Евгений Сухов

Люди крепче стен

Глава 1

Неслучайная встреча

В начале 1944 года на фронте установилось некоторое затишье, протекали бои лишь местного значения, не менявшие общей картины сражений. Но уже в феврале был образован Первый Белорусский фронт и даже рядовому составу стало понятно, что грядет нечто серьезное: из штаба фронта на передовую зачастили инспектирующие офицеры, к линии разграничения с противником активно стали подтягивать танки и тяжелую артиллерию, а потрепанные в боях части направлялись в тыл на переформирование, вместо них пребывало из глубокого тыла пополнение.

Ожидания вскоре оправдались. В конце февраля правое крыло Белорусского фронта провело Рогачёвско-Желобинскую операцию, в результате которой войска вышли к Днепру, на правом берегу они отвоевали крупный плацдарм и освободили город Рогачёв. Эвакуационный госпиталь, в котором работала военврач Вера Колесникова, вошел в город вместе с передовыми частями Красной армии. Раненые поступали сплошным потоком. Госпиталь, рассчитанный на пятьсот человек, расширили поначалу до семисот коек, а через две недели увеличили до тысячи.

Работы было много, часто сложной. Требовалось поставить диагнозы поступающим, провести медицинскую сортировку. Если того требовали обстоятельства, раненым оказывали неотложную медицинскую помощь, после чего раненых и больных распределяли по лечебным учреждениям госпитальной базы.

Вера отвечала за прием раненых и больных, а также за их подготовку для дальнейшей эвакуации в тыл. Тут было много сложностей: бесконечно менялась боевая и медицинская обстановка, и даже в тылу, где, казалось бы, уже не встретишь немецких танков, нельзя было уберечься от бомбардировки. А еще катастрофически не хватало грузовых автомобилей, которые ездили на последнем издыхании, а потому нередко приходилось обращаться к командирам дивизий, чтобы помогли с техникой.

Дороги были разбиты бомбами, и путь до госпиталей часто выдавался долгим, отчего многие раненые, не дождавшись надлежащей помощи, умирали прямо по пути в госпиталь, что было горше всего. Могильные холмики с фанерными памятниками и со звездой на вершине виднелись на всем продвижении сортировочно-эвакуационного госпиталя.

Отправив очередную партию раненых в эвакуацию в глубокий тыл, старший лейтенант Колесникова вышла на свежий морозный воздух. Климат в Белоруссии был иным, нежели в Тобольске, где она проживала до войны. Там заснеженно и морозно. В местных же краях даже стужа то и дело прерывалась оттепелью, оставлявшей на белой глади снега черные проталины.

Дышалось легко. Полной грудью. В кармане полусмятая пачка папирос. Очень хотелось курить, казалось, что едкий дым хоть ненадолго помогал позабыть пережитое. Как-то незаметно для себя самой Вера заделалась заядлым курильщиком: сначала выкуривала папироску за компанию, потом в какой-то момент обнаружила, что табачный дым доставляет ей удовольствие, а немногим позже осознала, что без ощущения табачной горечи не может прожить и дня.

Невольно улыбнулась, вспоминая о том, с каким ужасом смотрела на нее мать, увидевшая любимую дочь с папиросой в зубах. Тотчас, не стесняясь присутствующих, она отчитала Веру за скверную привычку. Пусть нарекания прозвучали не столь категорично, с мягкими материнскими интонациями, по‑интеллигентному, как это она умела, но Вере тогда стало немного не по себе.

— Что же мне сказать твоему отцу, профессору медицины? Его разлюбезная дочь стала заядлой курильщицей?

— Ну, мама… — пыталась оправдаться Вера.

— И знаешь, что он мне ответит на это? Он просто не поверит в сказанное! Он так и скажет: этого не может быть!

Казалось, что папироса в руках дочери расстраивает ее куда больше, чем незадавшееся замужество или прошлогодняя контузия, после которой Вера долго лежала на излечении. Как ей объяснить, что она уже не прежняя наивная девочка, что она уже взрослая, огрубевшая, а за месяцы, проведенные на войне, столько всего пережила и столько увидела неподдельного горя и острой боли, что всего этого хватило бы на несколько обычных жизней.

И вряд ли отец, который просто без ума от своей умницы-дочери, укорил бы ее за выкуренный табачок хотя бы одним, пусть даже мягким, словом.

— Доченька, ты же знаешь, что наша семья из потомственных врачей. А твой прадед был лейб-медиком у Александра Второго. И никто из них никогда не курил.

В словах матери присутствовала некоторая доля лукавства: в семейном архиве имелась фотография, где Андрей Павлович Абросимов, работавший в Первой градской больнице, сидел за письменным столом с трубкой в руках.

— А как же Андрей Павлович? — с милой улыбкой возразила Вера.

— Это было баловство, — нашлась матушка, раздраженно отмахнувшись. — По-настоящему он никогда не курил.

Вере пришлось демонстративно затушить папиросу в фарфоровой пепельнице и пообещать матери, что это был последний выкуренный табак в ее жизни.

Поначалу оно так и было. Длительное время Вера держалась, как могла. Но, когда на нее нахлынула новая волна переживаний, не удержавшись, закурила вновь. Теперь она дымила постоянно, и ей было невероятно стыдно перед матерью за нарушенное обещание.

Первый раз Вера Колесникова встретилась с Прохором Бурмистровым, когда, стесняясь осуждающих взглядов на сигарету в руках женщины, она отошла подальше от госпитального корпуса и закурила, по-мужски крепко втянув в себя горьковатую струю табачного дыма.

— Девушка, а вы не подскажете, где тут приемно-сортировочное отделение?

Обернувшись, старший лейтенант Колесникова увидела высокого чернявого капитана с суровым лицом и твердым взглядом. Вот только когда их глаза встретились, черты его лица стали как-то мягче, лицо сделалось приветливым и сам он казался намного симпатичнее, чем в первые мгновения их встречи.

Невольно, чисто по-женски, больше интуитивно, Вера оценивала каждого понравившегося ей мужчину — получится с ним роман или нет? И вот сейчас ее истосковавшееся по любви женское сердечко вдруг запело: непременно получится, с этим парнем может сложиться очень красивый роман, о котором мечтает каждая романтичная барышня. То ли незнакомцу удалось прочитать ее грешные мысли, то ли он сам почувствовал нечто схожее с тем, что испытывала она, но он улыбнулся еще шире, обнажив два аккуратных ряда зубов.

— Это вон тот корпус, — охотно показала рукой Вера на двухэтажное здание, стоявшее по правую сторону от них. — Вход с боковой стороны. Нужно пройти прямо по коридору, а потом… Не найдете, — швырнув папиросу в сторону, добавила: — Давайте я вас лучше провожу.

— Так вы же не докурили, — обескураженно проговорил капитан. — Самая сладость осталась!

— Не до нее… Мне уже пора — и так задержалась. А потом, мне мама запрещает курить, нужно отучиться от этой скверной привычки, — серьезным тоном призналась Колесникова, чем вызвала у парня громкий и очень искренний смех.

Встречаются же такие парни, которые сразу нравятся. Ничего особенного для этого они не делают. Ведут себя естественно, быть может, чуток озорно и более раскованно, чем следовало бы, но ничего не можешь с собой поделать, — тянет к ним какой-то непреодолимой силой, и пропало женское сердечко!

Прошли в коридор, где вдоль стен стояли кровати с тяжелоранеными, а несколько легкораненых, в основном с поврежденным плечевым поясом, уже отсортированные, стояли в сторонке и дожидались скорой отправки в тыловой госпиталь.

В помещении пахло медикаментами, и отчетливо чувствовались приторный запах крови и тошнотворный — гноя.

— Вы кого-то хотели навестить? — поинтересовалась Вера, внимательнее присматриваясь к лицу капитана.

Откуда берутся такие красавчики? Что за женщины их рожают? Видно, для того, чтобы вгонять девок в греховную радость. Вера почувствовала, как к лицу подступил жар, и очень хотелось верить, что шедший рядом капитан не заметит ее смятения.

— Друга навещаю… В грудь его ранило.

— Как его фамилия? — насторожилась Вера.

— Старший лейтенант Воробьев, — с некоторой надеждой на то, что ему удастся увидеть друга, отвечал новый знакомый.

— Его привезли вчера? — приостановилась Вера, выжидательно посмотрев на капитана. Слегка выступающие скулы, прямой нос с горбинкой, серые глаза с легким прищуром, острый взгляд, подбородок волевой, с крупной ямочкой посередине, рослый — на такого парня приятно смотреть снизу вверх, ощущать себя крошечной девочкой, чувствовать его защиту. Наверняка у него очень крепкие руки. Как хорошо положить ладони на его руки и пальцами почувствовать их силу.

До чего только не додумаешься, глядя на симпатичного, располагающего к себе парня. А все потому, что нет никакой личной жизни. Да и как можно думать на войне о чем-нибудь личном? Каждый день проходит, как в угаре, и в точности напоминает предыдущий — бесконечный поток раненых, которых нужно принять, прооперировать, о которых следует позаботиться. И для подавляющего их числа она и врач, и сестра, и даже мать в одном лице.

За время работы в госпитале через ее руки прошло такое огромное количество больных и раненых, что все они стали казаться ей на одно лицо. Помнились лишь особенно тяжелые и те, кого не удалось спасти. А упомянутого старшего лейтенанта с осколочным ранением в грудь она запомнила особенно хорошо. Не только потому, что в тот день находилась на приемке. Запомнилось его белое лицо, искаженное от испытываемой боли. Его ранение относилось к особо тяжелым, существовал риск, что повреждена диафрагма, в этом случае нарушается естественная граница между брюшной и грудной полостью. Как правило, процент выживших в подобных случаях небольшой. Старший лейтенант оставался в сознании, претерпевал невыносимые боли, что вызывало уважение к его мужеству, с каким он преодолевал страдания, — а ведь он должен был кричать от каждого вздоха.

— Я помню его, — негромко произнесла Вера, с сожалением вспоминая старшего лейтенанта. — У него было ранение в верхнюю половину груди, очень тяжелое. Легочной недостаточности не наблюдалось, он дышал хорошо. Мы его отправили первым же эшелоном. Такие, как он, едут в отдельном вагоне, он будет направлен в специальный торакоабдоминальный госпиталь.

— Ах, вот оно что, — тяжело выдохнул капитан. Его лицо помрачнело, а свет, еще какую-то минуту назад буквально лучившийся из его спокойных глаз, вдруг разом потускнел. — Может, обойдется? Есть надежда на выздоровление?

— Будем надеяться, что он поправится, — попыталась утешить Вера молодцеватого капитана. — Организм крепкий, а потом, за ним в поезде будет специальный уход. Ехать тоже недалеко.

— А куда его отправили?

— В триста шестой госпиталь. Он находится недалеко от железной дороги в Гомеле. На станции поезд уже будут поджидать госпитальные машины.

— Я вас понял… А я-то думал, что ему уже операцию сделали.

— У нас нет подходящего оборудования, и в наших полевых условиях мы не сумели бы предоставить ему необходимый уход.

— Понимаю, — невесело произнес капитан. — А как вас зовут?

Вопрос прозвучал неожиданно. Не самая подходящая ситуация для знакомства.

— Старший лейтенант медицинской службы Вера Колесникова, — официально представилась девушка, едва улыбнувшись.

— А меня просто Прохор, товарищ старший лейтенант.

— Тогда меня просто Вера.

— Я понимаю, вам нужно спешить. Вы не будете возражать, если я к вам зайду завтра вечером? — И уже после небольшой паузы поправился с досадой: — Ах, завтра вечером не смогу. А если послезавтра ближе к вечеру?

— А завтра вечером у вас другое свидание запланировано?

— Вовсе нет, на фронте как-то не до романов… Просто… Просто мне нужно будет отлучиться на сутки. Вы не подумайте чего-нибудь такого… У меня чай есть очень хороший. Для особого случая берегу. Чайку попьем, а еще трофейный шоколад имеется.

Вера улыбнулась. Как мало нужно на фронте, чтобы уговорить девушку на свидание: пообещал ей трофейного шоколада, и она уже не устоит. Случись их знакомство в мирное время где-нибудь в районе Садового кольца, парень проявил бы куда большую изобретательность: достал бы билеты в театр, сводил бы в кино, цветами бы задарил, а тут трофейная плитка шоколада заменяет сразу весь ассортимент длительного ухаживания.

— Хорошо, от чая не откажусь. Вот если бы вы мне еще пачку немецких сигарет предложили, а то от нашей махорки у меня горло дерет, — честно призналась Колесникова. — А папиросы не всегда получается достать.

Прохор расплылся в добродушной улыбке.

— Принесу! — пообещал он. — Но, по мне, так это не курево вовсе, а баловство одно. Лучше дедовского самосада ничего нет.

— Послезавтра я вас жду, — произнесла Вера и, попрощавшись, скорым шагом заторопилась в приемные покои.

Госпиталь размещался в районной школе, и сюда с ближайших фронтов свозили контуженых и раненых. Кроватями с прибывшими были заставлены все помещения, их размещали в коридорах, для них разбили две большие палатки во дворе, но количество раненых не уменьшалось.

На эвакуацию была определена большая группа из пятисот человек, среди которых половина была тяжелых. Ждали военно-санитарного поезда, но он по какой-то причине опаздывал. На войне длительные задержки транспорта дело обычное. Вероятно, что на каком-то участке разбомбили пути, и в настоящую минуту железнодорожные бригады занимаются их восстановлением.

У самого порога приемного отделения Веру остановил начальник госпиталя подполковник Борянский и со свойственной ему деликатностью заговорил:

— Вера, мне тут позвонили… Через полчаса должен подъехать санитарный поезд. От нашего госпиталя старшим поедете вы, — и, видно, рассмотрев на лице девушки нечто похожее на недовольство, добавил: — Поймите меня правильно, больше некому. Конечно, я хотел бы оставить вас здесь, но что поделаешь… Нужно! Ваша помощь, как высококлассного специалиста будет просто необходима! Не отправлять же мне старшину Лепёшкина присматривать за ранеными! — едва ли не в сердцах воскликнул подполковник.

