширли уже открыла рот, чтобы возразить, но Рамона положила руку ей на плечо.

— Я знаю, знаю. Твоя матушка учила тебя вовсе не тому. Но характер не переломить, а мир вокруг нас настойчиво делает из нас циников. Возможно, будь ты сильнее в прошлой своей жизни, ты бы не стала такой здесь. Ты была слишком покорной, позволяя отцу и Барри Серкису руководить тобой, подчиняясь всем их указаниям. Ты была хорошей девочкой, хотя прекрасно видела, что Серкис не справляется со своей работой. Теперь ты сильнее. Но ты должна научиться уважать себя, чтобы тебя начали уважать другие.

Уважать… Ширли нравилось, как звучит это слово. Но Рамона права — она никогда не умела уважать саму себя. Быть достойной хозяйкой вечеринки и быть женщиной с достоинством — разные вещи.

Тем временем Рамона продолжала:

— И это еще не все. Теперь ты знаешь, что именно внутри тебя делает тебя женщиной. Не то, что ты ешь, носишь или покупаешь. Только то дело, которое кормит твою душу.

Вот об этом Ширли думала с гордостью — о работе, которую она вела три долгих года своего заключения. С самого первого дня пребывания в тюрьме она изучала систему женских исправительных учреждений и пришла к выводу, что никто из так называемых «экспертов» не имеет об этом ни малейшего представления. И тогда Шерилин начала писать статьи. Они были опубликованы анонимно в нескольких журналах.

Эти статьи были единственным, чем она могла бы похвастаться за эти три года. Да не только за эти три года — за всю жизнь.

Последняя мысль потрясла ее до глубины души. Рамона была права.

— Рамона, но что ты можешь изменить, оставаясь взаперти?

— Мы все видим это каждый день. Кто-то сдается и ломается, кто-то ожесточается, кто-то искренне считает это возмездием за преступление, а кто-то мечтает отомстить.

— Я хочу просто стать свободной. И прожить обыкновенную жизнь.

Рамона слабо улыбнулась и покачала головой.

— Здесь или на воле — ты никогда не проживешь ОБЫКНОВЕННУЮ жизнь. Ты ее уже прожила, до тюрьмы. Больше не выйдет.

— Это и было самым ужасным. Мой брак с Роном. Он был неестественным…

— Однажды ты поймешь, что не брак и даже не то, что случилось, было самым ужасным в твоей жизни.

В этот момент мощная рука надзирательницы легла на плечо Ширли, разделяя подруг. Они с изумлением посмотрели на нее. Крупная, хмурая женщина неприветливо кивнула Рамоне головой на дверь.

— Тебе туда, Шмидт. А ты отправляйся к начальству.

Ширли бросила на Рамону тревожный взгляд, но та ответила успокаивающим кивком и улыбкой, и тогда Ширли вспомнила слова ЛаВерны.

Вот теперь она действительно испугалась.

Стоя за воротами тюрьмы, Ширли тщетно пыталась побороть дрожь во всем теле. Она молилась об этом мгновении три года, оно снилось ей по ночам — и вот теперь, когда оно настало, Ширли больше всего на свете хочется броситься к тяжелым воротам и стучать в них кулаками, просясь обратно в тюрьму.

Свобода распахнулась перед ней, бескрайняя, как море, и Ширли боялась утонуть в ней.

Она со всхлипом втянула воздух.

Что она знает о нормальной жизни? Ничего. Сначала она жила с родителями — взаперти, потом замужем — взаперти, потом в тюрьме — по определению взаперти. Разумеется, она ЧИТАЛА о нормальной жизни средних американцев, например, в журнале «Город и Деревня»…

Она будет вести нормальную, обычную, среднюю жизнь. Найдет себе работу. Будет получать деньги. Жить в простом, обычном домике.

Нужно сделать первый шаг и разорвать узы, связывавшие ее с прошлым. Только вот каков он из себя, этот первый шаг?

И где, кстати, машина, которую, по словам надзирательницы, должен был прислать за ней отец?

Ширли прикрыла глаза и вновь вспомнила странный разговор с тюремным начальством сегодня утром.

Ей сказали, что ее прошение о помиловании принято и рассмотрено губернатором неделю назад, тогда же вынесено решение о помиловании, а не говорили ей об этом раньше, чтобы не допустить утечку информации в прессу, и что адвокат ее, якобы, куда-то уехал по делам…

Все объяснения были странными, очень странными, но результат превзошел все ожидания, и Ширли даже и не подумала задавать вопросы.

Ее вернули в камеру только для того, чтобы она собрала свои вещи, что она и сделала под ворчание ЛаВерны «Еще встретимся, Принцесса!», впрочем, довольно благодушное. ЛаВерна праздновала свой триумф — ведь ее предсказание насчет освобождения Ширли сбылись…

Рев мотора вывел Ширли из задумчивости. Она оглянулась и увидела большой автобус. Странный выбор для папы, который всегда предпочитал лимузины, хотя, возможно, он посчитал, что автобус будет выглядеть не так вызывающе. Наверное, он заботился о ее безопасности. Ширли очень хотелось так думать, потому что, хоть отец и оплатил все расходы на адвоката, да и само освобождение, сам он ни разу за эти три года не произнес ни слова в ее защиту. А сама она не спрашивала, боясь услышать сомнение в его голосе. И с каждым месяцем, проведенным в тюрьме, ей все больше казалось, что отец уверен: она убила своего мужа.

Автобус приблизился, и стало ясно, что это не за ней. Внутри сидело не менее полутора десятков человек — мужчины в хороших костюмах и при галстуках, женщины, одетые по-деловому и дорого. Ширли инстинктивно укрылась в тени ржавого железного навеса автобусной остановки. Потрясение от утренних известий проходило, и теперь она с тревогой вспомнила о главных своих врагах — репортерах.

Толпы журналистов, фотографов, обозревателей, репортеров, операторов преследовали ее по пятам с того самого момента, как было обнаружено тело Рона, и до того, как тяжелые ворота Гейтсвилльской женской тюрьмы захлопнулись за Ширли Арбетнейл. Тогда их бесцеремонность и циничная назойливость потрясли ее до глубины души, и сейчас Ширли меньше всего на свете хотела бы встретиться с ними вновь.

Неужели они пронюхали о ее освобождении?

Она инстинктивно прижала к груди небольшой потрепанный рюкзак. «Вольная» одежда, выданная в тюрьме, не отличалась элегантностью: синие джинсы и белая рубашка были ей великоваты и висели на худенькой Ширли мешком. Волосы она не успела заплести в косу, и теперь они довольно спутанной гривой свисали до самой талии, при каждом порыве ветра развеваясь в разные стороны и запутываясь еще сильнее.

Где же машина отца?! Ширли постаралась вжаться в стенку, наблюдая, как автобус останавливается в пятидесяти футах от нее. Водитель вышел, чтобы открыть пассажирам дверь. Несмотря на тревогу, Ширли все же не удержалась от улыбки: приехавшие очень напоминали экскурсионную группу. На Ширли никто не смотрел, все с интересом пялились на ворота тюрьмы. Если это журналисты, то они, вероятно, думают, что она все еще внутри?

Несколько человек из группы бросили в ее сторону равнодушные взгляды. Неужели она так изменилась? Ширли в отчаянии закусила губу. Может, они здесь не из-за нее? Она с подозрением наблюдала, как мужчины собираются небольшими группами по два-три человека, курят и беседуют… Потом ее внимание привлек один, стоявший особняком.

У него были густые рыжие волосы, медно-рыжие, солнечно-рыжие, цвета новенького медного пенни. Он был на голову выше всех остальных мужчин, широк в плечах и узок в талии — сочетание, предполагающее не только хорошую наследственность, но и занятия спортом. Одет он был в потертые джинсы, белую рубаху с открытым воротом, льняной пиджак и мягкие мокасины — все стильно, мужественно, неброско. Незнакомец выделялся из толпы приехавших — не только костюмом и незаурядной внешностью, но и странным, почти физическим ощущением силы, исходившей от него. Заряд этой силы ударил в Ширли, лишив на некоторое время и сил, и способности мыслить…

Миниатюрная брюнеточка вознамерилась подойти к рыжеволосому.

— Я пойду, поговорю с Брэндом.

Ширли сердито наблюдала, как брюнетка неспешно идет на своих высоченных шпильках к рыжему. Дорогая штучка, сразу видно. Костюм сшит слишком хорошо, чтобы выглядеть исключительно деловым. Каблуки высоковаты. Да и цветовая гамма — алое с золотым — не для офисного менеджера.

Этот самый Брэнд брюнеточку интересовал явно не только по работе. Бедрами она теперь раскачивала чуть более вызывающе, разговаривала тихо, все время накручивала на палец прядь волос… Маленькие штришки в поведении, которые заметит только женщина.

Брэнд повернулся к своей визави, но его внимание было обычной вежливостью. Ширли подумала вдруг, что ей стоило бы прислушаться к их разговору, но вместо того стояла и разглядывала неизвестного Брэнда. То, как он разговаривает, как прикусывает губу и хмурится, выслушивая брюнетку, как засовывает руки в карманы…

Этот простой жест привлек внимание Ширли к его бедрам — и ее тут же обдало горячей волной. Она уже несколько лет не вспоминала об ЭТОЙ части тела мужчины, не испытывала ничего, отдаленно похожего на влечение, и вообще полагала, что эти чувства в ней умерли.

Она торопливо перевела взгляд на лицо Брэнда и только теперь заметила шрам, пересекавший слева твердый подбородок мужчины. Осторожными шажками двинулась к углу остановки, завернула за него, отошла еще на несколько шагов и прислонилась к ржавой стенке со вздохом облегчения. Рюкзак опустила на землю, у самых ног.

— Прячешься от кого-то, сестренка?

Она резко открыла глаза — и сердце подпрыгнуло к самому ее горлу. В результате она не могла произнести ни слова, только смотрела в зеленые глаза рыжеволосого Брэнда, стоявшего прямо перед ней и насмешливо улыбавшегося довольно разбойничьей, кривоватой улыбкой.

Удивительно, как бесшумно может передвигаться этот крупный и сильный мужчина. Она совсем ничего не слышала.

Ширли судорожно сглотнула. Он — репортер. Он загнал ее в угол. Что она должна говорить?

Улыбка рыжеволосого померкла, и Ширли с неожиданным в данной ситуации разочарованием увидела, как исчезли искорки в зеленых глазах и добродушные морщинки вокруг них.

Она испуганно посмотрела на его руки. Ни микрофона, ни блокнота, одна рука засунута в карман джинсов, кулаком другой он упирается в ржавую стенку в полуметре от головы Ширли.

— Эй, я тебя напугал?

Он настойчиво пытался заглянуть ей в глаза, а Ширли в смущении отводила взгляд. Он наверняка пытается застать ее врасплох. Или заставить действовать необдуманно.

— Без комментариев.

Ее ответ явно привел его в смущение. Он выпрямился и протянул к ней руку.

— Послушайте, мисс, я не знаю, за кого вы меня принимаете, но меня зовут Брэнд Мэрфи…

Ширли вжалась спиной в холодную реальность ржавой стенки и постаралась игнорировать протянутую руку. Она упорно смотрела на носки собственных туфель, выглядывающие из-под рюкзака, и твердила себе, что должна бежать. Бежать отсюда, как можно быстрее, несмотря на ту магнетическую силу, которая исходит от рыжего Брэнда Мэрфи…

Шум мотора еще одной машины показался райской музыкой, однако уже в следующий миг Ширли перепугалась до смерти. На боку подъезжавшей машины виднелся яркий логотип известного новостийного канала. Брэнд обернулся, нахмурился.

— Кой черт принес этих парней?

Ширли еще отметила неудовольствие, прозвучавшее в низком хрипловатом голосе Брэнда, но сама уже думала о другом. Кем бы ни был этот парень, телевизионщики уже точно приехали, так что остается только бежать. Это ее единственный шанс, не погонятся же они за ней через рытвины и ухабы поля?

Ширли набрала воздуха в грудь и напрягла все мускулы…

С противным визгом тормозов из-за угла вывернул бордовый «кадиллак», со скрежетом оттер в сторону машину с телевизионщиками, прошел впритирочку к автобусу и лихо затормозил прямо перед Ширли. Разумеется, все присутствующие замерли на месте от изумления.

Впрочем, уже через пару секунд некоторые опомнились, и двое весьма сердитых мужчин направились к «кадиллаку». Машина телевизионщиков была изрядно помята и поцарапана.

Ширли наклонилась и увидела за рулем Мика, водителя отца. Он энергично помахал ей рукой, и Ширли, низко опустив голову, кинулась мимо Брэнда к машине. Краем глаза, уже садясь в машину, она увидела, что почти все собрались вокруг пострадавшей машины, все, кроме Брэнда. Брэнд по-прежнему стоял, сунув руки в карманы, и внимательно смотрел на Ширли. Неожиданно ослабели ноги, но тут Мик рявкнул:

— Залезайте! Скорее!

— Подождите. Одну минуту!

Ширли помедлила, однако волосы с лица не отвела. По дороге к ним бежал еще один мужчина, но сейчас ей было не до него.

— Да скорее же, мисс!

Брэнд одним движением преодолел расстояние до машины, попытался схватить Ширли за плечо, но она уже садилась, и рука Брэнда лишь скользнула по ее шее и щеке.

— Могу я задать вам всего один вопрос?

— Простите, сэр, но мы очень торопимся.

Угрожающий тон Мика совершенно не соответствовал вежливой фразе. Водитель схватил Ширли за руку, втянул в машину и рванул с места, ухитрившись одновременно захлопнуть дверь. Брэнд остался позади, размахивающий руками и произносящий явно что-то нецензурное.

— На волосок были, а, миссис Арбетнейл? Извиняйте, что опоздал, в прокате задержался.

— В прокате? Почему в прокате?

Она спрашивала машинально, потому что на самом деле все еще думала о Брэнде: несмотря на все предосторожности, не узнал ли он ее? Почему пытался остановить? Узнал в ней печально знаменитую Белокурую Черную Вдову и собирался взять интервью?

— Хм… Это, значит… Папа ваш о вас же заботится. Он где-то узнал, что именно сегодня в Гейтсвилль припрет… приедет целая толпа законников, ну а с ними наверняка пожалуют и стервятники с телевидения. Обычное совпадение, но не из приятных. Ваш отец не хотел, чтобы хоть кто-то мог проследить за машиной, в которой вы уедете. Сработало, сами видите.

Ширли обернулась в последний раз. Брэнд по-прежнему стоял посреди дороги и смотрел им вслед. Миниатюрная брюнеточка приблизилась к нему и теперь держала его за руку, однако Брэнд не сводил глаз с дороги. Ширли подумала, не пытается ли он запомнить номер машины? И в тот же миг безумная девица внутри нее неистово пожелала, чтобы ему это удалось.

— Ты запомнил номер?

Брэнд Мэрфи с трудом оторвал взгляд от клубов пыли на дороге и с некоторым недоумением посмотрел на Ванессу Шелли. Она растянула тонкие губы в улыбке, приоткрывшей ряд мелких белых зубов — яркая губная помада только подчеркивала их ненатуральную белизну,

Улыбку он не вернул.

В голосе Ванессы явственно зазвучало нетерпение:

— Брэнд! Тебе дать листок бумаги записать, пока ты не забыл?

— Это арендованная машина.

— Великолепно. Говори название компании и номер.

— Я их не запоминал.

— Что? Как это может быть, скажи пожалуйста? Ты смотрел им вслед, не отрываясь. На что же тогда ты так уставился?

Теперь она была раздражена. Ванесса Шелли решительно вычеркивала из своей жизни людей, которые пытались играть не по ее правилам, а ее правила гласили: целеустремленность в делах решает все, всякое дело должно быть сделано, и делать его нужно в соответствии с четким планом.

Их отношения были начисто лишены романтики, учитывая амбициозность молодой женщины, но Брэнд вообще в своей жизни с романтикой не сталкивался, так что не слишком сожалел об этом.

Так почему же он думает о странной беглянке?..

Оказывается, Ванесса все это время не прерывала речи, и теперь она требовательно уставилась на Брэнда?

— Так как?

— Как — что?

— Какую выгоду мы можем извлечь из этой ситуации? Во-первых, хороший сюжет. Нападение неизвестных на представителей прессы. Оказавшийся свидетелем этого Брэнд Мэрфи приходит на помощь и ведет розыск… кого?

— «Кадиллака» с поцарапанным бампером.

— Ты зря так легкомысленно к этому относишься. Тебе вообще стоит быть более последовательным. То загораешься, то гаснешь через минуту. Отказываешься от заказа, способного привести тебя прямиком на пост губернатора и тут же берешься за какое-то дохлое дело, вроде этой несчастной тюремной реформы. Абсолютно проигрышный вариант!

Брэнд стиснул зубы, сдерживаясь из последних сил.

— Это возможность что-то изменить.

— Пустая трата времени. Ты роешь себе могилу — в политическом смысле, разумеется. Электорату это не понравится.

— Отнюдь не все верят прессе, Ванесса. Я вернусь и все объясню…

— Ага. Объяснишь. Когда останешься сидеть на скамейке запасных вместе с остальными лузерами. Где-нибудь в баре, в МакКейми.

— Бывают места и похуже.

— Займешь место рядом со своим братцем Лу…

Единственный сын тетки, вырастившей Брэнда, Лу действительно был ему братом. Именно поэтому Брэнд никогда не обращал внимания на то, что весь городок МакКейми считал Лу «тормозом». Тем более что самого Лу это нимало не заботило, наоборот, он даже гордился своей простотой, говорил, что так жизнь становится намного легче. Благодаря этому Брэнд считал Лу куда умнее прочих, «нормальных» людей. В любом случае, сейчас Ванесса явно перегнула палку. Глаза Брэнда нехорошо сузились, и он метнул на женщину такой взгляд, что она невольно отшатнулась, поняв, что зашла слишком далеко.

— Я никогда не говорил с тобой о моей семье. Что ты знаешь о Лу?

Ванесса судорожно вцепилась в папку, словно пытаясь прикрыться ею от яростного взгляда Брэнда.

— Ничего, ничего, успокойся. Как пресс-секретарь губернатора, я выполняю самые разные поручения. В том числе и те, которые касаются биографии депутатов. Их семейного положения. Их прошлого.

— Значит, шпионишь за собственным любовником?

— Это просто бизнес…

— Держись подальше от моего прошлого, когда будешь продолжать свой бизнес.

— Твое прошлое может повлиять на наше будущее, когда мы поженимся. Я имею право знать!

— Захочешь узнать — спроси. Не смей вынюхивать за моей спиной.

— Я знала, что ты не скажешь, потому и не спрашивала.

Ванесса уже оправилась и воинственно скрестила руки на груди. Брэнд ничего не ответил на ее последнее заявление, потому что она была права. Менее всего на свете ему хотелось обсуждать свое несчастливое детство с Ванессой. Он собирался разделить с этой женщиной свое будущее, но ни в какую не хотел делиться с ней прошлым, это обстоятельство тревожило Брэнда, но справиться с этим он не мог.

В это время подошел один из спутников Брэнда.

— Что ты думаешь об этом, Мэрфи?

— Будем считать это актом высшей справедливости.

— А кто был в «кадиллаке», как ты полагаешь? Мне кажется, кто-нибудь из драг-дилеров. У них везде свои люди. Девчонка наверняка попала в тюрьму за наркоту, а папаша вытащил ее. Или еще хлеще — она передает наркотики охранникам.

Ванесса так и просияла.

— Блеск! Мы сделаем из этого конфетку. Брэнд, ты должен будешь выяснить, как наркотики попадают в тюрьмы Техаса, и заняться их искоренением…

Стальные пальцы Брэнда сжались вокруг предплечья Ванессы, и она умолкла, не успев донести свою гениальную задумку до ушей прессы. Брэнд же заговорил тихо и очень убедительно.

— Я здесь, чтобы изучить условия, в которых содержатся женщины-заключенные. Чтобы посмотреть, что можно изменить к лучшему. Помочь им быстрее вернуться к нормальной жизни в обществе после освобождения. Стать достойным примером для своих детей. Дать им шанс вернуться в мир, а нам — получить достойных членов общества…

Глаза Ванессы становились все круглее, Брэнд продолжал, интимно склонясь к ее уху и пристально глядя на репортеров.

— …и если хоть что-то из того, что я сказал, просочится в сегодняшние вечерние новости — я буду знать, кого в этом обвинять.

Заметив любопытные взгляды дам из группы, Ванесса выдала светскую улыбочку и проворковала в ответ:

— У тебя нет шансов, Мэрфи. И не рассчитывай, что я буду стоять рядом и держать тебя за руку, когда ты получишь нокдаун. Я тебя предупредила.

С этими словами она высвободила руку, повернулась и отправилась к воротам тюрьмы, где как раз появился начальник исправительного заведения.

Спутник Брэнда хмыкнул и вытер пот со лба.

— Держу пари, парень, сегодня ночью тебе не дадут… ничего.

Брэнд кивнул, довольно равнодушно, и вновь обернулся, чтобы посмотреть туда, где давным-давно скрылся «кадиллак».

Барри Серкис ожидал телефонного звонка, который должен освободить его от всех последних обязательств. Он сидел неподвижно и ждал. Время не имело значения. Только передвижение солнца по небу показывало, что мир продолжает крутиться вокруг Барри Серкиса.

Легкий ветерок принес аромат цветов с небольшого холмика. Барри видел, как качаются головки белых лилий. Сладкий запах в воздухе. Запах похорон. Запах тления.

Она наблюдает за ним — ОТТУДА. Сегодня он ощущал ее присутствие сильнее обычного.

Телефон зазвонил. Барри не двигался, считал. Раз, два, три, четыре… Тишина. Опять звонок. Теперь можно говорить.

Он так медленно подносил трубку к уху, что собеседник нетерпеливо закричал первым:

— Алло! Алло!

— Да?

В трубке повисла пауза, истекающая яростью собеседника, но Барри Серкису не было до этого никакого дела. Не было на свете того, что могло бы теперь его напугать.

— Не смей играть со мной, Серкис!

— Я не играю.

— Я кому говорю?!

Теперь молчал Серкис. Равнодушно ждал. Не имеет значения. То, что имело значение, закончилось несколько недель назад. Кровь. И закончились все его любимые игры — игры жизнями и судьбами других людей. Но это не была кровь одной из его жертв. Это была кровь той единственной, которую Серкис любил, и которая предала его.

— Ты хочешь знать или нет?

— Я должен.

— Она вышла. Час назад вышла из ворот тюрьмы.

— За ней приехали?

— Да, папаша прислал машину.

— Она уехала?

— А я о чем тебе твержу?

— Она обо мне спрашивала?

— Он говорит, спрашивала. Ей сказали, что тебя нет в городе. Правда они не знали, что тебя нет И НЕ БУДЕТ, не так ли?

Серкис моргнул, когда неожиданно яркий луч солнца вырвался из-за облака. Словно знак свыше.

— Да. Все правильно. Я больше не вернусь в Штаты. Никогда.

— Отлично. Теперь вот что: ты уверен, что больше никто не в курсе того, чем ты меня шантажировал? Что ты не сделал копий, не положил их в ящичек и не запер в банке для сохранности, что не оставил никакого письмеца с распоряжениями? Помни, я ведь могу уничтожить репутацию твоей жены всего несколькими телефонными звонками…

— Нет!!!

— Вижу, ты меня понимаешь. Последний вопрос: вдова Арбетнейла точно ничего не знает о нашем деле?

Солнце окончательно вырвалось из пушистого плена облаков. Барри подался вперед и хрипло бросил в трубку:

— Оставьте ее в покое. Она и так страдала без вины. Даю слово, она не знает ничего.

— Думаю, что могу тебе верить. Где тебя найти, если понадобишься?

— К югу от границы.

— Это чертовски большая территория. Конкретнее!

— С удовольствием. Вы найдете меня в аду, губернатор. В аду.

— Шерилин, ты должна сама понимать, почему ты не можешь сюда приехать!

Ширли сжала трубку так, что руку свело. Она изо всех сил боролась с привычным «да, папа», рвавшимся с губ. Рамона сказала, надо быть независимой и научиться уважать себя. Что ж, потренируемся прямо сейчас. Во время первого разговора за три года.

— Пожалуйста, называй меня Ширли.

— …Всем нам сейчас нелегко. Мы пережили трудное время. Воспоминания о… обо всем этом ужасе до сих пор не позволяют твоему брату со спокойной душой и высоко поднятой головой приходить в свой клуб. Арбетнейлы только-только начали выходить в свет без того, чтобы у них за спиной не начинались перешептывания. Именно поэтому мы старались не допустить, чтобы пресса узнала о твоем освобождении. Мы не хотим повторения кошмара.

Мик кашлянул, перебивая их разговор.

— Мы в четверти часа езды от Вако.

— Шерилин, я слышал. Мы ждем тебя в ресторане гипермаркета «Вако». Это достаточно далеко от Хьюстона, так что мы можем не опасаться за свою анонимность.

— Думаю…

— Тебе не стоит об этом беспокоиться, Шерилин.

Дежа вю, вот что это такое. Рон так же обрывал разговор, когда считал, что это не ее ума дело. Почему же ей потребовалось пройти сквозь кошмар убийства, суда и заключения, чтобы понять это?

— Я посылаю с Миком деньги. Купи что-нибудь пристойное. Лучше всего платье из модной коллекции или хороший костюм.

Ширли в который раз проглотила покорное «да, папа».

— А если я не хочу платье из модной коллекции?

— Как можно этого не хотеть? Надеюсь, в тюрьме ты не разучилась одеваться прилично?

Отец повесил трубку, и Ширли затрясло. Она прижимала молчащую трубку к уху, не в силах положить ее на рычажки. Через два часа она увидит родителей, которых не видела три года. Через два часа они захотят узнать ее планы на будущее, либо расскажут свои соображения насчет этих планов.

Неожиданно она подумала, что два часа — это не так уж и много. Ей нужно разработать стратегию по защите собственной, только что обретенной независимости.

Мик шел рядом, поддерживая Ширли под локоть, а она изо всех сил боролась с желанием стряхнуть его руку и отступить подальше. Это все равно ни к чему не привело бы.

Он не был навязчив или фамильярен, вовсе нет. Ему и самому не нравилась роль охранника. Он просто выполнял приказы ее отца. Ширли закусила губу, чтобы подавить истерический смешок: из одной тюрьмы, да в другую.

Интересно, как можно стать достаточно сильной, чтобы сопротивляться папе?

Рамона сказала, она сможет.

Она сможет.

Ширли остановилась у витрины, где худосочные манекены демонстрировали весеннюю коллекцию. Внимание молодой женщины привлекли нежная шелковая блузка цвета лаванды и короткая, до колен, юбка в крупный цветок. Смешно, в той, другой жизни Шерилин и ее «друзья» каждый год пытались вспомнить, что же носили прошлой весной? Не подсовывают ли им прошлогодние модели? А сейчас Ширли просто смотрит на понравившиеся ей вещи. Более того, сейчас она пойдет, сбросит проклятые джинсы и бесформенную рубаху, купит все, что ей понравится, и будет это носить!

Она взглянула на вывеску. Один из не самых дорогих сетевых магазинов, в такие никогда не заходили члены ее семьи.

— Подожди меня здесь, пока я все куплю.

— Здесь?

— Да, здесь.

— А разве мы не пойдем в тот бутик, дальше по улице? Я не думаю, что ваш отец одобрил бы этот магазин…

— Я точно знаю, что не одобрил бы. Но что поделаешь, мне нравится именно этот, поэтому я пойду туда.

На лице Мика отразилась страшная внутренняя борьба.

— Я даже не знаю, мэм…

— А я знаю.

Ей было даже чуточку жаль Мика. Чуточку. Однако она недооценила ирландский норов. Мик выпятил подбородок.

— А деньги-то у меня!

Ширли замерла на пороге, не поворачиваясь. Она должна купить эту юбку. Это символ ее независимости. Если сейчас Мик уведет ее в бутик Донны Каран, все будет кончено, она вновь попадет под влияние отца, на этот раз окончательно. Ширли набрала воздуха в грудь.

— Что ж, тогда мне придется украсть эти вещи.

И вошла в магазин, с торжеством слушая, как пыхтит и топает сзади Мик.

— Ладно, ладно, берите, чего захотите, только, ради бога, заплатите! С меня хватит. Я жду вас снаружи. У вас есть час.

Некоторое время она наслаждалась своей маленькой смешной победой, а потом к ней подошла худенькая симпатичная блондинка.

— Привет. Я Фиона. Могу я вам помочь?

Ногти у блондинки были выкрашены в ярко-зеленый цвет, волосы подстрижены неровными прядями, была она веселая и доброжелательная.

— Мне понравились юбка и блузка на витрине.

— Шикарные штучки! Женственные и вам пойдут. Но я вам советую примерить еще несколько моделей мини. У вас такие ноги и такой вес, что прятать все это под джинсой — преступление. Просто попробуйте…

С этими словами Фиона крутанулась на каблуках и вихрем пронеслась по отделу, сметая с вешалок блузки и юбки, платья и жакеты, топы и летние укороченные брючки…

А еще она болтала без умолку, журчала и смеялась, и эта милая болтовня успокаивала, возвращала Ширли в мир живых людей.

Фиона препроводила ее в кабинку для примерки и обещала вернуться через пару минут. Ширли повесила вещи на крючки и взглянула в зеркало. Шок — вот что она испытала.

В тюрьме зеркала были маленькие, а свет тусклый, но здесь, в безжалостном ярком сиянии дневных ламп перед огромным зеркалом во всю стену Ширли увидела незнакомку.

Белокурые волосы отросли до талии, а отсутствие свежего воздуха и хорошего шампуня сделало их тусклыми и безжизненными. На похудевшем лице остались одни глаза. Кожа бледная. Ключицы торчат, плечи, локти, колени — все острое, выпирающее, словно перед зеркалом стоит человек, которого долгое время морили голодом…

— Эй! Все в порядке?

Фиона с тревогой выглядывала из-за занавески. Ширли шмыгнула носом, по-детски вытерла глаза тыльной стороной руки.

— Все нормально. Просто устала от жары, да еще эти волосы… У вас нет идей на мой счет?

— А вы их состригите. Совсем.

— Как?!

— Ну, очень коротко. Очень-очень. Сейчас это модно — раз! Вам пойдет — два! И я всегда так делаю, когда дела идут плохо — три! Чик — и прошлое долой. Даешь новую жизнь в новом имидже. Хотите постричься прямо сейчас?

Ширли в замешательстве глядела на решительную Фиону. Сколько она себя помнила, у нее всегда были длинные волосы. В детстве она была маленькой Синдереллой, потом Золотой Девочкой, потом Рон обожал ее фото в гламурных изданиях — волосы распущены, бриллианты сверкают… Волосы были частью ее жизни. Прошлой жизни.

