Андрей Бронников

Рисунок

1.

Вечером проводы всегда проходят тягостнее, чем утром. Одних пугает дорога, грядущая во тьму, других ночь без близкого человека. Первым хочется взять с собой что-нибудь, напоминающее о доме, вторым отдать частичку себя, как талисман, как залог скорой встречи.

Так происходит, даже если расставание обещает быть недолгим, а сама поездка интересной и увлекательной. Особенно, если мать, уезжая, оставляет дома своего ребёнка, и тем более — нездорового. Чтобы смягчить горечь расставания Елена собрала вещи утром, и теперь небольшой чемодан стоял в коридоре, ожидая назначенного часа.

Наступил вечер, в квартире было почти темно. Только в детской комнате горела настольная лампа и казалось, что за окном темнее, чем было на в самом деле. До отъезда оставалось не более получаса.

За столом сидела девочка Катя и что-то рисовала. Она настолько была увлечена этим занятием, что даже не заметила, как наступили сумерки, и включила свет лишь тогда, когда картину на листке уже почти не было видно. Её мама дремала здесь же на детской кровати, поджав ноги.

Девочка обладала странным и загадочным талантом, которым Бог иногда наделяет людей, психика которых отличается от той, что принято считать нормальной. Врачи объясняли это лишь одним из проявлений аутизма, хотя и достаточно редким. Катины рисунки не содержали чётких и предметных образов, но сочетание цветов и необычность оттенков обладали магической привлекательностью. Не выражая конкретного смысла или сюжета, картины вызывали у зрителей яркие эмоции и чувства.

Умильное любопытство вдруг сменялось неприкрытой враждебностью, восторг — отвращением. Одни зрители, ещё мгновение назад излучавшие искреннюю доброту, неожиданно приходили в ярость, другие, не стыдясь, судорожно прятали подальше свои кошельки. Третьи начинали громко смеяться, четвёртые — обиженно поджимали губы. Доброта и нежность исчезали с их лиц, уступая место злобе и ненависти.

Такие странные превращения происходили против воли зрителей. Человек становился тем, кем он был в действительности, не в силах скрывать свою истинную натуру. Но всё это было известно только маленькому автору странных картин, а у всех прочих вызывало испуг, стыд, неприязнь или те чувства, которые испытывает человек, публично уличённый во лжи.

Пользуясь тем, что невольный изобличитель слишком мал и к тому же болен, гости под различными предлогами торопились уйти, не появляясь больше в этой квартире никогда. Увы, гениальный ребёнок не мог рассказать об истинной сущности тех или иных людей. Лишь немногие оставались самими собой, в первую очередь Катина мама и бабушка, они были добрыми и любящими всегда. Девочка отвечала на их чувства также искренне и беззаветно, не умея ни лукавить, ни лгать.

По вполне понятным причинам мать и дочь жили уединённо, друзей у них осталось мало. Возможно, поэтому Катина мама не смогла устроить свою личную жизнь и давно с этим смирилась.

Резкий звонок в дверь известил обитателей квартиры, что пришла бабушка, а это в свою очередь означало, что наступил момент отъезда, то есть надо было срочно переодеться, привести себя в порядок и вызвать такси. Последнее было сделано немедленно, но остальное заняло много времени. Впрочем, достаточное, чтобы к моменту прибытия такси, быть готовым к отъезду. Предотъездная суета наконец прекратилась, и Елена присела на диван.

Лишь один обитатель квартиры, не замечая поспешных сборов, самозабвенно занимался любимым делом. Маленькая Катя продолжала рисовать, увлечённо смешивая акварельные краски и нанося их на бумагу. Закончив, она взяла карандаш и печатными буквами старательно вывела: «моей мамочке». Поднесла рисунок вплотную к настольной лампе и принялась дуть на его поверхность.

Девочка спешила. Она хотела, чтобы краски просохли, как можно скорее. Этот рисунок сильно отличался от всех предыдущих. На нём было изображено странное здание с золочёными колоннами и островерхой крышей на фоне покрытых зеленью холмов, но Елена этого даже не заметила. Она быстро взяла протянутый дочерью рисунок, сложила вчетверо, а затем, почти не глядя, сунула его в сумку, наскоро поцеловала дочь и произнесла:

— Пока, доча.

— Пока, мама… — отозвалась Катя уже в закрытые двери.

2.

Властитель десятков миллионов людей и огромной территории, обладатель несметных богатств устал. Это не было привычным утомлением после трудного дня, но это была усталость, накопленная за долгие годы правления, полные борьбы за власть, удержание трона, кровавых войн и многих созидательных дел во имя великой империи.