— Все так, Егор Ильич, — ответила Вера, понимая, что не будет ни обещанного шоколада, ни встречи с понравившимся капитаном. А ведь она успела черт-те что себе напридумывать! Жаль, у них и в самом деле мог бы получиться очень красивый фронтовой роман.

— Так, значит, вы готовы, я оформляю документы? — с надеждой спросил Борянский.

— Конечно.

— Тогда у вас остается пятнадцать минут, чтобы собрать все самое необходимое, — произнес подполковник и, пожелав удачной дороги, заторопился по коридору.

* * *

Странная это штука — память. Вроде бы и поговорила с Прохором немного. Их знакомство не назовешь даже шапочным, но в память этот случайно встреченный капитан врезался так крепко, что не удавалось стереть никакими другими переживаниями. Видно, так и придется жить с этой занозой долгое время.

В чем же причина? Почему он не забывается? Мало ли было на фронте таких вот коротких встреч. Не перечесть! И никто из них не вспоминался: начисто стерлись из памяти, как будто бы их не было вовсе. А тут саднит сердце ноющей болью, и не знаешь, как унять душевную царапину.

А все потому, что Прохор не похож ни на кого другого, с кем ранее сводил ее случай. Вряд ли судьба предоставит второй такой шикарный шанс повстречать человека, который бы подходил ей по всем показателям, надуманным девичьей фантазией.

Последующие три месяца фронт неумолимо двигался на запад, а за ним, оставаясь во второй прифронтовой полосе, следовал эвакуационный госпиталь.

Следующая встреча с Прохором произошла неожиданно, на войне такое случается, а столкнулись они близ небольшой деревушки с символическим названием Счастливая. Что-то в облике майора, проходившего по другой стороне дороги, Вере показалось знакомым. Во всяком случае, осанкой, жестом, даже поворотом головы он очень напоминал ей Прохора. Вот только смущало его звание — ведь во время первой встречи он был капитаном. Но когда майор повернулся к ней лицом, то Вера невольно обмерла. Перед ней был Прохор! Бывает же такое…

На какой-то момент весь мир перестал для нее существовать, и сама она будто бы провалилась в какое-то безмолвие, где, кроме нее, существовал лишь Прохор, посматривающий на нее со сдержанным удивлением. Казалось, вокруг никого, не слышно было даже громыхания танковой колонны, проезжавшей на предельной скорости по разбитому шоссе.

Из оцепенения Веру Колесникову вывел рассерженный гудок поцоканного осколками «Студебеккера», груженного ящиками с гранатами. Немолодой водитель с густой седоватой щетиной на сухих впалых щеках злобно выкрикнул:

— Чего тут встала на пути? Ведь задавят! Отойди с дороги!

Вера, опасаясь потерять из поля зрения Бурмистрова, отошла на обочину шоссе, по которому мимо нее колоннами в сторону фронта проходили маршевые батальоны. Новенькие, еще не знавшие солдатского пота гимнастерки резко контрастировали с обмундированием бойцов, шедших нестройными шеренгами на переформирование. Среди них было немало легкораненых — в основном в плечевой пояс, у кого-то было забинтовано предплечье, у некоторых кисти. Возможно, возвращение с фронта добавило им какие-то эмоции, вот только они совершенно никак не проявлялись на усталых лицах.

Прохор был оглушен неожиданной встречей не меньше Веры. Его губы дрогнули, он что-то произнес, но Вера не расслышала слов из-за проезжавшего мимо бронетранспортера.

— Я не поняла! — стараясь перекричать накатывающийся грохот, ответила Колесникова.

В какой-то момент они осознали, что находятся в самом водовороте дорожного потока: вот сейчас их сомнут, раздавят. Стоя друг напротив друга, они невольно образовали небольшой островок, и поток тяжелой техники деликатно огибал их плавной линией, как если бы опасался разрушить нечто хрупкое, установившееся между молодыми людьми.

— Давайте вот сюда, — махнула Вера в сторону деревушки, спускавшейся по косогору.

Прохор кивнул и, пересекая дорогу, устремился к ней. Некоторое время они стояли молча. Вроде бы и сказать нечего. Лишь только подмечали перемены, произошедшие во внешности за время их разлуки. На левом виске Прохора пробивалась небольшая седина, что, впрочем, совершенно не портило его внешности, наоборот, белесая прядь придавала его лицу еще большую мужественность. В какой-то момент Вере подумалось о том, что за прошедшее время она невероятно подурнела и вот сейчас Прохор с интересом отыскивает изъяны в ее внешности. Но Прохор, широко улыбнувшись и словно отвечая на все ее страхи, уверил:

— Вы совершенно не изменились.

Вера поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от его лица. Прямо наваждение какое-то!

— Очень на это надеюсь, — негромко ответила военврач, пытаясь унять накатившее волнение, которое буквально выплескивалось через край.

— Как-то мы с вами неожиданно расстались. А наше свидание не состоялось. — Брови майора насмешливо приподнялись. — Мне было очень жаль.

— Мне тоже, — честно призналась Вера. — А как ваш друг, старший лейтенант Воробьев? Вы нашли его?

— Живой… Комиссовали. Врачи говорят, что он чудом остался жив. Хочет пойти в школу учительствовать. Он ведь преподавателем истории до войны работал.

— Он очень мужественный человек.

— Всю жизнь был таким… А я о вас расспрашивал, мне сказали, что вы уехали. Мне тогда подумалось, что вы просто не захотели со мной встречаться.

— Это совсем не так. — Девушка виновато улыбнулась. — Мой отъезд и для меня был очень неожиданным. Нужно было сопровождать поезд с ранеными. И я очень жалела, что не смогла предупредить вас о своем отъезде.

— Значит, вы вспоминали меня? — Красивые чувственные губы парня растянулись в доброй улыбке.

Хотелось признаться, сказать так, как есть: что не забывала его ни на секунду с той самой встречи, как только увидела. Но вместо этого бесстыдно соврала с легкой лукавой улыбкой:

— Вспоминала… Иногда.

— А вам не кажется, что наша встреча произошла не случайно? Наши ангелы-хранители подсказывают нам, что мы должны быть вместе.

Именно так она и подумала, и было бы большой несправедливостью не воспользоваться шансом, предоставленным судьбой. Но вместо этого, чуть пожав плечом, отвечала:

— Я не смотрю так далеко, — и, разглядев в его темных глазах легкое разочарование, несколько поспешно добавила: — Но я рада вас видеть.

— Не принимайте меня за навязчивого человека, но мне бы хотелось с вами увидеться. Может быть, даже сегодня, что вы на это скажете? Где вы разместились?

— Недалеко от госпиталя. В деревенском доме.

— Вы по-прежнему служите в эвакуационном госпитале?

— Да. А вы где разместились?

— В бараке для офицеров, — махнул Бурмистров в сторону деревеньки, на окраине которой стоял длинный недавно срубленный барак с белесыми бревнами. — Мои соседи разъехались, так что я пока проживаю в комнате один. Дня через три двинется вперед и наша дивизия. — Так когда мы с вами увидимся? Может быть, часов в девять?

— Давайте лучше в десять, — ответила Вера. — Раньше я не освобожусь.

— Хорошо… Как мне вас найти?

— Моя изба вторая слева по главной улице. И еще вы обещали принести мне сигареты, — напомнила Вера с улыбкой.

— Я не забыл, — ответил Бурмистров. Расстегнув полевую сумку, он вытащил пачку немецких сигарет и протянул их Вере. — Берите, они ваши. Трофейные. Как меня заверили, это дамские сигареты. Мне почему-то верилось, что мы с вами еще повстречаемся, вот поэтому я и носил эту пачку сигарет для вас… С того самого дня, как мы с вами расстались, она лежала в сумке. Все думал, как только увижу эту милую девушку, так непременно передам ей. Хотя, конечно же, мне хотелось бы подарить вам розы.

Вера бережно взяла пачку сигарет.

— Я люблю георгины.

— Обещаю, что буду дарить вам георгины каждый день, — широко улыбнулся Бурмистров.

— Мне надо идти. Буду вас ждать, — произнесла военврач Колесникова. И быстро пошла в сторону двухэтажного здания с колоннами, к некогда бывшей господской усадьбе, где размещался полевой эвакогоспиталь.

Глава 2

Будь женой

Встретиться со старшим лейтенантом медицинской службы Колесниковой Бурмистрову не удалось. Нельзя сказать, что Прохор был так уж расстроен этим обстоятельством, но вот кое-какая щемящая досада присутствовала. Даже здесь, находясь на передовой, Бурмистров не был обделен женским вниманием. Порой такие встречи бывали совершенно случайными, всего-то на одну ночь в какой-нибудь деревушке, на коротком постое у одинокой женщины, которая, изголодавшись без мужской ласки, так дарила себя случайному солдату, как если бы это была последняя ночь в ее жизни.

А еще в таких ненамеренных встречах присутствовало нечто большее, чем плотское желание, частенько преобладала жалость, столь свойственная русским женщинам. Солдатик воюет на фронте, бьет врага, возможно, возвратиться ему домой не суждено, и жаркие объятия женщины должны быть некоторой благодарностью за его ратный подвиг. Возможно, ночь, проведенная в объятиях одинокой женщины, будет последним воспоминанием у смертного одра, прежде чем он смежит очи.

Однако Бурмистров никогда не забывал и свою юношескую любовь Полину, некогда ставшую для него настоящим наваждением. Прошлого уже не вернуть, и следовало жить настоящим, а сердце кровоточит и не желает успокаиваться! Казалось бы, забудь ее навсегда, заживи по-новому; теперь Полина чужая жена, вряд ли о тебе думает столь же часто, как ты о ней. Но безжалостная память порой подбрасывала ему картинки из прошлого, в которых Полина всегда находилась рядом с ним.

Война приучила к скорым расставаниям и мимолетным встречам, не оставлявшим в душе и следа, однако Вера не забывалась, и в часы недолгого отдыха он вспоминал шатенку с короткими волосами — старшего лейтенанта медицинской службы, — которая смотрела на него с таким интересом, какого он не наблюдал ни у одной женщины ранее. Молодая военврач зацепила, что было неожиданно для него самого.

Следующая встреча с Верой состоялась еще и потому, что он сам этого очень желал. Почему бы ее не отыскать? Ведь не на разных же фронтах воюют, а в одной армии. А потом, не так много эвакогоспиталей. Если обойти каждый из них, то можно и отыскать девушку. В перерывах между боями, когда полк уходил на переформирование, Бурмистров тратил все свободное время на поиски едва знакомой Веры Колесниковой.

Госпиталь близ поселка Знахово, в который наведался Прохор, разыскивая Веру, по счету был шестым. В предыдущих случаях, пряча глубоко смущение, он направлялся прямиком к начальнику госпиталя и спрашивал: «Не служит ли у вас старший лейтенант медицинской службы Колесникова?» На него посматривали с интересом, порой иронично. Случай был из банальных — в госпитале постоянно кого-нибудь ищут, а уж если речь заходила о девушке, то каждый второй представлялся ее родственником. Но, уважая погоны старшего офицера и три боевых ордена на широкой груди, один из которых был орденом Александра Невского, отвечали с пониманием и советовали обратиться в другой госпиталь. В одном из госпиталей, где Вера проработала три недели, ее помнили очень хорошо и не то в шутку, не то всерьез, стараясь сделать ему приятное, ответили, что между ним и Верой имеется большое сходство.

Прохор Бурмистров начинал понимать, что может не встретиться с Верой никогда, — текучка в госпитале была почти как на передовой: менялись начальники и их замы, бывало, что эвакогоспиталь расформировывали или направляли на другие участки фронта. А военврачей при крайней необходимости командировали в полевые госпитали, откуда они подчас не возвращались — получали ранение или погибали. Так что отыскать нужного человека задача была не из легких. Радовало лишь то, что находились люди, которые были с ней знакомы и отзывались о ней тепло, говорили с некоторой лукавинкой:

— Повезло же вам с сестрой.

Вера увидела Прохора в тот самый момент, когда он направлялся к начальнику госпиталя. Остановив проходящих мимо бойцов, Бурмистров пытался выяснить у них, где размещаются больничные корпуса, втайне надеясь, что желанная встреча состоится, и буквально был ошарашен, когда рядом услышал ее голос. Потребовалось немало усилий, чтобы скрыть свое ликование: обрадован, но не более того; встреча произошла случайно, так на фронте иногда случается. Возможно, что, когда они будут вместе, он расскажет любимой, каких трудов стоила ему такая «случайность».

И сейчас, немного волнуясь, Прохор Бурмистров подходил к избе, в которой находилась девушка. Надо же такому случиться — уж далеко не мальчишка, повидал немало, в глаза смерти смотрел не единожды, а тут у девичьей двери сердце заколотилось чаще.

Постучался в дощатую дверь. Дожидаться пришлось недолго. В глубине помещения раздались быстрые шаги, а еще через секунду шваркнула щеколда, и в проеме двери Прохор увидел Веру с сияющим лицом.

— Проходите, — слегка отступила девушка в сторону. — Я только что пришла с дежурства.

Прохор вошел в комнату. Тонко скрипнувшие половицы с головой выдавали его робость. Потолок низкий, хата небольшая. В стесненном пространстве он в полной мере ощутил неуклюжесть своего большого и сильного тела. Обратил внимание, что Вера переоделась — не иначе как к его приходу. У здания госпиталя она была одета по форме: в женскую слегка мешковатую гимнастерку и в юбку, на ногах темно-коричневые ботинки с облупленными носами. Сейчас на ней было однотонное простенькое синее платье из хлопка. Гибкую талию стягивал новенький узенький ремешок. Прохор невольно задержал взгляд на ее ладной фигуре, что не укрылось от Веры, сдержанно улыбнувшейся. Внимание гостя ей было приятно.