— Хочу.

— Класс!!! А старикану вашему понравится?

Ширли успела забыть о Мике, терпеливо курившем и гулявшем вдоль витрины, но поправлять Фиону не стала.

— Скорее всего, не понравится. Но мне все равно.

— Класс! У меня есть идея. Тут служебный выход, так он у нас общий с соседним салоном. Я пойду и приведу одного из стилистов, чтобы устроить вам секретный сеанс стрижки в комнате для персонала, идет?

Не в силах разговаривать, Ширли только кивнула. Фиона, с видом агента ЦРУ на задании, исчезла и вскоре появилась вновь, уже вместе со стилистом — немолодым жеманным дядькой с шестью серьгами в ушах, пышным конским хвостом и подкрашенными глазами. Впрочем, дело он знал, и его ножницы так и порхали вокруг головы Ширли.

— Кем ты хочешь стать, детка?

— Другой. И обыкновенной.

Зеркала в комнатушке не было, и Ширли могла только весело ужасаться, когда белокурые пряди падали волной вокруг нее. И почему-то с каждой минутой ей становилось все легче на душе.

Стилист работал отлично и быстро — вскоре он попрощался взмахом руки, а Фиона проводила Ширли обратно в примерочную.

— Ты просто класс!

Судя по всему, это слово было главным в словаре девушки.

Ширли торопливо переоделась в обновки, старательно отворачиваясь от зеркала. Она хотела увидеть себя полностью обновленной. Джинсы и футболка остались лежать на полу.

Фиона вновь просунулась в щель и простонала свое привычное:

— Класс! Ты выгладишь так, как… твоя новая прическа!

— Я еще не смотрела…

— Размер подходит? Уверена, что не нужно поменьше?

Ширли покачала головой. Юбка немного свободна, но за пару недель нормального питания она наберет недостающие сантиметры. Раньше у нее были полярно противоположные проблемы…

Все еще не поворачиваясь к зеркалу, Ширли провела руками по волосам, немного похлопала себя по щекам для румянца и повернулась.

Сейчас тоже был шок, но приятный. Она не могла сдержать улыбку. Женщина в зеркале была неузнаваема, и дело было не только в короткой стрижке. Лицо, фигура, поза, аура — все изменилось неуловимо и кардинально. Ширли напрягла память и постаралась припомнить лицо жены Рональда Арбетнейла. Девочка, очень быстро превратившаяся в красавицу блондинку, дорогой макияж, в котором она вовсе и не нуждалась, шикарные наряды, блеск бриллиантов и драгоценных камней.

Затем она попыталась вспомнить испуганное, смятенное лицо звезды телеэкрана, Белокурой Черной Вдовы.

И наконец — Принцесса Совершенство, Принцесска, женщина, отсидевшая три года по ложному обвинению в убийстве, которого она не совершала.

Кто она теперь?

Шерилин Стенхоуп была созданием своих отца и матери. Миссис Рональд Арбетнейл создал ее муж. Черная Вдова — порождение масс-медиа. Принцесска — дитя тюрьмы Гейтсвилль…

Теперь ее зовут Ширли Стенхоуп. И впервые в жизни она принадлежит самой себе.

Если судьба даст ей этот шанс, она станет самой обычной женщиной, той, на которую никто не взглянет два раза подряд, а взглянув, не запомнит лица. У нее появятся друзья, которые будут ее уважать. Она будет независима. И тогда мир вокруг нее, ее собственный мир станет лучше.

Ширли Стенхоуп снова посмотрела в глаза своему отражению. Она сможет. Она должна.

Ширли оставила тюремное тряпье на полу примерочной, расплатилась, попрощалась с Фионой и распахнула дверь на улицу. Мик бросил на нее короткий равнодушный взгляд и уставился на свои часы с тяжелым вздохом. Ширли засмеялась. Первый тест пройден. Новая жизнь начинается.

Когда она увидела их всех посреди огромного, переполненного посетителями зала, мороз пробежал по спине и руки затряслись. Она машинально коснулась пальцами виска. Холодный пот.

Мама и папа. Посреди дешевого ресторана фаст-фуд они выглядели совершенно неестественно. Два инородных тела в океане средних американцев.

— Миссис Арбетнейл, пошли? Мы уже опоздали.

Мик опять слегка придержал ее за локоть. Ширли сделала шаг, другой — и тут впервые увидела, что родители не одни. Младший брат Джей Джей и его жена Пенелопа сидели напротив старшей четы Стенхоупов.

Мама увидела Ширли — и без единого слова схватила мужа за руку. Маленькие пронзительные глазки Пенелопы немедленно пробежались по Ширли с ног до головы, словно пара любопытных тараканов, и невестка тут же склонилась к уху своего благоверного. Последним в ее сторону повернулся отец.

На самом дне глаз Джона Стенхоупа металась тень какой-то сильной эмоции — вины, грусти, сожаления? — однако уже через секунду он справился с волнением, и серые глаза вновь приобрели стальной отлив.

Отец встал и протянул ей руку. Секунду-другую Ширли смотрела непонимающе, потом до нее дошло, что она должна пожать ее. Она осторожно вложила свои тонкие пальчики в жесткую ладонь, втайне надеясь, что отец заключит ее в объятия, и прекрасно зная, что он этого не сделает.

— Рады встрече, дорогая Шерилин.

Джон Стенхоуп подвинул дочери стул, впрочем, с таким расчетом, чтобы она оказалась спиной ко всему залу. Затем отец бросил в сторону Мика:

— Я, кажется, велел тебе отвезти ее в ПРИЛИЧНЫЙ магазин.

Ширли обернулась и увидела покрасневшее от смущения лицо шофера.

— Мик не виноват. Я настояла на магазинчике «Рик-Рак».

Мать закашлялась, Пенелопа подвинула ей минеральную воду. Джей Джей с громким стуком уронил вилку.

— Зачем тебя понесло в этот дешевый магазин? Папа дал мало денег?

И я тоже рада тебя видеть, братец.

— Папа наверняка прислал достаточно денег. Но мне не нужен костюм. Не нужно платье от известного дизайнера. Мне понравились эти вещи, и я их купила.

В наступившей паузе все пристально изучали блузку, юбку и прическу Ширли. В прошлой жизни она сгорела бы от стыда. В этой — знала точно, что хуже тюрьмы нет ничего.

Джей Джей презрительно махнул рукой.

— Да ладно! Нас же здесь никто не знает. Вот если бы мы были в Ривер Оукс…

— Я очень рада вас всех видеть…

— А… Ну да… Конечно, разумеется. К сожалению, в дальнейшем нам вряд ли удастся встречаться часто.

— Что ты имеешь в виду, папа?

— Я имею в виду следующее. Видеться мы будем раз в год, во время нашего ежегодного тура по Европе.

— Я не понимаю…

— Ты не можешь вернуться в Хьюстон, мы все это знаем. И остаться в Штатах не можешь. Всегда будет риск, что ты пересечешься с моими деловыми партнерами, либо с партнерами Джей Джея. Кроме того, пресса! Таким образом, мы пришли к единому мнению, что Европа для тебя — самое лучшее место. Наша вилла в Монако. Разумеется, мы сообщим, что продали ее, так что это никак не свяжут с твоим именем. В Швейцарии уже открыт счет на твое имя, каждый год ты будешь получать по двести пятьдесят тысяч долларов, думаю, тебе этого хватит, чтобы жить в свое удовольствие.

Она больше ничего не чувствовала. Совсем. Сердце не болело. В голове было пусто и легко.

Ее семья избавляется от нее. Она, Шерилин Стенхоуп, является проблемой, которую срочно нужно решить. И они решили. Они сошлют ее в изгнание. В хорошо оплаченное, богатое изгнание.

Ширли представила себе пустынный дом на берегу Средиземного моря. Четырнадцать комнат, забитых мебелью и антиквариатом. И одинокая богатая женщина с выжженной душой. Она будет тратить деньги и загорать. Богатая женщина на берегу моря…

Не от этого ли она собралась убежать?

Ширли обвела взглядом чужие лица бывших родственников.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Отец нахмурился, потом вскинул брови и понимающе кивнул.

— Ясно. Ты хочешь больше? Думаю, ты права. Триста тысяч устроит? Если нет, будем думать…

— Ты не понял, отец. Мне не нужны деньги. Ни четверть миллиона, ни полмиллиона, ни единого пенни. Я не собираюсь прятаться всю жизнь в Европе. Я не хочу никуда ехать. Я хочу остаться в Техасе. Я люблю Техас. Это моя родина.

— Но…

Отец запнулся. Он никогда в жизни не заикался, и Ширли почувствовала нечто вроде гордости — она все же сумела поколебать его ледяную самоуверенность.

— Но ты… мы все… ведь пресса будет охотиться на нас! На наших друзей. Будь реалистом, Шерилин. Тебя судили за убийство мужа. Неважно, что случилось на самом деле, в глазах общественности ты виновна! Ты не можешь остаться здесь.

— Я НЕ виновна, и мне нужно вновь завоевывать уважение людей. Я остаюсь в Техасе.

Глаза отца недобро блеснули.

— Семья Рона унаследовала его состояние и всю недвижимость. У тебя нет денег. Если ты останешься в Штатах, мы не станем тебя поддерживать. Ни финансово, ни морально. Ты будешь лишена всего.

Теперь он чувствовал себя в силе. Деньги — это власть, и отец владел и тем, и другим. Комок в горле неожиданно исчез. Ширли успокоилась. Она проживет свою собственную жизнь, пусть даже и в коробке из-под холодильника под мостом.

— Вы не поддерживали меня морально с того самого момента, когда полиция еще только намекнула на возможность ареста. А ведь именно ваша поддержка была мне гораздо важнее, чем тысячи долларов, которые вы отдали адвокатам. Оставьте себе свою виллу и четверть миллиона. Я буду жить своей собственной жизнью. Где захочу и как захочу.

Пенелопа усмехнулась.

— Отлично. И что ты собираешься делать, имея диплом дизайнера по одежде и нулевой опыт работы? В таком наряде, знаешь ли, будет трудновато убедить работодателя в том, что у тебя безупречный вкус. Держу пари, ты приползешь к отцу и брату уже через неделю.

Ширли спокойно взглянула на нее.

— Я скорее умру от голода, чем приползу, как ты выразилась, к вам.

Отец оглядел стол, тяжело дыша.

— Собирайтесь. Мы уходим. Вот что я тебе скажу, Шерилин. Ты моя дочь — и потому мои предложения остаются в силе еще три месяца. Если в конце мая ты не попросишь ключи — разумеется, по телефону, а не лично! — предложение снимается. В тот же день я перепишу завещание.

— Папа… Почему меня выпустили?

— Твой приговор отменил губернатор штата. Сделал Барри любезность. Теперь, когда я вижу, насколько ты неблагодарна, думаю, он напрасно затруднялся.

Отец вышел, не прощаясь, и только теперь Ширли позволила себе слезы. Она сидела за столом, тупо глядя на грязные тарелки с остатками еды, потом встала и направилась к дверям. Тут ее остановил официант.

— Эй, мисс, вы были вместе с этими клоунами за тем столиком?

— Д-да…

Неужели их узнали?

— Они не заплатили по счету. Вы должны заплатить.

Две недели спустя

Остин, штат Техас

— Брэнд, нужно учиться компромиссам. Это единственный путь. Постарайся это понять — или уходи сразу. Сам.

Брэнд глубже засунул кулаки в карманы брюк и прибавил шагу, стремясь побыстрее пройти расстояние, разделявшее здание администрации и офис его фирмы. Билл Иглстоун, старый друг и по совместительству его политический советник, вынужден был перейти на бег трусцой. Брэнд буркнул:

— Не люблю игры. От них у меня привкус во рту.

— В таком случае давай сразу закажем большую партию ополаскивателя для рта. Потому что привкус в ближайшие три месяца тебе гарантирован. До самого окончания избирательной кампании.

Брэнд резко остановился, а Билл по инерции прошел еще несколько шагов, потом сообразил, что Брэнда нет рядом, и обернулся.

— Дьявол, Брэнд, ну почему ты такой несговорчивый?

— В этом мой шарм…

— О, вот тут ты ошибаешься. У тебя масса достоинств, но шарм в их число не входит.

Брэнд мрачно ухмыльнулся, а потом взгляд его затуманился, и он невидящим взором уставился на оживленное движение.

— Билл, я тут подумал… Возможно, я принесу больше пользы, если буду работать, так сказать, за сценой, а не в качестве официального народного избранника?

— Да, если твоя фамилия Рокфеллер. Или Онассис. Но когда я в последний раз проверял твои счета, миллиарда на них не наблюдалось. Кстати, он вполне мог бы там оказаться, если бы не твоя любовь раздавать собственные гонорары направо и налево.

Билл сделал паузу, испытующе глядя на своего друга, потом заговорил чуть тише.

— Мы оба знаем, что именно об этом ты мечтал с десяти лет. И ты преуспел. Субсидировал все сиротские приюты Западного Техаса, какие только смог найти. Но сейчас ты стоишь в самом начале пути, на котором ты сможешь сделать гораздо больше. На пути к власти. Если ты хочешь свалить в последний момент, делай это, но без меня. Я не хочу этого видеть. Дай мне выходное пособие — и чао! Работу я себе найду сегодня же, еще до полудня. Возможно, она не принесет мне счастья, зато я буду работать.

Брэнд знал, что Билл не преувеличивает. За очень небольшой промежуток времени Билли Иглстоун успел превратиться в одного из лучших референтов штата, в выборных делах ему не было равных.

— Билл, я мог бы пойти работать в аппарат губернатора. И продвигать свои идеи, не участвуя во всех этих мерзких коллизиях.

— Ага. Даст бог, они позволят тебе хотя бы ИМЕТЬ эти идеи, а ты — продвигать… Ты же будешь работать на чужого дядю, а я предлагаю тебе вариант, когда работать будут на тебя!

— Хорошо, я тебя слушаю.

— Брэнд, ты классный парень, но иногда ты бываешь форменным ослом. Жизнь — это компромисс, в Остине об этом знают едва ли не лучше всех, еще со времен войны Севера и Юга…

— Что?

— Так. Ты меня даже не слушал.

Билл вздернул левую бровь и процедил с холодным бешенством:

— Ты в курсе, что сейчас твоя карьера летит к чертям? Так ты выходишь из игры?

— Нет пока. Это не так уж просто — отказаться от игры.

Билл всплеснул руками.

— Брэнд, честное слово, ты невозможен! Ты и так не подарок, а уж неприятностей от тебя…

Брэнд со свистом втянул воздух. Эту фразу он помнил с самого раннего детства. И ненавидел ее. Он развернулся на каблуках и зашагал по улице. Билл чертыхнулся и кинулся следом.

— Брэнд, прости, я погорячился и ляпнул, не подумав. Ты знаешь, я имел в виду… короче, ничего не имел в виду, это все мой дурацкий рот…

— Так закрой его, Билл. Просто заткнись.

Брэнд еле заставил себя успокоиться. Простая фраза, ничего не значащая для всех остальных людей, для него была паролем, открывавшим запретную дверь в страшный и ненавистный мир его детства. Такого он не прощал никому. Даже друзьям. Он никогда никого не прощал и ни перед кем не извинялся.

Билл помолчал, потом устало сказал:

— Ладно, на сегодня хватит. В кои веки с делами покончено в первой половине дня. Пойдем подзаправимся?

Брэнд немного замедлил шаг, поравнявшись со стеклянными дверями. В этой забегаловке обычно обедали адвокаты и клерки из окрестных кон-тор, так что днем здесь должно быть пусто…

— Как насчет «Чили Коув»? И идти уже никуда не надо…

Ширли подождала несколько секунд, чтобы после яркого солнца глаза привыкли к полутьме ресторана. Глубоко вдохнула ароматы чили, жареного мяса, пива и сигаретного дыма… Как ни странно, комбинация этих запахов успокаивала. Ширли сделала еще шаг и оказалась точно под струей прохладного воздуха из кондиционера. Замерла с наслаждением, чувствуя, как высыхают капельки пота на висках и шее. В принципе, на улице ранняя весна, но Техас никогда не подчинялся ничьим законам, в том числе и календарным… Даже в середине февраля здесь вполне мог стукнуть тепловой удар. Короткая прическа в самый раз, как и летние вещи.

— Эй, детка, придвигай-ка табурет и дай отдых ногам. Ты выглядишь так, словно тебе просто необходима наша фирменная «маргарита».

Голос шел из-за барной стойки, был очень дружелюбным и принадлежал крупной и широко улыбающейся женщине.

Ширли устала, ей было жарко и она натерла ноги. «Маргарита» — это хорошо, но вряд ли… Ширли нащупала мелочь в сумочке. У нее двадцать восемь долларов двадцать центов, это все, что осталось от двухсот долларов ее тюремной зарплаты. О деньгах отца, оставленных на столике ресторана в Вако, она старалась не вспоминать. Не потому, что жалела о сделанном, просто сейчас ситуация была такова, что она не могла позволить себе даже «маргариту», хотя очень устала и…

— Я посижу и выпью простой воды, хорошо? Женщина за стойкой затрясла головой, и обесцвеченные кудряшки взлетели вокруг нее.

— Нет-нет-нет! Табурет только в сочетании с «маргаритой»! Иначе не могу!

Сердце Ширли упало. Она с тоской обвела глазами прохладный полутемный ресторан и попятилась к дверям.

— Сожалею… Я думала… Простите…

— Дорогуша! — Кудряшки взлетели в воздух еще энергичнее, а их обладательница выбралась из-за стойки и цепко ухватила Ширли за руку. — Так ведь и я имела в виду только то, что, судя по твоему виду, ты НУЖДАЕШЬСЯ в «маргарите», ну а я нуждаюсь в том, чтобы отпраздновать… короче, угощаю. Идет?

Открытое добродушное лицо женщины, ее грубоватое, но искреннее приглашение — все это было уже чересчур после целого дня унижений и грубости. Ширли почувствовала закипающие на глазах слезы, попятилась…

…и наткнулась на что-то твердое и теплое.

Она не думала, что дверь так близко.

И что у этой двери есть пара рук.

Эти руки легли ей на бедра, отчего электрический разряд проскочил через все тело Ширли. Грудь заныла, в животе стало горячо, а язык отказался повиноваться. Странно знакомый мужской голос произнес:

— У-упс! Не хотел на вас налететь. Простите.

Ширли с трудом просипела:

— Я… тоже. Не хотела. И тоже простите.

Силы вернулись, хотя и в минимальном количестве, но ей все же удалось вырваться из этих рук и отойти подальше, чтобы не ощущать это-го парализующего запаха мужчины… Горячая волна желания внезапно затопила ее с ног до головы, заставила вспыхнуть щеки, и это было так неожиданно, так неуместно и так… непобедимо, что оставалось только бежать, бежать немедленно…

В этот самый момент женщина из-за стойки заключила Ширли в мощные объятия и решительно увела в бар.

Здесь она стремительно приготовила два коктейля и уселась напротив Ширли.

— Дорогуша, надеюсь, этот румянец на твоих щеках от жары, а не из-за тех двоих паршивцев.

Ширли подумала, что тот, в кого она врезалась, вряд ли подходит под определение паршивца, но спорить пока сил не было. Она прикрыла глаза и с наслаждением припала к ледяному бокалу губами.

Должно быть, вместо вздоха облегчения у нее получилось нечто вроде стона, потому что, когда она открыла глаза, женщина смотрела на нее с улыбкой.

— Точно. В такую жару это лучше, чем оргазм, ну или, по крайней мере, не хуже. О жаре-то я знаю только потому, что все приходящие сегодня мокры от пота. Сама я здесь с раннего утра и до позднего вечера.

— Спасибо вам огромное.

— Не стоит благодарности, дорогуша. Я Аманда.

Она убрала свой бокал со стойки, одновременно быстро приготовив напитки для двух новых посетителей — должно быть, они помахали ей рукой, делая заказ.

Потом она ловко выдернула у Ширли из-под носа неожиданно опустевший бокал и тут же наполнила его новой порцией ароматного и холодного райского напитка.

— Я не могу… вы же не должны делать мне одолжение…

— И нипочем бы его не сделала, если бы ты меня о нем попросила. Но ты не просишь. А я прошу — выпей со мной, потому что я хочу отметить свой развод, а не могу ж я его отмечать с двумя представителями враждебного пола?

И Аманда выразительно повела бровями в сторону тех двоих, а потом вздохнула так, что в вырезе джинсовой безрукавки волнами заходил пышнейший бюст. Рядом с Амандой Ширли чувствовала себя стиральной доской, долго сидевшей на диете.

От столика донеслось веселое:

— Аманда, лучше застегнись, а то, не дай бог, вывалишься…

— Смотри за собой, Билли Иглстоун, а не то я начну сердиться.

— О, этого я могу и не пережить.

Аманда закатила глаза и пожала плечами, а потом неожиданно весело подмигнула Ширли.

— МУЖ-ЧИ-НЫ!

Судя по веселым искоркам в ее глазах, к «враждебному полу» Аманда относилась вовсе не так уж и плохо…

— Мне жаль, что вы развелись, Аманда.

— Ой, что ты, дорогуша! Это же счастье. Потому и празднуем. Это такая была скотина!.. Пьяница. И вдобавок адвокат. Не пойми меня превратно, дорогуша. Наверное, не все адвокаты сволочи. Даже, скорее всего, большинство — хорошие люди. Но мой — он бы был плох в любой профессии, а в этой превратился просто в грязную и жадную сволочь. Выкачивал из людей денежки, говорил им то, что они хотели услышать, а сам все делал по-своему. Потому, честно говоря, мы и развелись. Не могла я смотреть на этих бедолаг. Отводила их в сторону и объясняла, что почем. У них открывались глаза, а у старины Джаспера исчезали клиенты.

Аманда воинственно перекинула полотенце через плечо.

— …Короче, осталась я без мужа. Отдельно мы живем уже четыре года, а развелись только сейчас. Это ему время понадобилось, чтоб попрятать все свои денежки. Единственное, что мне досталось — домик в Терри-тауне. Домик мне нравится, да только вот придется мне остаток жизни работать двойную смену, чтобы его содержать. Ну а что ты, дорогуша? Сбежала?

Ширли молча смотрела в свой бокал. Аманда кивнула.

— И поэтому ты здесь. Из-за мужика неприятности?

— Нет. Если бы все было так просто…

— Ой, дорогуша, с мужиками бывает по-всякому, и не всегда так уж просто. Знаешь, как ни противно это признавать, но мужики нам нужны. Иногда даже самая лучшая подружка не в силах заменить самого завалящего придурка с избытком тестостерона. Такова горькая правда. Слушай, а чего это ты такая замученная?

Ширли кивнула на коричневый конверт.

— Поиски работы.

— О, это мне тоже знакомо. Именно поэтому я и торчу в этой забегаловке столько лет. Мало что я ненавижу так же, как поиски нового места. Ощущаешь себя ниже плинтуса.

Ширли грустно улыбнулась, соглашаясь с точностью определения.

— Успехи? Никаких?

— Даже близко ничего нет.

— И деньги кончаются?

Оставалось только кивнуть. Аманда, заметив состояние девушки, перевела разговор на другую тему.

— Кстати, дорогуша! Я ведь так и не знаю твоего имени.

— Ширли Стенхоуп.

Почему-то у нее каждый раз возникало чувство, что она пользуется фальшивым именем. Аманда звонко чокнулась с Ширли.

— За новую дружбу.

Ширли наклонила голову, чтобы скрыть вновь набежавшие слезы.

— За твою свободу, Аманда! И за мою тоже…

— Что это там насчет свободы, я не понял? Я думал, ты сегодня до шести, Аманда?

Мужчина лет тридцати, в дымчатых очках, белой рубахе и синих брюках положил руку Аман-де на плечо. Та немедленно откликнулась:

— Тимми Джи, к твоему сведению, я и есть до шести. Я не закончила работу, а устроила себе маленький перерывчик вместе с моей подружкой Ширли. Мы празднуем. Я избавилась от Джаспера.

Симпатичное лицо мужчины расплылось в улыбке.

— Да, это хороший повод. За это обслужу столики вместо тебя.

— Столик. Все боятся жары.

— Да. Я вижу.

— Ширли, позволь представить тебе — Тим Грин, менеджер «Чили Коув».

Тим улыбнулся еще шире, протягивая Ширли руку. Весь он был такой аккуратный, спокойный, доброжелательный, руки мягкие, с длинными красивыми пальцами и аккуратно подстриженными ногтями. Коротко подстриженные волосы зачесаны назад. Тим Грин казался старше своих лет — и неожиданно Ширли подумала, что для него это, пожалуй, комплимент.

Она машинально обернулась и окаменела. Аманда заметила это.

— Что это с тобой, дорогуша? Ты выглядишь так, словно кто-то прошел по твоей могиле.

— Что он здесь делает…

— Кто? Ты знаешь одного из этих придурков?

— Тот репортер.

— Тут нет репортеров, Ширли. Брэнд Мэрфи, тот работает у губернатора, а рядом с ним Билл Иглстоун, его дружок и правая рука. Почему ты решила, что кто-то из них репортер?

Узнал ли он ее? Ширли не могла рисковать своей свободой. Она торопливо посмотрела на стену, где висело зеркало. Можно ли ее узнать, спустя эти две недели? Она пополнела — питаясь в «Макдональдсе» — и свежий воздух прогнал бледность с ее щек. Тушь на ресницах делает ее старше. Короткая же стрижка вообще все меняет. Она сама себя с трудом узнает!

— Дорогуша, тебе что-то сделал один из них?

— О нет. Я впервые в этом городе. Должно быть, видела его по ТВ.

— Это запросто. Брэнд часто появляется в ящике. Он у нас новый фаворит. Между нами говоря, я думаю, что его наняли власти. Те самые, кому светят перевыборы. Попомни мои слова, этот парень ворочает большими делами.

— И давно он работает на губернатора?

— О нет, недавно. Это его первые выборы. Но у парня есть хорошие идеи. И у него доброе сердце.

Аманда с немного излишней страстью глотнула свой коктейль, потом вдруг схватила Ширли за локоть.

— Пошли, познакомлю вас. Может, Брэнд подскажет насчет работы или подберет что-нибудь для такой симпатичной девчонки в мэрии!

— Нет!!!

Аманда в испуге отшатнулась.

Щелкнули пальцы перед самым носом. Брэнд сердито посмотрел на Билла.

— Это еще зачем?

— Потому что пялиться некрасиво. Тебя этому не учили? Моя мамочка говорила, что если смотришь на кого-то дольше минуты — пялишься. Ты уже две минуты отсидел.

— Меня этому не учили.

— О, я опять…

— Ерунда.

— Что ж, если хочешь познакомиться с этой девушкой, думаю, это можно будет устроить…

Брэнд холодно посмотрел на друга.

— Ты действительно быстро учишься. Говоришь, как эти чертовы парни из команды губернатора, хотя они-то там крутятся годами.

Билл не обиделся, легкомысленно помахал вилкой в воздухе.

— У меня талант устраивать дела. В политике, в любви — все равно.

— Ну, сейчас ты имел в виду не любовь. Возможность снять девчонку, только и всего.

— Так ты хочешь ее снять или нет?

— Билл, это простое любопытство. Я где-то видел эту женщину. Она мне знакома.

— Это можно выяснить. Скажи, а она показалась тебе особенно знакомой, когда ты врезался в ее симпатичную попку? Или это неприличный вопрос?

Брэнд размышлял, почти не слушая треп Билла. Он никак не мог сосредоточиться и вспомнить… Увидел он ее в полутьме, да еще войдя с яркого света. Руки на бедра ей он положил машинально, чтобы сначала поддержать, а потом подвинуть ее с дороги, но вместо этого привлек к себе, прижался к ней всем телом…

Она была весенним ветром. Юностью. Свежестью.

Неожиданно он почувствовал себя стариком, а не мужчиной тридцати шести лет. Ей было лет восемнадцать, она источала аромат наивности и невинности, особенно в тот момент, когда он увидел ее смущение. Этот румянец, полыхнувший по скулам, заливший мочки ушей. Эти короткие золотые волосы. Стройная нежная шея…

Он рассматривал ее все пристальнее, замечая все новые детали. Нет, не так уж она юна. Глаза — темные, глубокие, печальные — выдавали в ней взрослую женщину, не подростка. И еще в них светились мудрость и тайна. Глаза человека, повидавшего многое.

Неожиданно он понял, что хочет знать об этой женщине больше. И еще большему хочет ее научить.

Билл прервал его размышления.

— Неужели это было так хорошо?

— А? Нет. Думаю, я ее все-таки не знаю.

— Ну это-то легко исправить.

Билл словно услышал его мысли, встал, отодвинул стул и отправился к стойке бара, прежде чем Брэнд успел его остановить.

Аманда оперлась щекой на руку, отчего ее кудряшки перекатились на одну сторону, и Ширли едва удержалась, чтобы не протянуть руку и не подхватить рассыпающуюся прическу новой подруги.

— Ты уверена, что не знаешь ни Брэнда, ни Билла?

— Брэнд? Это кратко от Брэндона? Брэдли?

Ширли просто тянула время, не желая рассказывать правду, откровенно лгать и одновременно испытывая непонятное желание узнать настоящее имя рыжего.

Аманда понизила голос и загадочно округлила глаза.

— Нет. Это вообще не краткое имя. И не псевдоним. Он никогда не рассказывал, откуда взялся «Брэнд». Возможно, это как-то связано с его семьей, но я подозреваю нечто большее — уж очень он напрягается, когда его об этом спрашивают.

Ширли сосредоточенно изучала дно стакана.

— Слушай, а ты точно не хочешь, чтобы я попросила их найти тебе работу?

Ширли покачала головой и улыбнулась Аман-де, извиняясь за недавнюю резкость.

— Извини, Аманда, я немного перенервничала. Ты была так добра ко мне. Просто я не хочу работать в офисе.

С этими словами она попыталась небрежно прикрыть локтем то место в своих рекомендациях, где черным по белому было написано, что офисная работа — единственное, что может быть рекомендовано в ее случае.

— Ох ты, да почему? Ты классная девочка, на все сто, как раз для такой работы. Потом, там ведь как: варишь им кофе, варишь, а потом глядишь — вот ты и в собственном особняке. Тоже варишь кофе, но уже не для Большого Босса, а для своего пупсика, или как уж там ты его станешь называть? Ладно, так чего же ты тогда ищешь? Какую работу?

В этот момент Ширли увидела, что к ним направляется дружок Брэнда. Сейчас Аманда не удержится и попросит его об одолжении. Нельзя рисковать.

— Я хочу быть официанткой!

Аманда аж подпрыгнула и схватила Ширли за плечи.

— Так чего ж ты сразу не сказала? Мы тебя возьмем сюда, нам всегда нужны хорошие руки, правда, Тимми Джи?