Душа, изъеденная клановыми раздорами, дворцовыми интригами и сплетнями жаждала покоя. Император Юн Хэ не мог отказаться от престола. Став заложником своего могущества, он понимал, что потеря власти для него означала бы неминуемую погибель. Относительно спокойно Юн Хэ чувствовал себя лишь в воинских походах, особенно накануне решающего сражения.

В такие моменты всё войско, понимая полную зависимость от своего правителя, берегло его жизнь как зеницу ока. Император был опытным воином, умело владеющим как мечом, так и глубокой стратегией ведения войн.

Для него было бы прекрасно погибнуть в честной схватке на поле боя, а не оказаться предательски отравленным в покоях дворца. Властелин знал, что лучшее средство от опасности — это смерть и не важно, чья это смерть — твоего врага или собственная. Смерть врага требует беспощадности, а Юн Хэ устал быть жестоким. Он устал жить. Маска жестокости, надетая им в тот момент, когда ещё мальчиком Юн Хэ впервые взял в руки меч, не сходила с его лица ни на мгновенье.

Император, по привычке крепко сжимая рукоять меча, восседал в центре тронного зала на высоком золочёном помосте подле трона. Это место было не предназначено для пустого времяпрепровождения, но, когда чувство опасности разгоралось с неистовой силой, а страх раскалёнными щупальцами охватывал всё тело, Юн Хэ приходил именно сюда. Никто не смел войти в тронный зал без его разрешения. Свободное пространство вокруг помоста исключало малейшую возможность неожиданного нападения, а открытой схватки император не боялся.

Властитель хорошо знал, что даже среди троих всегда найдётся тот, кто захочет стать первым. Всегда найдётся желающий верно служить ему, и это будет именно тот, кто решит, что он лучше своего лидера и назавтра постарается занять его место, не гнушаясь самых мерзких способов.

Юн Хэ почувствовал, что страх в его душе сменяется злобой, а это непременно повлечёт за собой невинную кровь кого-то из поданных. В такие минуты он старался отвлечь себя от дурных мыслей. Созидающее начало лучшее лекарство от гнева, вот и на этот раз император обдумывал строительство очередного храма. Несколько дней назад он повелел приготовить эскизы будущего святилища и подобрать для него подобающее место.

Император услышал осторожный шорох и быстро поднял глаза. В проёме распахнувшейся двери возник силуэт коленопреклонённого Мань Бао. Ещё в раннем возрасте он был пленён, оскоплён и передан в свиту Юн Хэ. Со временем мальчик превратился в мужественного воина. В одной из битв юноша спас жизнь своему повелителю и после этого стал одним из полководцев императорского войска.

Однажды в сражении Мань Бао почти в одиночку удерживал позиции, чем обеспечил победу своему императору. С тех пор он безотлучно находился рядом с Юн Хэ, охраняя его жизнь. Порой, император удивлялся выносливости своего самого преданного и надежного телохранителя. Никто не видел, чтобы Мань Бао отдыхал — он всегда был на посту. Стоило императору ночью открыть глаза, как телохранитель тут же возникал в дверях, готовый исполнить любое повеление своего господина.

Юн Хэ поднялся с мягкой подушечки, на которой сидел и пересел на трон. Взглянув на ожидавшего распоряжений телохранителя, император медленно кивнул головой. Позади Мань Бао император заметил придворного чиновника со свитками в руках и догадался, что прибыла делегация для доклада о строительстве будущего храма. Высокомерный наклон головы означал позволение войти.

Многочисленная делегация, шурша шёлковыми одеждами, вошла в зал. Сановники различных рангов расположились один выше другого на ступенях тронного помоста. Внизу остались только двое. Те, кто должны были докладывать императору. Один из них, получив разрешение, начал говорить, не поднимая глаз.

Никто не смел обращаться напрямую к императору и поэтому, молвивший первую фразу, замирал в ожидании, пока каждый из сановников поочерёдно повторял слова, донося их до слуха императора. Лишь когда ближайший к Юн Хэ высший по рангу сановник умолкал, можно было говорить дальше, но с разрешения повелителя, которое также обозначалось высокомерным наклоном головы.

Поначалу благосклонный властелин внимательно слушал, но постепенно лицо его становилось хмурым. Недовольство всё сильнее охватывало его. Ни один из предложенных вариантов ему не нравился.

Юн Хэ вновь испытал раздражение, когда увидел перед собой очередной развернутый свиток с одним из эскизов храма, который угодливо держал сановник. Император, не желая смотреть далее, нахмурил брови. Этого было достаточно, чтобы свитки мгновенно исчезли.