В легком платьице Вера выглядела особенно женственно. Нельзя сказать, что она была красива, самая обыкновенная, как и большинство женщин. Не холодная королева с надменным взглядом, спешащая где-то по противоположной стороне улицы, а девчонка со двора, своя и очень понятная, с которой можно с удовольствием пообщаться и знать, что всегда отыщешь в ее лице участие и понимание. Именно такие девушки бывают хорошими женами, а полюбив однажды, будут хранить верность всю жизнь.

Слегка приподняв холщовую сумку, что Прохор продолжал держать в руке, он несколько смущенно произнес:

— Тут бутылка вина. Досталась по случаю. Как знал, что вас встречу. Тушенка, шматок сала, хлеб, сгущенка. Все как полагается.

— А шоколад не позабыли? — спросила Вера, весело улыбнувшись. — Все девушки любят сладкое.

— Как же можно, — охотно откликнулся Прохор, расстегивая полевую сумку. — Вот и шоколад, — протянул он две плитки шоколада.

— Даже две… Меня так никто еще не баловал.

Бурмистров поймал себя на том, что ему было чрезвычайно легко с Верой. Улетучилось напряжение, какое возникает поначалу с малознакомыми людьми. Не было опасения сказать что-то не так, показаться смешным или неуклюжим. Все происходило просто и естественно, как случается с людьми, которые знают друг друга не один год.

Прошли в комнату. В центре помещения стоял круглый стол, на котором в небольшой плетеной вазочке лежал хлеб, а на дощечке — тонко нарезанные куски мяса. Вера его ждала, что было особенно приятно.

Разместились за столом. Девушка смотрела на него не отрываясь, так разглядывать могут только любящие женщины.

И опять Бурмистрову припомнилась Полина, ее быстрая походка когда-то просто сводила его с ума. Прохор едва не застонал от открывшейся душевной раны. Что же с ним такое происходит? Почему все не так? Почему он все время думает о женщине, с которой никогда не будет вместе? Что же у него за судьба такая? Так накрыло воспоминаниями, что и не выкарабкаться.

Но Вера была привлекательной, этого у нее не отнять. Ее робкая улыбка способна покорить даже самого стойкого мужчину. Взять бы ее в свои объятия, мять, тискать, наслаждаться ее теплом — так ему королеву подавай!

— Что это я вдруг тут расселась, — встревожилась Вера. — Вы ведь, наверное, голодны.

— Я тут немного перекусил…

— Может, перейдем на «ты»?

— Конечно, — охотно поддержал предложение девушки Прохор.

— Давай я сейчас разложу еду по тарелкам. Рис отварила… Знаешь, никогда особенно его не любила, а тут моя медсестра принесла пару горсточек и сказала, что он очень вкусный. Трофейный. Сварила его, и вправду рис получился очень лакомый. Я к нему еще морковь и лучок поджарила, — застучала она на плите сковородкой и ложкой, накладывая рассыпчатые рисовые зерна в алюминиевые плоские тарелки.

Поднявшись, Бурмистров подошел к Вере, торопливо постукивающей ложкой. Обхватил ее худенькие плечи. Сжимать ее в объятиях было приятно. Ощущал податливое женское тело; чувствовал, как ее тепло проникает в него и понемногу расходится по всему телу, повышая желания. Если так пойдет дальше, то он может просто воспалиться от девичьего жара. Девушка застыла. Теперь тарелка и ложка в ее руках были неуместными. Не смея пошевелиться, Вера осторожно посмотрела на Прохора, не спешившего разжимать объятия. Стояли не шевелясь, наслаждаясь близостью.

— Может, ничего не нужно? — слегка подсевшим голосом произнес Бурмистров. — Я не голоден.

— Хорошо, — ответила девушка и аккуратно, стараясь не расцепить нежные объятия, поставила сковородку с рисом на плиту. К ней столь же бережно придвинула алюминиевую тарелку, слегка звякнувшую.

Объятия в какой-то момент разомкнулись, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение скользнуть по ее платью — нежно и одновременно уверенно, как может поступать только любящий мужчина. Пальцы остановились у талии, словно спрашивая дальнейшего дозволения, и, не почувствовав протеста, принялись неторопливо расстегивать узенький ремень.

Вера боялась пошевелиться, всецело, до самой последней клетки возбужденного разгоряченного тела, находилась во власти сильного мужчины, очень желанного. На сегодняшний день она его наложница, его раба, и он волен поступать с ней так, как ему заблагорассудится.

Расстегнутый и аккуратно свернутый ремень Прохор положил на стол рядом с нарезанным мясом, которого так и не отведал. Сейчас было не до того. Свет горевшей керосиновой лампы глубокими тенями падал на ее лицо, обнаженные плечи, грудь. Слегка отстранившись, Прохор заглянул в девичьи слегка затуманившиеся глаза. Вера представлялась ему загадочной и немного старше, чем была в действительности. Взгляд внимательный, немного строгий, такой бывает у учительницы старших классов.

«Самое время, чтобы избавиться от наваждения под названием Полина. Похоронить ее образ в закоулках памяти, безо всякой надежды на возвращение. Давно пора освободиться от навязчивых воспоминаний о прежней любви, продолжавшей тянуть его в прошлое и не дававшей возможности вздохнуть полной грудью и двигаться дальше. Остаться навсегда рядом с той девушкой, которая тебя любит по-настоящему. Чего тебе еще нужно? Ты же, как никто другой, знаешь, как больно оставаться нелюбимым».

Глаза Веры светились счастьем, так может смотреть лишь любящая женщина, способная ради обожаемого мужчины шагнуть в глубокий омут, пожертвовать собой. Ничего не станет требовать взамен, главное, чтобы любимый оставался рядом.

Некоторое время они смотрели в глаза друг другу, а потом Вера, словно опасаясь спугнуть свое нежданное счастье, крепко обхватила Бурмистрова и, прижавшись к его груди, негромко произнесла:

— Любимый, как же я тебя давно ждала. Я вся твоя. Делай со мной что хочешь.

Ладони Прохора заскользили по узкой девичьей спине, а потом медленно, как бы наслаждаясь каждым прожитым мгновением, стали приподнимать платье, оголяя красивые ноги, обутые в тяжелые ботинки.

— Не торопись, мой родной… Я сама.

Вера аккуратно принялась расстегивать пуговицы у самого воротника, все более обнажая мраморную крепкую грудь.

— Ты чего так смотришь? — смутилась военврач под пристальным взглядом мужчины. — Что-нибудь не так? Нам просто выдали такие лифчики, мне пришлось немного их ушивать, иначе неудобно. Спасибо и на этом, а ведь в начале войны даже женской одежды не было. В мужских трусах ходили.

Прохор улыбнулся:

— Я не о том… Просто смотрю, какая ты прекрасная, и не могу на тебя наглядеться.

— Мне никто не говорил таких красивых слов, — смутилась Вера. Расстегнутое платье обнажило желанное девичье тело.

— Это только начало, — серьезно пообещал Бурмистров, — самое интересное у нас впереди.

Подхватив девушку на руки, Прохор пересек комнату и бережно положил ее на панцирную кровать, аккуратно принявшую легкую ношу.

— Нужно задернуть занавески, — подсказала Вера. — С улицы нас могут заметить. У меня ведь ни с кем ничего подобного не было…

— Нам некого бояться, теперь мы с тобой всегда будем вместе, — пообещал Прохор. — Но все-таки задерну. Боюсь, что такую красавицу, как ты, у меня может кто-то украсть.

— Прохор, я у тебя все спросить хотела, да как-то не решалась… А куда ты должен был пойти на следующий день, когда мне назначал свидание на послезавтра?

— Ревнуешь? — с улыбкой спросил Бурмистров.

— Только самую малость.

— В разведку должен был пойти. Не знал, вернусь ли… А огорчать тебя не хотел. Если бы не пришел, тогда бы ты решила, что я раздумал, и больше бы обо мне не думала. А может быть, забыла бы совсем.

— Тебя трудно забыть.

Прохор подошел к окну. Через распахнутую форточку в комнату пробивалась свежесть вместе с запахами цветов, разросшихся в округе. Забравшись на самый верх небосвода, огромная луна освещала бледно-мертвым сиянием окрестность. Дорога пустынная, не слыхать проходящего транспорта, только где-то вдалеке, совершая какие-то маневры, грохотала бронированная техника.

Задернув занавески, Бурмистров вернулся к кровати, на которой поверх тонкого байкового одеяла лежала обнаженная девушка, совершенно не стесняясь белоснежной притягательной наготы. Аккуратно сложенное платье лежало на старой табуретке. Протянув к Прохору руки, Вера произнесла:

— Иди ко мне, мой желанный. Только не торопись, я хочу, чтобы эта ночь продолжалась бесконечно.

— Мне этого тоже хочется так же, как и тебе… Мне некуда торопиться, милая.

Обнаженные, наэлектризованные близостью, устроились рядышком, как оголенные провода, способные выстрелить искрой…

— Кажется, наконец я нашел свой дом, — признался Бурмистров.

— Ты, наверное, так говорил всем женщинам, которые тебе нравились.

— Я такое сказал впервые. — Дотянувшись до гимнастерки, Прохор вытащил из кармана небольшой кусочек алюминиевой проволоки и попросил: — Дай мне свою ладонь.

Вера протянула руку. Обернув кусок проволоки вокруг ее пальца, Прохор сказал:

— Это кольцо.

— Более прекрасного кольца мне не доводилось видеть за всю свою жизнь, — сказала Вера, разглядывая на пальце кусок алюминия.

— Теперь мы с тобой помолвлены.

— Как-то все очень быстро. Ты подумал?

— На войне все делается очень быстро. Но дело даже не в этом… Я очень долго тебя искал. Когда война закончится… мы с тобой распишемся. Ты согласна быть моей женой?

— Мне хочется кричать от счастья, но почему-то на глаза наворачиваются слезы. Как хотелось бы засыпать в твоих объятиях, жалко, что это невозможно.

— Когда-нибудь это так и будет. Обещаю тебе.

Глава 3

Завтра атака

На очереди был форт «Радзивилл». Стоявший неподалеку, но спрятавшийся в ночь, он выглядел почти недосягаемым. Следовало пройти через несколько улиц, где каждый дом представлял собой отдельно взятую и хорошо оборудованную крепость. Завтрашнее утро для бойцов инженерно-саперного батальона начнется со штурма…

Некоторое затишье, наступившее в Познани, не могло не радовать. Но бои в отдельных частях города не прекращались ни на минуту, отдыхать немцам не давали. Сейчас затяжной бой с применением минометов завязался глубоко в немецком тылу, где-то на окраине местечка Ротай. Окруженный, уже разделенный штурмующими соединениями на многие части, город продолжал упорно сопротивляться. Следовало отдать должное упрямству немцев: сдаваться они не собирались, и походило на то, что они рассчитывали драться до последнего солдата.

В городе возникло множество раздробленных очагов сопротивления. Окруженные части пытались пробиться к основным силам или вырваться из города. Немногим из окруженцев все-таки удавалось пробиться через плотное кольцо осаждающих, но они быстро уничтожались артиллерией и добивались пехотой. Однако накал сопротивления не ослабевал, наоборот, во многих местах он только усиливался. Причина была проста: немцы, зная город, скрытно передвигались переулками и парками на подмогу к сражающимся. Дома, стоявшие впритык друг к другу, имели пути сообщения, что также позволяло незаметно передвигаться от одного участка города к другому. Огромное количество коммуникаций, проложенных под городом, давало немцам возможность целыми подразделениями и совершенно внезапно появляться в тылу и в труднодоступных местах. Их штурмовики вступали в скоротечный бой с пехотой, наносили ощутимые удары тыловым подразделениям и так же неожиданно скрывались.

Теперь, захватив значительную часть коммуникаций, следовало использовать подземные тоннели уже против немцев.

В какой-то момент Бурмистрову показалось, что стрельба утихает, однако через минуту обстрел неожиданно усилился, но в этот раз в перестрелку вмешалась полковая артиллерия — в упор и под прикрытием дымов она расстреливала укрепленные гнезда.

Засыпалось скверно, все думалось невесть о чем: о фрицах, о семье, о любимой женщине. Казалось бы, нужно думать о том, как выполнить поставленную задачу с меньшими потерями и при этом уцелеть самому, а на ум приходили лишь воспоминания о женских нежностях, и это так бередило душу, что невольно сводило от болезненной тоски скулы.

Своими думами о доме майор Бурмистров никогда ни с кем не делился. Скверная примета! Он и сам терпеть не мог, когда бойцы заводили разговоры об отчем доме, о семье, что означало лишь одно — человеку в затылок задышала костлявая, и каждый, кто слушал такие рассуждения, мог оказаться в ее орбите, а потому они старались поскорее покинуть собеседника.

Как тут не поверить в приметы, когда каждая минута может оказаться последней. Чтобы перехитрить курносую, у каждого бойца имелась своя верная примета: кто-то, пренебрегая новой гимнастеркой, носил старую, занашивая ее до дыр, считая, что она сумеет уберечь его от погибели; кто-то мастерил оберег из осколка снаряда, не убившего его, но серьезно ранившего. Был такой талисман и у Бурмистрова — в кармане гимнастерки он всегда носил патрон из первой обоймы, выданной на фронте. Через сколько боев прошел, сколько всего было пережито, а патрон по-прежнему лежал в верхнем кармашке гимнастерки, сберегая от беды своего хозяина.

Но одну традицию все бойцы соблюдали свято: никогда не брились перед боем. За время боестолкновений лицо порой покрывалось густой щетиной, однако командиры, понимая важность приметы, не слишком журили за внешний вид, особенно когда утро должно было начаться с наступления.

В Познани, как уже было заведено, всякий следующий день начинался с пятнадцатиминутной артподготовки, после которой шли вперед штурмовые отряды.

Батальон расположился в бывшем цеху швейной фабрики. Прохор вытянулся на дощечках, заботливо разложенных ординарцем, но уснуть не мог, хоть ты тресни. Он лежал, глядя в растерзанный, весь в трещинах потолок второго этажа, который каким-то неведомым образом продолжал держаться и не желал рассыпаться, а в голову лезла всякая бестолковщина, в которой трудно было бы признаваться в кругу боевых товарищей.