Тим Грин подошел к ним, осторожно поправляя безупречный пробор.

— Что? Какие руки?

— Ширли ищет работу. А нам нужен кто-нибудь, разве не так? Я говорю, РАЗВЕ НЕ ТАК?

Тимми посмотрел в пустой зал и вежливо улыбнулся Ширли.

— Разумеется. У вас есть опыт работы?

— Опыт?

Аманда и Тим кивнули.

— Ну… вообще-то это было давно…

Она скрестила пальцы за спиной и постаралась не заканчивать фразу. Лгать друзьям нельзя.

Тим выглядел слегка неуверенным, однако после увесистого тычка в ребра покорно кивнул Аманде, а потом и Ширли.

— Что ж, добро пожаловать в «Чили Коув». Вы можете начать завтра в полдень.

— Готовься, дорогуша. Завтра в полдень здесь будет полно голодных акул. Политики, адвокаты, прокуроры — и все готовы сожрать друг друга.

Ширли едва слышала, что говорит Аманда. У нее желудок свело от радости.

Она получила работу!

В следующий момент по спине потек холодный пот.

Если она и знала что-то о работе официанта, так только по прошлой жизни. Во время посещения ресторанов бесшумные тени ловко скользили у нее и остальных гостей за спинами, бокалы сами собой наполнялись вином, и тарелки сменяли одна другую. А как это делается в полутемном баре?

— Ну-ка, ну-ка, кто у нас здесь? Новый работник?

Друг Брэнда, вклинился между Тимми и Амандой, широко улыбаясь Ширли. Был он весь узкий, извивающийся, а лицом напоминал лисицу. Брэнд, судя по всему, хотел его догнать, но не успел и теперь стоял с недовольным видом поодаль.

Аманда сурово поинтересовалась:

— Билли Иглстоун, неужели вы, политики, не знаете, что такое заниматься своим делом? И не лезть в чужое?

— Если бы мы не лезли в чужие дела, Аманда, мы бы не были политиками.

— Что ж, это Ширли Стенхоуп, парни, и я вижу целых четырех посетителей, так что счастливо вам и валите отсюда.

Билл шутливо поклонился Ширли.

— Надеюсь, у нас будет шанс познакомиться поближе, Ширли.

Она не спускала глаз с лица Брэнда, странно изменившегося при этих словах Билла. Аманда хохотнула неподалеку.

— О, не сомневайся, Орлиный Глаз. Завтра она лично сервирует твой столик.

Гора грязных тарелок на ее подносе покачнулась, и одна непокорная тарелочка вышла из-под контроля. Аманда кинулась сбоку, чтобы попытаться спасти… Слишком поздно. Тарелки обрушились на пол, и вместе с ними в очередной раз разбились все надежды Ширли стать официанткой.

Слезы текли по щекам.

Повара качали головами.

Под гул смешков и шепотков на кухню спешил Тим.

Аманда сунула в руки Ширли пустой поднос и принялась собирать осколки с пола, неестественно громко бормоча себе под нос:

— Проклятье, говорила же я себе — не пей лишнюю чашку кофе утром, Аманда! И вот, пожалуйста — руки дрожат.

Тим недоверчиво переводил взгляд с Аманды на Ширли.

— Это ТЫ уронила поднос, Аманда?

— Ну а кто ж?!

Ширли опустилась на колени и принялась помогать. Тим не отставал.

— Но ты никогда в жизни не роняла подносы.

— Всегда бывает первый раз, не так ли? И прекрати сверлить меня своими глазенками, лучше помоги. Если ты помнишь, у нас сейчас наплыв посетителей.

Тим сдался и осторожно взял в руки щетку и совок.

Одна из поварих, Гризи, буркнула:

— Эй, новенькая, подымайся с коленок и отправляйся собирать заказы. Гамбургеры уже холодные, а у тебя пять столов не обслужено.

Ширли прекрасно понимала, что ее судьба немногим отличается сейчас от судьбы разбитой посуды, и к увольнению она сейчас стоит даже ближе, чем к желанию разрыдаться… Но в этот момент перед глазами встал призрак отца, позвякивающего ключами от виллы на Средиземном море, и этого оказалось достаточно, чтобы Ширли поднялась и отправилась разносить горячий чили. Да, она ошибается, но иногда у нее получается! И в любом случае — обратно она не вернется! Никогда!

Она благодарно потерлась о плечо Аманды и получила в ответ добродушное ворчание. Затем собрала на поднос как можно больше заказов и отправилась в зал ресторана. На ближайший столик выгрузила тарелки…

— Эй! Я вовсе не это заказывала!

— Мисс! Это наш заказ, а не этой леди.

— Я когда-нибудь дождусь своего пива, рыбка моя? Или мне уже самому сходить?

— Простите, но вы неверно дали сдачу.

— Я же сказал, лук не класть!!!

Все значки и шифры на заказах, которые она добросовестно учила и еще пять минут назад прекрасно помнила, перемешались в голове Ширли. Раньше она всегда хорошо запоминала лица, теперь же с трудом отличала даже мужчин от женщин.

Еле удерживаясь от страстного желания завизжать и убежать, Ширли набрала воздуха в грудь, нацепила на лицо сияющую улыбку и отправилась дальше, стараясь брать теперь не больше одного заказа на поднос.

Все более-менее получилось, правда, Аманда забрала себе два ее столика, а чаевые с них ссыпала Ширли в карман.

— Поздравляю, дорогуша, ты сделала это!

— Аманда… Только с твоей помощью.

— Я не собираюсь лгать и говорить, что будет легче. Не будет. Но ты попробовала. У тебя кой-что получилось. И будет получаться все лучше и лучше. Ноги будут болеть всегда, но лучше уж ноги, чем душа. Это, знаешь, не самый легкий, но зато честный способ зарабатывания денег.

— А у меня ноги не болят…

— Подожди до полуночи. Еще взвоешь от боли.

— Аманда… Ты ведь поняла, что я никогда раньше не работала официанткой?

— Дорогуша, и не одна я.

Ширли испуганно покосилась в сторону Тима, разбиравшего стопки чеков. Аманда хмыкнула.

— Не беспокойся о нем. Тимми Джи нужно привязать к пушке и зажечь фитиль — тогда он, ВОЗМОЖНО, согласится кого-нибудь уволить. Иногда я сама на этом настаиваю, потому что не могу работать рядом с ленивыми и неповоротливыми курицами, вышедшими в тираж лет двадцать назад. Они заставляют меня благодарить небеса за то, что у меня нет детей. Слушай, я встречаюсь сегодня с одним банкиром насчет дома. Можешь обслужить мой последний столик?

— Конечно.

— Это за перегородками. Наш экстра-кабинет.

— Хорошо, Аманда.

Ширли посмотрела на имя клиента… Брэнд Мэрфи. Сердце стукнуло — и остановилось.

Ширли в панике огляделась по сторонам. Тим и повара наслаждались неожиданным затишьем. Перед Брэндом Мэрфи стоял пустой бокал, а сам он внимательно просматривал какие-то документы и явно никуда не спешил.

У нее нет шансов. Брэнд Мэрфи постоянно бывает в ресторане, и если он ее еще не узнал, то узнает позднее. В любом случае ее тайна будет раскрыта. Лгать она не собирается, оправдываться ей не в чем, но работа ее, видимо, на этом и закончится. Даже Тим, с его нелюбовью к увольнениям, не сможет удержаться. И тогда все придется начинать сначала.

Она подошла к его столику почти спокойно.

— Хочу отлучиться на время, вот, пришла спросить, не принести ли вам чего-нибудь?

Он поднял голову и окинул ее с головы до ног крайне откровенным взглядом.

— Отлучиться? Начинающая официантка из бара так не разговаривает. Кто вы?

Началось! Ширли инстинктивно заслонилась блокнотом, сложив руки на груди.

— Простите?

— И что вы сделаете?

— Я… э… в каком…

— Что вы сделаете для того, чтобы я вас простил? Ох, Господи, да я просто хочу с вами познакомиться. Меня зовут Брэнд Мэрфи.

— О, я знаю.

— Мы знакомы?

— Нет-нет, просто вчера Аманда мне рассказала, кто вы.

— Так кто же вы?

— Ширли Стенхоуп.

— Это так плохо, да? Из вас клещами пришлось вытягивать имя. Как зуб тянуть.

— Значит, заслужили…

Это она пробормотала под нос, не в силах справиться с раздражением и страхом, но рыжий расслышал.

— Что?!

И он оказался на ногах так быстро, что она попятилась от неожиданности.

— Что вы сказали? Ненавижу, когда люди бурчат себе под нос то, что не решаются сказать вслух.

— О, простите, сэр! Я буду счастлива сказать то же самое так, чтобы вы, сэр, смогли расслышать абсолютно все!

Тим поднял голову и посмотрел в их сторону.

— Ширли? Все нормально?

— Все отлично, Тим.

Ярость и страх в сумме дают адреналин. Именно он бурлил сейчас в ее жилах, именно он помог бесстрашно взглянуть в сердитые зеленые глаза рыжего.

— Итак, сэр, я, сэр, сказала: «Значит, заслужил!»

— Это вы про что?!

— Про зубы, тянуть и клещами.

— А что с моими зубами?

— Ничего! Но если бы вам действительно тянули зуб клещами, вы бы помолчали хоть некоторое время.

Запал кончился так же неожиданно, как и возник. Ширли в ужасе прижала ладонь к губам. Она в жизни так не разговаривала ни с одним мужчиной, а теперь? Сказать такое клиенту! Человеку, который может уничтожить ее парой слов — если просто немного напряжет память!

Но Брэнд ее не убил, не испепелил и даже не обругал. Он вдруг устало махнул рукой и сел обратно за стол. Ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу и буркнул, глядя на свой пустой бокал:

— Простите. Плохой день. А я выместил его на вас, хотя вы весь день на ногах.

Она и сама собралась извиниться, но его последняя фраза заставила ее спросить совсем другое.

— Вы были здесь весь день?

— Ну да. Мой собеседник ушел, а я остался. На самом деле я должен вас благодарить. Наблюдая за вашим представлением, я хоть немного отвлекся от своих неприятностей.

— Наблюдая за… мной?

— Вообще-то вы привлекаете внимание, согласитесь. Вы ведь раньше официанткой не работали? Не думал я, что старина Тимми может клюнуть на симпатичное личико, но никогда не знаешь наверняка…

— Представление?! Вы сказали, ПРЕДСТАВЛЕНИЕ?!

На лице Брэнда промелькнула кривая улыбка, и Ширли вдруг перестала злиться. Совсем.

— Конечно! Вы путали заказы, приносили холодный чили и теплое пиво, проливали напитки на клиентов. Те вопили, а вы складывали губки бантиком и смотрели на них взглядом потерявшегося щенка, так что ни один из них так толком и не рассердился. Это было шоу.

— Это значит… По-вашему, я похожа на дрессированную собачку?

— Ну, вообще-то я не это имел в виду…

— Слушайте, мистер. Возможно, я действительно никогда раньше не работала официанткой. Возможно, я допустила сегодня несколько ошибок…

— Несколько?

— …Но я не выпендривалась! Если извинялась, так потому, что чувствовала себя виноватой. А если благодарила за терпение — то потому, что была действительно благодарна!

— Стойте!

Он выставил вперед ладони, и даже сквозь алый туман ярости Ширли отметила, что руки у него правильные. Красивые. Рабочие. Сексуальные, чтоб ему провалиться!

— Слушайте, даже я не могу на вас разозлиться, хотя вы до сих пор передо мной не извинились.

— Извиняться перед вами?! За что?!

— Ну… за то, что до сих пор не принесли мне чай!

Ширли открыла рот и тут же его закрыла. Тысячи остроумных ответов промелькнули в голове, но ни один не задержался, так что она просто стояла и смотрела на Брэнда Мэрфи. Потом взяла его стакан, повернулась, сделала шаг — и поняла, что нечто держит ее за край юбки. Она обернулась. Брэнд с серьезным видом держал ее за подол.

— И что такое с этими юбками? Аманда, Леона и Ти Джей носят мини. Куда смотрят их старые матушки!

Вчера Аманда предупредила ее, что единственной подходящей для официантки одеждой является джинсовая юбка и джинсовая же рубашка. Из тех вещей, что Ширли купила в Вако, у нее имелись джинсовая мини и джинсовая до пяток. Она выбрала мини — значит, Брэнд не находит, что ей идет мини?

Не молчи. Отвечай.

— Моя «старая матушка» такое никогда не носила. Не знаю, как ваша…

Его лицо окаменело, мгновенно утратив все краски. Он выпустил ее юбку и отвернулся.

Она выиграла этот бой, последнее слово осталось за ней, но странное дело, она не чувствовала удовлетворения.

Что с ним происходит?

Он собирался посидеть в тишине и поработать с бумагами — а сам все это время пялился на Ширли Стенхоуп.

Обычно он не любил короткие стрижки у женщин, но эти золотые завитки только подчеркивали изгиб великолепной шеи. Ее аристократический профиль никак не соответствовал простоватой джинсовой одежде. Да и под самой этой одеждой скрывалась, как подозревал Брэнд, совершенно потрясающая фигура. Правда, по одной коленке не скажешь…

И она его чем-то беспокоила. Словно паззл, в котором не хватает всего одного, крохотного, но важного фрагмента.

— Ваш чай, сэр.

Он не поднял глаз и смотрел только на ее руку, тонкую, красивую, нежную, с изящными пальцами. А потом вдруг понял, что Ширли Стенхоуп не уходит, а стоит рядом, напряженно вглядываясь в его бумаги. Потом она спросила его почти шепотом:

— Что это?

— Это? Мои предложения, которые я собираюсь внести на рассмотрение сенаторам. Я, знаете ли, депутат…

— Я знаю, Аманда сказала… Если не хотите говорить, я понимаю… Я могу уйти.

— Погодите! Вы хотите послушать про мой проект?

— Реформирование женских тюрем давно назрело. Если изменится это, изменится и наше общество.

Она произнесла это негромко, словно в забытьи, а потом опомнилась и чего-то испугалась, умолкла. Брэнд подался вперед.

— Вы что-то об этом знаете?

Обычно женщины старались произвести на него впечатление и некоторое время держались на плаву, нахватавшись сведений из газет, но потом быстро теряли нить рассуждений. Однако Ширли кивнула и тихо сказала:

— Заключение женщин под стражу, в тюрьму совсем не изучено. Об этом мало кто знает. Я… я кое-что читала. Почему вас заинтересовали женские тюрьмы?

— Ну… скажем, это интересная тема.

— На свете масса интересных тем.

— Согласен, но именно в этом вопросе может проявить себя молодой честолюбивый политик, особенно, если учесть, что правительство штата предпочитает этой темы не касаться в принципе.

— Женщины составляют всего лишь одну десятую от числа всех заключенных. Чем же они могут помочь вашей карьере?

— Вы правы, они меня не могут избирать. Что ж, если угодно, с известной долей цинизма можно сказать, что я делаю это с целью получить голоса тех, кто заботится об оздоровлении нашего общества и судьбе нового поколения. Ведь теоретически любая женщина-заключенная — мать. Что случится с ее детьми? Особенно, если она сядет во второй раз, не успев получить первое помилование? Мы сами растим криминальное поколение. Это волнует любого избирателя. Мои консультанты утверждают, что преступления всегда стоят под номером один в списке интересов избирателей. Почему же мне не поднабрать голосов?

— Это если говорить с известной долей цинизма. А если без цинизма, а честно?

Удивление отразилось на лице Брэнда, а потом он негромко произнес:

— Что ж, если без цинизма… тогда можно было бы сказать так. Я, Брэнд Мэрфи, работаю над реформой женских исправительных учреждений, потому что искренне верю, что если предоставлять этим женщинам ту работу, которую они просят, рано или поздно можно добиться кардинальных изменений в обществе. И преступницы превратятся не в рецидивисток, а в честных тружениц, которыми смогут гордиться их дети.

Его слова звучали искренне, но в глазах светилась горькая насмешка, и Ширли не знала, верить ему или нет. Брэнд был для нее слишком противоречив. Не то честолюбивый начинающий политик, не то идеалист, изо всех сил пытающийся выжить в этом мире акул и стервятников…

А может, и то, и другое.

В любом случае, выяснять это опасно, решила Ширли. Она и так достаточно опрометчиво удалилась из своей безопасной зоны. Простая жизнь, о которой она мечтает, не предполагает бешеной социальной активности.

А почему, собственно? Не это ли кратчайший путь к переменам? Пусть даже он будет стоить ей анонимности.

Нет. Пока нет. Слишком свежа еще боль, через которую ей довелось пройти.

Голос Брэнда вернул Ширли к действительности.

— …Иногда мне кажется, что всю эту статистику кто-то придумывает. Собственно, такое уже бывало в истории, почему бы снова не подтасовать факты?

— Что вы имеете в виду?

— Я задаю себе вопрос, правда ли, что большинство женщин-заключенных хотят получить конкретную работу и участвовать в различных социальных программах, типа борьбы с распространением наркотиков…

— Нет, неправда.

Глаза Брэнда расширились от изумления — слишком категорично прозвучал ее ответ. А потом сузились — он стад внимательно скушать. Изучать. Пытаться понять.

— …Неправда, мистер Мэрфи. Большинство этих женщин — матери-одиночки. Они никогда не были замужем, многие родили детей, сами еще не выйдя из детского возраста. Они не оканчивали школу, и больше половины этих женщин выросли в семьях, где кто-нибудь сидел или сидит в тюрьме. Члены их семей преступали закон либо не знали закона всю свою жизнь, и нынешние просто повторяют цикл. Многие из них прекрасно понимают, по какой дороге они идут, — они мечтают изменить хоть что-то, но не знают как. А другие выходят на свободу после первого небольшого срока и чувствуют, что теперь им придется жить самостоятельно, но они не умеют жить самостоятельно! И они вновь нарушают закон и возвращаются за решетку. Для них это облегчение. В тюрьме не нужно принимать самостоятельные решения.

Ширли умолкла, чтобы перевести дыхание, и наткнулась на вопросительный взгляд Брэнда.

— Откуда вы столько знаете, Ширли?

— Я же говорила вам, я много читала. Изучала этот вопрос.

Брэнд недоверчиво покачал головой.

— А… ПОЧЕМУ вы его изучали?

Ширли нервно сглотнула и посмотрела на свои пальцы, плотно переплетенные и слегка побледневшие от напряжения.

— У меня есть… подруга, которая находилась в заключении.

Эта ее ложь вряд ли была больше, чем ложь самого Брэнда. Потому что то, с какой страстью он говорил о реформе, выдавало и в нем лично заинтересованного человека, а не только политика, озабоченного количеством голосов избирателей.

— Вы часто с ней разговариваете? С вашей подругой? Впрочем, это не так уж и важно…

Она насторожилась. Брэнд Мэрфи производил впечатление вихря, смерча, урагана, человека действия — но никак не человека, который способен отступить, бормоча под нос «не так уж это и важно».

— В каком смысле — неважно?

— Мне нужно найти кое-кого… Скажите, когда вы читали материалы по этому вопросу, вам не попадались анонимные статьи, написанные одной заключенной?

Она на секунду потеряла дар речи, и этого Брэнду Мэрфи вполне хватило для того, чтобы вновь впиться в нее подозрительным взглядом.

— Думаю…да.

Брэнд нахмурился.

— Нужно было обратить на это внимание. Ее исследования — это самое полное и интересное изложение проблем, да еще и изнутри. Она предлагает реформы, которые сократят количество рецидивов. Не либерализацию системы, но реальные решения, вроде программ профессионального обучения и профессиональной аттестации. Эти программы будут стоить денег, но в конечном итоге начнут работать. Разумеется, не все ее идеи безупречны, но это не так уж и важно…

В груди молодой женщины бушевала буря эмоций. С одной стороны — опасение, что Брэнд разгадает ее шараду, с другой — радость и гордость, что он заметил и оценил ее статьи, с третьей — надежда, что однажды что-нибудь все же изменится к лучшему…

Брэнд внезапно наклонился вперед и оказался так близко от нее, что Ширли невольно отшатнулась.

— Слушайте! Вы можете встретиться со своей подругой?

Паника сдавила горло так сильно, что Ширли едва не закашлялась.

— Н…нет, вряд ли. Мы… потеряли друг друга из виду.

Его разочарование было очевидно. Брэнд откинулся назад, устало запустил пальцы в шевелюру и взъерошил ее.

— Конечно. Это было бы слишком просто. Придется все-таки продать душу…

— В каком смысле?

— Мой сегодняшний собеседник. Он — большая шишка в правительстве штата. И он гарантирует мне проведение моего проекта через сенат — но только в обмен на то, что я поддержу его проект.

— Так это же… хорошо?

— Хорошо? Ну да, в каком-то смысле. Глаз за глаз. И не считая того, что его проект направлен исключительно на то, чтобы выжать еще больше денег из бедняков и обогатиться самому.

— Тогда откажитесь.

— Черное и белое. Тьфу ты, вот ведь дрянь… Возможно, ваша жизнь достаточно проста, чтобы жить по этим правилам, но большинство из нас этого себе позволить не может. Жизнь — это компромисс. За последнее время я только это и слышу. Ну а уж в правительстве этих компромиссов…

Ширли в очередной раз прикусила язык. Почему-то ей все сильнее хотелось рассказать Брэнду историю своей жизни, чтобы он не считал ее такой уж простой.

— Слушайте, но ведь есть же другие политики? Вы могли бы поддержать их…

— Вы наивны, как дитя. Давно вы в Остине?

— Не очень давно.

— Счастливая. Так вот, отвечаю на ваш вопрос. Разумеется, я могу поддержать абсолютно любой законопроект, который мне понравится. Штука в том, что если я НЕ поддержу именно этот, насквозь коррупционный, проект, будет наверняка зарублен и мой собственный. А вместе с ним и все то хорошее, что можно было бы сделать. И шанс что-то изменить появится только на следующих выборах, через два года. Если вообще появится. Вот так-то.

— Разве нет другого выхода?

— Я же сказал, есть. Найти анонимного автора тех статей.

— Зачем?

— Чтобы взять эту женщину с собой, на парламентские слушанья. Только так я могу спасти мой проект!

— Как прошла твоя встреча?

Аманда рассеянно обернулась к Ширли.

— О, привет, я задумалась. Встреча… как тебе сказать… как эпиляция воском в районе бикини. Больно и стыдно.

— Ох, прости, я лезу не в свое дело…

— Брось, дорогуша, не будь дурочкой. Все нормально. После банкира я встретилась со своим поверенным, чтобы обсудить то, что мы с ним называем «моей ситуацией». То есть мои финансы, вернее их отсутствие. Как ты знаешь, мне достался дом в Терри-тауне, но я всего лишь бедная официантка, и потому домовладелица из меня хреновая. Как сказал Оле Харрисон Роджерс Третий: «Мисс Адамски, я вижу перед вас три возможности: продайте ви уже ваш дом, пустите что ли туда жильцов либо ищите уже другое жилище!»

Ширли рассмеялась — так здорово Аманда передразнила скрипучий голос адвоката.

— …В принципе, Гаррисон Третий обо мне заботится. Он, видишь ли, боится, что дом слишком стар — а он действительно стар! — и потому скоро потекут трубы и раскрошатся стены, ну а большой ремонт мне точно не потянуть. В общем, заботится. Только вот мне это не нравится.

— А продать дом ты не можешь?

— Дорогуша, это для меня все равно, что продать ребенка. Люблю я этот дом. Ты тут новенькая, не знаешь, что такое Терри-таун. Он отсюда кварталах в двадцати. Старый Остин. В начале века именно там все толстосумы строили свои дома. Настоящие дома. Старинные. Сейчас купить такой дом считается шиком, но я сразу же умру, если какая-нибудь магнатская дочурка со своим муженьком-золотоискателем выложат за него денежки. Это меня просто убьет. Нет! Я его не продам, лучше пойду выносить горшки!

— А постояльцы?

— Ага. Все эти патлатые студенты, курящие марихуану, будут слоняться в моих драгоценных стенах и устраивать там оргии? Нет, спасибо.

Внезапно Аманда с силой хлопнула себя ладонью по лбу. Решение пришло к ней мгновенно, и оно не имело ничего общего ни с риэлтерами, ни с адвокатами, ни с патлатыми студентами.

— Дорогуша! Скажи-ка, а где ты сейчас живешь?

— Я остановилась в мотеле, в пригороде. Не очень далеко и удобно — это на конечной автобуса…

Аманда набрала воздуха в грудь. Бедная храбрая девочка! Она не хочет признаваться, как противно жить в мотеле, она мужественно моталась по кабакам в поисках работы, она ни разу не пожаловалась — да единственное, что Аманда может сделать, это…

— Ты поселишься со мной!

— Я… я не могу… затруднять тебя…

— Дорогуша! Ты меня не затруднишь! Ты мне сделаешь одолжение! Именно ты станешь моим первым и единственным жильцом! Это осчастливит Гаррисона Третьего, это осчастливит меня, и, надеюсь, это осчастливит и тебя тоже.

— Но я не думаю, что могу себе позволить…

— Я тут работаю, дорогуша. И я лучше знаю, что ты можешь себе позволить, а что нет.

— Но я правда не уверена, что мистер Грин согласится оставить меня, после того, что я…

— Доказала, что умеешь работать, как проклятая? Да я был бы последним идиотом, если бы позволил тебе уйти.

Тим подошел, как всегда, бесшумно, положил руку на плечо Ширли и улыбнулся ей. Ширли улыбнулась в ответ, глядя в ореховые глаза Тима.

— Вы очень добры…

Аманда нетерпеливо топнула ногой.

— Да, он добр, есть такой грех, но в данном случае он просто констатировал очевидный факт. Итак — переезжаешь?

— Хорошо, попробуем. Но ты должна мне обещать: если поймешь, что дела на лад не пошли, скажешь мне об этом честно. Я не хочу быть тебе обузой.

— Дорогуша, как освободишься, езжай в свой мотель и собирай вещи. Помощь нужна?

— Нет, что ты. У меня очень мало вещей.

— Отлично, значит собирайся и возвращайся сюда. Я тебе объясню, как проехать отсюда, это проще.

Ширли распахнула дверь мотеля настежь, вышла и позволила ветру захлопнуть ее. Никогда она еще не покидала место своего обитания с такой радостью. Даже тюрьма — как ни странно — оставила по себе воспоминания… и друзей. Здесь же не было ничего, кроме сквозняков, тараканов, пыли и масляных взглядов ночного портье, после которых хотелось принять душ.

Ветер становился прямо-таки ледяным, и Ширли еще раз порадовалась, что купила в секонд-хенде шерстяную кофту. Цвет, правда, подкачал — если воздержаться от совсем уж тошнотворных определений, то темно-горчичный, — зато стоила она всего десять долларов и была теплой, как печка.

Вскинув спортивную сумку с пожитками на плечо, Ширли зашагала к автобусной остановке. Она была не слишком уверена, что автобус все еще ходит, но была готова подождать. Впрочем, до остановки надо было еще дойти, четверть мили, не меньше, а ноги, как и предсказывала Аманда, болели ужасно.

Кстати, сегодняшняя выручка ее приятно удивила. Возможно, чаевые оставляли из жалости, а может, как выразился Брэнд, «за представление», но заработала она шестьдесят долларов. Если завтра не отвалятся ноги, то скоро она сможет найти собственное жилье.

Автобуса видно не было, редкие машины ехали с включенными фарами. Шесть часов, не меньше. А до Аманды надо добраться засветло. Ширли плохо знала Остин, но содержание граффити на стенах домов и гаражей подсказало ей, что в этом районе лучше после заката солнца не гулять.

Тучи становились все чернее, первые капли дождя упали Ширли на щеку. Ширли решила идти пешком.

Здание капитолия высилось над городом, как путеводный знак, ярко освещенное огнями. Ширли не могла бы сказать, сколько в точности миль отделяет ее от центра города, но надеялась, что меньше пяти. Она почти бежала по узкому грязному тротуару, и если еще вчера ей было грустно и обидно, что все ее пожитки умещаются в небольшой сумке, то сейчас она благодарила за это Бога.

Дождь поливал уже от души, и Ширли совершенно случайно разглядела свое отражение в витрине. Волосы прилипли к голове, тушь черными потеками устремилась по щекам к подбородку, а немыслимый цвет намокшей кофты стал совсем уж тошнотворным.

А потом позади нее в витрине отразился мотоцикл, и она поняла, что надо идти вперед. Мало ли, кто катается на мотоцикле в такую погоду… Она шла по лужам, и туфли хлюпали при каждом шаге. Здание капитолия, кажется, чуточку приблизилось, но все еще было очень далеко.

Поток воды окатил ее с правого бока. Мотоциклист промчался мимо, а она в бессильной ярости смотрела ему вслед. Через минуту послышался знакомый рев мотора, и вот тысяча фунтов стали, хрома и резины резко затормозила прямо перед ее носом.

Ширли влетела точненько в незнакомца — сначала споткнулась о его колено, потом уперлась в широкую грудь. А еще через миг ОЧЕНЬ сильная рука подхватила ее под локоть. Испуг был велик. Настолько велик, что адреналин прямо-таки бурлил в крови Ширли, и вместо того, чтобы бежать, она приняла бой. На пустынной улице незнакомого района, с человеком, чьего лица она не могла видеть…

— Что же вы делаете, а?! Сначала обдаете меня водой — как будто я недостаточно мокра и без этого. А потом еще и нападаете на меня! Вам стоило бы извиниться, мистер!

— Ну я, собственно, и извиняюсь.

Приглушенный шлемом голос был низким и несомненно мужским, больше ничего про него сказать было нельзя. Ширли возмущенно фыркнула и попыталась выпрямиться. Трудно негодовать, когда практически находишься в объятиях объекта негодования.

Однако ее рука соскользнула с мокрой куртки мотоциклиста, нога подвернулась, а мокрая сумка потянула назад, и Ширли едва не шлепнулась прямо в лужу. Мотоциклист попытался подхватить ее, но Ширли окончательно утратила равновесие и плюхнулась на колени перед своим не то спасителем, не то грабителем. Тот издал глухой смешок.

— Неплохая позиция, мне нравится.

Надо было вставать и немедленно уходить, чтобы не слышать больше грязных намеков, но… Ширли вскинула голову — и в прорези шлема мелькнули медные волосы, знакомый розблеск зеленых глаз…

— Брэнд?!

Мотоциклист снял шлем и одарил Ширли своей неповторимой кривой усмешкой. Особо виноватым он не выглядел, и ярость Ширли вспыхнула с новой силой.

— И что это вы здесь делаете? Сбить меня решили?

— Ничего подобного. Я просто ехал, смотрю — вы идете под дождем. Честно говоря, сначала я обратил внимание на ваше одеяние. Потрясный цвет.

— То есть вам не понравилась моя кофта, и вы решили меня обдать из лужи?