Юн Хэ поднялся и произнёс всего одно слово: «Цзянцингун» — так назывался один из покоев «Запрещенного города». Мань Бао мгновенно сообразил, что аудиенция закончена, а император желает перейти во дворец Небесной чистоты к семье и подал знак. В тот же миг делегация мгновенно перестроилась, чтобы сопровождать господина до указанного места.

Глядя прямо перед собой, Юн Хэ начал медленно спускаться с помоста вниз. Слева и на ступень ниже шёл надежный Мань Бао, боковым зрением наблюдая за императором, и готовый немедленно предупредить любое неловкое движение властелина. В тот момент, когда процессия приблизилась к выходу, двери как бы сами собой распахнулись, открывая взору властелина синее безоблачное небо…

3.

В первое мгновение после полумрака дворца яркий свет ослепил глаза. День был солнечный и, несмотря на то, что стояла ранняя осень, мороз крепчал.

Елена, потрясённая только что увиденными владениями китайского императора, приостановилась перед мраморной лестницей. Будучи впечатлительной женщиной, она, казалось, почувствовала присутствие властелина Срединного государства[1]. Воздух, веками насыщенный могуществом императоров и благоговением подданных, приводил в трепет. Золочёный трон даже с высоты помоста казался огромным. Немного успокоившись, Елена подумала было, что могла бы там уютно расположиться даже лёжа, но испугалась собственной крамольной мысли.

Мощные колонны, теряясь в бесконечности темноты, символизировали вечность и незыблемость государства, властелины которого правили отсюда несколько веков. Бронзовые и керамические изделия во дворце лишь усиливали атмосферу древнего Китая. Скорее всего, эти чувства были результатом излишней эмоциональности молодой женщины — большинство строений «Запретного города» были восстановлены после пожара гораздо позднее.

Выйдя из дворца Тайхэдян на свежий воздух, Елена мысленно продолжала оставаться в средневековом Китае. Открывшаяся пустота и безжизненность ландшафта подавляли многочисленных туристов, вызывая у них благоговейные чувства. Осторожно спускаясь по мраморным ступеням, женщина раздумывала, продолжать ли экскурсию по «Запретному городу» или поехать в другое место. Её внимание привлекли две статуи львов. Елена достала фотоаппарат, запечатлела их и отправилась дальше.

Недельная командировка благополучно подошла к концу, и у женщины оставался всего один день, чтобы ознакомиться с достопримечательностями Пекина, а посмотреть было на что. Только в «Запретном городе» можно было бродить долго, впитывая магическое великолепие дворцов и павильонов. Елена посмотрела на часы, с сожалением вздохнув, всё же решила уехать и направилась к тому месту, где стояли экскурсионные автобусы. Она незаметно присоединилась к англоязычной группе туристов, вошла в салон и села позади всех. Деликатные иностранцы посматривали на неё, не говоря ни слова, а китаянка экскурсовод даже не заметила, что её группа стала на одного человека больше. Встав по струнке возле водителя, она чётко объявила о том, что следующей достопримечательностью будет Долина гробниц — место упокоения тринадцати императоров Китая династии Мин и Цин.

Менее чем через час автобус остановился, и туристы без лишней суеты вышли на улицу. Перед ними, посреди живописной долины, окружённой покрытыми зеленью холмами, лежал огромный архитектурный комплекс. Поначалу Елена с интересом слушала, что говорила экскурсовод и часто щёлкала миниатюрным фотоаппаратом, запечатлевая изваяния зверей, белую арку и красные ворота. Постепенно интерес начал ослабевать, озябли руки, и фотоаппарат пришлось убрать в сумку. К тому моменту, когда группа подошла к усыпальнице императора Юн Хэ, Елена уже окончательно продрогла и даже не смотрела по сторонам.

Солнце закрыли набежавшие тучи, и поднялся пронизывающий ветер, который всегда бесчинствовал на открытом пространстве. Экскурсовод, дрожа от холода, добросовестно и с невозмутимым лицом скороговоркой проговаривала положенный текст.

Елена подняла воротник курточки, мельком глянула на гробницу, опустила взгляд и тут же вскинула обратно. Лицо её выражало удивление. Ей показалось, что она уже где-то видела и это здание, и этот холм, что лежал позади. Теперь уже внимательно слушая экскурсовода, женщина продолжала изучать взглядом гробницу. Ощущение «дежавю» не покидало её. Внезапно Елена вспомнила, где видела это место — оно было изображено на рисунке, сделанном дочерью перед отъездом! Но как? Ведь маленькая Катюша не могла видеть его даже на фото, а тем более, она никогда не бывала здесь.