На фронте вообще следовало бы думать поменьше. Ни к чему хорошему долгие размышления не приводят, непременно вспоминаются эпизоды из мирной жизни, где было беззаботно и сладко, а такие мысли расслабляют. Так ведь и пулю в лоб можно схлопотать по рассеянности.

Поднявшись, майор Бурмистров зашагал по разбитому коридору в противоположный конец здания, где со своей группой разместился Михаил Велесов.

— Товарищ майор, вы куда? — поспешил за Бурмистровым ординарец. Петр, конечно, хлопец неплохой, надежный, но порой бывает чересчур назойливым.

— Послушай, Колисниченко, скоро я у тебя разрешение буду спрашивать, прежде чем куда-то отправиться. — И, заметив, как ординарец обиженно поджал губы, Прохор примирительно добавил: — По делу мне нужно к капитану Велесову. А ты давай поспи, пока есть такая возможность. До утра совсем недолго осталось. Штурмовать крепость будем!

Петр Колисниченко хотел что-то произнести, но, натолкнувшись на строгий взгляд майора, поплелся в свой угол.

Михаил Велесов не спал, при свете огарка свечи писал письмо. С первого взгляда было понятно, что письмо предназначено для Полины: его хмурое лицо разгладилось, а из потемневших усталых глаз пробивался блеск. Выглядел помолодевшим, как если бы сбросил с плеч пяток гнетущих лет.

Увидев подошедшего Бурмистрова, он сложил исписанные листы бумаги и аккуратно спрятал их между двумя тетрадями с потертыми обложками. В них кроме письма Полине были стихи, которые он последние пятнадцать лет записывал в тетрадь, надеясь когда-нибудь опубликовать. Юношеское баловство, через которое прошел едва ли не каждый второй мальчишка, переросло в серьезное дело, которому, как он однажды признался, хотел бы посвятить жизнь.

Михаил стеснялся своего увлечения. Невероятно конфузился, когда Бурмистров расспрашивал у него про стихи. Не самое подходящее дело для боевого офицера марать страницы четверостишиями, когда вокруг грязь и кровь.

Спрятав смущение за деловой озабоченностью, Михаил застегнул полевую сумку и внимательно посмотрел на подошедшего Прохора. Присев рядом на кирпичи, кем-то заботливо сложенные, Бурмистров, не сказав ни слова, достал табачок и привычно-проворно свернул длинную цигарку. Михаил тоже молчал. Каждый думал о своем. И в то же время они находились рядом, чувствовать плечо друга, несмотря на всю сложность в их взаимоотношениях, было приятно. Их многое связывало, включая огромный пласт гражданской жизни. Долгое молчание не тяготило.

Неожиданно в городе установилась тишина. Боевые действия сошли на нет. Хлопали лишь отдельные разрывы. Им отвечали столь же вяло, а потом наступила абсолютная продолжительная тишина. Подольше бы так. Вот только фрицев без пальбы не потеснить, а значит, утром начнется стрельба, от которой будут лопаться барабанные перепонки.

— Ты чего не спишь? — докурив цигарку, наконец спросил Велесова Бурмистров.

— Не спится.

— Мне тоже. Нам завтра брать квартал.

— Знаю.

— У меня идея, как нам лучше это сделать.

— Поделись.

— Нам нужно дойти до форта «Радзивилл»…

— Но ни одна улица не идет к нему по прямой, все полукругом. Как тогда? Не через дома ведь? — возразил Велесов.

Бурмистров улыбнулся:

— Как раз через дома и через стены. Ты послушай… Я уже договорился с командованием на эту тему. Мой план одобрили. Отряды усилим до шестидесяти человек. Увеличим дополнительный штат химиков, пойдем под прикрытием дымовых завес. Пойдем двумя группами. В каждой будет самоходка или танк, а еще полковые пушки. В городских боях весьма полезное орудие. Ты атакуешь вдоль улицы, а я пробиваюсь через дворы и здания по прямой к форту. Взрываем стены и через них двигаемся вперед. Идем все время параллельно и поддерживаем друг друга огнем. В обоих группах будут огнеметчики. Я со своей группой проверяю дома. Самоходки пробивают стены в доме…

— А сумеют?

— Вот что я тебе скажу, — негромко произнес майор Бурмистров, в упор посмотрев на Велесова. — Самоходки и танки в городе — это страшная сила, если они идут под прикрытием пехоты. Чтобы фаустникам их подбить, нужно сначала выглянуть из окна, прицелиться и постараться попасть по движущейся цели. А пехота дожидаться не станет, пока кто-то прицеливаться будет, она палит сразу из всего стрелкового оружия, что у нее есть. Значительная часть фаустников отстреляется, не причинив «коробочкам» вреда, а те гранаты, что достигают брони, не всегда уничтожают экипаж. Да и с прицелом у фаустников не очень… Они ведь тоже понимают, что по ним стреляют, кто же даст им свободно залечь?

— Согласен, — охотно поддержал друга Михаил Велесов.

— Группа захвата заходит в здание и уничтожает всех, кто там есть, — продолжал Бурмистров. — А ты параллельно со мной идешь по улице со своей группой. Бьешь из танков и пушек по чердакам и окнам, где будут выявлены огневые точки. Уничтожаешь их и двигаешься дальше.

— Мы тут на один склад натолкнулись, а там фаустпатроны штабелями упакованы. Вещь серьезная, уже испытали — толщину стен сантиметров на восемьдесят пробивают, для города они в самый раз будут, — заверил Велесов, воодушевляясь идеей товарища.

— Все так. Вижу, что понял. Фаустпатронами тоже запасись, пригодятся. Стены хорошо пробивают… Ладно, пойду к себе, — сказал Бурмистров, поднимаясь. — Я видел, ты письмо писал… Передай от меня привет Полине.

— Она будет рада.

Глава 4

Артиллерийская прислуга

Утро началось с артиллерийского обстрела крепостей. В этот раз залпы были более впечатляющими и значительно громогласнее, чем раньше, — на выручку подоспела тяжелая артиллерия, доставленная накануне в Познань прямо с платформ на позиции. Особенно досталось «Цитадели», и под ее башнями и стенами повисла завесь из плотного черного дыма и песка.

Вскоре отдельные залпы переросли в один протяжный нарастающий свистящий гул, к которому примешался выворачивающий нутро вой летящих снарядов, — то били реактивные снаряды «катюш».

Час назад командир инженерно-саперного батальона майор Бурмистров собрал командиров рот, взводов и обстоятельно разъяснил предстоящие задачи:

— Разведгруппе удалось засечь в полосе наступления и в глубине обороны немцев двадцать шесть огневых точек, не выявленных раньше. Мы их нанесли на оперативные карты и передали артиллеристам. Они обещали нам существенно помочь. Будут бить из тяжелых орудий. После завершения артналета нам нужно пройти через все улицы и вплотную подойти к форту «Радзивилл». Как лучше это сделать? Саперы подползают к самым стенам форта, взрывают их, а штурмующие группы продвигаются через проемы дальше. Огня по атакующим следует ждать откуда угодно: из амбразур в подвалах, из люков на дороге, из окон домов, но наша главная задача — идти вперед и нигде не останавливаться. Взрывать все, что мешает продвижению. В этом нам помогут приданные нам танки. Огнеметчики выжигают на своем пути все живое: каждый угол, каждый подвал, каждую щель.

За прошедшие десять дней бойцы успели немало поднатореть в тактике городского боя, используя гранаты как главный аргумент в противостоянии врагу. Городские бои не идут ни в какое сравнение со сражениями на открытой местности, где видна граница соприкосновения между враждующими сторонами. В городе такого рубежа не существует, а потому жди пулю из-за любого угла, часто в спину.

Большая часть командиров, пришедших с Прохором к Познани, убыла — кто из-за ранения, а кто остался лежать в одной из братских могил. Их места заняли другие, в своем большинстве успевшие побывать в серьезных сражениях, а те немногие, что призывались с тыла, учились быстро — через несколько дней интенсивного боя они становились настоящими солдатами. Война для них — бывших трактористов, студентов, разнорабочих — стала привычным делом, и разбирались они в нем совсем неплохо, если гнали немцев от Москвы через всю Россию к Берлину.

— Как выйдем к «Радзивиллу», занять позиции как можно ближе к форту. А дальше лупить по стенам прямой наводкой. Стены крепкие, иначе не пробить. И еще… старайтесь захватывать сразу верхние этажи. Это нужно для того, чтобы не дать немцам возможности сбежать через крыши. А еще по пожарным лестницам да по чердакам к ним может подойти подкрепление. Параллельно с нами по улице будет идти штурмующая группа капитана Велесова, при необходимости она поддержит нас танковым и орудийным огнем. Вопросы есть? — внимательно посмотрел старший офицер на собравшихся командиров.

При свете коптящей керосиновой лампы лица присутствующих выглядели особенно сосредоточенными, важность предстоящего боя понимал каждый.

— Если все ясно, тогда давайте разойдемся по позициям. Донести сказанное мною до всего личного состава.

* * *

Еще через полчаса штурмовые группы, усиленные батареями 76-миллиметровых дивизионных пушек, огнеметными расчетами, средними танками «Т-34», подошли вплотную к линии разграничения, понимая, что сейчас немцам не до них: едва ли не весь личный состав форта пережидал артобстрел, попрятавшись в подземные укрытия.

Времени до прекращения артобстрела оставалось немного — ровно столько, чтобы выкурить папиросу, а потому смолили нещадно, поглядывая из-за укрытий на разрывающиеся снаряды. Впереди был мрак, под ногами вздрагивала земля, через пыль, поднявшуюся к небосводу, были видны здания, разлетавшиеся на куски; клубы черного тяжелого дыма, стелившегося над городом; всполохи огня, бревна, балки, плиты, разлетающиеся по сторонам. Все то, что какое-то мгновение назад называлось жилищем.

Артиллерийский огонь прекратился столь же неожиданно, как и начался. Возникшая тишина показалась оглушительной, невероятно тяжелой, давила на плечи могильной плитой, грозилась распластать. Что-то в ней было противоестественное, чужое. На войне такие перепады грохота и тишины происходят редко. Отвыкаешь даже от обычной тишины, воспринимаешь ее как нечто чужеродное. И когда в воздух с шипением взлетели красные ракеты — сигнал к атаке, каждый из бойцов почувствовал нечто похожее на облегчение.

— Вперед! — махнул рукой майор Бурмистров.

Танковый экипаж, стоявший неподалеку, отреагировал мгновенно: с бронированной поверхности танкисты дружно сорвали маскировочную сеть и расторопно, очень ловко юркнули через люки в башню. Напоминая о себе, танкисты шарахнули в верхний этаж углового здания кумулятивный снаряд, и, крутанувшись, увлекая за собой атакующих, «Т-34» двинулся к соседней улочке, с которой предстояло начинать штурм.

Артиллеристы сбросили брезент с пушки и принялись толкать ее через колдобины вперед, как если бы рассчитывали догнать удаляющийся танк.

Следовало пробиться к противнику в тыл, взять его в клещи, обезоружить внезапностью, обескуражить наглостью. Прямого пути в тыл не существует, а потому нужно пробиваться через дворы, проламывать стены домов и через проемы двигаться к следующей цели.

Пригнувшись, Бурмистров устремился за танком, за ним, поглядывая по сторонам, бежали штурмовики. Впереди ударила автоматная очередь и, встретив на своем пути лобовую плиту танка, ушла вверх. Под прикрытием брони, прижавшись к левой стороне дороги, штурмующие чувствовали себя уверенно. В верхних этажах здания на правой стороне улицы Бурмистров заметил фигуру, стоявшую у окна, и, не целясь, зная, что ствол направлен верно, произвел короткую очередь. Фигура пропала, но в соседнем окне появилась громоздкая и нелепая труба фаустпатрона, нацеливающаяся прямо на танк, выискивающий впереди пулеметные гнезда.

Несколько автоматных очередей размолотили оконную раму, колючей кирпичной крошкой обсыпали стрелка с фаустпатроном. Фаустник завалился в глубину комнаты, а сбившийся прицел направил снаряд высоко вверх. Пробив черепичную крышу соседнего здания, снаряд взрывной волной раскидал в переулки черепичные осколки и выставил наружу единственное уцелевшее оконное стекло.

Далее по улице тянулись огромные завалы из обломков стены, отвалов кирпичей. Сюда же свезли тяжелую разбитую технику, ощитинившуюся во все стороны покореженными углами. Хорошо бы, чтобы баррикаду взорвали саперы, оставив от нее лишь щебень, но немцы устроили такой плотный огонь, что не подойти даже на двадцать метров.

Обстрел штурмовой группы заметно усилился — к немцам подошло подкрепление, и теперь они долбили наступающих из тяжелых пулеметов, не давая продвинуться даже на пару метров. Раскаленный свинец, выбивая задорную чечетку по брусчатке, раскидывал во все стороны колючие гранитные осколки, резавшие лицо, болезненно бившие по рукам.

Спрятавшись за разбитый лафет гаубицы, майор Бурмистров развернул карту. Нужно было зайти немцам в тыл, а они находились на узенькой улочке, где танкам не развернуться и не пройти.

— Где батарея? — спросил Прохор у заместителя, присевшего рядом.

— В соседнем дворе, — утер он ладонью со лба кирпичную пыль.

Впереди через брешь разбитого здания виднелся форт «Радзивилл» — низкое бетонированное строение в три этажа со множеством оконцев, окутанных черным дымом, через которые пробивались вспышки выстрелов. Майор Бурмистров развернул карту и пометил карандашом отбитые у немцев здания.

— Как лупят! — посетовал Бурмистров. — Подбитую самоходку перед воротами форта видишь? — спросил он заместителя.

— Так…

— Нам нужно выйти к ней.

— И каким же образом? Тут все улицы вкруговую идут, и нет ни одной из них, чтобы была прямая. Через стены, что ли?

Сложив бережно карту вчетверо, майор Бурмистров широко улыбнулся:

— Правильно говоришь. Через стены и потопаем.