— Я не видел эту лужу. Занят был, смотрел на тебя. Тебе холодно?

— Даже если и так, то вы в этом и виноваты.

— Не думаю. Когда я тебя заметил, ты уже напоминала тонущую крысу…

— Что?!

— Хорошо, мокрую курицу.

— Слушайте, что это вас все на животных тянет? То глаза у меня, как у щенка, то на крысу я похожа, то на курицу! Прямо скотный двор, а не женщина.

— Что поделать. Я вырос на ранчо.

— Думаю, что должна благодарить небеса за то, что не пахну, как стадо свиней, если следовать вашей логике…

— Вполне может быть. У меня пока не было возможности принюхаться.

У нее в голове шумело от адреналина и возбуждения. Что с ней творится? Она в жизни ни с кем так не разговаривала. Единственные люди, е кем она в принципе иногда была не согласна, отец и ее муж просто отмахивались от ее возражений — и она покорно соглашалась с этим. Но Брэнд Мэрфи! С ним она ссорится уже второй раз за день! И почему-то ей хочется, чтобы последнее слово осталось за ней.

— Вообще-то минуту назад я влетела прямо в вас, вы не заметили?

— Заметил. Но ты же не в нос мне влетела. Ты уверена, что не заболела? Что-то ты вся красная.

— Как петух?

— Не думал об этом, но если ты настаиваешь…

Она сердито отпихнула его руку и тут же пожалела: от ладони Брэнда шло тепло.

— Так что вы здесь делаете?

— Спасаю деву в беде.

— То есть сначала доводите ее до беды, а потом спасаете?

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Колючая.

— Знаете, вы со мной сейчас так разговариваете… будто я младшая сестренка вашего лучшего друга и мешаю вам заняться вашими мужскими делами!

— О, не говори о сестренках! У меня была детская психотравма! Младшая сестренка моего лучшего друга выросла, стала обалденной красоткой и вышла замуж за другого. За игрока в гольф. А я побоку.

— У вас еще будет шанс. Браки в наши дни недолговечны.

— Только не в моем случае.

— Так вы женаты?

Она очень старалась, чтобы в голосе не прозвучало разочарование.

— Нет. Но когда женюсь… Это не будет одним из этих, брачных контрактов на время. Брак — это навсегда, так я думаю и не вижу смысла в разводах. Все можно решить, если поговорить друг с другом откровенно.

— Мне кажется, это очень упрощенный подход.

— О, да ты и в этом эксперт! Замужем?

Говорил он совершенно легкомысленно, но выдал его взгляд, который Брэнд метнул на безымянный палец Ширли.

Ей не хотелось лгать, но и правду говорить она опасалась. Если Брэнд начнет докапываться до истины… Что-то ей подсказывало, что он — докопается.

— Нет, я не замужем.

— Так откуда тебе знать?

— Можно многому научиться, только наблюдая.

Брэнд решительно переложил шлем в другую руку и отрезал:

— По МОИМ наблюдениям, девяносто девять процентов проблем в личных отношениях возникают из-за недостатка общения. Либо из-за лжи.

Ширли вся подобралась, исподтишка изучая лицо Брэнда. Неужели он вспомнил ее у ворот Гейтсвилля? Подозревает, что автор статей — она, но хочет, чтобы она сама призналась? Нет, не похоже.

ЛОЖЬ. Это слово повисло между ними в воздухе, впрочем, Ширли не особенно переживала. Она не солгала Брэнду, она просто не сказала правды.

Надо полагать, и он был не до конца откровенен. Вообще, создавалось впечатление, что оба они сейчас разводили теории, основываясь на собственном опыте и изо всех сил стараясь скрыть это.

Надо прервать паузу. Лучшая защита — нападение.

— Я думаю, вам пришлось долго наблюдать, чтобы выйти на такие потрясающие цифры. Девяносто девять процентов!

— Ты мне не веришь?

— Я этого не сказала. Просто интересно, откуда взялась цифра. Вы не сказали «большинство» или «значительно больший процент», вы использовали цифры. Вы не думаете, что для политика может быть опасно оперировать цифрами, реальность которых он не может доказать?

Она ожидала презрительного фырканья, снисходительного сообщения, что мир политики он знает лучше, одним словом, чего-то обидного. Вместо этого Брэнд рассмеялся, и напряженные нервы Ширли вздрогнули при звуках этого хриплого сексуального смеха.

Она может сколько угодно сражаться с Брэндом, испытывать к нему недоверие и антипатию — ее собственное тело все разно предаст ее в самый ответственный момент. Ее тело реагирует на Брэнда совсем иначе…

Дистанция! Надо соблюдать дистанцию, вот и все. Не говоря больше ни слова, Ширли развернулась и бросилась вперед по темной улице. Ей удалось миновать полквартала, когда рядом снова повеяло запахом мокрой кожи и горячего металла, бензина и знакомого одеколона. Потом рядом с ней на уровне плеча появилась ее собственная сумка, которую без особого напряжения сжимала также хорошо знакомая мускулистая рука, затянутая в черную кожу.

— Ничего не забыла?

Она молча забрала сумку и пошла дальше, а Брэнд заглушил двигатель и катился рядом с ней, отталкиваясь ногами. Потом неожиданно тихо спросил:

— Я тебя обидел?

— Что?

От неожиданности она посмотрела ему в глаза и тут же поняла, что это ошибка. Поспешно отвернулась, чуть ускорила шаг.

— Послушай… я не над тобой смеялся.

— Я поняла, поняла. Я просто опаздываю, вот и все.

— А ты всегда так уходишь, да? Не попрощавшись?

— Ну ты же появляешься без всякого «здрасте»?

— Туше. Ты всегда выигрываешь в спорах?

Она замерла на месте и повернулась к нему.

— Никогда. Я даже не вступаю в споры, не говоря уж о том, чтобы их выиграть.

— То есть это только я удостоился? Что ж, тогда у меня нет шансов в политическом смысле. Если уж я не могу выиграть спор у неопытной тонущей крысы с щенячьими глазами, красной, как петух, злой, как мокрая курица, и, возможно, пахнущей, как стадо свиней…

Она ничего не могла поделать, смех прорвался сквозь плотно стиснутые губы, защекотал в носу. Однако Ширли упрямо шагала вперед, пока не почувствовала, что ее что-то удерживает.

Разумеется, это был Брэнд. С задумчивым видом он держал ее двумя пальцами за кофту.

— Будь добр, не делай этого.

— Если скажешь, куда ты идешь.

— Я иду в «Чили Коув», а потом в дом Аманды в Терри-тауне. Я сняла у нее комнату.

— Я понимаю, что рискую, говоря это, но… ты идешь не в ту сторону.

Ширли вскинула голову — и не увидела светящегося здания капитолия. Повертев головой в разные стороны, она наконец обнаружила нужное направление, недоумевая про себя, как это ее понесло в обратную сторону.

— Теперь отпусти меня, пожалуйста.

— Слушай, сейчас дождь, холодно и темно. Позволь мне тебя довезти.

Это было вполне логично и разумно, но Ширли уже закусила удила.

— Спасибо, но я дойду сама.

Его брови снова сдвинулись, и Брэнд заговорил уже с нажимом и с некоторой издевкой:

— Хорошо, попробуем иначе. Что будет, если я отпущу тебя одну, ночью, в незнакомом тебе и опасном районе? А вдруг с тобой что-то случится? Разве не повредит моей репутации преуспевающего начинающего политика обстоятельство, что я бросил пресловутую деву в беде, предоставив ей в эту холодную зимнюю ночь добираться домой в одиночестве, когда за каждым углом таится опасность…

— А вот интересно, с чего это преуспевающему начинающему политику гонять на мотоцикле под проливным дождем? Да тебя здесь никто не узнает!

— Ты удивишься — но таким образом я бегу. Бегу от политики, от интриг, от притворства, от занятости. Просто еду в никуда. Только дорога, ветер и я. Но один репортер разнюхал про мой «Харлей», и теперь я известен повсюду, как Крутой из Капитолия, хороший парень на большом черном байке. Меня каждая собака узнает. Люди любят ярлыки.

О, это она знала очень хорошо. Воспоминания об этом отдались на языке горечью.

— Ну так что скажешь?

— Я ценю ваше предложение, мистер Мэрфи.

— Слава те, Господи! Садись уже. О, теперь у меня будет шанс выяснить, что ты скрываешь…

Она отшатнулась, немедленно впадая в панику.

— О чем это ты?

— Как это о чем? Теперь у меня будет шанс выяснить, как ты пахнешь. А вдруг все-таки свинарником?

С этими словами Брэнд стремительно притянул ее к себе, обхватив одной рукой за талию, другой за шею. Быстро и умело расстегнул мокрую кофту и прижался лицом к впадинке между ключицами…

Ширли оцепенела. Нет, не так. Она просто расплавилась и превратилась в нечто невесомое и потому абсолютно безвольное и бессильное. Все ее мышцы стали водой, а сама она — огнем. Дыхание Брэнда, тепло его тела, мощь его рук — вот, что было реально, а ее, Ширли, больше не было.

Брэнд поднял голову и кратко изрек:

— Мокрая овца.

Ширли смотрела на него шальными и абсолютно безумными глазами, даже не думая вырываться из нахальных рук. Незнакомые желания разрывали ее тело на сотню маленьких Ширли.

— Что?

— Я говорю, ты пахнешь, как мокрая овца.

— Ах, ты… Ужас какой!

— Ну почему? Все лучше, чем свинарник!

Ванесса Шелли плавно прошила очередь ожидающих столик посетителей «Чили Коув», не обращая ни малейшего внимания на недовольные возгласы. Остановилась перед баром, окинула острым взглядом зал.

Сюда ее привело беспокойство за Брэнда. В последнее время он совершенно потерял голову с этим несчастным законопроектом о тюрьмах! Это может навредить — и обязательно навредит! — его политической карьере, а значит, навредит и ей, Ванессе.

Разумеется, прежде всего она была практична. Замуж за Брэнда она собиралась, потому что вместе их ждет именно такое будущее, какое она сама себе придумала. Она работала над этим!

Детство она провела в ненависти к собственным родителям, вернее, к скучной жизни, которую они вели. Каждый день Ванесса клялась себе, что ни за что не станет такой же, как они. Тот факт, что самих родителей вполне устраивала их жизнь, Ванессу не волновал. Отец и мать вызывали у нее чувство брезгливой жалости, и она инстинктивно понимала, что это самое большее, что она может себе позволить. Иначе и сама скатится в то же болото.

Природа в неисчислимой щедрости своей не наградила Ванессу ни сногсшибательной красотой, ни редкими душевными качествами, ни могучим интеллектом, однако один особый дар все же преподнесла. Ванесса умела распознавать далеко идущие амбиции в других, причем иногда даже раньше самих обладателей амбиций. Она безошибочно находила, вытаскивала на свет и лелеяла будущих чемпионов и триумфаторов, а такой талант лучше всего применим в политике. Ванесса делила с победителями все, включая и постель, однако никогда не позволяла себе увлечься всерьез. Бизнес есть бизнес. К тому же до сих пор она инстинктивно знала, что никто из ее прошлых креатур не пошел бы на то, чтобы связать с ней свою жизнь. Так было до появления Брэнда Мэрфи. Едва увидев его, Ванесса поняла, что именно этого человека она ждала всю жизнь. Он мог бы стать — и наверняка станет! — даже президентом Соединенных Штатов, разумеется, с ее, Ванессы, помощью. Да, у него есть проблемы, прежде всего его дурацкий идеализм, но это поправимо. Брэнд предназначен ей судьбой, но нет ничего плохого в том, чтобы этой самой судьбе немного помочь.

Где он, черт бы его побрал?

Ванесса наконец увидела Билла, сидевшего в самом конце зала, и заскользила к его столику, немилосердно стряхивая с плаща капли дождя прямо на посетителей ресторана.

На ее пути возникла одна из официанток и одарила Ванессу широкой улыбкой.

— Желаете меню?

— Нет. У меня здесь встреча. Да пропустите же!

Однако официантка продолжала загораживать ей дорогу, в основном своим необъятным бюстом.

— Простите, но Билл не предупредил меня о том, что к нему кто-то должен присоединиться.

— Очень жаль.

С этими словами Ванесса с размаху наступила острой шпилькой на растоптанную кроссовку официантки и проскочила мимо.

Билл удивился.

— Что это с Амандой?

— Аманда? Какая Аманда? Кто это?

— Аманда — это лучшая официантка Остина, Ванесса.

С этими словами Билл поднялся навстречу Аманде. Ванесса даже не взглянула в ее сторону, процедив:

— Милочка… Аманда, кажется? Когда справитесь с травмой, принесите мне мартини.

Аманда прошипела что-то сквозь зубы и удалилась, колтыхаясь всем телом от возмущения. Билл вернулся за столик.

— Чего тебе надо, Ванесса?

— Я тоже рада тебя видеть, Билл. Что это с тобой? Трудный день?

— День плохой. И становится все хуже.

— А что такое?

— Не бери в голову. Так зачем ты здесь?

— Я? Я ищу Брэнда. Я ищу его повсюду, но его никто не видел — ни в капитолии, ни в офисе, целый день его нет.

— Ну и что, Ванесса? Что в этом ужасного?

— Ужасного ничего, но мне хотелось бы знать, где он. Как тебе известно, у него есть привычка исчезать без предупреждения, не доведя дело до конца. Именно потому я и стараюсь все время держать его в поле зрения. Ведь его будущее — это и мое будущее, и все, что он делает в Остине, касается и меня тоже. Я обязана быть в курсе. Если он что-то натворит, мне понадобится время, чтобы разработать план…

— Какой план, Ванесса? Что ты несешь? Кавалерию вызовешь?

Ванесса улыбнулась Биллу чарующей улыбкой и наклонилась вперед. Ни дать ни взять, болтовня лучших друзей.

— Вот что, меня уже тошнит от твоих шуточек, Иглстоун. Ты отвратителен. Прекрати трепаться, ведь ты прекрасно знаешь, сколько ушей у этих стен!

— Расслабься, Ванесса. Где твое чувство юмора? О, Аманда. Аманда, ты помнишь Ванессу Шелли?

Аманда прямо-таки просияла, несмотря на то, что Ванесса буквально выхватила у нее из рук бокал с мартини.

— Конечно! Кто же может забыть Ванессу! Вы всегда мне напоминали героиню из фильма…

Ванесса несколько оттаяла. Возможно, эта официантка не так уж и плоха. Разумеется, она не из того круга, но вполне может быть, Ванесса запомнит ее имя…

— …Если вы смотрели диснеевскую Синдереллу, так там есть одна героиня. Анастасия. Вылитая вы.

Кино Ванесса смотрела редко, мультфильмы — никогда, но раз ее сравнили с героиней сказки, это, наверное, неплохо.

— Спасибо, но мне кажется, она была блондинкой.

Билл почему-то затрясся и закрыл лицо пивной кружкой. Ванесса вздернула тонкую бровь и ледяным тоном поинтересовалась:

— Что-то не так?

У Билла из глаз текли слезы. Аманда удалилась все с той же широкой улыбкой. Отсмеявшись, Билл сообщил:

— Анастасия — одна из дочек злой мачехи. Мерзкая, жадная и глупая уродина.

Ванесса только губы поджала и обвела взглядом окрестные столики, чтобы убедиться, что ее позора никто не заметил. К счастью, за столами сидели сплошные ничтожества, обращающие внимание только на самих себя. Ванесса удовлетворенно кивнула и позволила себе помечтать, как вонзит каблук и во вторую ногу мерзкой официантки. Жаль, что это возможно только в мечтах. Даже в этой забегаловке может найтись кто-то, через кого подобный скандал может дойти до капитолия, а этого допускать никак нельзя.

Аманда, мерзавка, неслышно подкралась сзади.

— Что-нибудь еще, мисс Ванесса?

И по глазам было видно, что все она отлично понимала: ничего ты, Ванесса, мне не сделаешь на людях.

Ванесса поклялась — про себя, — что месть будет страшной, и не ответила. Зато придурок Билл встрял.

— Беги отсюда, дорогуша. А то Анастасия запрет тебя на чердаке без ужина. Или еще что похуже.

— Хороший совет. Бегу. Теперь понятно, почему Брэнд смылся.

Ванесса уставилась на Билла.

— У тебя с ней что-то есть?!

— У меня с Амандой? Нет, конечно, просто она хорошая тетка и с ней весело. Мы часто так дурачимся.

— Надеюсь, что вы дурачитесь только на словах, потому что было бы крайне неприятно, если бы главного советника будущего губернатора штата уличили в непристойной связи с пожилой официанткой из дешевого кабака. Это страшно испортило бы твой имидж, Билл. С ее внешним видом… Эта джинса, эти ноги-бутылки, эта вываливающаяся грудь. Я прямо вижу таблоиды с этими фотографиями. Наверняка они отвалили бы неплохие деньги за ее историю о том, как ты спишь с ней и в порыве страсти выбалтываешь государственные секреты. Это, конечно, не разрушит карьеру Брэнда, но очень сильно пошатнет его позиции. Нет, конечно, такое случалось и раньше, с другими политиками… Только мне не надо напоминать тебе, что все они плохо кончали.

Улыбка Билла увяла.

— Это что, угроза, Ванесса?

С трудом скрывая торжество, Ванесса ласково улыбнулась Биллу. Разумеется, прежде всего она заботится о Брэнде, но как же приятно досадить этому мерзавцу!

— Я бы назвала это добрым советом. Тот, кто орет о своих грехах на весь белый свет, должен быть готов к скандалу.

Аманда была на полпути к столику Билла, когда дверь распахнулась и в ресторан вошла Ширли. Аманда едва не упустила поднос.

— Дорогуша, ты промокла насквозь! Такое впечатление, что ты провела под дождем несколько часов. Так здорово льет?

Ширли только кивнула, стуча зубами.

— Но ведь машина… О Боже, у тебя нет машины? Ну конечно! Дура я! Ведь могла бы сама забрать тебя после смены.

— Я все равно хотела побыстрее съехать из мотеля. И на улице не так уж плохо.

— Вот что, Леона не пришла, а я ее подменяю…

— Хочешь, чтобы это сделала я, а ты пошла домой?

— О нет, дорогуша! Домой нужно тебе. Высохнуть и согреться. Поработать ты еще успеешь. Вот что: я даю тебе ключи от дома и от машины. Она тебе нужнее.

— Нет, не надо. Машина нужна и тебе. А я доберусь.

Ширли почти бегом выбежала на улицу. Аманда успела лишь мельком заметить блеск хрома, высокий кожаный сапог на педали, а потом взревел мотор и все стихло. Аманда поставила пиво перед Биллом. Ванесса поинтересовалась с искренним интересом, который всегда рождает в женщине вид страданий другой женщины:

— Кто была эта жалкая девица? Кошмарная кофта. Что это вы ей сунули? Она кто, нищенка?

Билл быстро посмотрел на Аманду, но не произнес ни слова. А до Аманды вдруг дошло, КТО ждал Ширли за дверью. Она улыбнулась Ванессе.

— Полагаю, это была… Золушка. Синдерелла.

— Ты уверена, что это правильный адрес?

Брэнд с недоверием осматривал трехэтажный особняк красного кирпича, украшенный несколько облупившимися колоннами и заросший плющом.

Ширли с явной неохотой отпустила Брэнда, за которого держалась всю дорогу. Она ехала сзади, прижимаясь к его широкой спине и подставляя лицо дождю. Это было так здорово! Никогда в жизни она не чувствовала себя такой дикой и такой… защищенной.

Достав ключи из кармана, она прочитала адрес на бирке, потом вгляделась в табличку с номером, почти неразличимую в темноте.

— Все правильно, это здесь. Что ж, спасибо за то, что подвез.

— Рано.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я не пущу тебя одну в темный пустой дом.

— Все будет отлично…

Она бросила это через плечо, поднимаясь по выщербленным ступеням. Мокрая кофта весила, казалось, добрую сотню фунтов, и Ширли решила, что оставит ее на крыльце…

— Разумеется, все будет отлично. Потому что я буду с тобой.

Брэнд легко перескакивал через ступеньки, и его черный дождевик развевался за спиной. Ширли устало поинтересовалась:

— Продолжаешь спасать деву в беде?

— Не совсем так, мэм. Понимаете ли, мэм, мы, деревенские ребята, привыкли скотинку содержать в тепле и сухости. Так что я уж доведу вас, мэм, не в обиду будет сказано, до стойла…

Она хотела в шутку ткнуть Брэнда в плечо, но неожиданно его рука перехватила ее запястье. Их глаза встретились.

Внезапно Брэнд оказался совсем близко, хотя и не сделал ни одного шага. Все чувства Ширли обострились. Аромат его кожи, тепло его тела… Лицо Брэнда все ближе, губы почти касаются ее губ. Разум еще здесь, и он предупреждает: беги!

Ширли сделала всего лишь шаг назад — и оказалась прижатой к колонне. Рука Брэнда сильнее стиснула ее запястье, а еще через мгновение их губы встретились.

Это был не тот поцелуй, к которым она привыкла. Брэнд не просто вынуждал ее согласиться на поцелуй — он заставлял ее хотеть поцелуя. Мечтать о поцелуе. Жаждать поцелуя. Молиться о нем.

Он нашел точку на ее нежной шее, от прикосновения к которой она вся вздрогнула. Брэнд тут же припал к ней губами. Поцелуи спускались все ниже и ниже, а между ними он слизывал дождевые капли с кожи Ширли…

Он все еще не трогал ее — только губы, только стиснутое его рукой запястье. Ширли не могла пошевелиться, да и не очень хотела — ведь к колонне ее прижимал Брэнд…

Теперь он целовал ее закрытые глаза, брови, лоб, а потом отпустил ее руку, но только для того, чтобы с силой провести ладонью по груди. Ширли застонала.

Это возбудило его, и он снова припал к ее губам, на этот раз еще настойчивее. Нашел ворот кофты и судорожно рванул мокрую ткань, спустил ее с плеч Ширли, и вместе с кофтой пали последние бастионы защиты. Она почувствовала себя практически обнаженной. Так странно… всего лишь мокрая тряпка…

Ее руки медленно скользнули по его груди, по животу, медленно занялись пуговицами дождевика… Через мгновение дождевик присоединился к кофте, лежавшей на земле.

Теперь Брэнд обнимал ее всю, крепко, страстно, а сзади Ширли чувствовала холод каменной колонны, и от этого испытывала странное возбуждение. Внизу живота волной растекалось тепло, сладкой судорогой пронизывало бедра…

Поцелуи становились все жарче, языки сплетались в битве, и вот уже женщина пробовала мужчину на вкус, как пробуют дорогой ликер, и тепло пронзало ее тело, заставляя раскрываться подобно экзотическому цветку…

Все чувства обострились тысячекратно, трепещущие ноздри жадно вдыхали терпкий аромат их возбужденных тел, и влечение становилось необузданным желанием…

Ветер выл, швыряя в них воду горстями. Бешено переплетались в безумном танце ветви деревьев. Хаос царил над миром, и хаосом была их страсть.

Руки Брэнда ласкали ее лицо, пальцы скользили по мокрым волосам. Она выглядела такой трогательной с сухими волосами и такой сексуальной сейчас, с мокрыми…

Он целовал ее в шею, потом скользнул губами ниже, и Ширли откликнулась тихим вздохом. Он был нежен — но она вцепилась в его плечи, а потом запустила напряженные пальцы в его волосы. Их словно связывал какой-то невидимый нерв, и Брэнд чувствовал, что его возбуждение дошло уже до высшей точки. Он зарычал, расстегивая ее мокрую джинсовую рубашку, чувствуя, как затвердели от его прикосновений маленькие соски. Он весь день думал о том, как она выглядит под одеждой…

Он еще смог заставить себя не торопиться, когда распахнул проклятую рубашку и прикоснулся к тонкой ткани ее лифчика. Медленно провел по границе ткани пальцем. Восхитился совершенством формы ее грудей, небольших и упругих. А потом освободил ее от белья и взял ее грудь в ладони.

Это было как шелк в огне. Обжигающие лепестки роз.

Это было так нежно и беззащитно, это было так прекрасно, что он в один миг перестал быть самцом-завоевателем. Он ласкал, затаив дыхание, чтобы запомнить. Каждый дюйм нежнейшей кожи, каждый тихий стон…

Он с глухим рычанием освобождал Ширли от излишков одежды, то и дело судорожно прижимая ее к себе и на самом деле до смерти боясь не успеть, не сдержаться. Подхватил ее за бедра, стиснул тугие горячие ягодицы, со стоном вскинул ее выше, и Ширли обхватила его бедра ногами, спиной уперлась в колонну.

Поцелуи превратились в агонию.

Ширли прижалась к нему всем телом, замерла, вздрагивая, и Брэнд чувствовал, как при каждом вздохе ее соски упираются ему в грудь. Их сердца бились абсолютно в унисон. Брэнд не мог бы различить, где чье.

Это зашло слишком далеко. Вернее так: это слишком быстро зашло слишком далеко. Заниматься любовью с незнакомкой на крыльце старинного дома в Терри-тауне…

С каждым поцелуем он впитывал сладость ее губ, чистоту и доверчивость, мягкость и нежность. Именно то, во что он давно уже не верил. Именно то, чего он никогда в своей жизни не встречал. Однако сегодня, обнимая Ширли, он вдруг уверовал в то, что где-то все это есть — и нежность, и доверчивость, и невинность…

И это в конечном счете спасло ее, Ширли. Потому что теперь он мог найти в себе силы, чтобы отказаться от продолжения. Он скажет себе, что она чересчур наивна для него, и уйдет прочь. А ее сводящий с ума аромат, ее чувственность — теперь он сможет сопротивляться…

Правая рука Ширли медленно погладила его шею, а потом скользнула к щеке, к шраму. Движение было нежным, интимным, потом Ширли зашевелилась, и это движение ее почти обнаженного тела напомнило ему, что, приложив минимум усилий — молнию расстегнуть здесь, пуговицы оторвать там, — он мог довести дело до обоюдного оргазма и удовлетворить их обоих за пару минут…

Только где-то глубоко в душе Брэнд знал, что этой девушке мало пяти минут, и никогда она на них не согласится.

Возможно, самым трудным в его жизни делом оказалось выпустить Ширли из объятий, поставить на холодное крыльцо, посмотреть в ореховые глаза, все еще мерцающие от страсти, и произнести: «Я должен идти».

Дождь припустил с новой силой, грохнул раскат грома, сверкнула молния, и Ширли ойкнула, потом нагнулась и подтянула повыше упавшую юбку, скрестила руки на груди.

— Ты уходишь…

Это прозвучало не совсем вопросом, и что-то такое было в голосе Ширли, от чего внутри у Брэнда завязался тугой болезненный узел, и он сунул кулак в карман, и выпятил подбородок, и приготовился сражаться — но сражаться было не с кем. Потому что она стояла перед ним на мокром и холодном крыльце, полуголая и замерзшая. И Брэнд неловко протянул ей руку и буркнул:

— Пойдем, я помогу тебе зайти в дом. Дождь сильный…

Она покачала головой и отступила на шаг.

— Нет.

— Нет? Ты считаешь, я оставлю тебя здесь одну, в таком виде?

— Я могу думать все, что захочу!

И при взгляде на ее закушенную нижнюю губу он мгновенно забыл о том, что собирался уходить.

— Послушай, я не собираюсь указывать тебе, о чем нужно, а о чем не нужно думать. Я просто говорю о том, что собираюсь сделать сам. Я собираюсь войти в дом и убедиться, что ты в безопасности, а потом уйти.

— Зачем? Чтобы не чувствовать себя виноватым? Жаль, потому что я не собираюсь делать ничего такого, что могло бы помочь тебе в этом.

— Я не чувствую никакой вины! С какой стати?

Он злился, потому что она была очень близка к истине. Почему она так легко разбирается в нем? Ни один человек на свете не знает Брэнда Мэрфи до такой степени хорошо, а с Ширли они знакомы всего несколько часов…

— Знаешь, большую часть своей жизни я прожила, исполняя указания мужчин, и поэтому больше я никому не позволю командовать мною. Я буду делать то, что захочу. Если тебя это не устраивает — жаль.

— Уж не знаю, кто ухитрился давать тебе указания, как жить, но ему наверняка потребовались кнут и цепи.

Брэнд сердито и растерянно провел рукой по волосам, потом подобрал с пола дождевик, накинул его на плечи. Он был слишком зол.

— Во всяком случае, мои поздравления. Скотный двор укомплектован. Ты упряма, как мул.

Он сбежал со ступеней, запрыгнул на мотоцикл и рванул машину с места. Через мгновение рев мотора замер вдали.

Упряма, как мул. Ее никогда в жизни так не называли. Вот ведь ирония — Брэнд хотел ее уколоть, а сказал комплимент. Ширли хихикнула раз, другой. Расхохоталась взахлеб. Потом смех перешел в рыдания, и она медленно сползла на землю, опираясь спиной на каменную колонну. Независимость оказалась подозрительно похожей на одиночество.

— Брэнд Мэрфи, где ты был?!

Этот строгий голос, доносящийся из спальни, был последним, что хотелось бы слышать Брэнду в данный момент. Он доехал до своего дома на берегу озера Остин в рекордно короткий срок, прорвался сквозь бури и грозы, преодолел массу неприятностей, а тут…

— Брэнд! Бэби, иди сюда.

Он сбросил мокрый дождевик прямо на ковер и отправился к бару за выпивкой. Налил текилы на три пальца и сразу выпил почти половину. Обжигающее пойло отвлекало от боли душевной. Брэнд отправился в спальню.

Ванесса лежала на его постели. На ней было только красное шелковое неглиже, тощие ноги призывно раздвинуты. Она перекатилась на бок, сверкнули кроваво-красные ногти.

— Иди сюда, бэби. Расслабься.

— Я весь мокрый.

— Я тоже…

Почему-то стало противно. Брэнд молча отправился в ванную. Вот уж чего ему сейчас точно не хочется, так это того, чего хотелось еще полчаса назад. И не с Ванессой. С Ширли…

Он резко поставил бокал, текила выплеснулась на пальцы. Ванесса возникла откуда-то сбоку, подплыла вкрадчиво, взяла его руку и стала облизывать его пальцы, один за другим, неотрывно глядя ему в глаза.

— Проклятье!

Ванесса с удивлением взглянула на Брэнда. А тот сердито отдернул руку и выставил ее за дверь со словами:

— Извини, но я хочу принять душ и согреться.

— Я жду, бэби. Обещаю, тебе будет жарко…

Тугие струи жалили его кожу, а он видел перед собой Ширли, ее нежную грудь, мокрую от дождя, ее горящие страстью темные глаза, ее обнаженное тело, словно созданное специально для него, Брэнда…

Брэнд яростно намыливался, словно пытаясь смыть ранящие воспоминания, но вместо этого образ Ширли становился все отчетливее, будто она стояла под душем рядом с ним, и горячая вода струилась по ее шелковой коже, как дождь сегодня ночью.