Молодая женщина суетливыми движениями начала открывать сумочку, но замок не поддавался застывшим рукам. Наконец Елена всё же проникла внутрь. Там было тепло. Пальцы начали отогреваться, и замки внутренних отделений открывались легко, однако рисунка нигде не было. Женщина отошла в сторону, поставила сумку на пьедестал изваяния, а затем начала тщательно обыскивать всё внутри, выкладывая её содержимое на холодный мрамор. Тщетно. Рисунок таинственным образом исчез.

Елена не могла знать, что чуть более часа назад во время фотографирования статуи льва, листок бумаги выпал из сумочки и цветастой бабочкой упорхнул к подножию мраморного изваяния.

Там он и остался лежать, а может, поднявшийся холодный ветер сделал его частичкой вечности, царившей во дворце Гугун?

4.

В первый момент после полумрака дворца яркий свет ослепил глаза. День был солнечный и, несмотря на то, что стояла ранняя осень, мороз крепчал.

Юн Хэ, прикрыв тыльной стороной ладони глаза, на мгновенье приостановился в дверях и вновь уверенно двинулся вперед. Император миновал, стоявший наготове лёгкий паланкин, и вдруг замер, глядя себе под ноги. В двадцати цунях[2] перед ним, у подножия изваяния льва, на холодном мраморе ярко белел листок бумаги. Свита замерла от страха.

Один из сановников, не выдержав зловещей тишины, упал на колени и попытался поднять листок. Император сделал полшага вперёд и наступил на руку лежавшего ниц подданного. Юн Хэ хотел было отсечь голову суетливца, но не потому, что был зол, а потому, что власть требовала жестокости. Однако, быстро сообразил, что залитая кровью бумага уже не сможет утолить его любопытства, и передумал. Властитель отступил назад, позволяя тем самым поднять листок, и это немедленно было сделано, но уже верным телохранителем Мань Бао. Сановник продолжал лежать в той же позе, дрожа от страха за свою жизнь, но император уже забыл о его существовании.

Юн Хэ сел в кресло паланкина и жестом руки дал понять, что готов принять бумагу. Лицо его выражало высшую степень недовольства, но и это было сделано только для того, чтобы скрыть неподобающее императору любопытство.

Жестокосердный властитель развернул листок и вдруг заулыбался доброй и светлой улыбкой, чем сам был весьма удивлен. На императора нахлынули нежные чувства, которым он дал волю лишь однажды в жизни, когда впервые взял на руки своего первенца. Свита была изумлена такой неожиданной переменой своего всегда сурового властелина. Юн Хэ и сам не мог понять, почему поддался внезапному благоговению, ведь на рисунке была, хотя и красивая, но всего лишь пагода. Красоту её подчёркивал изумительный пейзаж, на фоне которого она была изображена.

Император продолжал заворожено смотреть на рисунок, не в силах оторваться от его созерцания, и улыбка не сходила с его лица. Юн Хэ понял, что он уже никогда не сможет быть таким, каким был ещё мгновение назад. Это означало для него скорую потерю власти. Добрый властитель обречён на погибель — это император знал давно. А может, и не был он никогда бессердечным, тяготясь властью, доставшейся ему против воли? Теперь того, кем он был в глубине души, уже невозможно было победить жестокостью.

Эта мысль не удивила Юн Хэ, но и не огорчила. Зато сейчас он знал, что ему необходимо сделать в первую очередь. Улыбаясь, император посмотрел на Мань Бао. Верный телохранитель, понимавший любой, даже едва заметный жест своего господина, на этот раз впервые не смог определить, чего желает властелин. Растерянность Мань Бао и всей свиты впервые не вызвали императорского гнева. Юн Хэ произнёс:

— Мне нужны кисть и тушь.

Через мгновение один из чиновников уже держал перед императором поднос, на котором стоял бронзовый сосуд с тушью, рядом лежала тонкая кисть. Властитель взял её и начертал на рисунке всего одно слово — «усыпальница», означавшее будущее предназначение изображенной на рисунке пагоды.

«Моя гробница должна быть именно такой. Надо найти это место», — уверенно произнёс Юн Хэ, возвращая листок, но передумал, решив ещё раз взглянуть на него. Для того, чтобы облегчить работу своих подданных, добавил: «Я знаю, где это. В долине между двух гор Луншань и Хушань, около ста ли от города».

Произнося эти слова, Юн Хэ разглядел в правом нижнем углу рисунка едва заметную надпись. Она была сделана клинописью на незнакомом языке. Справедливо решив, что это имя автора, и желая увековечить его, император, вновь взял кисть и старательно обвёл надпись тушью: «моей мамочке».

Примечания

1

Китай.

2

Единица в традиционной китайской системе измерения расстояний, равная примерно 3,73 см.

Content

Андрей Бронников
Рисунок

Примечания