Стараясь не угодить под летящие роем пули, осторожно отползли назад, свернули за угол, где, ревя мотором, стоял танк.

— Так что скажешь, майор? — выглянул из командирского люка старший лейтенант с закопченным пороховой гарью лицом, отчего он казался старше, чем был в действительности. — Куда нам дальше?

— Потерпите, будет для вас работа, — успокоил Бурмистров танкиста, перекрикивая рев мотора.

Все проходы к немцам в тыл заблокированы: где-то сооружены баррикады из каменного лома, где-то завалены разбитой тяжелой техникой, а в некоторых местах из-за завалов переулки вообще превращались в настоящие крепости, которые придется брать затяжным боем и с большими потерями, что никак не входило в планы советских солдат.

Артиллеристы в сопровождении группы автоматчиков, впрягаясь в бронированное неподъемное железо, терпеливо продолжали тянуть пушки, чтобы выйти на позиции. В какой-то момент, попав под интенсивный стрелковый огонь, попрятались за железо и вместе с автоматчиками ответили встречным огнем.

Штурмовики старательно расчищали дорогу артиллерийской прислуге, толкавшей пушку: обстреливали каждый подступ к намеченной позиции, действовали нагло, грамотно, дерзко перебегали от одного укрытия к другому, навязывали ближний бой.

— Тормози! — через грохот боя донесся голос командира орудия, девятнадцатилетнего безусого сержанта.

Командир отделения штурмовиков подал сигнал, и автоматчики, образовав полукруг, стали контролировать подходы к орудию.

Артиллеристы, прячась за броню дивизионной пушки, развернули орудие.

— Заряжай! Осколочно-фугасный! — выкрикнул сержант. Ствол повернулся, выискивая в черном непроглядном дыму цель. В следующую секунду коротко прозвучала команда: — Огонь!!

Снаряд выбил над крышей кусок стены, осыпав осколками половину этажа.

— Заряжай… Огонь! — командовал сержант.

Стараясь не угодить под встречный огонь, орудие силами расчета быстро откатили под стену дома. Выбрав очередную цель, сержант привычно скомандовал:

— Огонь!!

Автоматчики завершили начатое: проворно заскочили в подъезд разрушенного дома и, не жалея наступательных гранат, закидали тех немногих, кто вел из глубины помещения беспорядочную стрельбу.

На соседней улице то и дело раздавались разрывы, группа Велесова медленно, но неумолимо двигалась в сторону форта «Радзивилл». Автоматные очереди не прекращались — шел ближний бой, он то усиливался, перетекая в остервенелый, а то вдруг, следуя каким-то непредсказуемым правилам войны, начинал ослабевать. Было слышно, что немцы контратакуют, и тогда трескучие очереди немецких десантных автоматов раздавались едва ли не в глубине позиции капитана Велесова. Неожиданно стрельба прекратилась и, заполняя паузу, вдруг зазвучали орудийные раскаты советских полковых пушек.

Все перемешалось. Трудно было понять, в каком месте наступают свои и на каких участках обороняются фрицы.

В соседнем здании звучал интенсивный автоматный огонь — добивались последние очаги немецкого сопротивления.

Неожиданно из подвалов бахнул выстрел из фаустпатрона, снаряд, взорвавшись в противоположном здании, похоронил под обломками обрушившейся стены двух бойцов. Расплата пришла незамедлительно. Огнеметчик с плоским металлическим баком на спине, в сопровождении двух автоматчиков, сунул в жерло амбразуры пистолет и нажал на курок.

— Получай, гад! — стиснул он челюсти.

Огненная струя под силой избыточного давления выстрелила в проем, и отблески возникшего внутри пожарища пробились через многие трещины едва державшейся стены. Некоторое время из глубины подвала раздавался отчаянный предсмертный вопль, но вскоре он затих. В нос ударил приторный запах смеси бензина, загустителя и горелого мяса.

Густой черный дым окутывал в непроницаемые покрывала строения, фигуры мелькающих людей, тяжело двигавшуюся технику; толстым покровом стелился по земле и не желал подниматься. Лишь при разрывах снаряда в дыму образовывались заметные бреши, которые вскоре затягивались, как если бы их не было вовсе.

— Товарищ майор, — подскочил к Бурмистрову командир первой роты старший лейтенант Селезнев. — Дом взят. Действовать согласно утвержденному плану?

— Отставить! — проговорил майор Бурмистров.

Подвал все разгорался. Из окон и амбразур, еще недавно служивших пулеметным гнездом, валил черный едкий дым — горела сложенная в штабеля резина. Хлопья тяжелой гари, подхваченные легким ветерком, липли к стенам зданий, делая их еще чернее, на бушлаты бойцов, на их лица; забивали глотку и затрудняли дыхание.

Старший лейтенант удивленно смотрел на майора Бурмистрова: «Все согласовано, утверждено, что еще нужно? Немец находится рядом, осталось только дубасить его из всех орудий, не давая передохнуть, и вбить его в землю так, чтобы он больше не поднялся!»

— Зайдем немцам в тыл, — пояснил Прохор. — Туда, где они нас не ждут. Все подходы и дороги к крепости заблокированы. Будем пробиваться через стены.

— Понял, товарищ майор, — широко заулыбался старший лейтенант.

— Мы пробиваем стену, а ты со своими автоматчиками бьешь немцев в крошку и едешь дальше! Блокируешь все подступы к стенам, чтобы дать возможность сработать артиллерии и саперам. Уяснил?

— Так точно, товарищ майор, — охотно откликнулся командир роты.

— А теперь ваше слово, артиллеристы, — повернулся он к командиру расчета, внимательно вслушавшегося в разговор. — Бьешь в то здание на уровне первого этажа, — показал он на дом, стоявший на противоположной стороне. — Делаешь в нем такую дыру, чтобы танк проскочил с ходу! А если не сумеешь, так саперы тебе помогут. Главное — начать!

— Разрешите исполнять?

— Приступай! — скомандовал майор.

Первый выстрел, как и полагается, артиллеристы произвели дымовым зарядом, тотчас наполнив едким удушливым дымом окружающее пространство, спрятав от возможных наблюдателей артиллерийские позиции и штурмовиков, подтянувшихся поближе к зданию для последующей атаки. А дальше, разбивая толстые стены средневековых зданий, заколотили осколочно-фугасные снаряды. Пробив стену, осколки разлетались в помещении, уничтожая сопротивлявшихся гитлеровцев. Штурм с тыльной стороны здания, где размещались жилые помещения, был для них неожиданным. Стараясь спастись, бежали из атакуемого здания через дыры в стенах и попадали под автоматные очереди.

Опытный расчет работал слаженно, выпустив три прицельных снаряда — ровно столько, чтобы не провести значительные разрушения, не завалить обломками пехоту и дать возможность танку пробраться через завалы. Далее включилась минометная артиллерия, накрывая осколками тех, кто выбежал из здания.

Не дожидаясь, когда развеется дымовая завеса, прямо в широкий проем, сокрушая битый кирпич в крошку, грозно урча, въехал средний танк. Следом за ним, под прикрытием брони, в бушлатах, одетых поверх металлических пластин, ринулась штурмовая группа, уничтожая немногих фрицев, оказывающих сопротивление.

Артиллеристы, ухватившись за станины орудия, стали перекатывать его через небольшие каменные нагромождения.

— Товарищ майор, вас вызывают, — сказал радист, неотступно следовавший за Бурмистровым.

Танк уже прошел сквозь здания, въехал в сквер. Всюду полыхал огонь, едким дымом наполнялось пространство. Неожиданно, стараясь отсечь пехоту, следовавшую за танком, заколотила в бронированный корпус частая пулеметная очередь. Башня танка повернулась, наводчик безошибочно вычислил пулеметное гнездо на углу третьего этажа массивного здания, и в следующую секунду бабахнул выстрел. Там, где минуту назад находился пулеметный расчет, поднялось облако дыма и пыли. Угол здания обвалился; весело бренча, посыпалась на асфальт мелкая штукатурка.

Не давая немцам передышки, штурмовой отряд, прячась за укрытия, продвигался дальше по улицам, стреляя короткими прицельными очередями. Бой шел всюду. Город, стиснутый в кольцо, продолжал сопротивляться, с большой неохотой оставляя дом за домом, улицу за улицей. В соседнем квартале громко ахнуло, и к небу взметнулся огромный столб тяжелого черного дыма — не иначе, подбили танк или самоходку.

Майор Бурмистров взял трубку: и через грохот боя, не прекращавшийся ни на секунду, услышал голос Велесова:

— Прохор, не могу пройти по улице. Слева от меня стоит бетонированный дот. Два раза поднимались в атаку, и все напрасно! Режет всех, не дает поднять от земли головы. Тебе с твоей стороны будет удобнее нам подсобить.

— Назови поточнее координаты, — громко крикнул в трубку Бурмистров, не очень уверенный, что будет услышан, но Велесов незамедлительно отозвался:

— Дот с правой стороны от тебя, за угловым домом. Сможешь? — спросил он с надеждой.

До дома было километра полтора. Но с этой позиции его не взять — снаряды пройдут рикошетом, нужно выйти на открытое место, а там лупить по доту прямой наводкой!

— Постараюсь, — обнадежил товарища Прохор.

Подозвав к себе командира орудия, Бурмистров показал рукой в дальний конец улицы и сказал:

— Видишь угловое здание? — Не дожидаясь ответа, продолжил: — Пройдешь к нему по противоположной стороне улицы, доберешься до перекрестка и обогнешь это здание. Там увидишь дот. Ударишь по нему так, чтобы этим фрицам тошно стало! — жестко сказал майор. — Оттуда в сторону форта идет со своей ротой Велесов. Не дают наступать, гады! Всех мордой в землю кладут!

— Сделаю, товарищ майор, — ответил сержант и заторопился к расчету.

— Перекатить орудие! — громко выкрикнул он. — Двигаем к перекрестку по противоположной стороне улицы.

Трое артиллеристов подняли станину орудия, а двое стали толкать тяжелые колеса, придавая орудию ускорение. Автоматчики прикрытия, окружив расчет, стреляли по окнам, пресекая всякую возможность высунуться из них неприятелю. Иной раз ответные очереди достигали цели — пули стучали в станину, били по стволу; один из автоматчиков вдруг споткнулся и неловко упал — из пробитой головы на утоптанный снег потекла на удивление яркая кровь.

Немного позади, с хрустом давя битый кирпич, под присмотром группы автоматчиков двигался тягач, волоча ящики со снарядами.

В какой-то момент, съехав в небольшую яму, орудие увязло, но, поднатужившись, артиллеристы выдернули тысячекилограммовую громадину и протолкали ее дальше. Двигались умело, споро, на преодоление небольших препятствий слаженному расчету из крепких парней требовались какие-то секунды.

Прокатив орудие пару сотен метров до обломка кирпичной стены, командир орудия скомандовал:

— Стой! — Станины твердо уперлись в землю. — Орудие к бою!

Дот с плоской бетонированной крышей и присыпанный землей, среди разросшегося бука выглядел неприметно. По обе стороны от него тянулись к небу могучие каштаны с поломанными кронами, а между ними топорщились во все стороны сухими ветками магнолии.

Артиллеристы приготовились к стрельбе. Боевой расчет представлял собой единый слаженный механизм, где каждый знал свои действия.

Орудие, спрятанное за обломком стены, со стороны перекрестка не просматривалось. Над кладкой лишь чуть-чуть возвышался ствол, который среди почерневшего, обожженного огнем ландшафта был неразличим.

— Поднести два ящика осколочно-фугасных, — громко скомандовал командир.

Четверо бойцов стащили с кузова тягача два ящика со снарядами и заторопились к орудию.

Через открытое окно в щите пушки был виден широкий перекресток, частично заваленный кирпичами от разрушенных зданий. На тротуарах и на дороге валялись трупы убитых солдат, живым сейчас было не до них. Немного дальше в широком переулке располагался хорошо укрепленный бетонированный ДОТ. Пулеметный расчет немцев патронов не жалел, молотил веером — справа налево и слева направо — длинными очередями по штурмовикам, затаившимся за каменными укрытиями; по переулку, из которого, разбрасывая осколочные мины, палил миномет; бил по углам, откуда липкой огненной плазмой могли пальнуть огнеметчики. Свинец безжалостно терзал все живое, а то, что было построено из камня, превращал в щебень и пыль.

— Вдарим по доту, — сказал командир орудия наводчику. — Чтобы фрицам и на том свете тошно было!

— Понял, товарищ сержант.

— Заряд уменьшенный, прицел тридцать. — Наводчик установил угломер, прицел. — Взрыватель осколочный.

Четвертый номер расчета быстро заготовил взрыватель к осколочному действию. Пятый и шестой номера прислуги выкопали ямки на глубину лопаты и установили в них сошки станины. Орудие готово к бою.

— Наводить в основание дота.

Наводчик энергично завращал подъемным и поворотным механизмами.

— Готово! — объявил он.

Командир орудия проверил наводку. Все было в порядке. Подняв руку, он резко ее опустил, громко выкрикнув:

— Огонь!!

Шарахнул выстрел. Через мгновение громыхнул сильный разрыв. Густое темно-серое пылеватое облако на несколько секунд закрыло цель, а когда оно развеялось, то стало видно, что снаряд угодил точно в самое основание ДОТа, сковырнув его, словно гнилую ракушку. Рядом лежали три растерзанных взрывом трупа в обмундировании немецких пехотинцев, четвертый пулеметчик, волоча покалеченную ногу, удалялся от места взрыва.

Следовало сменить позицию. Быть может, в эту самую минуту какой-то невидимый стрелок на немецкой позиции уже направлял в их сторону противотанковый гранатомет. В запасе минуты две, не больше — нужно как можно дальше уйти от места выстрела.

По сторонам звучали автоматные очереди — к немцам прибывало подкрепление. Намерения очевидны: раздавить артиллерийскую группу вместе с сопровождавшими ее автоматчиками.

— К зданию! В укрытие!!! — закричал командир орудия. — К одноэтажному дому!