Где она сейчас? Что делает? Тоже принимает душ?

Он включил холодную воду. Он хотел смыть воспоминания о Ширли. Его будущее ждет за дверью ванной. Ванесса ждет.

— Как поживает твой феминистский проект, мой мальчик?

— В стадии разработки. Но я ценю ваше внимание, сенатор.

Брэнд притормозил, встретившись с одним из старейших политиков штата, отвесил слегка преувеличенный поклон и отправился дальше.

Уязвленный такой дерзостью и прытью ветеран нахмурился и пробормотал что-то о молодых оболтусах, которые переполнены новыми идеями, да только не могут воплотить их в жизнь.

Брэнд с самого начала повел себя неправильно, нарушив традицию, освященную веками, и сенатор никогда ему этого не простит. Брэнд не собирался извиняться и подстраиваться под здешние правила игры — он пришел в политику, а не в бордель.

— …губернатор подтвердил, что подписал постановление об освобождении вдовы Арбетнейла…

Брэнд навострил уши, сам не зная почему. О вдове Арбетнейл разговаривали трое его коллег, которых он знал только заочно; сейчас они склонились друг к другу, словно шекспировские ведьмы, и оживленно перешептывались. Обычное занятие для обитателей капитолия. Сплетни и слухи рождаются именно здесь, а отсюда разлетаются по всему Остину. Брэнд напряг слух.

— Я ничего об этом не читал.

— А вы ее видели?

— Лично нет, но в новостях, когда шел суд…

— Как думаете, Серкис скажет что-нибудь?

— Он уехал. Говорят, из страны. Недоступен…

Голоса стали тише, и Брэнд потерял к разговору всякий интерес.

Через секунду он чуть не налетел на Билла, который благоразумно отскочил в сторону. Брэнд с ходу упер советнику в грудь жесткий палец.

— Что нового насчет нашего автора?

— Ничего. Я звоню надзирателю чаще, чем любимой девушке, но на него кто-то явно давит.

Я так думаю, по крайней мере, потому что он молчит, как зарезанный. Вряд ли он так печется о защите прав своих подопечных, скорее напуган. Или подкуплен.

— Возможно. Но почему?

— Высокопоставленный заключенный? То есть, заключенная? Но ты говоришь, ее освободили, а я не слышал, чтобы в последнее врем из Гейтсвилля выходил кто-то, хоть мало-мальски известный. Я еще поспрашиваю.

Брэнд нахмурился. Что-то вертелось в голове, что-то как раз на эту тему, но он никак не мог сообразить…

Билл отвлек его от напряженных раздумий.

— Ты куда делся прошлой ночью?

— Решил выгулять «Харлея».

— Тебя Ванесса искала.

— Знаю. Нашла.

— Неужели приперлась прямо к тебе домой? Слушай, Брэнд…

Билл неожиданно увлек Брэнда в нишу и горячо зашептал:

— …мне кажется, что ты должен подумать насчет вашей помолвки. Точнее сказать, передумать. Говорят, она сует свой нос не только в твою квартиру…

Брэнд брезгливо поморщился.

— Я знаю.

— Знаешь? Знаешь, что она наняла какого-то ушлого частного детектива, чтобы он отправился в МакКейми и вытряс информацию о твоем прошлом из тех, кто ею обладает?

— Я знал, что она обо мне узнавала, но не знал, что она наняла профессионала.

— А ты думал, Ванесса сама попрется в наш старый вонючий городишко? Тетя Филь встревожилась, и Лу тоже. Почему ты не расскажешь Ванессе все, как есть, и не покончишь с этим?

— Ванессе незачем знать, откуда я приехал.

— Поверь мне, именно это ее и интересует более всего. Она сделала инвестиции в тебя, естественно, ее волнует все, что может навредить ее вложению. Компромат, нехорошие друзья, подозрительные связи. Просто скажи ей правду и посоветуй оставить эту тему.

— Не сейчас. Она может воспользоваться этими сведениями, чтобы разрушить мою жизнь.

— О чем ты говоришь? Ты же собрался на ней жениться? С какой стати ей вредить тебе?

— Хорошо, скажем так: было бы стратегически неверно рассказывать ей обо всем именно сейчас.

— Стратегически? Ты уверен, что мы говорим об одном и том же? Я имел в виду брак. Святое таинство. Союз двух сердец…

— Для парня, который обожает политическое регби, ты слишком романтичен, Билл.

— То, что я беспокоюсь за своего друга, еще не делает из меня романтика.

— Послушай, у нас с Ванессой вполне деловые отношения. Вполне логичным шагом для обоих является что? Правильно, стать партнерами. Она будет прекрасной женой. Есть другие идеи?

— Оставь в покое свои амбиции хоть на мину-ту. Нельзя всю жизнь посвятить исключительно политике и карьере. В один прекрасный день все закончится, и с чем ты тогда останешься? С кучкой пепла? Вот если у тебя сначала семья, а потом карьера, тогда падения, которые время от времени случаются с каждым из нас, тебе не страшны. Потому что у тебя есть тот, кто тебя поддержит в трудную минуту. Вдвоем легче перенести любую беду.

— Я родился на беду, Билл. Я сам — беда. Я жил так, я так умру. Некоторые вещи не меняются.

Сантьяго, Туксла, Мексика

Теперь они появлялись все чаще и мучили его сильнее. Лица. Призраки.

Он с трудом оторвал взгляд воспаленных, красных глаз от сверкающей глади воды Карибского моря, повернулся и побрел по песку, оставляя глубокие следы. Он шел, закрыв глаза, чтобы не видеть лица, те самые, что все время смотрели на него из воды.

Это только отражение, говорил он себе. Это облака отражаются в синей воде. Птицы пролетают над лагуной. А почему их отражения так похожи на лица тех двоих… Кто знает?

Они умерли, погибли, но погибли не от его руки, Серкис все время себе об этом напоминал. Впрочем, как бы и от его… Это ведь его интриги довели их до смерти.

Его страсть к деньгам, к чужим секретам, к власти толкнула Дженни в объятия Рона. А потом его, Серкиса, желание замять всю эту историю, да еще ее собственное ощущение вины… и последнее ее решение.

Под зажмуренными веками встал еще один призрак. Шерилин. Впервые с тех пор, как ее освободили. Она смотрела на него, сломленная и жалкая, почему-то сквозь тюремные решетки. Она была таким же призраком, как и те двое, ее прежняя жизнь погибла в тот момент, когда Барри Серкис ужом проскользнул в ее комнату, выкрал ее платье и испачкал его в крови ее мужа. И еще потом, когда Серкис сделал все, чтобы суд не вынес оправдательный вердикт.

Где она теперь? Удалось ли ей начать новую жизнь, не зная того, что знал только Барри Серкис: кто именно убил ее мужа? Барри мысленно извинился перед Шерилин. В тысячный раз. И в тысячный раз оборвал сам себя.

Все давно кончено. Шерилин на свободе. Он выполнил волю Дженни. Больше он сделать не мог…

Гром заставил его оглянуться. На севере вставали стеной черные и синие тучи. Барри сунул руку в карман и нащупал холодную сталь. Его единственный друг.

Призраки. Лица. Чувство вины. Все это знаки. Его зовут с той стороны все настойчивее и громче, но время еще не пришло. Наверное, он просто трус? Нет. Должен быть кто-то. Кто-то, кто придет и избавит Барри Серкиса от боли.

Ширли стояла перед дверью и уныло созерцала тоскливое утро серого цвета. Настроение было под стать погоде.

Распахнув дверь, она вышла на крыльцо и спустилась по ступенькам босиком. Вообще-то было холодно, но ее единственные туфли сохли в сушилке, а просить у Аманды она стеснялась.

Шторм бушевал всю ночь и растаял к утру, оставив после себя серое небо и тяжелый, влажный воздух. Спала Ширли беспокойно, вздрагивая от раскатов грома, и ей снилось, что она смогла выбросить из головы все воспоминания о вчерашней безумной ночи. Однако, проснувшись, она поняла, что сон этот был глупый и лживый.

Она мрачно ходила вокруг колонны, мечтая, чтобы Аманда снесла ее во время ремонта. Семь серебряных пуговиц, где они? Одна блеснула в грязи, Ширли наклонилась, чтобы взять ее, оперлась рукой о колонну…

— Какого, прости меня, дьявола ты делаешь босиком под дождем, дорогуша?

Ширли подпрыгнула от неожиданности и виновато оглянулась. Возбуждение все еще не отпускало. Казалось, сквозь ночную рубашку можно было увидеть, как пылает ее кожа в тех местах, где к ней прикасался Брэнд.

Аманда помахала ей сигаретой.

— Не хотела тебя пугать, прости.

Выглядела она сногсшибательно — яркий свитер, чуть не лопающиеся лосины, бандана поверх лихих кудрей. Типичная официантка, правда, сидящая на верхней ступеньке своего особняка стоимостью три миллиона долларов.

Ширли невольно улыбнулась. Аманда хмыкнула.

— Ты не заметила, что дождь идет?

Ширли нашла еще две пуговицы и приободрилась.

— Знаешь, я как-то привыкла к нему. Наверное, превращаюсь в утку.

Через секунду до нее дошло, что она сказала, и Ширли начала смеяться. Она смеялась до тех пор, пока на глазах не выступили слезы и она не начала всхлипывать. Аманда затушила сигарету и решительно направилась вниз.

— Что с тобой, девочка?

— Это просто… ух… не могу…

— Говори, полегчает.

— Брэнд… ночью вчера… он сказал… я напоминаю ему целый скотный двор… крысу, петуха, мокрую курицу, мула…

— Что ж, от такого любая девушка заплачет. А ты, наверное, в ответ давай расстегивать пуговицы — о, еще одна! — чтобы продемонстрировать ему, мол, не скотный я двор, а Женщина-Мечта. Отлично.

Ширли обессиленно хихикнула. Аманда подняла руку.

— Все, на этом стоп. Я не хочу, чтобы ты по второму кругу впала в истерику. Держи пуговицы.

— Спасибо.

— Не за что, дорогуша. Друзья для того и нужны, чтобы помочь посмеяться над неприятностями.

— Аманда, а ты… действительно мой друг?

— Конечно! Откуда ты явилась? С Марса? Наверняка дома у тебя остались друзья. Где бы этот дом ни находился.

— Не там, где я родилась, но… где-то посередине между тем домом и этим.

— И больше никаких друзей за всю жизнь? Как это ты умудрилась?

В голосе Аманды звучало искреннее удивление, но Ширли задумчиво пробормотала:

— Я не знала тогда, чего лишена.

— Хреново же ты жила, вот что я скажу. Ладно, Бог с ним. Пошли, дам тебе иголку и нитку, раз ты не хочешь, чтобы я быстренько сгоняла в магазин и купила тебе что-нибудь.

— Я же сказала, собой я займусь, когда уплачу тебе за квартиру.

— Ну, это скоро. Я беру двадцать пять баков в месяц.

— Аманда!

— Что?

— Я немедленно уеду, если ты будешь занижать цену.

— Х-ха! Интересно, сколько может стоить комната в восьмикомнатном особняке в Терри-тауне? Вот что, поскольку нам пока не с чем сравнивать, я имею право назначать любую цену, какую захочу. Скажем, сотня. Приятное, круглое число. Но поскольку ты въехала в крайне удачный день… Короче, специальное предложение. Исключительно в рекламных целях. Первый месяц бесплатно.

— Аманда!

— Ты не надейся, что легко отделаешься. Видела, какая красота? Так вот, я живу пока только в трех комнатах, да одна твоя. А моя мечта — довести этот дом до ума и закатить потом по этому поводу грандиозный праздник. И вот когда я займусь реставрацией вплотную, ты у меня будешь работать, как раб на плантации, без всякой пощады.

— Обещаешь?

— Клянусь! И спорю на… новую куртку для тебя, что к лету мы все закончим.

— Идет!

К тому времени, как Ширли отправилась на работу, жизнь явно наладилась. Да и небо прояснилось, поэтому Ширли отказалась от предложения Аманды подбросить ее на машине и решила прогуляться.

Второй день ее простой жизни. Обыкновенной. Новой. Ширли едва не запрыгала на одной ножке от удовольствия.

Она постучала в дверь ресторана, и Тим вышел ей навстречу с улыбкой, как всегда, аккуратный, отглаженный и причесанный. Брюки и рубашка несомненно были другие, свежие, но выглядели точно так же, как вчерашние, и Ширли брякнула:

— Это ваша униформа, да?

— В каком смысле?

— Ох, я думала… ну, просто вы и вчера…

— Ах, это. Знаете, я небольшой модник. Не люблю новые вещи, ношу то, к чему привык. Аманда на меня ругается. Вы вот тоже…

Ширли стало стыдно. Тим добрый, мягкий, не сделал ей ничего, кроме добра, а она его обидела! Ну и что, что Брэнд успел сменить уже три костюма! Зато он поступил с ней отвратительно, а Тим…

— Простите меня, Тим. Я сказала глупость. На самом деле мне очень нравится ваш стиль. Он вам идет на все сто процентов.

Тим просветлел лицом.

— Вы правда так считаете, Ширли?

— Конечно! Это стиль… надежный и неброский.

— Не слишком впечатляет, наверное?

— А иногда впечатлять и не нужно.

— Это хорошо. Знаете, я всю жизнь был неброским, надежным и ординарным человеком.

— И никогда не бунтовали? Подростком, в детстве, в юности?

— Никогда. Иногда мне кажется, что нас с сестрой зомбировали. Или клонировали. Она стала школьной учительницей, как мама. Я стал заниматься ресторанным бизнесом, как папа. Отучился три года, работал в маленьком корпоративном заведении. Я никогда не стану богачом, но вполне гожусь для среднего класса. Женился на своей школьной любви, у нас было… то есть… есть двое детей. Единственное, что пошло не по плану — это когда она погибла в той автокатастрофе. Это меня как-то выбило из колеи.

— Простите, я не знала насчет жены…

— Ничего. А вам надо познакомиться с детьми: Приходите к нам как-нибудь на обед, идет?

Ширли была застигнута врасплох этим бесхитростным приглашением и кивнула.

— Конечно. С удовольствием.

Дверь распахнулась, пропуская молодую женщину с ярко-оранжевыми волосами. В тон прическе были и ее кроссовки на толстенной подошве. Ширли глаз не могла отвести от этой красоты.

Девица выдула огромный пузырь жвачки и весело сообщила:

— Привет, я Леона. А ты — новая девочка?

— Я Ширли.

— Помогу, чем смогу. Я помню, каково это — быть новенькой.

Леона посмотрелась в зеркало и улыбнулась своему отражению оранжевыми губами. По сравнению с ней лицо Ширли казалось каким-то голым…

— Видала сегодня по телеку самого клевого законника Остина?

Ширли покачала головой. Ее совершенно не волновали телевизионные новости.

— Просто этот Мэрфи такой красавчик, что я бы ждала его до конца жизни, кабы у меня был хоть один шанс дождаться. У него такие глаза, рот, мускулы, даже морщинки вокруг глаз, что смотришь и думаешь: во, это мужик! Ну мужик! Вообще-то я давно знаю, что он МУЖИК, потому что однажды он меня возил к себе…

Ширли не хотелось слушать дальше. Не хотелось знать о том, что для Брэнда снимать девушек из бара было привычным делом. Ярость вскипала пополам с обидой, но Ширли справилась с собой.

— А почему его показывали по телевизору?

— Да он там в историю попал…

— Он попал в аварию?!

— Да нет, что ты! Он говорил про какую-то дурацкую реформу тюрьмы, так, что ли… Ты же не интересуешься политикой, верно? В смысле, ты же не из них?

— Нет, конечно нет.

— Хорошо, а то мы тут уже несколько раз огребали за разговоры не про то. Короче, странная история, даже для ребят из Капитолия. Брэнд просил зрителей помочь ему разыскать одну бывшую зечку, которая написала какие-то дурацкие статьи. Эта баба нужна ему для того, чтобы его эта реформа прошла через… ну, через что они там проходят.

Ширли чувствовала, как холодеют ноги и руки. Во рту стало сухо.

— Он… назвал ее имя?

— Ты не слушаешь, что ли? Она не подписывалась, и имени ее никто не знает.

— Анонимно…

— Во-во. А ты в курсе, да?

— Нет. Просто слово знаю. Анонимно — значит без подписи.

Леона немедленно обиделась и скрестила руки на груди.

— А вот мне сдается, ты у нас больно умная. Но не советую задаваться, если хочешь, чтоб я тебе помогла, когда будет запарка. Тогда тебе твои мудреные слова не помогут.

Выдув очередной пузырь, оранжевая Леона отбыла встречать группу первых посетителей. Ширли хотела было догнать ее, объясниться, возможно, даже попросить прощения… но побоялась. Вдруг с языка снова сорвется что-то, чем она выдаст себя?

Ей казалось, что стены медленно смыкаются вокруг нее.

— Я хочу пойти в «Чили Коув»! Вы с Биллом так любите этот ресторанчик, что я хочу сама увидеть, в чем же его привлекательность!

Ванесса надула губки — насколько смогла. Впрочем, это усилие пропало впустую, Брэнд смотрел мимо нее. И ответил коротко и равнодушно:

— Хорошее обслуживание и вкусная еда.

— Так, и чем же так хороша тамошняя обслуга?

— Если бы у тебя был действительно стоящий осведомитель, он бы знал, что три года назад я увел у Ван Занда из-под носа миллиардную компанию, так что если он кого и согласится финансировать, так только моего противника.

Ванесса нахмурилась, судорожно производя мысленные расчеты и калькуляции.

— Что ж, возможно, удачно составленное и вовремя принесенное извинение…

— Нет.

— Брэнд, только идиот может в этой ситуации думать о дурацкой гордости…

— Гордость здесь ни при чем, скорее, брезгливость.

— Бэби, но ведь он наиболее влиятельный бизнесмен.

— Даже будь он Господь Бог, я не хочу слышать его имени.

— Это мальчишество, Брэнд!

Он остановился и навис над ней, сверля ее полным бешенства взглядом зеленых глаз.

— А ты, Ванесса, слишком любишь копаться в чужом дерьме. К несчастью для тебя, я хорошо тебя знаю. Ты обожаешь скелеты в чужих шкафах. Представляю, как ты обрадовалась, когда из моего выпали золотые кости Ван Занда. И вот еще что. Если бы ты просто докапывалась до моего прошлого, желая понять, кто я такой, я бы не особенно переживал. Но раз дело повернулось таким образом… я говорю тебе: отвали!

Он сунул стиснутый кулак в карман и быстро пошел прочь, больше не заботясь, успевает за ним Ванесса или нет.

Почему он так разговаривал с ней? Он же всегда знал, что их с Ванессой брак будет политическим партнерством, причем здесь чувства? Откуда взялась эта горечь?

Ширли ловко поставила на один столик тарелку с горячим чили, передала меню на другой столик, подхватила пустые стаканы с третьего — и все это, не сбиваясь с шага.

У нее стало получаться вполне прилично, и если не считать тарелку жареного тунца, которую она случайно уронила в кастрюлю с чили, сегодняшняя смена прошла на ура.

Вытирая руки подолом юбки и легонько притоптывая под музыку, льющуюся из динамиков, Ширли ждала, пока барменша наполнит две пивные кружки.

Когда она поравнялась с входной дверью, та распахнулась, стукнув Ширли в плечо. Кружки поехали по подносу, и одна из них опрокинулась прямо на элегантную женщину, ворвавшуюся в этот момент в ресторан. Женщина взвыла и стала так яростно отряхивать с дорогого синего костюма пивную пену, точно это была кислота. Холеное, накрашенное личико исказила гримаса ярости, из накрашенного тонкогубого ротика вырвался визг:

— Неповоротливая корова!

— Простите ради бога, мэм. Я сейчас принесу тряпку…

— Не смей прикасаться к моей одежде своими мерзкими тряпками! Стой, где стоишь! Я сама позабочусь о себе. Боже, он погиб! Мой новый костюм погиб!

Тим материализовался из пустоты.

— Примите глубочайшие извинения за происшествие, мисс Шелли.

— Хотите отделаться одними извинениями? Вы должны уволить эту тупую официантку!

И она свирепо уставилась на Ширли. Та вдруг подумала, что уже видела эти злые, холодные глаза, но вот где…

— А, так это вы та замарашка, которая вчера вечером залила здесь весь пол водой? Вы еще разговаривали с той жирной официанткой! Что ж, всех вас ждут большие неприятности.

С этими словами она оттолкнула Ширли в сторону и направилась к столику.

Тим был невозмутим и вежлив.

— Мисс Шелли, мы, разумеется, оплатим химчистку вашего костюма.

В этот момент раздался спокойный, чуть хрипловатый, низкий мужской голос:

— Вам не нужно этого делать.

Ширли замерла. Все ее тело зазвенело от напряжения, и отнюдь не смущение было тому виной. Она медленно повернула голову — и посмотрела прямо в лицо Брэнду, который только что вошел в ресторан и стоял на пороге. Сегодня он был в безупречном деловом костюме и белоснежной рубашке, только галстук вызывающе пламенел калейдоскопом пурпурных и алых пятен.

— Ванесса уже взрослая девочка и вполне может сама прибрать за собой. После того, как она чуть не снесла дверь, именно ей стоит извиниться перед Ширли.

Лицо и шея Ванессы пошли пятнами.

— Ты полагаешь, именно так надо разговаривать со своей невестой?!

У Ширли подкосились ноги. Невеста?! Ну конечно! Там, у ворот Гейтсвилля Брэнд был вместе с ней, с Ванессой.

Но Ванесса еще не закончила.

— Кстати, ШИРЛИ — неужели ты состоишь в нежной дружбе со всеми официантками этого заведения, Брэнд?

Вот тут она права, мрачно подумала Ширли, бросив косой взгляд на Леону, которая стояла, открыв рот, и жадно впитывала нарастающий скандал, словно губка — воду.

Ванесса смерила Брэнда еще одним убийственным взглядом и умчалась в дамскую комнату, а Ширли вдруг поняла, что все разошлись, и они с Брэндом стоят одни.

— Ширли, я…

— Я. Не. Хочу. С тобой. Разговаривать.

У стойки Леона, чье настроение менялось столь же стремительно, как и погода в Остине, схватила Ширли за руку и энергично тряхнула.

— Дай пять, сестренка! Ты была ПОТРЯСНАЯ! Все женщины в этом городе согласны умереть за возможность проделать такую штуку с Сучкой Шелли, но появляется отважная новенькая — и дело в шляпе! Жаль, ты не взяла чуть повыше. Надо было выплеснуть пиво ей прямо в рожу.

— Да я, в общем-то, не целилась…

— Это не страшно, что не целилась, эту маленькую деталь мы тебе простим. Ну что для тебя сделать? Проси чего хочешь, ты заслужила. Сегодня ты — героиня!

— Серьезно? Тогда возьми мой последний столик.

Леона обернулась и тут же вытаращила глаза.

— Девка, ты сбрендила? Я услугу тебе хочу оказать, а не наоборот. Это же Брэнд Мэрфи! Мы платим золотом за право его обслужить.

— Поверь, ты окажешь мне очень большую услугу, Леона.

— Ну ладно, как скажешь.

— А я тогда возьму твой столик, чтобы не сидеть без дела.

— Нет, ты точно чокнутая. Мне отдала такого самца, а себе возьмешь старую пьянь? Она сидит за столиком возле кухни и не очень похоже, что она куда-то торопится. Следи, чтобы ее стакан был полон, и она будет счастлива.

Выдув на прощание гигантский пузырь, Леона взбила оранжевые кудри, облизала оранжевые губы, расстегнула еще одну пуговицу на груди, включила ослепительную улыбку и поплыла к Брэнду Мэрфи.

— Официант!

Ширли совсем забыла о своей клиентке. Та сидела спиной к ней и махала над головой пустым бокалом.

— Что она пьет?

— Водку. Самую дорогую. Можешь сразу отнести ей двойную порцию и сэкономить силы.

Ширли пробралась к столику и поставила стакан перед женщиной, низко склонившейся над столом. Похоже, она уже давно здесь сидела…

— Добрый день, меня зовут Ширли, и я подменяю Леону, так что зовите меня, если вам что-то понадобится.

Посетительница подняла голову и уставилась на Ширли. Холод пополз от колен вверх, сжал сердце. Ширли не могла пошевелиться, а от столика донесся каркающий смешок.

— Шерилин Арбетнейл! Наконец-то ты нашла место, где тебя приняли за свою?

— Простите… вы кого-то ищете?

Ширли собрала все свои силы и теперь старательно избегала насмешливого взгляда пожилой женщины, уткнувшись в свой блокнот. Биверли Фейтфул не должна убедиться в своей правоте!

— Ширли, эти игры, столь любимые в Ривер Оукс, никогда у тебя не получались, не начинай их здесь.

— Вы правы. Моя ошибка. Одна из.

— Х-ха. Все то же мрачное чувство юмора. Рада это видеть. Но вообще-то ты уже должна понять, что неумение врать — это вовсе не грех, в чем наверняка убеждала тебя твоя бездарная семейка, пока ты росла.

— Знаете, со временем этому можно научиться. Оказывается.

— Сколько горечи в голосе. Полагаешь, сейчас у тебя трудные времена? Забыла, что тебе пришлось пережить, чтобы вырваться? Или я бестактна?

— Нет. И я не забыла. И никому не советую ходить тем же путем.

Биверли постучала ногтем по пустому стакану.

— Думаешь, этот путь лучше? Ты сильная, я слабая. Есть другие пути из Ривер Оукс, да только не про нас. Я слыхала, ты отказалась от пожизненного заключения в Монако? А вот мне никогда не хватало гордости.

— Откуда вы знаете, Биверли?

— Твои папенька и братик шептались на одной вечеринке. Я услышала. Люди редко обращают внимание на старых пьяниц, потому что считают, что те ничего не запомнят, а запомнят, так перепутают, и вообще им никто не поверит. Вот потому-то я и знаю куда больше, чем все остальные, вместе взятые. Разумеется, у меня были сомнения насчет твоего ареста, даже и без всяких слухов на сей счет…

Нельзя долго стоять здесь, но и уйти тоже нельзя, потому что через пару стаканов Биверли уже не сможет ничего рассказать…

— Биверли, о каких слухах вы говорите?

Истина испарялась вместе с остатками разума в бедной пьяной голове Биверли Фейтфул…

— Мне нужно знать, Биверли, какие слухи обо мне ходили тогда?

— А! Слухи. Да ты наверняка и сама все это слышала. Насчет любовного треугольника. Хорошая версия, но тебе, должно быть, было неприятно.

— Биверли, мне уже давно не до обид. А что до версий, то мой адвокат предлагал всего одну, насчет постороннего, проникшего в дом. Якобы, профессиональный грабитель, которого застал Рон, был вынужден его убить. Правда, это так и не объясняло, почему мое платье оказалось в крови…

— Да ни один человек в Ривер Оукс ни на секунду в это не поверил! Кроме тебя, разумеется.

— Я знаю. Все считали, что убила я.

Сухонькая лапка Биверли цепко ухватила ее за руку.

— Сядь, Ширли. Все было совсем не так. Вовсе даже и не все считали тебя убийцей. Чего там, ведь многие шептались о любовниках, ревнивых мужьях и нечистых на руку политиках…

— Биверли, как вы думаете, мой адвокат знал об этих слухах?

— Серкис? Конечно знал! Этот змей все про всех знал, вползал во все дыры. Вынюхивал чужие секреты и делал на них большие деньги. Он, собственно, и адвокатом уже не работал. Большая часть его состояния нажита банальным шантажом. Не удивлюсь, если выяснится, что всю грязную работу провернул он. Единственный человек, на которого он еще иногда работал, так сказать, легитимно, был твой отец. Да и то…

— Отец? Вы думаете, он знал насчет Рона?

— Конечно.

— Но почему же тогда он не заставил Барри рассказать об этом на суде? Ведь это могло спасти меня…

— Я думаю, Арбетнейлы и твой отец заключили нечто вроде «джентльменского соглашения», заговор молчания. Полагаю также, что твое заключение было спланировано. Во всяком случае, удивленными и потрясенными твои родичи не выглядели, уж не знаю, что им наговорил Барри. А когда повеяло твоим освобождением, они быстренько сочинили этот вариант с виллой в Монако и пожизненной рентой, лишь бы только на свет не выплыло то, что все они тщательно скрывали. Но ты перебила им карты, отказавшись от золотой клетки.

Биверли хихикнула и понюхала пустой стакан.

— Ох, как мне понравилась эта история! Я же всегда знала, что ты лучше всех нас, вместе взятых, и Ривер Оукс не для тебя.

Ширли не могла опомниться.

— Вы действительно думаете, что мои родители намеренно скрыли от суда доказательства моей невиновности?

— Я лично никогда не знала наверняка, что у Рона есть кто-то, кроме тебя, но кто знает… Слушай, налей мне еще капельку?

— Биверли, вам не нужно больше пить.

— Ох, только не начинай лечить меня, хорошо? Это не сработает. Моя печень уже на полпути в ад, а за прохожих на улице не волнуйся. Шофер Альфреда заберет меня в четыре часа. Если мне не нальют здесь, я отправлюсь куда-нибудь еще, но лучше уж посидеть и поболтать с друзьями, чем нажраться в баре, полном незнакомцев.

Ширли принесла очередной стакан и поставила его перед пожилой женщиной, отвернулась, не в силах смотреть на трясущиеся руки и бессмысленный взгляд богатой алкоголички. Ей вдруг пришло в голову, что три года тюрьмы — не самая жестокая плата за свободу и независимость. Кто знает, во что превратилась бы Шерилин Арбетнейл, не умри ее муж? Или согласись она на условие отца?

— Почему полиция не искала никого другого?

— Ширли, ты шутишь? Да наши полицейские свисток съедят за возможность посадить кого-нибудь из богатеев, потому что крайне редко у них это получается, слишком многим они нам обязаны, включая чины и должности. А в твоем деле им и копаться было ни к чему. Платье в крови, да еще рыдающая маменька Рона сообщила, как сын плакался ей, что ты не хочешь заводить детей. Серкис с успехом игнорировал очевидные дыры в следствии и повернул дело так, что даже не дойди ты до тюрьмы, тебя все равно уже все считали бы виновной, а значит, и не искали бы настоящего убийцу…

Брэнд слушал болтовню Ванессы краем уха, а сам все косился туда, где четверть часа назад скрылась Ширли. Он хотел спросить ее, думала ли она о нем? Вспоминала ли эту ночь так же, как вспоминал ее Брэнд? Возможно, и она тоже не спала до утра, чувствуя себя неудовлетворенной, но не только физически…

— Брэнд, повнимательнее!

Перед его носом щелкнули бледные пальцы с кровавыми ногтями. Ванесса раздраженно смотрела на него, отбивая нервный ритм носком туфельки.

— Я пытаюсь предложить тебе варианты, как можно наиболее элегантно и непринужденно отделаться от проблем с этой идиотской реформой…

— Ничего не выйдет.

— Брэнд, не будь идиотом! О Господи, я только время зря теряю.

Она порывисто встала, сунула сумочку под мышку.

— И вот еще что, я не позволю тебе больше обращаться со мной так, как ты посмел обойтись прошлой ночью. Меня нельзя игнорировать.

Брэнд кивнул, но не произнес ни слова. Глаза Ванессы сузились, но в этот момент Ширли прошла через зал, и Ванесса тут же отвлеклась, закусила губу, нахмурилась.

— Где же я ее видела… а видела я ее наверняка, но при каких… Я вспомню. Я знаю. Так вот, Брэнд. Я тебя предупредила, учти.

Ванесса ушла, но Леона мгновенно углядела, что он сидит один, и на всех парах примчалась от бара. Брэнд тихонько застонал. Однажды он подвез Леону домой на мотоцикле и едва смог избежать насилия, потому что Леона приложила все свои немалые силы, чтобы обольстить его. Она все норовила притянуть его голову к своему бюсту, хватала его за задницу и стонала…

— Брэнд, бедненький, все тебя бросили. Не переживай. У нас тут компашка получше, если надумаешь.

С этими словами она многозначительно облизала губы кончиком языка и качнула бедром. Брэнд поспешно улыбнулся.

— Леона, красотка, я тороплюсь на работу, так что принеси мне тарелку чили, только не самого острого, о'кей?

— Хочешь приберечь жар на вечер?

— Ну…да.

— Намек понят. Я заканчиваю в девять, так что, если что, ты знаешь, где я живу.

В этот момент подошла Ширли. Подчеркнуто не глядя на Брэнда, она обратилась к Леоне:

— Леона, прости, что перебиваю, но я хотела узнать, мне обслужить твой столик у окна?

— О, Ширли, ты просто прелесть! А то у меня прям руки отрываются, столько работы. И надо принести чили нашему мальчику-красавчику.

Брэнд неуверенно ухмыльнулся.

— Она, должно быть, опасна во время медленного танца.

Ширли резко повернулась к нему, и Брэнд даже оробел. Темные глаза смотрели с ехидством и презрением.

— Полагаю, тебе это хорошо известно.

— Чего? Слушай, я не знаю, что она наговорила, но я просто однажды вечером был хорошим мальчиком и подвез ее домой…

— Ну да, и она, полагаю, отблагодарила тебя, поэтому ты ожидал того же и от меня, ведь вчера ты тоже был хорошим мальчиком и подвез меня домой? Так, МАЛЬЧИК-КРАСАВЧИК?

— Слушай, это же совершенно другое… то есть совершенно по-другому закончилось… ой, Господи…

— Ага. Это я как раз понимаю.

— Нет! Я имел в виду, что это зашло далеко… Я хотел…

— Не хочу слышать о Леоне!

— Да я не о Леоне, я о нас с тобой!!!

Она уже уходила, когда он это выкрикнул. И обернулась через плечо. И Брэнд утонул в ее карих лучистых глазах. Оба они вряд ли поняли, что именно произошло в эту короткую долю секунды, но потом с губ Ширли слетел только шепот:

— Не уверена, что хочу слышать и об этом тоже.

Потом повернулась и ушла, а Брэнд остался, злой, растерянный, измученный.

Он тоже не хочет, ясно вам? Ни говорить, ни слышать, ни знать, ни помнить про эту чертову ночь! А чего тогда он сюда пришел? Потому что не хотел, чтобы она о нем плохо подумала. С чего, интересно, если ему всю жизнь было наплевать, что о нем подумают?

Почему она?

Почему сейчас?

Брэнд остановился перед закрытыми воротами и позволил себе немного поразмышлять о причинах, по которым губернатор благоволил к нему. Как всякий новый депутат, Брэнд в любом случае вызывал интерес и повышенное внимание. Однако учитывая его блистательную карьеру в бизнесе и губернаторские амбиции, Веллер решил, что будет полезно лишний раз пожать руку Брэнду перед телекамерами или на встрече с избирателями. Разумеется, внимание скоро угасло, а вместе с ним потускнела и улыбка Веллера, да и рукопожатия перед камерами стали не нужны. Брэнд не входил в список любимчиков Веллера, не занимался пиаром и не был тем человеком, который влияет на политическую погоду в Капитолии. Возможно, никогда и не будет — если не добьется успеха со своим законопроектом.

Декоративные колонны у входа слепили глаза своей белизной, и вид их вызвал у Брэнда странную реакцию. Секундой позже до него дошло: он вспомнил Ширли, ее стоны, отлетающие серебряные пуговицы, белая кожа светится на фоне колонны, к которой он прижимает девушку… Брэнд пытался сосредоточиться на предстоящей встрече с губернатором Веллером, ибо именно эта встреча, а вовсе не официантка из бара, должна была повлиять на его, Брэнда, будущее, однако не мог, потому что пальцы все еще помнили шелковистый огонь ее кожи, нежность сосков, жар желания, сжигавший обоих…

Массивная дверь распахнулась, едва Брэнд приблизился. Суровая горничная в строгой униформе наклонила голову, приветствуя его, и повела через фойе, в котором каждую неделю толпились туристы, в жилую, приватную половину здания, где жили губернатор и его жена.

Еще один рейнджер появился из бокового коридора, довел Брэнда до очередной двери и постучал, а потом назвал имя Брэнда. В ответ на приглашение войти распахнул дверь пошире и отступил, пропуская Брэнда в святилище Троя Веллера.

Веллер сидел за массивным вишневым столом, однако навстречу Брэнду поднялся, руку пожал крепко и пригласил садиться в одно из кресел возле стола. Все эти игры в Великого Властителя на Брэнда не действовали. Разумеется, они могли бы отлично побеседовать и в гостиной, но Веллер предпочитал контролировать разговор, а это возможно только в кабинете, где сразу ясно, кто главнее. Брэнд плюхнулся в кресло, едва не утонув в нем. Это тоже было сделано намеренно — чтобы посетитель чувствовал себя неловко. Впрочем, Брэнд все равно мог смотреть Веллеру прямо в глаза, рост позволял.

Губернатор снова уселся на свое место, откинулся на спинку кресла, мягкая кожа печально вздохнула под его весом, Брэнд молчал.

Он мог бы поблагодарить Веллера за то, что тот его принял, Веллер именно этого и ждал.

Вместо этого Брэнд сидел и смотрел губернатору в глаза, прикрытые дымчатыми стеклами очков. У Веллера были желтые глаза. Как у горного льва.

Веллер откашлялся.

Брэнд молчал.

Наконец, Веллер сдался.

— Брэнд, я рад, что ты нашел время.

— Разумеется, губернатор.

— Расскажи о своем законопроекте.

Брэнд изобразил удивление, вполне естественное для молодого депутата, к чьей деятельности проявил интерес великий человек.

— Мой проект?

— Да. Как продвигается работа?

— Весьма успешно.

— Хорошо. Я слышал, ты разыскиваешь бывшую заключенную, которая написала эти статьи о необходимости реформ?

Брэнд напряженно вглядывался в бесстрастное лицо, Интересно, ему кажется, или губернатор и в самом деле чем-то встревожен?

— Да, ищу.

— Зачем она тебе?

— Надеюсь добавить к фактам эмоций. Кроме голосов экспертов-теоретиков должен прозвучать и живой толос тех, кого эта реформа касается напрямую.

Веллер качнулся на кресле назад, сцепил руки перед собой на столе.

— Ты и я, мы оба знаем, зачем ты это делаешь. Мы здесь одни, Брэнд, никто нас не слышит и не записывает. Мы оба знаем, что ты делаешь это все, чтобы перетянуть на себя прессу, а потом и избирателя. Я это понимаю. Все делается только для этого. Удивительно другое. Ты избран всего лишь несколько месяцев назад, на свой первый срок. Почему ты торопишься?

Брэнд насторожился. Веллер очень тонко намекал ему… нет, он его явно предостерегал! Но почему? Он делал, или уже сделал что-то, заставившее губернатора занервничать. Вон, у того даже пот на верхней губе выступил.

Брэнд заставил себя успокоиться, хотя охотничий азарт требовал давить, действовать, доискиваться, в чем здесь дело.

— Я… я не ищу популярности. Никогда не искал.

— Верю. Она сама тебя находит. Так не думай о ней. Она тебе не нужна для того, чтобы провести твой закон. Есть и другие пути.

— Какие же?

Глаза Веллера сузились.

— Значит, ты готов отказаться от поисков той женщины?

В голове Брэнда затрезвонил сигнал тревоги. Он подобрался совсем близко… к чему? Что же такое он раскопал, если губернатор чуть ли не в открытую подкупает его?

— А почему вы хотите, чтобы я отказался от поисков? Чему может навредить ее участие в парламентских слушаниях?

— Опять зарываешься, Брэнд.

Теперь в голосе Веллера слышалась сталь.

— Вы мне угрожаете, Веллер?

— Ты можешь быть любимцем прессы. С ее помощью ты сможешь добиться многого. Но за тобой никто не стоит. У тебя нет ни власти, ни денег, и именно поэтому ты должен пройти весь путь, от первой до последней ступени. Я предлагаю тебе первую ступеньку даром. Я могу сделать так, что твой законопроект будет принят. Мне достаточно сделать всего лишь несколько телефонных звонков.

Это было чертовски соблазнительное предложение, но Брэнд знал, что не должен его принимать. Нельзя. Нервозность Веллера возбудила в нем подозрения, но угрозы Веллера вызвали желание сражаться и дойти до конца. В конце концов, за простые дела он никогда и не брался.

Веллер исподтишка наблюдал за ним, дыхание его участилось.

— Дело беспроигрышное, Брэнд. Не будь идиотом.

Брэнд встал и посмотрел на Веллера сверху вниз.

— Я не берусь за беспроигрышные дела. Я уже давно понял: рано или поздно приходится платить за все, что ты сделал.

Джин стекал по кубикам льда, словно жидкое пламя. Ванесса наблюдала, как он съедает прозрачные льдинки, превращает их обратно в воду, растворяет в себе…

Брэнд — это лед, Ванесса — джин.

Она улыбнулась, признав образ удачным, отпила большой глоток, с наслаждением ощутив, как проваливается в желудок ледяное пламя.

— Не вижу ничего, заслуживающего веселья.

Это произнес сварливым тоном Трой Веллер, лежащий на кушетке. Ванесса со стаканом в руке выплыла из бара.

— Вам не о чем беспокоиться. Брэнд ее не найдет. Босс… почему вы мне не рассказали об отмене ее приговора? И вообще, кто она такая?

— Не твое дело. Ты всего лишь мой пресс-секретарь.

— Вот именно. Поэтому это мое дело. Пресса вцепится в этот кусок — не оторвешь.

— Потому я тебя и проинформировал.

— Вы сказали мне очень мало.

— Я сказал тебе ровно столько, сколько надо. Та зечка не знает, почему ее освободили, но если ее найдут журналисты, правда может выйти наружу. Твоя задача — сделать так, чтобы этого не произошло…

Веллер приподнялся и впился своими желтыми глазищами в Ванессу, словно подчеркивая важность собственных слов.

— На самом деле я придумал, как можно быстро уладить эту проблему. У тебя особые, близкие отношения с Брэндом, поэтому ты сможешь улучить момент и переключить все его помыслы на законопроект, а поиски зечки постепенно сойдут на нет.

Ванесса уселась в кресло и немного подумала. Мысль хорошая. Если она не может заставить Брэнда отказаться от разработки законопроекта — она поможет ему провести его через парламентские слушания и победить. А губернатор будет думать, что она оказывает услугу ему.

— Полагаю, я могла бы это сделать.

— Хорошая девочка. Я на тебя рассчитываю.

Веллер расслабился, теперь можно было начинать давить. Ванесса поставила стакан на стол и строго заметила:

— Нужно иметь план действий на тот случай, если Брэнду повезет и он найдет эту бабу. Не сверкайте так глазами. Вероятность не больше десяти процентов, но мало ли! Я должна вовремя зарядить таблоиды. Расскажите мне о ней.

Веллер долго и мрачно смотрел на нее, а потом процедил:

— А ты не играешь со мной, Ванесса, а? Потому что если это так, я раздавлю тебя, как букашку.

Ванесса слегка покраснела — не от страха, от удовольствия. Удовольствие принесла мысль о том, как она отомстит этому желтоглазому мерзавцу, когда они с Брэндом окажутся хозяевами этого здания.

— Разумеется нет, Трой, вы же знаете, я всегда была лояльна.

— Да, но тогда ты не была помолвлена.

— Так что насчет информации?

Веллер плотоядно улыбнулся.

— Нет, девочка моя, не выйдет. Ты дашь мне знать, когда он откажется от поисков.

Ванесса встала и пошла к бару, в основном, чтобы скрыть разочарование и злость, охватившие ее при этих словах босса.

— Хорошо, сэр.

Я найду эту бабу. Она будет страховкой. Для меня и Брэнда.

Если все будет нормально, она успеет на автобус до Хьюстона. В Ривер Оукс она окажется к обеду, в это время отца и Арбетнейлов можно будет застать дома либо в клубе. После разговора с Биверли Ширли решилась окончательно. Истина живет в Хьюстоне, значит, надо ехать в Хьюстон.

Она торопливо шагала к автобусной остановке, когда мотоцикл взревел прямо за ее плечом, а потом раздался голос, который она не смогла бы забыть даже под наркозом.

— Эй, леди, прокатимся с ветерком?

Ширли выпрямилась, устремила взор в горизонт и чопорно ответила:

— Нет, благодарю вас.

Полквартала она продержалась молодцом, но потом не выдержала и посмотрела на него. Брэнд немедленно ухмыльнулся своей демонической усмешкой, в глазах затанцевали зеленые болотные огни.

— Очень хорошо выглядишь.

— Спасибо.

Медные волосы растрепал ветер, и теперь они мятежно рассыпались по высокому чистому лбу. Так Брэнд выглядит, едва встав с кровати, подумалось внезапно.

В нем очень много страсти. Наверное, все в жизни он делает именно так — страстно. Спит. Ругается. Сражается. Занимается любовью.

Он должен быть лучшим любовником в мире.

— Вот что, Брэнд Мэрфи! То, что ты меня целовал и лапал, а я тебе это позволяла, еще не означает, что я тебе теперь принадлежу. Отстань от меня!

— Лапал? Это что за выражения! Я никогда не лапаю женщин. Мне это ни к чему,

— Ах, простите-извините! Конечно, ты же такой неотразимый, что женщины сами вешаются на твою неотразимую шею и делают все, что взбредет в твою неотразимую голову! Так вот, чтоб ты знал, если бы не мое состояние, я бы тебя послала куда подальше, но если женщину никто три года не целовал, она может проявить слабость…

— Слабость? Значит, только поэтому и целовалась? Что ж, надеюсь, на пару лет вперед я тебя взбодрил. И если ты не врешь, то я, пожалуй, поцелую тебя прямо сейчас, а ты давай, сопротивляйся, отказывай мне, посылай меня подальше…

Если бы он дал ей хоть немного времени на раздумья… Но поцелуй был неожиданным, страстным и стремительным. Сумка выпала у Ширли из рук, после чего Брэнд Мэрфи ехидно пропел:

— Так. Это, значит, я так понимаю, у тебя все еще слабость, да?

— Ты… ты… эгоистичный… шовинистичный… Оставь меня в покое!

Она развернулась и бросилась к автобусной остановке. Грудь болела, соски закаменели от возбуждения. На бегу она выкрикивала:

— Ты сделал это, чтобы загладить вину, которую ты чувствовал… после того, как чуть не оттрахал меня на крыльце дома моей подруги!

Он дернулся, как от пощечины. Усмешка исчезла.

— Брэнд, я не хочу тебе в этом помогать, я уже говорила! Думаешь, я забуду обо всем и позволю тебе завершить то, что ты делал со мной прошлой ночью?

Судьба решила сжалиться, и автобус вылетел на площадь. Ширли успела вскочить на подножку в самый последний момент.

Она проехала до станции метро и, только выйдя, поняла, чего ей не хватает. Сумку она оставила там, на площади. Денег на билет до Хьюстона у нее в кармане не наберется. Ширли без сил опустилась на скамейку.

В следующий момент перед ее носом закачалась ее сумка, а знакомый голос мрачно известил ее:

— У тебя есть плохая привычка забывать свои вещи где ни попадя.

— А у тебя есть плохая привычка доводить меня до этого состояния.

Они посмотрели друг на друга — и улыбнулись.

— Как ты меня нашел?

— Это не очень трудно. Куда ты собралась? Бежишь из города?

— О нет! Мой автобус! Который час?

— Пять минут шестого.

Ширли бросилась к кассе.

— Будьте добры, туда-обратно до Хьюстона.

— Надеюсь, мисс, вы не планировали добраться туда именно сегодня? Последний автобус ушел двадцать минут назад.

Ширли почувствовала страшное разочарование. Она была готова расквитаться с прошлым, чтобы не бояться за свое будущее, но теперь придется ждать до следующего уикенда, когда у нее будет очередной выходной…

Голос Брэнда прозвучал, словно голос самого Рока.

— Я отвезу тебя до Хьюстона.

Несколько часов спустя, уже в Хьюстоне Брэнд Мэрфи ссадил свою пассажирку на одной из центральных улиц старого города, условившись встретиться с ней здесь же в одиннадцать вечера. Ширли нервничала, была рассеянна, а потому, как подозревал Брэнд, согласилась без долгих уговоров. Теперь ему предстояло просто ждать. В холле маленького отеля Брэнд с тяжким вздохом набрал знакомый номер. Билл Иглстоун снял трубку и немедленно начал орать.

— Где тебя черти носят, Брэнд?! У меня уже голова распухла от звонков, тебе обзвонились!

— Я в Хьюстоне.

— В Хьюстоне он! В каком Хьюстоне?! Ах, в Хьюстоне… А какого дьявола ты делаешь в Хьюстоне?

— Я повез Ширли покататься.

— А-а, ну так сразу и сказал бы! Конечно, обычное дело, повез Ширли покататься в Хьюстон… А ПОЧЕМУ НЕ В ЛОС-АНЖЕЛЕС? Слушай, Брэнд, тебе звонят репортеры — насчет интервью. Из приемной губернатора — насчет продолжения вашей встречи, о которой меня, между прочим, ты еще даже не проинформировал. Тебе звонят насчет нашей зечки! А ты, понимаете ли, повез очередной объект своей похоти в Хьюстон!

— Что там насчет заключенной?

— Не-не-не! Хочешь всего сразу? Шиш! Меня тут терзают уже несколько часов, так что теперь я всему голова. Все сведения вот они, передо мной, но ты можешь продолжать кататься по Хьюстону, а узнаешь обо всем, когда приедешь.

— Билл, я признаю, был не прав, прошу прощения. Давай, выкладывай, я все равно пока жду Ширли.

— Ты ее ждешь? Зачем? Чтобы что?

— Чтобы она сделала то, зачем сюда приехала.

Билл на другом конце провода поперхнулся и сказал несколько придушенно:

— То есть… ты не знаешь, зачем вы поехали в Хьюстон? Нет, зачем туда поехал ты, я приблизительно понимаю, хотя считаю, что это несколько экстремальный способ переспать с понравившейся тебе девицей, но зачем туда поехала она?

— Билл, я не знаю, потому что, в отличие от тебя, не люблю совать нос в чужие дела. Не фыркай! Кроме того, ничего такого у нас с ней нет, я просто хотел ей помочь. Она была такая несчастная, как потерявшийся щенок…

— Дорогой друг! Мне больно тебе об этом напоминать, но у тебя уже есть одна, так сказать, су… собака. Целый, не побоюсь этого слова, доберман, который слопает твоего потерявшегося щенка со всеми потрохами, если узнает о случившемся.

— Очень смешно!

— Совершенно не смешно, потому что я абсолютно серьезен. Твоя Ширли может серьезно пострадать. Гораздо серьезнее, чем ты.

— Да ничего не будет, Билл! С чего это она должна пострадать?

— Знаешь, что, Брэнд? Вот чего тебе сейчас не хватает, так это именно таких проблем. В дополнение к законопроекту, висящему на волоске, губернатору, который не может до тебя дозвониться, твоей невесте, усиленно раскапывающей твое прошлое, свадьбе, которая вообще чудовищна! Нет, я тебя не пугаю, просто мне кажется, что уже хватит…

— Все сказал? Вот и хорошо. Теперь вернемся к делам. Рассказывай.

Ярко освещенный двухэтажный особняк напомнил Ширли о ее детстве. Впрочем, сейчас дом выглядел куда более надменно и импозантно, но гораздо менее гостеприимно.

Они с Джей Джеем всегда относились к дому, как к «музею», потому что там были мраморные полы, а по стенам висели шедевры старых мастеров, и весь дом ломился от бесценных произведений искусства, которые нельзя было трогать. Ширли зябко передернула плечами, хотя вечер был теплым, не то что вчера.

Ширли медленно подошла к чугунным воротам. Им исполнилось три года, и она видела их впервые. Отец распорядился установить их после ее ареста, чтобы репортеры не лезли в дом. Теперь дом походил на клетку. Ширли невольно пожалела детей Джей Джея и Пенелопы… если они, конечно, родятся. Им придется играть за решеткой.

За последние несколько дней у нее появилась иллюзия, будто она сможет избавиться от своего прошлого и со временем связать свою жизнь с кем-нибудь — но нет, это немыслимо. Потому что предлагать кому-то разделить с ней этот груз — все равно, что предлагать ему отрубить самому себе правую руку. Особенно кому-то, вроде Брэнда, для которого сделаться ее любовником равносильно тому, чтобы с позором оборвать свою карьеру, а карьера для него важнее всего на свете.

Она глубоко вздохнула и нажала кнопку звонка.

— Да?

— Скажите мистеру Стенхоупу, что его дочь хочет увидеться с ним.

— Одну минуту, пожалуйста.

Отец сам встретил ее в холле, а теперь шел впереди и явно кипел от гнева. Почему-то это успокаивало. Взорвался он в библиотеке.

— Как ты смела сюда явиться?! Я же сказал, когда будешь готова отправиться на виллу, дай мне знать, я все устрою! Ты не можешь находиться в Ривер Оукс!

Спокойствие превратилось в ледяную стену, окружившую ее со всех сторон.

— А почему ты не хочешь, чтобы я здесь появлялась? Боишься, что я подойду слишком близко к разгадке?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Почему ты держал меня под замком после ареста? Чтобы спрятать меня — или истинные причины гибели Рона?

— Что? Что ты несешь, Шерилин? Ты что, обкурилась? Ты наркоманка? Я вызову доктора…

Он суетливо шагнул к телефону, но Ширли опередила его, вырвала провод из гнезда и встала перед отцом.

— Никакой доктор не станет колоть мне транквилизаторы, которые сделают меня молчаливой и равнодушной. Как мама. Ведь ты с ней это сделал?

— Откуда ты… Я не знаю, о чем ты говоришь!

— Я пришла узнать правду, отец. Я узнаю ее. А потом уеду.

— Ты… В Монако?

В его глазах загорелась надежда, трусливая, беспомощная надежда, и Ширли пожалела, что не умеет лгать. Он был готов рассказать все — при условии, что она уедет на виллу и исчезнет из его жизни.

— Нет, я вернусь туда, откуда приехала.

— А где это место?

— Там, где моя новая жизнь.

— Новая? Честная трудовая, надо полагать? Ты, вероятно, трудишься по специальности? К чему тебя допустили? К шитью наволочек?

— Даже если и так, отец, кто довел меня до такой жизни? Незнакомец без имени и без лица или кое-кто, очень хорошо мне знакомый? Кто-то, кого я знала, постоянно видела, могла потрогать рукой?

Отец со свистом втянул воздух сквозь зубы. В его глазах горели страх и угроза.

— Зачем ты пришла?

— Я знаю, что существовали и другие версии, которые Барри Серкис мог использовать, чтобы меня оправдали. Я знаю, что у Рона была любовница. Я знаю, что ты и мама ни разу публично меня не поддержали. Ни разу.

Вот и все. Она сказала все, что знала, а теперь его очередь. Неужели он — чудовище? Или невинная жертва ее фантазий? Или…

Джон Стенхоуп тяжело опустился в кресло. Из него словно разом выпустили весь воздух. Когда он заговорил, в его голосе не было ни бравады, ни обычного напора.

— Я предал тебя, я знаю. Но мы решили, что так будет лучше. Для всех. Я не мог допустить, чтобы погибла репутация стольких уважаемых людей. Твой брат, твоя мать, Арбетнейлы… Они не должны были пострадать из-за того, что ты могла или не могла сделать. А когда вся эта машина пришла в движение, стало поздно что-то менять. Мы должны были сделать выбор. Мы сделали…

— Я не убивала своего мужа…

— А насчет любовниц… Я говорил Барри, но он решил их не использовать. Он сказал, это докажет, что у тебя были и другие мотивы для убийства.

— Но он даже не проверил их. Не выяснял, были ли у Рона любовницы на самом деле.

— Не выяснял, потому что тогда это не только осложнило бы твое положение, но и нанесло бы урон репутации Арбетнейлов. Отец Рона остался один в семейном бизнесе, положение было непростым, скандал мог погубить все! А ведь именно его бизнес — его банки! — позволили нам жить так, как мы живем. Наш капитал…

— И ты меня сделал козлом отпущения, чтобы сохранить свои деньги?

— Не только деньги. Всю нашу жизнь. И не забывай, мы хотели защитить тебя.

— Вы могли провести расследование тайно. Вы могли нанять частных детективов. Вы могли, наконец, спросить меня! Вы должны были это сделать, но не сделали из-за вашей жадности, из-за страха за свои деньги и свою репутацию!

— Да! Я боялся! Мою дочь вот-вот должны были посадить в тюрьму, наше публичное заявление ничего не изменило бы, вердикт суда нельзя было отменить. Зато это разрушило бы две семьи. Когда Барри предложил общаться с прессой в нейтральном тоне, мы согласились. Это было лучшим выходом. Мы не говорили ни о твоей виновности, ни о твоей невиновности. В бизнесе всегда так, ты анализируешь информацию, которая у тебя есть, и выбираешь лучший путь. Поддержи мы тебя публично — все рухнуло бы. Зато теперь ты на свободе, ты можешь начать новую жизнь в Монако, ты ни в чем не будешь нуждаться…

— Только в самоуважении.

— Ты всю жизнь прожила за стеклом теплицы, откуда тебе знать, что такое самоуважение?

— Зато теперь я живу среди людей и многое поняла, отец. Я прожила жизнь рабыни, и когда ты продал меня, чтобы спасти себя и свои деньги… Знаешь, это лучшее, что со мной случилось. Я больше никогда не вернусь обратно.

Она смотрела на своего отца и с ужасом видела, что он не понимает ее. Для него было естественно и нормально принести в жертву собственному благополучию родную дочь. Зять убит, дочь безвинно отсидела в тюрьме — зато счет в банке не пострадал, значит все хорошо? Но знал ли Джон Стенхоуп, ПОЧЕМУ? Почему Серкис предложил им не поддерживать ее во время суда? Почему умолчал о любовницах Рона? Ее ли интересы он защищал?

— Где Барри?

— Он уехал. После трагедии с его женой. Передал наши дела коллегам и уехал, только дождался, когда губернатор подпишет тебе помилование…

— Это хорошо… Какая трагедия?

— Месяц назад его жена покончила с собой.

Ужасно!

— Он все еще живет здесь?

— Нет, никто не знает, где он. Он говорил, что поедет путешествовать.

Джону Стенхоупу явно было плевать на Барри Серкиса.

— Так кто же убил Рона, папа?

— Я не знаю. И честно говоря, Шерилин, не хочу знать. Наши жизни уже исковерканы, какая разница, кем именно?

Ширли проглотила тугой комок в горле. Наклонилась к отцу и тихо произнесла:

— Знаешь, как выглядит ад?

И в этот момент за ее спиной раздался тихий, горький голос ее матери:

— Не думаю, что ад страшнее той жизни, которую мы ведем сейчас.

Ширли стояла в тени деревьев, окружавших здание клуба, и тряслась мелкой дрожью.

Все это время, что она пряталась здесь, Ширли пыталась справиться со слабостью в коленках, с отчаянием, рвущим ее душу на части, со слезами, комом стоящими в горле. Ее неотрывно мучила всего одна мысль: все, что с ней произошло за эти три года, было результатом действий ее собственного отца. Его жадность, его эгоизм, его бессердечие сделали из нее… нет, даже не жертву. Просто камень на дороге, который отбрасывают в сторону.

В ее жилах течет кровь ее мерзавца-отца и ее безвольной матери.

Когда она, полумертвая от пережитого кошмара, пришла к Арбетнейлам и услышала от дворецкого, что они ужинают в клубе, ее охватило нечто вроде облегчения. Ненадолго.

Она должна узнать правду.

Потому что иначе прошлое настигнет ее и уничтожит. Не сейчас — когда боль и обида делают ее сильнее. Потом — когда она позволит себе расслабиться и поверить, что все позади.

Ширли глубоко вздохнула, с силой потерла ладонями уши, зажмурилась, открыла глаза — и вышла из темноты к дверям клуба. Охранники были несколько озадачены ее внезапным появлением и подошли к ней, намереваясь о чем-то спросить, но Ширли просто взглянула на них, и они отступили на шаг, давая ей пройти. Один из них спохватился и открыл перед ней дверь.

— Могу я кого-нибудь позвать, мисс?

— Мистера Арбетнейла.

Стоя возле дверей банкетного зала, она видела в щель, как метрдотель склонился над плечом Томаса Арбетнейла, зашептал, кося глазами на дверь. Семейство начало удивленно переглядываться, но старый Арбетнейл поднялся и направился к дверям.

При виде Ширли его шатнуло назад. Он замер, и только нервный тик выдавал его состояние. Потом он тихо произнес:

— Убирайся отсюда.

— Похоже, вы не очень удивлены?

— Сколько?

— Сколько за что?

— Сколько ты хочешь за то, чтобы убраться из Ривер Оукс и не трогать мою семью? Ведь ты здесь именно для этого?

Она позволила ярости разрастись и растопить ледяной комок в груди. Деньги. Они все измеряют ими. Жизни, судьбы, дети, жены, обеды, здоровье, друзья, уважение — все можно купить и продать, все приносит выгоду, все стоит денег…

— Мне не нужны деньги.

— Ты отняла у нас сына и не должна иметь ничего, что могло бы связывать тебя с нами. И с ним. Его кровь на твоих руках разорвала все связи.