Артиллерийский расчет привычно поднял станины, а два бойца, упершись сильными руками в колеса, стали усердно толкать орудие.

Автоматчики двигались впереди — расчищали дорогу для пушки с артиллерийским расчетом, загоняли немцев во дворы, заставляли прятаться в укрытия, залегать, пережидать огонь в воронках.

До одноэтажного, наполовину разрушенного здания, где можно было укрыть орудие, оставалось всего метров двадцать, как вдруг командир орудия резко вскинул подбородок и опрокинулся на разбитый кирпич. Пуля попала точно под самый край каски. Сержант умер мгновенно, не осознав произошедшего. Стрелял снайпер и выбрал тот самый момент, когда голова сержанта на мгновение показалась из-за орудия.

На лице наводчика застыла растерянность, глаза расширились, будто вопрошая: «Как же так? Как это случилось?» Затем он посмотрел по сторонам, словно бы просил у окружающих участия, а потом неожиданно громким, басовитым голосом скомандовал:

— Орудие к бою!!!

Артиллеристы как будто бы ждали именно этой команды. Под прикрытием штурмующей группы в несколько секунд сняли чехлы с дульного тормоза, с казенника, закрепили панораму в корзине и установили орудия для стрельбы прямой наводкой. Потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы зафиксировать орудие в неподвижном положении. Пули нещадно молотили в бронированный щит; срикошетив, уходили в небо; вспахивали под ногами землю; свистели над головой; осколки, немыслимо меняя траекторию, пытались залететь за щит. Все тщетно!

Артиллерийский орудийный расчет воевал вместе почти год. Это уже фронтовая семья. На войне такая продолжительность в ведении боевых действий редкость. Прошли через многое. Командир орудия, несмотря на молодость, был опытным артиллеристом, одним из лучших в полку, а может быть, даже в дивизии. И вот как оно вышло… Погиб в городском бою, в чужой стране, на улице с труднопроизносимым названием. Оставить безнаказанной смерть командира нельзя, фрицы должны поплатиться, даже если им предстоит всем сгинуть в этом бою.

— Это был снайпер, сука, — сказал заряжающий, выглянув из-за щита.

— Командир, он на крыше затаился, под самой трубой. Вон каска его торчит, — высказался четвертый номер, отличавшийся острым зрением.

— По живой цели на крыше противоположного здания, ориентир — труба, — громко скомандовал первый номер, ставший командиром орудия. — Осколочно-фугасным с уменьшенным зарядом… Угломер — сорок пять, прицел — пятнадцать. Взрыватель — осколочный.

Четвертый номер приготовил взрыватель к осколочному действию — быстро свинтил колпачок, закрывавший мембрану.

— Навести ствол под самое основание трубы… Один заряд!

Переломив ход скоротечного сражения, к переулку подошло второе отделение штурмующих. Немцы нехотя отступали, на шаг, другой, сдавали обжитые позиции. Снайперы, засевшие на крышах, вели эффективную стрельбу, выводя из боя то одного, то другого бойца. Из подвала дома, стоявшего на перекрестке, полыхнуло белое пламя, а за ним поползло густое черное облако, тяжело стелющееся по земле. Копоть укладывалась на стены домов, липла на лица бойцов, смешавшись с дымом орудий, образовывала непроглядную серую завесу.

— Готово!

— Огонь!!

Прозвучал выстрел. Снаряд, взорвавшись на крыше, на мелкие осколки расколотил черепицу, разлетевшуюся по дворам, переулкам, улицам. Разбил кирпичную трубу и, словно поломанную куклу, взрывной волной швырнул на землю затаившегося снайпера.

— Осколочно-фугасный снаряд с ударным взрывателем, — скомандовал новый командир орудия, заприметив на втором этаже фаустпатронника. Затаившись, тот чего-то выжидал. — Отражатель — ноль! Угломер — двадцать девять.

С северо-восточной стороны города стрельба усиливалась: тяжелые орудия колотили по Цитадели. Крепость сдаваться не желала. Оставалось только удивляться твердости ее крепостных стен. Достаточно шести артиллерийских снарядов, чтобы разрушить целое здание, а по фортам Цитадели долбили каждый день по нескольку часов кряду, а она продолжала возвышаться вопреки всем военным, механическим и физическим законам, и горделиво посматривала непробиваемыми башнями на город, лежавший в руинах.

— Огонь!! — стиснув зубы, приказал двадцатилетний командир орудия.

Снаряд, пролетев две секунды, пробил стену под самым окном и разорвался где-то внутри помещения, выбив оставшиеся окна. Внутри ярко полыхнуло пламя, его длинные ярко-красные языки, словно изголодавшись, стали жадно лизать побитые осколками стены. Не насытившись, пламя добиралось до деревянных перекрытий и уползало в глубину здания за новой поживой.

Глава 5

Не переживай, не впервой!

К немцам подоспело подкрепление из Цитадели, состоявшее из кадровых частей, что стало понятно с первых минут боя. Враг воевал грамотно, по всем законам военной науки. Старался внести сумятицу — появлялся невесть откуда и так же внезапно исчезал; хотел раздробить штурмующую группировку, чтобы уничтожить ее по частям.

В какой-то момент Бурмистров ощутил, что натиск усиливается, что его обстреливают не только с фронта, но и с флангов, палили даже с тыла.

Полковые орудия, установленные с флангов, не прекращали огня, не давали возможности немцам приблизиться. Одна беда — были перебиты гусеницы тягача, и снаряды приходилось волочить на себе, что значительно уменьшало мобильность, сокращало возможность для маневра.

Зажатый в самом центре улицы, майор Бурмистров не мог развернуться ни направо, где немцы успели соорудить нагромождения из поломанной техники, ни налево, где из соседнего переулка шел плотный зенитный огонь, разрывавший на куски все живое, — зрелище было сильное, очень страшное, имевшее мощнейший психологический эффект. А самое скверное — позиция у зенитки была подобрана столь умело (в узком переулке между двумя зданиями), что ее невозможно было достать никакой артиллерией. Продвигаться дальше стало невозможно. Зенитку следовало уничтожить. За штурмовыми батальонами пойдет пехота — закреплять отвоеванные территории, вот она и попадет под ее губительный огонь.

Можно было бы достать зенитку фаустпатроном, его разрушительной мощности будет достаточно, чтобы накрыть сразу всю прислугу. Вот только как добраться до этой зенитки? Вокруг нее злыми церберами стояли автоматчики, пресекая всякую попытку приблизиться к орудию.

Вполне по силам справиться с зениткой среднему танку, но он хорош в поле, где колоссальная возможность для маневра. В узком же переулке, из которого била зенитка, не было возможности не то чтобы навести орудие на цель и выстрелить, а даже в случае необходимости развернуться — зенитка, стоящая в переулке, успела пристрелять вокруг каждый метр и уничтожит танк мгновенно, едва он окажется в поле ее видимости.

Прохор Бурмистров понимал, что установившееся равновесие не может продолжаться бесконечно. Немцы чего-то ждут, скорее всего, подкрепления, и когда оно подойдет, то зенитное орудие выдвинется из переулка на улицу, где застрял штурмовой отряд майора Бурмистрова, чтобы уничтожить его в течение одной минуты и тем самым поставить точку в затянувшемся противостоянии.

Следует поторопиться.

— Свяжись с Велесовым, спроси у него, как там дела.

— Ива, я — Сокол, прием… Как слышите меня? — закричал связист, младший сержант Миронов.

Парень народился с сильным и густым голосом. С таким басом надлежало бы стоять у орудия и кричать: «Огонь!» Можно не сомневаться, что он сумел бы перекричать даже гаубичные залпы.

Неожиданно он умолк. Некоторое время радист просто вслушивался в речь, заглушаемую частыми разрывами, а потом коротко ответил:

— Принято, передам… Капитан Велесов сказал, что его подразделение успешно продвигается в сторону форта «Радзивилл» и находится от него примерно в километре. Они уничтожили два танка, три зенитных орудия и несколько укрепленных огневых точек.

— Ишь ты, научился воевать, — порадовался за друга майор Бурмистров. — Широко шагает. Свяжись с отделением саперов и скажи, что нужно подорвать стену в угловом здании. Пусть выдвигаются немедленно. А мы пока почистим для них место, чтобы им воевалось лучше… Васильев, — подозвал Бурмистров командира отделения автоматчиков, плечистого парня с двумя орденами Славы. — Видишь четыре окна на первом этаже?

— Вижу…

— Не дают подойти к зданию, подавите их, ну и огнеметчика с собой прихватите. Сержанта Савельева, к примеру… Пусть он своим дустом всех этих тараканов из щелей выкурит.

— Сделаем, товарищ майор, — охотно откликнулся сержант.

Под прикрытием пулеметного огня и стелющегося дыма РДГ[1], не давая возможности немцам высунуться из окон, отделение автоматчиков приблизилось к дому и закидало первый этаж гранатами. Оставались подвалы, где могли укрываться немцы (как только группа продвинется вперед, запрятавшиеся немцы выползут из подвала и ударят в спину). Далее черед огнеметчиков. Огнеметчик в городском бою весьма ценный боец, потому его старались оберегать.

Под прикрытием автоматчиков сержант Савельев (боец лет тридцати пяти) подскочил к подвальным окнам и, сунув пистолет в отверстие, пустил упругую огненную струю в противоположную стену. Снизу, будто бы из преисподней, раздались отчаянные крики. Не скрывая злорадства, сержант, уроженец белорусского Полесья, зло вымолвил:

— Жарятся, черти! Это вам за мою семью!

Прежде огнеметчик состоял в отделении автоматчиков, но, узнав о судьбе родных, сожженных карателями в сорок третьем году вместе с другими жителями деревни, решил поменять автомат на огнемет.

Три взрывника под прикрытием автоматчиков появились в тот самый момент, когда подвал занялся огнем, пуская через подвальные окна, заложенные мешками с песком, темно-серый тяжелый дым. Не желая смешиваться с дымом дымовых шашек, разложенных химиками по периметру расположения группы, он поднимался к небу верткими струями и, добравшись до последнего этажа, рассеивался в виде мелкого тумана.

— Поддержать взрывников огнем! — крикнул в трубку майор Бурмистров. — Чтобы ни один гад из окна не высунулся.

После того как была выпущена зеленая ракета, затарахтели ручные пулеметы, брызгая каменной крошкой и грязью, не давали немцам поднять головы. По местам скопления гитлеровцев слаженно колотили пушки. Взрывники, находясь в относительной безопасности, заложили взрывчатку под угол дома и, отступив на безопасное расстояние, взорвали стену. Дом сильно тряхнуло, его заволокло темным облаком пыли, а когда пылища малость поредела, сквозь нее можно было увидеть в стене огромную дыру.

Два бойца, вооруженные фаустпатронами, стараясь не попасть под шальную пулю, юркнули в проем. Помещение было пустым. Пахло гарью и смрадом — результат недавнего сражения. Пол устилали отстрелянные гильзы, перекатывающиеся под подошвами сапог; зловеще трещал расколоченный кирпич. За стеной было слышно, как очередями злобно молотила зенитка, не давая возможности приблизиться. Громкая чужая речь зенитной прислуги, подтаскивающей снаряды, била по нервам.

— Здесь стоит зенитка, — сказал Мамаев, плотный парень с угрюмым лицом. И закрепил фаустпатрон на треноге напротив стены.

Второй боец с фаустпатроном отошел на несколько шагов в сторону. Установил фаустпатрон на груде кирпичей. Автоматчики, перекрыв входы, охраняли фаустпатронников, предоставляя им возможность поточнее прицелиться. Мамаев поднял измерительную планку, старательно прицелился.

— Готов или… — повернулся Мамаев к напарнику. Прозвучавшая рядом очередь прервала фразу, заставила отпрянуть за угол. — Попал?

— Вон он лежит…

— Откуда взялся этот фриц?

— Сам не пойму, — в сердцах выругался командир отделения, продолжая выискивать автоматом очередную цель.

В нескольких шагах на животе лежал немец с простреленной грудью, рядом с ним — выпавший из рук карабин. Перевернув фрица ногой на спину, сержант удивленно хмыкнул — это был немолодой мужчина, почти старик, с седой коротенькой и очень ухоженной бородкой.

— Даже не поймешь, что он тут делал, — хмуро произнес командир отделения.

— А что ему тут еще делать? — усмехнулся стоявший рядом автоматчик. — Пристрелить тебя хотел. Это солдат из фольксштурма. Из немецкого ополчения. Гитлер сейчас всех подряд под ружье ставит.

— Ты готов? — повернулся Мамаев к напарнику.

— На все сто, — ответил тот.

— Только позади этой трубы не стой, раскаленной струей прибьет, она метра на полтора вылетает, — предупредил Мамаев. — А нам с тобой еще до Берлина топать.

— Не переживай, — ответил тот. — Не впервой.

— Огонь! — скомандовал Мамаев и нажал на курок фаустпатрона.

Граната, ударившись в стену, сумела сделать в ней огромную пробоину, брызнула во все стороны осколками и, потеряв первоначальное направление, взорвалась на середине улицы метрах в тридцати от группы солдат, осыпав их смертоносными осколками.

Через брешь в стене хорошо просматривалось зенитное орудие, напоминавшее танк. Вот только вместо дула из брони торчали спаренные стволы подвижной установки. Зенитка шумно и весело стреляла гавкающими скорострельными очередями, в труху уничтожая всякую цель.

Прозвучавший грохот привлек внимание зенитчиков. Мамаев увидел, как башня быстро повернулась, и стволы, прежде направленные на верхние этажи противоположных зданий, занятые советскими автоматчиками, вдруг стали стремительно опускаться, выискивая близкую цель. Через какое-то мгновение стволы опустятся, поравняются с группой бойцов, засевших в здании, и разорвут их на куски зенитными снарядами.

— А хрен вам! — выкрикнул Мамаев и, стиснув челюсти, нажал на курок.

Вылетевшая граната пробила бронированный корпус самоходной зенитки и врезалась в ящики со снарядами, мгновенно сдетонировавшими. Зенитку разорвало на куски, а разодранную, обожженную человеческую плоть раскидало по всему переулку. Все было кончено.

— Молодцы, хорошо сработали! — выкрикнул майор Бурмистров и проговорил в трубку: — Вторая рота, усилить натиск. Проходим вперед и закрепляемся на занятых позициях. Очистить район, чтобы ни одного гада здесь не осталось!.. Дай мне вторую и третью роты, — приказал Прохор.

— Есть, — ответил Савельев и подключил на телефонный коммутатор двух абонентов.

Коммутатор был спрятан в металлический корпус, на котором отчетливо были видны следы от недавних осколков. Свою нелегкую службу коммутатор нес наравне со всеми. Без связи воевать трудно, а потому полевой телефон и коммутатор берегли, как собственное оружие. Неделю назад имелся еще деревянный ящик-чехол, в котором обычно перевозили его с места на место. Но машина, в которой перевозился коммутатор с полевым телефонным аппаратом, подорвалась на мине. От деревянного чехла остались только щепки, а вот коммутатор каким-то чудом уцелел. Теперь связисты перетаскивали коммутатор в обыкновенном кованом сундучке, в котором зажиточные немцы обычно хранили семейные ценности. Сундучок был предметом для шуток, среди бойцов немало остряков, посмеивающихся над тем, как связисты таскались с ним по окопам.

— Готово, товарищ майор, — протянул телефонист трубку.

— Второй роте капитана Ежова двигаться на юго-запад и обходить форт «Радзивилл» с западной стороны. Третьей роте капитана Громушкина обойти форт с северо-западной стороны. Наша задача замкнуть его в кольцо. Прием.

— Товарищ майор, это капитан Ежов. Юго-западное направление очень сложное. Его просто не существует! Улицы имеют очень путаную систему. Идут вокруг крепости. Думаю, что строили так специально, чтобы запутать противника при возможном штурме. Разведка доложила, что там очень много узких улочек и тупиков, которые могут стать для наступающей пехоты ловушкой.

— Капитан, ты думаешь, что немцы тебя за ручку будут водить, чтобы ты не заблудился? Облегчать тебе задачу никто не собирается! Нам нужно зайти немцам в тыл, помочь дивизии расчистить плацдарм для наступления к главной цели, крепости Цитадель! Если дороги в тыл нет, тогда пусть саперы делают проломы в зданиях, через дыры заходит атакующая группа и при помощи гранат и огнеметчиков уничтожают всех, кто там находится. Захватывайте верхние этажи и перекрывайте все подходы к зданию. Снарядов не жалеть! Лупите по верхним этажам, где засели немцы, из орудий и из крупнокалиберных пулеметов. Не давайте им шанса не то чтобы бросать сверху на нас гранаты, пресекайте всякую возможность даже близко подойти к окну! Активнее используйте сигналы ракетами, дымами! Действовать аккуратно, чтобы свои не попали под огонь. Боестолкновения в домах не избежать. Если встречаете усиленное сопротивление и укрепленные позиции — взрывайте их! Все понятно, капитан? Или мне тебя дальше учить азбуке?

— Все ясно, товарищ майор! — бодро отозвался командир второй роты. — Двигаться строго на юго-запад, несмотря на сопротивление.

— Не давать гадам ни минуты передышки. Давить и давить! Что у тебя, старший лейтенант? — посмотрел Бурмистров на командира танкового взвода. — Танки все целы?

— С танками все в порядке.

— Доразведку провели?

— Провели, товарищ майор. Дело немного усложнилось. Пешей разведкой выявлено, что за последние сутки на нашем направлении немцы провели целый комплекс инженерных мероприятий, чтобы помешать продвижению: вырыли противотанковые рвы, соорудили полевые укрепленные позиции, откуда простреливаются буквально все подходы к форту. На самих дорогах в шахматном порядке расположили огневые точки, усиленные тяжелыми пулеметами и орудиями.

— Тактика остается прежней. Не можете пройти по дорогам — идите через дома! Взрывайте стены, уничтожайте на своем пути пехоту и двигайтесь дальше к форту «Радзивилл». Крепость мы должны взять в кратчайшие сроки! То, что не сумеете проделать вы, сделает артиллерия главного командования. Разнесет к черту всю эту камарилью! Всем все понятно?

— Так точно, товарищ майор!

— Приступайте!

Едва Бурмистров положил телефон, как он затрещал вновь. На этот раз у аппарата был командир дивизии Мотылевский. Не дослушав доклад Бурмистрова, раздраженно прервал:

— Медлишь, майор. Медлишь! Нужно двигаться вперед. Не давать немцам ни минуты передышки, чтобы они не успели перегруппироваться и возобновить контратаку.

Бурмистрову хотелось матюгнуться в трубку, удержался. Спокойным голосом возразил:

— Товарищ генерал-майор, мои люди делают все возможное и невозможное для взятия форта. Первая штурмовая рота пробивается сейчас с юго-западной стороны в тыл к немцам…

— Никакой задержки быть не должно, — перебил генерал-майор, — к форту ты должен выйти сегодня же. Все! Конец связи!

Только сейчас Бурмистров обратил внимание на то, что аппарат был трофейный, немецкий, весьма ценимый среди связистов.

— Откуда немецкая трубка, Миронов? — невесело поинтересовался майор, находясь под впечатлением тяжелого разговора с генералом.

Связист самодовольно улыбнулся:

— На немецком наблюдательном пункте раздобыл. Там еще катушка с немецким проводом была. Так я ее до штаба полка протянул.

Спрятавшись за разбитую башню, басовито гудел танк, его экипаж дожидался приказа.

— Молодец, Миронов, когда все успеваешь… Давай красную, — сказал майор Бурмистров ординарцу, лежавшему рядом.

— Есть, дать красную! — охотно откликнулся Колисниченко и, воткнув в ракетницу патрон, выстрелил вверх.

Ракета с шипением взметнулась в воздух и, описав белым дымом большую рассеивающуюся дугу, сгорела над крышей побитого разрывами дома.

Это был сигнал к продолжению атаки. Пока ничто не мешало наступлению. Танк, зарычав, двинулся прямо в проем стены. За ним под прикрытием брони, устремилась пехота.

Развернувшись, «Т-34» проехал через боковую стену здания, прямиком на позиции разбитой зенитки. Подмяв гусеницами развороченное расплавленное железо, устремился дальше через сквер, в центре которого, укрывшись за баррикаду, находилась пулеметная точка, брызгавшая во все стороны раскаленным свинцом.

Не сбавляя скорости, танк пальнул в баррикаду, проделав в груде покореженного металла огромную дыру. На какие-то секунды пулемет умолк, показалось, что все кончено, а потом столь же назойливо замолотил вновь, заставив штурмующих залечь, спрятаться в укрытие. Не сбавляя скорости, танк надвигался на баррикаду. Следующий выстрел оказался точнее. В воздух взметнулись тряпичные лохмотья, фрагменты человеческой плоти. В сопровождении штурмующей группы танк миновал сквер. Вырулил на улицу, простреливаемую с верхних этажей зданий.

Штурмовики, разбившись на две части, двигались по обе стороны дороги, пресекая всякую попытку подбить танк, — поливали окна автоматным огнем, забрасывали гранатами и неумолимо двигались к концу улицы, где в высотном доме размещался укрепленный опорный огневой пункт.

Майор Бурмистров, пренебрегая предупреждениями не лезть под огонь противника, бежал рядом с танком. Артиллеристы катили орудия, ненадолго останавливались, чтобы произвести выстрелы по пулеметным точкам, и вновь двигались дальше.

Дома проверялись на наличие в них фашистов быстро. Видно, немцы оставили в них небольшие силы, чаще состоящие из фольксштурма, вооруженных фаустпатронами. В одном из домов произошла заминка: группа гитлеровцев оказала усиленное сопротивление. Дом забросали дымовыми шашками, и под прикрытием плотной дымовой завесы саперы подошли едва ли не вплотную к дому и стали кидать в окна бутылки с зажигательной смесью. Не пожелавшие сдаться — сгорели, а те немногие, что повыскакивали на улицу, попали под огонь автоматчиков.

Подошедшие артиллерийские расчеты лупили прямой наводкой по зданиям, в пулеметные гнезда, по скоплению немцев. Саперы, не давая противнику передохнуть, взрывали стены для прохода штурмовой группы в глубину зданий. Разбежавшись по этажам, штурмовики быстро зачищали строения от гитлеровцев. Следом двигались огнеметчики, уничтожая тех немногих, что еще могли оказывать сопротивление.

Фрицы забивались в щели, укрывались в подвалах, спускались в канализации, зарывались в завалах, прятались в развалинах, в тех местах, где их не сразу можно было обнаружить. Огнеметчики, крепко стиснув челюсти, щедро поливали раскаленной смесью участки, где могли бы спрятаться оставшиеся в живых.

Неожиданно с крыши соседнего дома, очищенного от фашистов полчаса назад, длинными очередями заработал пулемет, скосив трех бойцов, перебегавших переулок. Не помогла ни броня, прикрывавшая грудь, ни каски, натянутые на самый лоб, — смерть застала воинов мгновенно.

Некоторое время Прохор наблюдал за павшими, надеясь на то, что кто-нибудь из них пошевелится. Но нелепые неудобные позы, в которых застыли штурмовики, не оставляли надежду на то, что они живы.

Ожили еще две пулеметные точки на предпоследнем этаже. Немцы дубасили короткими прицельными очередями, простреливая среднюю часть улицы. На опасный перекресток, пренебрегая пулеметным огнем, выкатился средний танк. Его башня угрожающе повернулась, и ствол принялся выискивать пулеметное гнездо. Громко прозвучал одиночный выстрел из противотанковой винтовки, — бронебойная пуля перебила трак; с ведущего колеса длинной лентой сползла широкая гусеница, а бронемашина как-то нелепо осела набок. Тележки шасси зарылись в развороченный грунт, и танк раненым стальным зверем завертелся на месте. Поломка серьезная, но не смертельная. Возможно, что уже к утру мастера ремонтного цеха починят танк, и он вновь вступит в строй. Но все это будет завтра, а танк нужен сейчас.

Из тыловой глубины почти сразу же ударили две полковые пушки, уничтожив пулеметные гнезда.

Бурмистров дважды крутанул ручку телефона и поднял трубку. На связи был командир второй роты капитан Ежов.

— Что у вас там? — выкрикнул раздосадованный Бурмистров. — Я сказал идти вперед, но не бежать! Оставили фрицев позади себя, мы из-за вас трех бойцов и танк потеряли!

— Даже не знаю, откуда они взялись, товарищ майор, — виновато ответил капитан. — Наверное, как-то через подземные коммуникации просочились.

— Послушай, капитан, меня не интересуют твои домыслы. У тебя была задача проверить каждый дом, через который ты проходишь. Должен был закрепиться. Задача выполнимая! Немедленно исправить ошибку и уничтожить всех спрятавшихся фрицев!

Артиллеристы из тыловой глубины методично расстреливали два следующих дома, в которых засевшие фрицы продолжали оказывать сопротивление. Когда пулеметные гнезда были разбиты, штурмовая пехота, забрасывая в окна гранаты, ворвалась в дом.

Теперь опорный огневой пункт, устроенный немцами в высотном доме, был на расстоянии вытянутой руки. Пулеметные точки, расположенные на каждом этаже, били с такой интенсивностью, что не позволяли даже приблизиться к зданию.

Саперы-химики, отправленные к дому для устройства дымовой завесы, возвратились ни с чем. Из отделения уцелели только трое, остальные полегли под пулеметным огнем, неожиданно ударившим в спину.

Полковые пушки долбили средневековый гранитный высотный дом на протяжении получаса, но серьезного урона его стенам не нанесли. Немцы засели в нем крепко, просто так их не сковырнуть. Боеприпасов у них хватало, а потому они рассчитывали отсидеться за его стенами.

Бурмистров внимательно осматривал укрепление, стараясь выявить слабые места. Через десять минут наблюдения сделал для себя неприятное открытие — слабые места отсутствовали. Укрепленное по всем правилам фортификации высотное здание больше напоминало крепость, нежели обычное жилище, а перед ним были установлены противотанковые преграды и протянута в несколько рядов колючая проволока.

«Должны быть какие-то недочеты», — думал майор Бурмистров, всматриваясь в вооружение, проглядывавшее в окнах: тяжелые пулеметы чередовались с легкими, создавая эффект непрерывного огня; перед домом на многочисленных бетонированных площадках установлены минометы; высокие баррикады перегораживали улицы. Тяжелую артиллерию в узких улочках не поставишь — в два счета будет уничтожена засевшим в доме гарнизоном. Если только подтащить ее поближе, а там под прикрытием дымовой завесы ударить по стенам тяжелыми снарядами.

И тут его осенило. Взяв трубку, Прохор произнес:

— Селезнев, кажется, у тебя есть отделение фаустников?

— Имеется, товарищ майор! — не без гордости ответил старший лейтенант. — Восемь человек!

— Пусть подойдут ко мне все восемь!

Через несколько минут на верхний этаж трехэтажного дома, где расположился временный наблюдательный пункт штурмового отряда, явились восемь штурмовиков, держа на плече по фаустпатрону. Прохор невольно обратил внимание на самого рослого из них с орденом Славы III степени на широкой груди и значком «Гвардия». С левой стороны ремня на больших крепких карабинах прицеплены две гранаты. В широких крестьянских ладонях, привыкших к физическому труду, фаустпатрон смотрелся не как бронебойное орудие, а как дубинка богатыря, с которой он готов выйти на неприятеля, да и сам он широкой костью напоминал былинного Илью Муромца.

— Как зовут?

— Никита.

— Тебе больше Илья подходит… За что орден Славы заслужил? — глянул Бурмистров на новенький орден, с которого еще не сошел блеск.

Улыбнулся широко, по-детски, показав крепкие зубы, слегка подкрашенные крепкой махоркой.

— Неделю назад немецкий истребитель зажигательной пулей сбил, — смущенно признался богатырь.