— Это вы уговорили Серкиса не поднимать тему супружеской неверности Рона?

— Именно Барри убедил нас в твоей виновности. О, он не говорил об этом напрямую, но никогда не говорил и обратного, этого было достаточно. Он знал, мы знали, почему ты убила его. И ты не посмеешь снова запустить эти сплетни! Мой сын был выше подозрений. В любом случае, сейчас он в могиле, но его репутация ничем не запятнана. Если ты попытаешься изменить это, я заставлю тебя заплатить за это гораздо большим, чем какие-то несколько лет жизни…

Она была бы рада заткнуть уши, да руки онемели. Во всяком случае, из злобного шипения Арбетнейла она сделала два полезных вывода: они не знают, кто убил Рона, и Рон действительно ей изменял. С кем? Как долго? Сколько раз?

Ширли посмотрела через плечо сэра Томаса и увидела свою свекровь. Они не разговаривали с момента ареста. На суде Абигайль в основном рыдала и билась в истерике. Сэр Томас был тогда единственным, кто публично обвинил Ширли в убийстве. Возможно, за три года Абигайль успокоилась и поняла, что Ширли не могла быть убийцей ее сына? Возможно, она поможет Ширли?

— Могу я поговорить с Абигайль?

— Держись от нее подальше. Ты ее убила. Ты застрелила ее единственного сына, ты отняла у нее возможность иметь внуков. Она презирает и ненавидит тебя.

Он уже почти кричал, и сидящие за столом начали оглядываться. Абигайль встретилась с Ширли глазами, вскочила, лицо ее исказила судорога.

— Мужеубийца! Ненавистница детей!

Ее старшая дочь подскочила, обняла мать, стала укачивать, шепча что-то на ухо. Ширли окаменела от ужаса. Постепенно все сидящие за столом повернулись к ней, и теперь Ширли оказалась под перекрестным огнем ненавидящих глаз. Из холла появился метрдотель в сопровождении двух охранников. Томас кивнул им.

— Уберите ее отсюда. А ты, тварь, запомни: появишься здесь еще раз — я убью тебя своими руками. И никто меня за это не осудит.

Стоны Абигайль стали тише, но все равно ритмично отдавались в ушах. Налитые кровью глаза Томаса. Ненависть и презрение. Стены сдвигаются.

Она почти с благодарностью посмотрела в бесстрастные лица охранников и повалилась им на руки. Они не проявили ни удивления, ни раздражения. Вежливо и решительно вынесли ее на улицу, осторожно поставили на землю. Убедились, что она не упадет, и ушли.

Ширли прижала пальцы к вискам.

«Мужеубийца!»

Она знала, что этот крик будет вечно звучать у нее в ушах.

Брэнд расхаживал перед отелем, изредка пиная бордюр и поглядывая на часы. Полночь… Где же Ширли?

За последний час он испытал массу разнообразных эмоций, от сожаления, что ввязался в эту ерунду, до гнева на Ширли за ее, черт побери, скрытность. Он и никогда-то не отличался терпением, а уж сегодняшний вечер и вовсе не способствовал воспитанию этого качества. Эта женщина лишила его покоя, и с этим надо что-то делать. Как только она появится, он задаст ей парочку вопросов. И получит ответы! В качестве платы за проезд, блин!

Потом он сидел верхом на мотоцикле, положив подбородок на стиснутые кулаки и рассматривал спящего мальчишку-коридорного. Вот была бы у него такая работенка… Никаких тебе проблем. А деньги… Вообще-то у него их никогда не было. Гонорары исчислялись астрономическими суммами, но он тратил их почти полностью на сиротские и женские приюты Техаса, оставляя себе минимум. Так что не привыкать. А в остальном…

Кто-то бежал по улице, и Брэнд оглянулся на этот звук. Он едва успел слезть с мотоцикла, как из-за угла вылетела Ширли. Из глаз у нее лились слезы, лицо было мертвенно-бледным и осунувшимся, она всхлипывала и подвывала. Выглядела она напуганной до смерти.

Он с размаху поймал ее в свои объятия, и она забилась, не понимая, кто перед ней, застонала.

— Ширли! Это я, Брэнд! Все в порядке! Я с тобой! Ты в безопасности!

Он выпалил это, чтобы она поняла, успокоилась, перестала биться, и Ширли поняла, но тут же зарыдала еще страшнее, правда, теперь уже прижавшись к его груди изо всех сил. Брэнд растерянно гладил ее по голове, то и дела оглядывая темную улицу, по которой она прибежала.

— Что с тобой? Тебя кто-то напугал? Обидел?

Наконец рыдания затихли, и Ширли смогла глухо провыть ему в грудь:

— По… едем в… Ос… тин… пожа… луй… ста…

Рубашка у него на груди промокла насквозь. Она не сказала — домой. Сказала — в Остин. Где ее дом? Что ее напугало до такой степени? Он уже рот открыл, чтобы задать эти вопросы, но она вскинула на него опухшие, красные глаза, и в них была такая горячая мольба не делать этого, что Брэнд сдался. Он осторожно отвел золотые волосы со лба, покрытого испариной, быстро и ласково коснулся щеки Ширли.

— Не плачь. Все нормально. Едем домой.

Ванессе снился москит величиной со слона. Он подлетал к ней и звенел ей в ухо, а потом отлетал прочь. Еще через минуту она рывком села в постели, тупо глядя на часы.

Четверть второго. Что это было?

Да телефон же!

— Алло! Брэнд?

— Твой любовничек не с тобой, верно? Дедуктивный метод творит чудеса.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кому принадлежит этот отвратительный металлический голос, измененный специальной приставкой к телефону. Частный детектив, которого она наняла сначала, чтобы раскопать факты из прошлого Брэнда, затем — чтобы найти зечку-писательницу.

Она его терпеть не могла, но у парня был истинный талант находить тех, кто очень этого не хочет.

— Насколько я помню, ты должен был переключиться с Брэнда на бабу. А о нем я знаю все, что мне нужно знать. Займись бабой.

— Забавно, как бывает тесен мир.

— Я должна догадываться, о чем ты говоришь? Прекрати строить из себя Доктора Зло.

— Было бы неплохо поиграть в шарады. Я нашел твою писательницу.

— Кто она? Где она?

— Минуточку, леди, не спешите, Все по порядку. Ты хочешь знать, где она? В данный момент твой любовник находится так близко от нее, как только может одно тело находиться рядом с другим телом.

— Брэнд ее нашел?!

Трясущимися руками она нащупала мобильный и набрала телефон Билла. Заорала в трубку:

— Брэнд нашел эту заключенную?!

— Ой! Оглушила. Нет, не нашел. А ты почему…

— Когда ты с ним говорил последний раз?

— Пару часов назад, а что…

Она дала отбой и вернулась к первой трубке.

— Ты мне солгал. Или ошибся.

— Нет. Вы все были совсем рядом с ней. Она была прямо под вашими носами. А сейчас, если я хоть что-то понимаю в человеческой природе, она под Брэндом Мэрфи, выражаясь литературно.

— Что ты имеешь в виду, идиот?

— Я имею в виду, что Брэнд не видит леса за деревьями. Он так сильно хочет эту девчонку, что не видит, кто перед ним. А перед ним именно та, которая ему нужна, чтобы протащить свой законопроект. Но сейчас ему нужно только одно — протащить ее в постель.

— Где они?

— Не знаю. Я потерял их в Ривер Оукс.

— Найди их и следуй за ними. Я должна знать все.

— Ничего не получится. Я не подглядываю в чужие койки. Таков уж мой принцип. Я сделал то, зачем вы меня наняли, а теперь сваливаю.

— Не сейчас. Я должна знать, кто она. Где ее найти. Ее историю. Любые мелочи о ней…

— Шерилин Стенхоуп Арбетнейл. Также известна под именем Белокурая Черная Вдова. Также — крошка Ширли из «Чили Коув». Я только что послал вам факс, там есть все детали. Разумеется, кроме позы, в которой она сейчас дает Брэнду. Потому что Брэнд не похож на человека, который способен дождаться, когда задернут шторы и погасят свет…

Ванесса швырнула телефон в стену. Зеркало разлетелось на тысячу сверкающих осколков. Из разбитого телефона доносились короткие гудки.

Раньше она никогда не теряла контроль над собой. Никогда.

Она кинулась к факсу, склонилась над ним, словно ведьма над магическим кристаллом. Факты. Ей нужны только факты.

Из щели показался край листа. Ванесса вцепилась в него, оставляя кровавые отпечатки своих пальцев на белой бумаге…

— Почему мы останавливаемся?

Ширли встрепенулась, и в голосе ее зазвенела паника. Брэнд неожиданно съехал с хайвэя и свернул на второстепенную дорогу, над которой висел нарисованный от руки знак, обозначавший наличие кемпинга или мотеля где-то в глубине соснового леса, куда и уходила дорога.

— Я не собираюсь к тебе приставать, если ты об этом. Мы возьмем две комнаты. Становится холодно, у нас нет курток. Я устал, ты совершенно измотана, и мне вовсе не хочется, чтобы ты свалилась с мотоцикла на ходу.

— Небольшая будет потеря…

Он затормозил так резко, что она с размаху уткнулась в его спину, а потом развернулся и одним могучим движением сдернул ее с сиденья, чтобы усадить перед собой. Взял ее за подбородок и заставил смотреть ему в глаза.

— Вот что. Я понятия не имею, что случилось с тобой в Хьюстоне. Не скрою, мне хотелось бы это знать, но за исключением тех моментов, когда ты со мной цапаешься, рассказчица из тебя никудышная, поэтому и спрашивать не буду. Но я хочу, чтобы ты была в курсе: даже если всему миру будет наплевать, что ты свалилась с мотоцикла посреди хайвэя, меня это все таки несколько обеспокоит. Поняла?

Брэнд остановил мотоцикл у дверей маленького мотеля и наконец-то притянул ее к себе. Ширли с облегчением встретила его губы и ответила на поцелуй так, как и хотела на самом деле ответить — со страстью и жаром изголодавшейся и влюбленной женщины.

На краю сознания промелькнуло воспоминание о том, что ей довелось пережить сегодня в Хьюстоне. Но теперь ей было не страшно. Почему-то сейчас она была уверена, что прошлое ее больше не потревожит.

— Вообще-то у нас не часто бывают молодожены потому что молодые все больше бегут из города со всех ног а проезжающие про нас не знают…

Владелица мотеля, миссис Юнис Причард тараторила, не закрывая рта, чтобы скрыть собственное смущение, вполне естественное для пожилой женщины, случайно вышедшей на крыльцо и заставшей без пяти минут любовный акт на сиденье «Харлея».

Она приняла их за молодоженов, и никто ее не разуверял. Ширли не могла вымолвить ни слова, а Брэнд — Брэнд вообще сомневался, что у него есть язык.

— …Ох как хорошо что я решила не ложиться а посмотреть «Унесенные ветром» правда наверное в сорок пятый раз… Мне нравится Скарлетт хотя и жаль ее. Если бы она понимала что он ей нужен она бы не так сопротивлялась. Я так думаю надо сражаться за любовь и любить то за что сражаешься. Иначе просто не стоит жить.

Она с воодушевлением брякнула пустую чайную чашку на блюдце и повернулась к доске с ключами.

— Довольно философии а то мистера Причарда удар хватит, если он услышит о чем я разговариваю с гостями в половине второго ночи. Он всегда говорит: «Просто готовь завтраки и помалкивай!» Прекрасный человек! Я вам даю четвертый номер. Там ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ вид из окна прямо на сосны и горный склон где резвятся олени.

Через пять минут они стояли перед огромной, наверное четырехспальной кроватью и слушали, как миссис Причард бодро спускается по лестнице, звонко щелкая каблуками. Лестница при этом скрипела и завывала на все лады.

Брэнд развернул ее к себе и снова приподнял ее подбородок, чтобы она не могла спрятать глаза. Оставалось только зажмуриться, но это уж было глупо…

— Чего ты боишься?

— Тебя. Себя. Нас. Этого.

— ЭТО совсем не так уж плохо.

— Это плохо и хорошо, прекрасно и ужасно, тревожно и комфортно, чарующе и пугающе…

— Лучшее, что есть в жизни, это…

— О чем ты, Брэнд?

— Просто пытаюсь разговорить тебя.

— Ты прямолинеен. Даже странно, как ты ухитрился очаровать свою невесту.

Брэнд помрачнел, отвернулся, подошел к распахнутым дверям балкончика и задумчиво посмотрел на черные силуэты сосен.

— Ванесса хочет выйти за меня не потому, что у меня бездна обаяния. И не потому, что у меня его нет вовсе. Это здесь вообще ни при чем.

Ширли рассматривала широкую спину Брэнда, его взлохмаченную ветром шевелюру и гадала, испытывает ли он сейчас угрызения совести из-за того, что проводит время с ней, а не со своей невестой?

А потом он повернулся, и Ширли увидела его лицо. Только тот, кто сам был одинок и покинут всеми, узнает это выражение в глазах другого человека. Боль и тоска, горевшие во взгляде Брэнда, ударили ее почти физически, она отшатнулась, вскинув руку к горлу.

Как мог этот человек, имея все — бизнес, славу, власть, невесту, успех, блестящую карьеру — быть таким убийственно одиноким?

— Тогда… почему же она хочет выйти за тебя?

Она рисковала, задавая такой интимный вопрос, но ей вдруг ужасно захотелось знать, почему же та женщина НЕ хочет выходить за Брэнда из-за его ума, блестящего чувства юмора, из-за лучиков вокруг зеленых тигриных глаз, из-за того, что он умеет ТАК прикасаться к женщине, словно она сделана из тончайшего фарфора, а через секунду превращает ее в вихрь, сплетенный из огня и желания… Если ее не интересует все это — то что же ее интересует?

Он не отвечал долго. Так долго, что Ширли уже решила, будто зашла слишком далеко. А потом Брэнд открыл балконную дверь и вышел на воздух. Посмотрел на звезды и сказал:

— Она хочет быть женой политика с хорошими перспективами.

— Но… должно же быть еще что-то? Чувства…

— Нет, не думаю. Ванесса стремится к вершине. Я — самый короткий путь.

— Но тогда… почему ты женишься на ней, если все это знаешь?

— Потому что я хочу изменить наш мир. Для этого надо получить власть, для этого пойти в политику и выиграть, а уже для этого мне нужна жена, которая поможет это сделать.

— И что дальше? Ради чего ты хочешь принести в жертву политике свою настоящую жизнь?

— Много лет назад я поклялся моей матери… Я дал обещание, я потратил годы на то; чтобы его выполнить, и я его выполню. Для этого мне нужны две самые главные вещи в жизни — власть и деньги.

— Брэнд, я сомневаюсь, что твоя мама хочет этого… Чтобы ты выполнил свое обещание такой ценой.

— Моя мать мертва.

Он старался говорить ровным, спокойным тоном, но Ширли видела, как одиночество, растерянность, сожаление о чем-то утраченном и еще что-то, сплетаясь, бушуют в его глазах. Как ни странно, это успокаивало. Брэнд оказался не тем, кем хотел казаться.

— Прости.

Она вышла к нему на балкон и оперлась на перила.

— Ты будешь получать все больше, Брэнд… Больше власти, больше денег, больше славы… Но это не сделает тебя счастливым. Каждый раз, получая, ты будешь хотеть еще больше. Жизнь превратится в бесконечную гонку за тем, что все равно не сможет удовлетворить тебя…

— Ты так говоришь, будто уже прошла через это…

— Я прошла.

— И не собираешься возвращаться к этому?

— Я не думаю, что это тебе интересно…

Он схватил ее за плечи, притянул к себе. Странное сочетание ярости и деликатной нежности парализовало Ширли. Брэнд смотрел ей в глаза и говорил задыхающимся, низким голосом, похожим на отдаленный рокот грома.

— Я хочу знать о тебе все, Ширли. Почему твои громадные глазищи смотрят на мир так растерянно и грустно? Почему ты одновременно кажешься умудренной жизнью женщиной и наивной девчонкой? Почему ты работаешь официанткой, хотя в тебе за милю чувствуется высочайший класс? И почему ты так страдаешь?

Она не успела ответить, потому что он торопливо прижал свой палец к ее губам. Она опять замерла, прислушиваясь к своему телу, а Брэнд медленно провел пальцем по ее щеке, по страдальчески вздернутым бровям, по виску, где бешено билась голубая жилка…

— А еще я хочу знать, какие слова ты будешь шептать мне, когда я поцелую тебя сюда… и сюда… и сюда…

Его рука касалась ее груди, живота, бедер, скользила по плечам, еще не ласкала, а только намечала будущие ласки, и Ширли таяла, загораясь и превращаясь в золотое пламя страсти…

— … Я хочу пить твой аромат, аромат ванили и огня; я хочу попробовать на вкус твою кожу, когда на ней выступит испарина от страсти и желания; но больше всего, Ширли, я хочу увидеть, как ты спишь у меня на груди этим утром, спокойная и довольная…

Она не могла сопротивляться жару, медленно перетекавшему из тела Брэнда в ее кровь. Он гипнотизировал ее, продолжая медленно мучить ее осторожными прикосновениями, и тогда она перестала играть по его правилам. Закрыла глаза, скользнула руками по могучим плечам, медленно вытащила заправленную рубашку…

То, как он судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, подсказало ей, что и она тоже может играть на своем поле.

— Скажи, Брэнд, а ты всегда говоришь то, что думаешь?

— Да… И всегда делаю то, что говорю.

С этими словами он опустился на колени, по пути расстегивая ее рубашку и медленно целуя ее тело. Ширли откинула голову назад, застонала, жадно втянула ноздрями аромат сосен, весны и возбужденного мужчины.

Он все про нее знал, но это больше не удивляло Ширли. Она просто испытывала чистое, незамутненное наслаждение, когда его язык прикасался здесь — и огоньки плясали по позвоночнику, там — и мгновенно напрягалась грудь, потом еще вот здесь и здесь — и жар внизу живота заставлял ее выгибаться от сладкой боли, истекая соком желания, млея от предвкушения близости…

Он ласкал ее умело, нежно, мучительно, не давая достигнуть пика наслаждения, но то и дело подводя к нему. Волны экстаза захлестывали ее, она дрожала, как в лихорадке. Отравленная желанием кровь кипела, громом отдаваясь в ушах.

Брэнд чувствовал нетерпение Ширли и мужественно сражался со своим собственным. Он хотел взять ее еще там, на мотоцикле перед домом, хотел взять здесь, на балконе, под покровом ночи. Он пытался внушить самому себе, что это просто животная страсть, чисто физическое влечение, невозможность сопротивляться игре гормонов, но в глубине души знал, что это не так.

Он пытался оправдать свою страсть тем, что она была уж очень необычна, непохожа на других его женщин — эта смесь наивности и опыта, неловкости и грации, честности и скрытности могла возбудить любого мужчину! Но ее тело жаждало его любви с той же силой, что и его собственное. Ее сердце билось в унисон с его сердцем.

В этот момент он случайно посмотрел на Ширли, окинул ее взглядом всю, растерзанную, практически полностью обнаженную, выгнувшуюся над перилами балкона. Она раскрывалась ему навстречу, она молила о близости, и ее нежная плоть пылала от нетерпения. Потом руки Ширли скользнули по его груди, животу вниз, где узкая дорожка рыжеватых жестких волос скрывалась под поясом брюк. Все сомнения остались где-то там, далеко, в реальном мире, а здесь и сейчас осталось только бездонное небо, и Брэнд подхватил Ширли на руки, мимоходом подивившись ее невесомости, отнес в комнату и почти швырнул на громадную кровать.

Она тут же вскочила, обняла, обвилась, руки скользнули ему под рубашку, нетерпеливо сорвали ее…

Он повалил ее на спину, не давая вырваться, просунул ногу между судорожно сжатых бедер, с глухим стоном опустился на нее, еще пытаясь быть нежным и осторожным…

Аромат ванили, сладость ее губ, огненный шелк ее кожи.

Брэнд не помнил, когда остатки их одежды разлетелись по комнате. Это не имело значения. Он видел перед собой только ее обнаженное тело, светящееся в темноте и невыразимо прекрасное. Он целовал темные ягоды сосков, ласкал стройные бедра, короткими, жадными прикосновениями возбуждал ее разгоряченную плоть…

Они на секунду отстранились друг от друга — только для того, чтобы встретиться глазами и улыбнуться. В глазах мужчины горело восхищение, в глазах женщины — любовь и гордость.

— Я хочу тебя…

— …Больше, чем кого-нибудь когда-нибудь в этой жизни…

— …Брэнд…

— …Ширли…

Она закрыла глаза и отдалась бешеному ритму, заданному Брэндом. Жаль, что все кончится так скоро, промелькнула у нее в голове последняя мысль перед тем, как время скрутило пространство в спираль и звездное небо затопило маленькую спальню.

— Ты прекрасна, женщина…

— Ты тоже…

— Поосторожней с комплиментами, женщина, а то окажешься в койке!

— А может быть, я туда и хочу?

Он подхватил ее на руки и начал покрывать поцелуями лицо, шею и грудь. В его объятиях Ширли чувствовала себя удивительно сильной и защищенной от всех бед.

Она поцеловала его, а потом провела пальцем по шраму на подбородке.

— Откуда у тебя шрам?

Он крепче прижал ее к себе, помолчал, а потом сказал:

— Это долгая, старая и совсем неинтересная история. Тебе не захочется ее слушать.

— Захочется! Давай так: ты мне секрет — я тебе секрет. По очереди.

Брэнд приподнял одну бровь, в зеленых глазах блеснули искорки.

— Обещаешь? Но это должен быть хороший секрет, не какая-нибудь ерунда, вроде того, как звали того парня, с которым ты обжималась на кушетке во время вечеринки в девятом классе.

— Не могу тебе рассказать про такое, потому что такого со мной не было.

— Чего, серьезно? Не могу поверить!

— Чему ты не можешь поверить? Что в девятом классе никто не хотел со мной обжиматься?

— Ну… в принципе не слишком правдоподобно. Дело в том, что в девятом классе парни обжимаются абсолютно со всем, что хоть номинально подходит под определение девчонки. Красота в данном случае большой роли не играет.

— Спасибо. Циник!

— Пожалуйста. Не циник, реалист. Я не могу поверить в другое: ты, дикая лесная кошка в постели, просто не могла не начать практиковаться в подростковом возрасте… Нет, нет, маленькая, я пошутил. На самом деле я полагаю, это просто Богом данный талант. Конечно, нужно кое-что отточить, отполировать, так что без опытного наставника не обойтись…

— Кто же будет моим наставником?

— О, я полагаю, тут нужен кто-то, достаточно хорошо ознакомленный с твоей анатомией.

С этими словами Брэнд начал деловито ощупывать ее грудь, живот и бедра, исподтишка лаская ее. Волна желания вновь накатила на Ширли, она уже почти забылась в его руках, но в последний момент открыла глаза и возмущенно взвыла:

— Ты хотел сменить тему!

— И мне почти удалось. Почти. Просто мне попалась женщина, одновременно страстная и любопытная.

— Ну-ка, сядь вон в то кресло.

— Ой, холодное…

— Ничего, зато это отвлечет тебя от мыслей о… чем-нибудь другом! Так. Теперь рассказывай о шраме.

С этими словами она соскочила с кровати и устроилась у него на руках, водя пальцем по шраму.

Брэнд посмотрел на нее, потом погладил по щеке. Потом отвел взгляд и сказал негромко и спокойно:

— Я — незаконнорожденный.

Она задохнулась от неожиданности. Это было сказано таким тоном… будто некий маленький мальчик так часто страдал, слыша это слово, что в конце концов сделал его своим оружием, и первым произнося его в лицо обидчикам, не давал им возможности оскорбить себя…

— Моей матери было восемнадцать, она только что закончила колледж и начала работать в большом магазине, там же, в МакКейми. Ричард Ван Занд был самым богатым и влиятельным человеком в наших краях. Он брал себе все, что захочет: землю, деньги, скот, женщин… И только одна юная служащая магазина упорно отказывала ему.

Он дарил ей подарки, он летал вокруг ее ранчо на личном самолете, а когда он обещал ей развестись со своей женой — она поверила. Но когда Ван Занд получил то, что хотел, он выгнал ее. Через месяц она призналась матери, что беременна, — ее мать тоже выгнала ее. Ван Занд не хотел ее видеть.

Я родился раньше времени, и неопытный деревенский фельдшер изуродовал ее, а потом началось заражение. Ей велели лежать в больнице, но она знала, что умирает, и потому пошла к моему отцу. Единственное, чего она хотела, это чтобы он признал меня и дал мне имя. Она заплатила адвокату, и тот составил официальную бумагу о признании отцовства, которую Ван Занд должен был подписать…

Брэнд надолго замолчал, и Ширли думала, что он не сможет продолжать, но он заговорил снова, только голос стал низким и угрожающим.

— Ван Занд рассмеялся, разорвал документ и взял меня на руки. Этот парень родился ублюдком, ублюдком и умрет, сказал он со смехом. А потом добавил, что если моя мать хочет, чтобы он меня признал, он должен позаботиться о том, чтобы все об этом знали. Для этого он заклеймил меня, как своих коров…

— Клеймо… «Брэнд»…

Ширли почти простонала это, оцепенев от ужаса.

— Он достал нож и вырезал «V» на щечке ребенка…

Она трясущимся пальцем проследила, где заканчивается шрам. Вторая половина буквы уходила по подбородку.

— Твое имя…

— Тетка моя, по понятным причинам не любившая имя Ричард, которое было записано у меня в метрике, изменила его на «Брэнд». Она сказала, чтоб я не забывал. Кстати, это не единственное наследство от папеньки. Вероятно, он повредил лицевой мускул, именно поэтому у меня кривая ухмылка…

Моя мать умерла три дня спустя. Ее старшая сестра, моя тетка Филлис вырастила меня и моего кузена Лу в одиночку. Жили мы в трейлере, в целом поселке трейлеров. И все мое детство отец издевался надо мной, называя одним из бычков своего стада.

— Он… тебя знал?

— О да! Мне было около семи, когда тетка рассказала мне всю эту историю. Разумеется, немного в урезанном виде, однако куда откровеннее, чем обычно рассказывают малышам. Но моя тетка — отчаянный поборник правды, и я не могу ее за это винить. Короче, после этого рассказа я ощутил, что мне не хватает отца, и отправился к нему, чтобы задать самые разные вопросы…

— Он… тебе ответил на них?

— Он всегда отвечал одно и тоже. «Ты и так не подарок, а уж неприятностей от тебя…» В конце концов я привык. Со временем я понял, что ничего не потерял оттого, что у меня не было отца, а вот настоящей потерей была смерть мамы. Он ее использовал и выгнал. Умирать. И тогда я поклялся моей умершей юной матери… Я поклялся, что стану еще более могущественным и богатым, чем Ван Занд, настолько могущественным и богатым, что смогу уничтожить его, если пожелаю. Что использую свою власть, чтобы предоставить женщинам равные права с мужчинами. Что буду помогать им встать на ноги. Реформа женских тюрем — часть этого плана, поэтому она так важна для меня. Да, в тюрьмах сидят преступницы, но многие из них стали такими из-за мужчин, которые использовали их. Они заслужили право на вторую попытку. Они имеют право после освобождения получить работу и нормальную зарплату, чтобы не зависеть от мужчин, если они этого не хотят…

Ширли сидела молча, положив голову на плечо Брэнду и обняв его обеим руками. Он оказался совсем другим человеком, этот рыжий грубиян и амбициозный карьерист из техасского Капитолия. Брэнд носил в сердце столько боли, что она едва могла представить, как ему тяжело.

Она не расскажет ему о своем прошлом. Она не позволит ему отказаться от того, чему он посвятил всю свою жизнь. Как бы сильно она ни любила его, она откажется от того, о чем мечтала сегодня на рассвете, лежа на груди своего любимого мужчины…

Всю дорогу домой она спала, обняв Брэнда и прижавшись щекой к его спине. Только возле дома, когда Брэнд лихо затормозил, соскочил с седла и подхватил Ширли на руки, она открыла глаза. Его поцелуй показался ей жарче всех прежних. Ширли жадно ответила, зная, что это — последний.

Руки Брэнда обнимали ее властно и нежно, оберегая и защищая от всего мира. Ширли гладила одной рукой его шрам, а другой в последний раз трогала жесткие завитки его непокорных медных волос.

Он отстранился и заглянул ей в лицо с тем странным и сильным чувством в глазах, которое так пугало раньше Ширли. Она замерла, боясь услышать его слова и еще больше — свои ответные.

— Я знаю один из твоих секретов…

Сердце остановилось.

— Ты разговариваешь во сне. И я должен быть уверен, что ты сегодня сказала правду.

— Что же… я… сказала?..

— Ты сказала «Я люблю тебя».

— Это правда, Брэнд. Я люблю тебя…

В зеленых глазах заиграли золотые искры, улыбка медленно расцвела на пиратском лице рыжего Брэнда, но Ширли уже не видела этого, потому что отвернулась от него и твердым голосом закончила фразу:

— …но я никогда больше не увижу тебя.

Он на мгновение окаменел, и она воспользовалась этим, вырвалась и пулей влетела в дом.

С чувством шарахнув дверью, Брэнд швырнул свой шлем в кресло, повернулся — и замер. Ванесса стояла у стены, в руках у нее был стакан с коктейлем, на алых губах извивалась нежная улыбка, при виде которой Брэнда едва не передернуло.

— Почему ты здесь, Ванесса?

— А почему тебя здесь не было, Брэнд?

— Я ездил в Хьюстон.

— Я знаю.

— Что именно ты знаешь?

— Да уж побольше, чем ты.

Ее улыбка превратилась в смех. Сигнал тревоги звенел в его мозгу все громче, но сейчас Брэнд не хотел думать об осторожности. Он кинулся напролом, как делал всегда.

— Ванесса, я разрываю нашу помолвку.

Она даже не изменилась в лице, когда швырнула ему в голову стакан. Брэнд пригнулся, уворачиваясь, а когда выпрямился, несколько ошеломленный этой неожиданной вспышкой, Ванесса спокойно произнесла:

— Сожалею, но это невозможно. Ты не сможешь этого сделать.

— Смогу и сделаю. Это же не любовь, это просто жажда власти. Ты найдешь себе другого кандидата и сотворишь из него политического кумира, а потом вы будете как бы счастливы. Я ухожу из политики.

— Полагаю, тебе следует взглянуть на кое-какие бумаги. Брэнд, я делаю это только потому, что не хочу видеть, как ты своими руками разрушаешь собственное блестящее будущее. ОНА этого не стоит. Вспомни, кем ты скоро станешь. И кем заслуживаешь быть.

Ванесса отлепилась от стены, подошла к нему и протянула ему папку с бумагами. Лицо ее выражало сострадание и участие, но в глазах горел дьявольский огонь.

Брэнд с первого взгляда узнал Ширли. Ее глаза смотрели на него… с фотографии незнакомки. И при взгляде на эту незнакомку, что-то щелкнуло у него в голове, и разрозненные кусочки головоломки вдруг сложились в яркую картинку. Глаза, блеснувшие из-под спутанных белокурых прядей девушки из Гейтсвилля, испуганные глаза женщины на газетной фотографии трехлетней давности, загадочные глаза официантки из «Чили Коув», искрящиеся глаза его счастливой и довольной любовницы…

Причина, по которой она не хочет его больше видеть, буквально взорвалась у него в мозгу. И рядом прозвучал голос Ванессы:

— Твоя любовница — Белокурая Черная Вдова. Шерилин Арбетнейл.

«…Один из наиболее респектабельных обитателей Ривер Оукс, Рональд Арбетнейл был застрелен в своем доме вчера на рассвете. Дворец-кий обнаружил тело в коридоре нижнего этажа, всего через несколько часов после окончания приема, на котором присутствовало более ста гостей. Полиция застала супругу убитого, Шерилин, спящей. Согласно заключению экспертов, смерть Рональда Арбетнейла наступила в результате пулевого ранения в грудь…»

Ширли, ты сказала, что не любила его. Это ты его убила?

«…Сегодня полиция арестовала Шерилин Арбетнейл, хозяйку печально знаменитой вечеринки в Ривер Оукс, по подозрению в убийстве ее мужа, Рональда Арбетнейла, 46 лет, совершенном в их собственном доме после ссоры во время приема. Согласно показаниям опрошенных гостей вечеринки и членов семьи Арбетнейл, Рональд настаивал на продолжении рода, но Шерилин, 27 лет, отказывалась, из-за чего они и поспорили…»

«…Хотя полиция до сих пор не нашла пистолет 22-го калибра, из которого был застрелен Рональд Арбетнейл, окружной прокурор инициировал дело об убийстве первой степени на основании вещественного доказательства в виде вечернего платья миссис Арбетнейл, испачканного кровью ее мужа…»

Почему же платье оказалось в крови, если ты спала, Ширли?

«…Сегодня Большое Жюри приговорило печально известную Белокурую Черную Вдову Арбетнейл к пожизненному заключению за убийство ее мужа, совершенное в их семнадцатикомнатном особняке в Ривер Оукс, Хьюстон. Во время суда адвокат подсудимой, Барри Серкис, пытался противопоставить версии обвинения версию о неизвестном, проникшем в дом, но свидетели подтвердили…»

Стоп! Почему Брэнду знакомо это имя — Барри Серкис?

Брэнд читал и перечитывал заново, пока все обстоятельства и имена участников этого странного дела не впечатались намертво в его мозг.

Ширли никогда ему не лгала, она и не умела лгать, она просто не говорила о своем прошлом. Теперь Брэнд понимал, почему на ее лице появлялось такое загнанное выражение, когда он безмятежно задавал ей самые невинные вопросы… Она не лгала ему тогда, не солгала бы и потом. Он просто задавал неправильные вопросы.

— Как она вышла?

Он просто подумал вслух, но Ванесса ответила мгновенно:

— Губернатор отменил приговор.

Брэнд удивленно вскинул на нее глаза. Он уже забыл о ее существовании.

— Почему он это сделал? Нашлись доказательства ее невиновности?

— Ты жалок, Брэнд! Разумеется, она виновна! Губернатор просто устроил это дело… То, что ее освобождение держали в тайне, было частью сделки.

— Хорошо… Хорошо, что ее не засветили в прессе…

Он мысленно вернулся на две недели назад, вспомнил страх в ее глазах, когда он впервые к ней приблизился. Конечно. Она думала, что он репортер. После суда, после всего, что она пережила… Брэнду вдруг страстно захотелось вернуться на две недели назад и сказать что-то такое, что могло бы ее успокоить.

Но Ширли невиновна, он это знал совершенно точно, так же точно, как и то, что он любил ее. Это было ничем не обоснованное и тем не менее абсолютно правильное ощущение. Справедливое.

И тут Брэнд понял, что он может сделать, чтобы помочь ей. Расследование. Он должен выяснить, кто убил ее мужа. Если это не Ширли… то это кто-то еще. Он был реален, этот человек, возможно, он и сейчас реален. А значит, Брэнд может его найти. Если он его найдет, Ширли будет оправдана официально и публично.

Он вскочил, бодрый и готовый действовать. Про Ванессу он опять успел забыть.

— Теперь, когда ты узнал, что твоя любовница — убийца, я полагаю, ты отменишь свое поспешное решение о разрыве нашей помолвки?

— Пойди оденься, Ванесса, и убирайся отсюда.

— Ты принимаешь смертоносное решение, Брэнд, опомнись…

— Я его принял бы, оставшись с тобой.

— Ты совершаешь ошибку. Громадную ошибку, Брэнд. Она будет стоить тебе карьеры. Один телефонный звонок — и к полудню эта история разлетится по всем изданиям и таблоидам. Ее тихая уютная жизнь скромной официантки сгорит ярким пламенем, а несколько своевременно пущенных слухов навсегда оставят тебя в аутсайдерах…

Брэнд молча пошел в спальню, принес оттуда ее вещи и вытолкнул Ванессу за порог. Ему было не до выслушивания всей этой чепухи. Он должен торопиться. Сделать все, что нужно, а потом сказать, как сильно он ее любит.

Два дня спустя

Полуостров Юкатан, Мексика

Брэнд яростно взъерошил волосы, взмокшие от пота. За последние сорок восемь часов он прочесал без малого все маленькие городки и поселки на полуострове, но Барри Серкис все время опережал его — то на час, то на день. Самое смешное, что этот человек не убегал от погони, он вообще не догадывался, что его ищут. Возможно, именно поэтому Брэнд и не мог его догнать. Передвижения Серкиса были непредсказуемы и бесцельны.

Смуглый мальчишка появился невесть откуда, залопотал по-испански, потом наморщил лоб и выдал фразу на ломаном английском:

— Сеньор… необходимый провожатель? Гид!

— Гид — нет, но сеньор платить. Информасьон!

Глаза маленького коммерсанта сверкнули жадным огнем.

— О, сеньор, информасьон мучо! Си!

Брэнд вытащил фотографию Серкиса, не слишком удачную, поскольку это был оттиск с газетного фото трехлетней давности. На этой фотографии Серкис выглядел весьма привлекательным мужчиной лет сорока, немного растолстевшим, начинающим лысеть, но все еще темноволосым, с роскошным римским профилем и четкими чертами лица. Единственное, что в этом лице неприятно поражало, — глаза. Очень светлые, почти прозрачные, белые, как у призрака. Глаза хищника.

Мальчик всмотрелся в фотографию и стал неистово кивать, крича:

— Си! Это есть брат!

Брэнд велел себе не радоваться раньше времени. Он уже не раз слышал, что темноволосый американец совсем недавно был здесь, но уехал каких-то два часа назад…

— Брат? Чей брат?

Мальчик закатил глаза от непомерных умственных усилий.

— Я знать брат как этот человек.

— Брат мне не нужен. Я ищу этого человека. Серкис.

— Это не он. Он очень тонкий. Совсем тонкий. Но глаза такие. Брат!

Человек с такими же глазами…

Брэнд вынул из кармана пять долларов, и парень схватил их быстрым, неуловимым движением смуглой ручонки. Брэнд покачал головой и достал купюру в десять долларов. Глаза мальчика горели едва ли не ярче полуденного солнца.

— Это будет — тебе. Покажи этого человека. Брата. Где он живет.

— Да, сеньор, моя знать. Моя отвести. Хороший сеньор!

Странную они составляли пару — смуглый, худой, голодный и грязный мексиканский оборванец и высокий, привлекательный, рыжеволосый американец, шагающие рядом по пустынной улице крошечного городка.

Вероятно, здесь нечасто бывали американские туристы, и Брэнд гадал, почему Серкис выбрал именно этот городок. Впрочем, понятно. Он же прятался не от мексиканцев…

Они завернули за угол, и мальчишка указал на маленький деревянный домик, больше смахивавший на хижину. Стоял домик в самом конце улицы, а вокруг него в живописном беспорядке располагались самые разнообразные средства передвижения: от разбитого вдребезги «ягуара» до смирного серого ослика, привязанного к бамперу джипа без колес и смиренно жующего найденный клочок сена.

Подойдя поближе, Брэнд разглядел вывеску над дверью, на которой скорее угадывались, чем были видны, изображения бокалов с разноцветными напитками и стертые пылью и временем буквы. Крошечные окна были грязными и почти не пропускали внутрь света.

Мальчишка ткнул пальцем в домик и отчаянно закивал лохматой головой. Брэнд сурово глянул на него и спросил:

— Он здесь? Не врешь?

Мальчик изобразил целую пантомиму, и если Брэнд правильно его понимал, предполагаемый Серкис уже несколько дней беспробудно пил в этом самом кабаке.

Когда дверь открылась, в нос Брэнду ударил крепкий дух алкоголя и дешевых сигар. Он осторожно вошел внутрь и замер, привыкая к полумраку после яркого солнца.

— Чудное местечко…

Он вглядывался в лица посетителей, пытаясь отыскать Серкиса. Темные волосы… жаль, здесь все темноволосые. Но у Серкиса белая кожа и странные светлые глаза, это должно быть сразу заметно…

Никто под описание не подходил, и Брэнд почувствовал, как разочарование охватывает его с новой силой, но в этот момент мальчонка с силой дернул Брэнда за штанину, указывая в темный дальний угол.

Человек сидел спиной к Брэнду, и тому сразу стало ясно, почему он проглядел его сначала. На воротник грязной фланелевой рубашки падали неряшливые седые пряди жидких и сальных волос. Человек смотрел прямо перед собой, в грязное окошко, где был расчищен крохотный кружочек относительно чистого стекла. Видимо, этого человеку вполне хватало для обзора.

Брэнд попытался рассмотреть лицо человека, не подходя к нему, но сбоку мог увидеть только крючковатый нос, да ввалившиеся щеки. Если это был Серкис, то он скинул половину своего веса и постарел лет на двадцать.

Чувствуя на себе неприязненные взгляды, Брэнд медленно направился к человеку, который мог оказаться Барри Серкисом — если небеса будут милосердны к Брэнду Мэрфи.

— Принеси еще!

Человек, не оборачиваясь, вскинул руку, и Брэнд разглядел дряблую кожу и провисшие мышцы — так бывает с теми, кто слишком быстро и слишком интенсивно сбрасывает вес.

Подойдя к столику, Брэнд поставил высокий бокал перед незнакомцем и выжидающе замер.

— Грасиас…

В голосе незнакомца звучала тоска.

— На здоровье!

Сказав это, Брэнд уселся напротив худого человека, не давая ему опомниться от изумления, и незаметно нажал кнопку записи на небольшом диктофоне, спрятанном в кармане.

Впрочем, непохоже было, чтобы Серкис удивился. Он медленно начал поднимать голову, и сначала его глаза скользнули по ботинкам Брэнда, затем выше, выше, и наконец достигли лица. Да, это был Серкис. Белые и абсолютно безумные глаза бывшего адвоката Ширли уставились на Брэнда с изможденного лица. На фотографии он выглядел совсем другим, тогда в этих светлых глазах светились хитрость и расчетливость, уверенность в себе и презрение к окружающим, теперь же глаза погасли. В них плескалось только безумие пополам с тоской.

С потрескавшихся губ сорвался вопрос, ответ на который Серкиса явно не интересовал.

— Кто вы?

— Меня зовут Брэнд Мэрфи. Вы — Барри Серкис?

Это была простая формальность. Брэнд знал, что это он. Но имя должно остаться на пленке.

— Да. Кажется. Точно. Я вас ждал сегодня. Давно ждал.

— Но каким образом…

— Не вас лично, разумеется. Кого-нибудь… вроде вас. И вот вы пришли.

— Мистер Серкис, я здесь по поводу Ширли… Шерилин Стенхоуп Арбетнейл.

Медленный кивок.

— Шерилин на свободе. Дженни довольна…

Судорожный глоток, на худой шее дергается кадык…

Кто такая Дженни? Серкис окончательно свихнулся, или это его способ защиты? Нет времени выяснять это. Брэнд приехал, чтобы узнать правду.

Он уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Серкис его опередил. По-прежнему безостановочно кивая, он монотонно затянул рассказ без начала и конца.

— …Дженни, она этого хотела, не я. Это было ее последним желанием. Она все эти годы чувствовала себя виноватой перед Шерилин. Она не хотела, чтобы так все вышло… Это была моя вина, моя ошибка. Моя идея — впутать Шерилин. Не стоило Дженни так винить себя за то, что сделал я. И заставил сделать ее…

— Кто такая Дженни?

— Моя жена Дженни.

— Она… ушла?

— О да! Она ушла очень, очень далеко. Я нашел ее там, в спальне, на персидском ковре — это я ей его подарил, настоящий персидский шелковый ковер. Я подарил его, когда Шерилин увезли в тюрьму. Я купил его, чтобы отпраздновать. Ведь Дженни теперь была вне подозрений. Я думал, она обрадуется, она должна была обрадоваться, но она вместо этого начала раскаиваться. Она чувствовала свою вину, все сильнее и сильнее… Она была особенная, Дженни. Я ей все простил. И измены ее простил, и то, что она путалась с Рональдом. Это муж Шерилин, Рональд. Дженни не могла себя простить за Шерилин. И вот три года она пыталась упиться до смерти, но у нее ничего не вышло, и пришлось обратиться за помощью…

Брэнд почувствовал, как ледяные мурашки побежали у него по позвоночнику. Он все понимал, но придется расспрашивать Серкиса дальше, нужны четкие показания…

— А почему Дженни чувствовала себя виноватой? Что случилось?

Серкис не обратил на вопрос ни малейшего внимания.

— …Кровь, кровь везде, ее кровь, она была такого же цвета, как узоры на ковре, и расплывалась такими же завитушками. Я думал, она просто пьяная, думал, она упала, расшиблась и заснула, такое с ней бывало, но потом я увидел, что у нее нет половины головы…

Брэнд почувствовал легкий приступ тошноты — не столько от открывшейся перед его мысленным взором картины, сколько от общей мрачной атмосферы фильма ужасов, в котором Брэнд вынужденно играл одну из ролей…

— Это был прощальный привет от Дженни. Убийство самой себя. Больше, чем убийство. Она всегда мне говорила, что то, что я сделал с Шерилин, больше, чем убийство. А я ничего особенного не делал. Идея состояла в том, чтобы все подозрения пали на жену убитого. Потом пересмотреть дело и признать ее невиновной. Очень просто. Я бы легко это сделал, но мы заволновались. Что, если люди скажут после ее освобождения: очень хорошо, Шерилин мужа не убивала, но ведь кто-то его все же убил? Я говорил об этом Дженни, говорил, что полиция опять прицепится к ней. Она не соглашалась. Тогда я раскопал кое-что о Веллере. О губернаторе штата Техас. Секрет. Хороший секрет. Я сказал Дженни, что использую его, чтобы надавить на губернатора, и он отменит приговор суда…

Но потом я опять заволновался. Шерилин в тюрьме все время твердила о том, что надо найти убийцу, того, кто на самом деле убил Рона. А ее платье, то самое, на котором была кровь Рона, оно все еще оставалось единственной уликой. Что, если бы они начали искать отпечатки чужих пальцев и нашли бы на нем мои? Ведь это я стащил платье из ее спальни и испачкал в крови Рона, когда он лежал там, внизу…

В Ривер Оукс пошли слухи о том, что Рон имел любовницу, я сказал Дженни, этот след рано или поздно приведет к ней. Я сказал, Шерилин должна пока посидеть за решеткой. До тех пор, пока я не буду уверен, что она больше не хочет искать убийцу. А Дженни сказала, что это больше чем убийство — держать невинного человека в тюрьме так долго. Я говорил ей, лучше я буду там держать Шерилин, чем ее, Дженни. Это моя жена. И она со мной не согласилась. Она себя убила. Она могла бы выпить таблетки, но она решила совершить больше, чем убийство себя. Снесла себе полчерепа. И все потому, что я ее не слушал. А в записке велела мне добиться, чтобы Шерилин освободили…

— Подождите, Серкис. Значит, вы и ваша жена были на той вечеринке в ночь убийства?

— Мы были приглашены. Я сказал Дженни, чтобы… чтобы… чтобы…

— Чтобы — что?

— Чтобы она соблазнила Рональда.

— Вы сами ее на это толкнули?!

— Да, моя идея. Очень легко. У Арбетнейлов много денег. Я спланировал наверняка: Дженни соблазнит Рона, они станут любовниками, а потом я, якобы, узнаю об этом и пригрожу скандалом. Пригрожу все рассказать Шерилин. И он заплатит. Это было мое самое лучшее дело. Миллион долларов, слыхали? А потом мы с Дженни уехали бы отдохнуть. Сюда, на полуостров, где за деньги можно купить все…

Дженни не хотела это делать, ей нравилась Шерилин, но я ее заставил. Она была послушной, делала все, что я велел. Рон запал на нее.

Она была красивая и такая… покорная. Умела хорошо любить мужчину. Они трахались один раз… потом был прием у Арбетнейлов. Я назначил Рону встречу в библиотеке, чтобы там пригрозить ему разоблачением. Я же не знал, что Дженни пойдет за мной и вмешается в разговор. Она больше не хотела, она чувствовала себя виноватой, особенно, когда Шерилин постучала в дверь и прервала нас… Она не знала, что в библиотеке с Роном я и Дженни…

— Что было дальше?

— Дальше Рон приказал нам убираться. Такой высокомерный, такой неприступный, Рональд Арбетнейл! Обращался с нами, как с мусором. Я потом понял, что совершил ошибку. Не с Роном, с Дженни.

— Какую?

— Она в него влюбилась, а он обзывал ее такими словами…

Брэнд чувствовал, что надо торопиться. Он не мог это внятно объяснить, но ощущение чего-то ужасного давило, словно неподвижный воздух перед самой грозой.

— Мы ушли из библиотеки, но я не мог бросить это дело. Надо было переговорить с ним еще раз, с Роном. Мы спрятались наверху, дождались ухода гостей, дождались, когда слуги разойдутся по комнатам. Я видел глаза Дженни, видел, что она в ярости, и потому послал ее к машине. Наверное, там она и взяла пистолет. Во всяком случае, мы с Роном разговаривали, когда она вдруг появилась в коридоре, наставила на него пистолет и потребовала, чтобы он извинился передо мной и перед ней за то, как он нас называл. Рон был уверен, что она блефует, он отказался, он смеялся над ней, и Дженни выстрелила ему прямо в грудь. Это судьба. Он умер мгновенно. Я потом уже понял, Дженни стреляла не в Рона. Она стреляла в свою вину…

— Но почему же никто в доме не слышал выстрела?

— Дворецкий глух, как пень, а прислуга веселилась в своем крыле. Шерилин спала… я подсыпал ей в шампанское «микки-лак», это снотворное, шлюхи его используют, чтобы обобрать клиента без помех. Я знал, что разговор будет нелегким, и не хотел, чтобы она снова нам помешала. Правда, она продержалась дольше, чем я рассчитывал, но потом все же отправилась спать…

Вы думаете, я планировал это убийство, а я вовсе его не планировал. Я никогда не был святым, но крови я не проливал. Никогда! Когда Рон упал, я испугался, что Шерилин слышала выстрел. Я должен был срочно придумать что-то, чтобы переложить вину на нее, чтобы она не могла обвинить нас с Дженни. Я быстро увел Дженни в машину, а сам поднялся к Шерилин, взял ее платье и окунул его в кровь Рона. Все сработало, представляете? Даже лучше, чем я мог бы это придумать заранее. Только вот Дженни…

Она тоже умерла в ту ночь, моя Дженни. Ее душа умерла. А тело продержалось еще три года. Наверное, надо было ей позволить сделать это. Покаяться и пойти в тюрьму. Наверное, так было бы лучше. Теперь неважно. Я слишком сильно ее любил, чтобы позволить сделать это тогда, а потом — потом я выполнил ее последнее желание, и теперь ее душа должна успокоиться. Как вы думаете, Дженни ведь не стала бы настаивать, чтобы я непременно шантажировал губернатора, верно? Она просто хотела, чтобы Шерилин вышла на свободу.

Серкис впервые повернулся к Брэнду, и безумие выглянуло из его неестественно светлых глаз

— Я выполнил ее желание. Я освободил Шерилин. Секрет губернатора похоронен в могиле Дженни, а губернатор освободил Шерилин. Теперь моя очередь…

Брэнд не успел среагировать. Вялый и расторможенный Барри Серкис вдруг весь подобрался каким-то неуловимым образом, потом его исхудавшая рука молниеносно метнулась к полотняной сумке, валявшейся на стуле рядом с ним.

Еще через долю секунды грянул оглушительный выстрел.

Брэнд нетерпеливо посмотрел в иллюминатор и снова откинулся на спинку кресла, тщетно пытаясь успокоиться. Они только что дозаправились в последний раз, и теперь им остался последний отрезок пути до Остина.

Вообще-то ему полагалось бы чувствовать облегчение, но Брэнд изнемогал от нетерпения. Пойти к пилоту, сказать, чтобы прибавил газу? Уже ходил. «Сессна» идет на пределе возможностей своего двигателя.

Он мысленно похвалил себя — в тысячный раз — за решение арендовать самолет. Если бы не маленькая «сессна», Брэнду не удалось бы удрать от мексиканской полиции, денег на откуп у него уже не осталось, а если бы они его задержали, то либо арестовали бы по подозрению в убийстве Барри Серкиса, либо отобрали бы диктофон и пистолет, который он унес в качестве вещественного доказательства.

Когда телефон стал брать Остин, Брэнд набрал номер своего давнего приятеля, детектива из полиции Остина и попросил его проверить, на чье имя зарегистрирован пистолет 22 калибра, такого-то номера. Пришлось коротко рассказать о случившемся, и тогда на том конце повисла напряженная пауза. Наконец приятель смог заговорить.

— Какого черта ты забрал пушку, Брэнд? Не могу поверить, что ты это сделал!

— Ты отлично знаешь, что иначе этот ствол мог исчезнуть среди прочих вещдоков, и уж мы-то в любом случае его не получили бы, а значит, не смогли бы доказать, что из этого оружия застрелили Рональда Арбетнейла.

— А почему ты так страстно хочешь это доказать?

— Потому что я влюблен!

— О Господи! Ладно, помогу, чем смогу, во всем, что касается этого международного юридического кошмара, но с любовью разбирайся сам. В этом деле я могу только молиться за тебя.

— Спасибо, до связи!

Звонок Биллу много времени не отнял. Брэнд распорядился срочно созвать пресс-конференцию возле Капитолия и обеспечить прямой эфир, а также проследить, чтобы Шерилин Стенхоуп обязательно посмотрела его выступление по телевизору.

— Но, Брэнд, она собирается уезжать из города…

— Значит, свяжи ее. Приклей к стулу. Возьми в заложники Аманду. Умри — но сделай.

Брэнд откинулся на спинку кресла и задумался.

Что за секрет, способный свалить Веллера, унес Серкис в могилу? Насколько же коррумпирован нынешний губернатор!

На секунду им овладел охотничий азарт: выяснить бы и прижать Веллера публично! Однако тут же перед глазами встала Ширли, ее усталые, грустные глаза, и Брэнд подумал: пусть секрет Веллера останется секретом. Главное — Ширли, ее честное имя, ее свобода и их общее счастье.

Билл посмотрел на часы — в шестой раз, поправил галстук — в третий, улыбнулся репортерам — в тысячный. Воздух аж звенел от нетерпения, переполнявшего внушительную толпу пишущих и снимающих журналистов, разместившуюся на ступеньках капитолия.

Билл давно работал с этими людьми, научился угадывать их настроение и потому знал, что потребуется совсем немного времени — и нетерпение сменится апатией, ожидание — раздражением. Тогда пиши пропало…

— Эй, Иглстоун, это очень мило, что ты позвал нас прогуляться возле Капитолия в этот солнечный денек, но мог бы хоть насчет сэндвичей предупредить!

— К черту сэндвичи, Иглстоун должен нам ящик хорошего вина!

— А Мэрфи будет? Если нет, то мы уходим. Нам надо перегонять картинку для вечернего эфира…

Билл уже собирался ответить, как вдруг знакомый голос за его спиной произнес:

— Мэрфи будет. Он уже здесь.

— Опаздываешь, Крутой!

— Можно подумать, с вами такого никогда не случалось.

— Ну ладно, я же дождался…

Брэнд оглядел толпу репортеров и возвысил голос.

— Я прошу у вас всех прощения за опоздание.

Билл интимно шепнул ему на ухо:

— Не хочешь воспользоваться моим пиджаком?

— Зачем? Ах, это… Да, несколько… грязновата.

— И ярковата. Не каждый выдержит зрелище пляшущих по экрану галлюциногенных цветочков с твоей рубахи. Тебя никто не будет слушать, все будут смотреть только на нее.

— Ладно, давай. Эфир прямой?

— Обижаешь! Но они не пустят тебя в него, пока не удостоверятся, что ты не гонишь пустышку. Кстати, почему так важно попасть именно в прямой эфир? Парламентский час будет посвящен тебе…

— Потом.

— …Я вернулся всего лишь несколько минут назад и привез с собой неоспоримые доказательства того, что Шерилин Стенхоуп Арбетнейл невиновна. Она не убивала своего мужа, Рональда Арбетнейла, и была несправедливо осуждена за преступление, совершенное другими. Она провела за решеткой три года, и все это время правосудие направлял по ложному пути ее собственный адвокат, Барри Серкис, пытавшийся отвести подозрения от настоящей убийцы — его жены, Джейн Серкис…

Повторюсь: я привез неоспоримые вещественные доказательства невиновности миссис Арбетнейл, включая магнитофонную запись полного признания Серкиса, сделанного им перед смертью, а также пистолет 22 калибра, из которого рукой Джейн Серкис был в ту ночь застрелен Рональд Арбетнейл. Несколько недель назад из этого же пистолета застрелилась сама миссис Серкис, не вынеся тяжести содеянного…

Брэнд отвечал и отвечал, а они все спрашивали и спрашивали. Впервые в жизни он видел так много абсолютно счастливых репортеров. В его интервью было все, что требовалось им для полного удовлетворения своих амбиций, требований боссов и интересов публики: секс, преступление, коррупция, шантаж, мистика, кровь и любовь.

— Мистер Мэрфи, поясните, решение губернатора отменить приговор миссис Арбетнейл было связано с его участием в этой интриге?

— Я не располагаю никакими данными на сей счет. Пока не располагаю. Думаю, вам стоит спросить об этом самого губернатора.

Вдруг кто-то из собравшихся удивленно воскликнул:

— Смотрите, а вот и пресс-секретарь губернатора, мисс… Что это с ней?!

Брэнд и Билл обернулись. Прямо к ним неровной походкой шла Ванесса Шелли. Волосы ее были взлохмачены, косметика размазана по всему лицу, блузка выбилась из-за пояса юбки. В глазах Ванессы, неприятно напоминавших сейчас Брэнду глаза Серкиса, горели безумие и ненависть. Она хотела что-то сказать, но репортеры взяли ее в плотное кольцо.

— Мисс Шелли, у губернатора имеются комментарии по делу об убийстве Арбетнейла?

Ванесса мстительно сузила глаза.

— О да! Вернее, они имеются у меня…

— НЕТ, У МЕНЯ!

Звучный голос Троя Веллера перекрыл все остальные звуки, и Ванесса застыла на месте, с ужасом глядя на приближающегося к ней босса. Трой Веллер властно положил руку на плечо Ванессы и почти нежно произнес:

— У меня масса комментариев, господа. И первый из них — мисс Шелли больше не является моим пресс-секретарем. Второй комментарий касается этого прискорбного дела об убийстве…

Их взгляды скрестились всего на сотую долю мгновения, но Брэнд знал: Веллер все понял и ничего не забудет. Что ж, пока пусть резвится.

— …Я благодарен мистеру Мэрфи за то, что он сделал достоянием гласности тот факт, что я освободил из тюрьмы невинного человека, хотя, на мой взгляд, это было необязательно. Я не совершал подвига, господа, я только выполнил свой долг. Единственное, что меня удручает, так это тот факт, что преступнику удалось так долго вводить правосудие и власти в заблуждение. Спасибо всем.

Веллер ушел, уводя с собой Ванессу, и журналисты вновь окружили Брэнда.

— Мистер Мэрфи, будет ли миссис Арбетнейл подавать встречный иск о возмещении морального ущерба в связи с фальшивым обвинением в убийстве и незаконном заключении под стражу?

— Сомневаюсь в этом. Мне кажется, она хотела бы как можно скорее оставить эту историю в прошлом.

Чистый, звонкий голосок прозвучал над толпой, словно трель жаворонка.

— Вам совершенно правильно кажется, мистер Мэрфи.

Брэнд обернулся и склонил голову на плечо, вглядываясь в теплую глубину ласковых карих глаз. Он любил ее так, что даже дышать было трудно. Поэтому сейчас он просто молчал — и наслаждался, утопая в ее глазах.

Репортеры развернулись, как по команде.

— Это же Белокурая… миссис Арбетнейл!

Она прошла сквозь толпу, как нож сквозь масло, и остановилась перед Брэндом. Он вздохнул и притянул ее к себе.

— Ширли… Я люблю тебя.

Их поцелуй будут еще неделю транслировать все каналы, но сейчас им было наплевать. Через пару секунд Ширли высвободилась и попросила:

— Женись на мне! Пожалуйста, Брэнд!

— Это что, официальное предложение?

— Ага.

— Что ж, дай подумать. Пожалуй… я принимаю твое предложение, потому что вряд ли найду другую такую женщину. Красивую, нежную, смелую, умную…

Ширли с улыбкой прильнула к его груди, прикрыла глаза.

— …Воспитанную, образованную, упрямую, острую на язык, самостоятельную…

Билл фыркнул и потащил через голову галстук.

— …Работящую, независимую, хорошо зарабатывающую, грамотную и всегда доводящую дело до конца…

Робкий голос одного из репортеров заставил их отвлечься всего на минуту.

— Мистер Мэрфи, а как же ваша карьера?

— О, я и забыл. С завтрашнего дня, джентльмены, я намерен посвятить себя семье. Я ухожу из политики.

Билл Иглстоун укоризненно посмотрел в весеннее небо.

Спрашивается, зачем было так долго тянуть с хорошим концом?

Content

Сандра МЭЙ
НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ…

Ривер Оукс, Хьюстон, Техас

Три года спустя Федеральная тюрьма Гейтсвилль, штат Техас

Две недели спустя Остин, штат Техас

Сантьяго, Туксла, Мексика

Два дня спустя Полуостров Юкатан, Мексика