— Разве такое бывает? Как тебе удалось? — невольно подивился Бурмистров. — Он же бронированный.

— Бронированный, — согласился боец. — А вот только сзади бензобака перегородочка жестяная имеется. Броней ее не назовешь, там дюраль из нескольких слоев. Вот я туда из противотанковой винтовки бронебойно-зажигательной пулей выстрелил.

— А откуда ты узнал про эту перегородку?

— Когда немецкий сбитый самолет разбирали, вот я и заприметил ее.

Состав подобрался боевой, с опытом. Свое дело знают на отлично. Это не сорок первый год, когда одна зеленая молодежь в армию шла. Именно этим солдатам предстоит брать Берлин.

— Глазастый… Как же ты попал в эту перегородку?

— Так я же из Сибири, охотник. Белку в глаз дробинкой бил, чтобы шкурку не попортить. А уж в такую махину, как самолет, грех не попасть.

Бойцы, стоявшие перед майором, с интересом вслушивались в разговор. На лицах, закопченных пороховой гарью, сдержанные улыбки. Короткому отдыху рад был каждый. Прекрасно осознавали, что через минуту придется шагнуть в самое пекло. А там, как сложится!

— А теперь значит, решил из фаустпатрона стрелять. Карабина тебе мало показалось?

— Так оно как-то вернее.

— Тут вот какое дело, — заговорил майор серьезным голосом. — Вот этот дом помечен на карте, как объект номер два, — показал он через небольшое отверстие в стене на высокое строение, стоящее от штаба в нескольких сотнях метров, — для нас он, как кость в горле. Стоит на перекрестке и не дает нам продвигаться дальше. Из него стреляют из всех окон! Твоя задача, Никита, выстрелить из фаустпатрона вот в тот ближайший угол под самое основание дома. Выберешь позицию поудобнее, чтобы сразу и наверняка! Мне нужна точность. Сумеешь?

— Для точности мы треногу применяем от немецких пулеметов. Поставим на них фаустпатрон и прицеливаемся.

— Годится. Вы вдвоем, — обратился Прохор к бойцам, стоявшим рядом, — бьете в другой угол. Вы трое, — посмотрел Бурмистров на солдат, стоявших напротив. Взгляды у бойцов серьезные, воины осознавали всю важность поставленной перед ними задачи. Командир штурмового батальона офицер основательный, просто так лясы точить не станет. — Бьете прямо с фасада — в центр и по углам. А остальные заходят с противоположной стороны здания и палят из своих игрушек по перекрытиям первого этажа. Есть риск, что с той стороны будут немцы… А вы будете как блоха на заднице! Но мы их отвлечем: станем лупить из всех орудий, пока вы подойдете поближе к зданию и выберете нужную позицию. — Глянув на часы, он добавил: — Даю полчаса, чтобы выйти на позиции и произвести выстрелы. Больше не могу. Нужно наступать дальше. Выполните задачу — получите по ордену Славы за личное мужество. Лично хлопотать буду… Через пятнадцать минут начинаем артобстрел, отвлекаем внимание немцев от вас, а вы тотчас выдвигаетесь вперед. Стреляете одновременно по зданию по пуску зеленой ракеты. Все понятно?

— Так точно, товарищ майор! — ответил за всех Никита.

Бойцы вышли. Крутанув ручку телефона, Бурмистров поднял трубку. Связи не было.

— Что со связью? — строго посмотрел Прохор на связиста.

— Только что была, товарищ майор, — заверил младший сержант Миронов. — Минуту назад связывался с первой ротой. Передал ваш приказ командиру роты о поддержке артиллерийским огнем наступающей группы. Провод, наверное, перебит.

— Сейчас пойдешь и устранишь неисправность. Курехин! — подозвал майор посыльного и, когда тот подошел, приказал: — Ступай во вторую роту к капитану Ежову, скажешь, чтобы передали в штаб дивизии мою просьбу ударить артиллерией по объекту номер два. Артподготовка — двадцать минут! Будь осторожен, участок около разбитой гаубицы простреливается немцами. Как дойдешь, дашь знать двумя дымовыми шашками: белой и черной.

Посыльный выскочил из помещения. Время тянулось медленно. Группа фаустпатронников подбиралась к зданию, выискивала наиболее удобные места для выстрелов. Подойти было трудно, все перекрестки простреливались пулеметами. Отвлечь их мог только массированный огонь по опорному пункту, но сигнала все не было. И в этот самый момент с позиции второй роты дымовиков закурились две дымовые шашки: одна с черным дымом, другая — с белым. Дошел Курехин!

Сигнал был принят.

— Петро, забирайся на крышу и пускай сигнальную зеленую ракету, — приказал Бурмистров ординарцу. — Смотри не угоди под минометный огонь.

— Есть, пустить сигнальную ракету, — отозвался Колисниченко и стремительно вышел из помещения.

Батальонная, полковая, дивизионная артиллерии ударили залпами почти одновременно, наполнив улицы грохотом и разрывами снарядов, свистом мин. Гулко и зычно ухали две гаубицы, которые артиллеристы сумели протащить к самому центру города.

Неожиданно назойливо затрещал телефон. Не подвел связист.

— Майор Бурмистров, — подняв трубку, сказал Прохор.

— Это Чуйков. Никак не могу с тобой соединиться…

— Товарищ командующий, тут у нас…

— Как у тебя продвигается штурм, майор? Слышу в твоем квадрате грохот.

О точном расположении штаба армии знал лишь ограниченный круг офицеров. За последние десять дней его местоположение менялось трижды. Сначала оно находилось на второй линии обороны, занимая двухэтажный особняк, сейчас передвинулось ближе к городу. Но даже с этого расстояния определить точное место, куда именно сыплются снаряды, крайне сложно. Следовательно, командующий армией находится в непосредственной близости от города, а может быть, на одном из полковых наблюдательных пунктов. В мужестве командующему армии не откажешь.

— Наступление продвигается успешно, — прокричал в трубку Бурмистров, понимая, что его слова могут заглушаться разрывами снарядов. — Форт «Радзивилл» от нас теперь уже примерно в пятистах метрах.

— Хорошо. Как возьмешь форт, лично мне доложишь!

— Есть, товарищ командующий.

Бурмистров поднес бинокль к глазам. Прошло двадцать минут, пушки умолкли. Опорный пункт выдержал. В стенах дыры от снарядов. Внутри здания значительные разрушения. Многие пулеметные точки были уничтожены. Но в здании еще находилось немало немцев. Воспользовавшись прекращением артиллерийского огня, немецкие солдаты подтаскивали к окнам мешки с песком, укрепляли огневые точки. На крыше дома расположился минометный расчет. Гранатометчики заняли средние этажи здания. В огромных кадках подвезли бетон, натаскали кирпичей. Военные строители поспешно восстанавливали разрушенное, понимая, что обстрел может возобновиться в любую минуту.

Распоряжался укреплением здания крепкий майор в форме пехотинца. Прохор даже рассмотрел на его правой щеке коричневую родинку.

Сколько же их в здании? Пожалуй, не меньше роты. Настрой у фрицев самый серьезный, рассчитывают на долгую оборону. Поглядим, что выйдет из вашей затеи…

Бурмистров перевел взгляд на подступы к зданию, пытаясь отыскать позиции бойцов с фаустпатронами. Двоих из них, спрятавшихся в груде разбитой техники, отыскал без труда. А вот остальных — не сыскать. Научились прятаться, черти!

С позиции второй роты в воздух взлетела зеленая ракета. Описав дугу, уже прогоревшая, она упала на асфальт, усеянный гильзами от крупнокалиберного пулемета. Первый выстрел из фаустпатрона произошел в тот самый момент, когда померкла последняя искра догорающей ракеты. Снаряд, ударившись в угол дома, проделал в нем огромную дыру, основательно тряхнув несущую стену. Почти одновременно прозвучали еще четыре взрыва: с тыльной стороны, откуда пошел черный клубковатый дым, смешавшись с плотной густой пылью, и с дальнего угла противоположного дома, вырвав кусок кирпичной кладки. Здание буквально подпрыгнуло, а с верхних этажей посыпались кирпичи. Конструкция разбалансировалась, поломалась, выглядела несуразной. Всю тяжесть строения приняли на себя опорные стойки фасада. Внутри здания раздавались крики. Прозвучала длинная пулеметная очередь. И в следующий миг снаряды фаустпатрона перебили фасадные опоры, и строение, колыхнувшись, обрушилось, подгребая под обломками всех тех, кто в нем находился.

Подняв трубку, майор Бурмистров приказал:

— Огневой группе выдвигаться и закрепляться на занятых позициях. Быть готовыми к контратаке. Пешей разведке провести дополнительную разведку. При слабом сопротивлении немцев двигаться дальше.

— Сделаем, товарищ майор! — бодро отозвался командир огневой группы. — Теперь нас ничто не удержит.

— Не давать фрицам и часу передышки! Давить, давить и давить!

К следующему огневому рубежу выдвинулись смешанной группой, в которой оставался один уцелевший танк. Пехота прикрывала его от фаустников, от метателей гранат, стремительно уничтожая цели. Приостановились лишь однажды — у трехэтажного дома, из которого назойливо и часто бил крупнокалиберный пулемет. Танк замедлил движение, отыскал пулеметное гнездо и двумя точными выстрелами уничтожил цель.

Впереди стоял форт «Радзивилл».

Глава 6

Разведка боем

Внешне форт «Радзивилл» выглядел низким, неказистым, всего-то трехэтажное здание, имеющее форму многоугольника. Но в действительности в глубину он был отстроен куда значительнее, чем на поверхности. В его подземных просторных помещениях, включая казармы, складские сооружения, свободно размещалось до пятисот человек. Вокруг форта был вырыт противотанковый ров шириной до десяти метров, глубиной до восьми, такой не перепрыгнешь. На высоком валу, опоясывавшем форт, были возведены трехметровые крепкие решетки, которые, по замыслу немцев, должны сдерживать наступление пехоты.

В лесных насаждениях вокруг форта раскиданы нагромождения гранитных глыб, поросших густым высоким кустарником, что делало форт невидимым даже в зимнее время. Эти гранитные глыбы представляли собой преграду для танков.

Стены до трех метров толщиной — такую полковыми пушками не пробьешь, и усилены пятнадцатью бойницами, из которых выглядывали грозные дула тяжелых пулеметов. Изломы рва прикрывали боевые казематы из гранита, обстреливающие из амбразур кинжальным огнем стены крепости и наступающих на значительном расстоянии.

На крыше форта оборудованы минометные позиции и укреплены пулеметные площадки. Кроме того, сооружены пять бронированных колпаков, не позволявших разрушить крепость бомбардировкой и тяжелыми гаубичными снарядами.

Крепость выглядела неприступной, а сумрак, что укрывал землю, делал ее более зловещей. И все-таки твердыню нужно было брать — именно она открывала дорогу в глубину центральной крепости «Цитадель».

— И что ты скажешь? — спросил Велесов.

— Взять будет непросто, — честно признал майор Бурмистров, отложив бинокль в сторону.

С высоты наблюдательного пункта, расположенного на пятом этаже здания, бывшего некогда немецким укрепленным пунктом, можно было рассмотреть, с какой тщательностью немцы готовятся к предстоящему штурму.

При должной организации обороны держаться в крепости можно было долго. Пленные немцы утверждали, что в крепости большой запас продовольствия; имелась своя артезианская скважина, автономная система вентиляции.

— Немцы учли прежние ошибки, — продолжил Прохор. — Усилили гарнизон. К сожалению, мы не знаем внутреннее устройство форта и у нас нет плана помещений. Нужно хотя бы примерно представлять, из какого угла могут пальнуть или бросить гранату.

В городе установилось сравнительное затишье. И дело тут не только в том, что обе стороны, обессиленные беспрестанными сражениями, нуждались в покое — проходили интенсивные приготовления к грядущему бою, который по своему натиску и жестокости вряд ли будет уступать предыдущим сражениям. Где-то далеко, на южном направлении с немецкой стороны, зло затараторил пулемет, затем вдруг, опасаясь ответного усиленного огня, умолк.

— Кое-какой у нас опыт имеется, — возразил майор Велесов. — План внутренних помещений всех фортов очень схож. Вслепую не пойдем.

— Выявим разведкой боем систему прикрытия дотами наземных и подземных сооружений, разобьем их орудиями, а там вперед! — Глянув на часы, Бурмистров сказал: — Оперативное совещание через пятнадцать минут.

Дважды разведвзвод при поддержке артиллерийского огня пытался подойти к стенам форта, чтобы выявить расположение огневых точек, но немцы, понимая, что это не штурм, не раскрывали огневое прикрытие, а лишь отпугивали наседающих длинными пулеметными очередями и залпами из минометов.

Следовало подключить большие силы, немцы должны поверить, что наступление началось, — вот тогда встречным огнем будут выявлены все пулеметные и минометные гнезда.

На оперативное совещание подошли командиры взводов разведроты, приданных штурмовому подразделению, которым и предстояло провести разведку боем. Все три лейтенанта были разных возрастов. Одному едва миновало двадцать, белобрысому и нахальному, внешне напоминавшему хулиганского мальчишку (кто знает, возможно, таковым он и был в довоенной жизни), с орденом Красной Звезды на затертой гимнастерке, подчеркивающим, что он давно не юнец и боевого опыта у него вполне достаточно, чтобы командовать людьми значительно старше себя. Второму было далеко за тридцать: степенный мрачного вида, кроме двух орденов Славы III и II степени, еще две золотые нашивки за ранение. Третьему было лет сорок пять: худощавый, жилистый, чувствовалось, что в его сухих руках немало силы. Он выглядел бы помоложе, если бы не седая прядь на челке — след какого-то недавнего и очень глубокого переживания. Каждый из них прошел немалый боевой путь, находился на своем месте, и в своих взводах лейтенанты пользовались заслуженным уважением. В разведке существовал строгий отбор бойцов, выводивший на командные должности лучших, часто самых отчаянных воинов, на которых следовало равняться остальным.

Вместо сидений — ящики из-под снарядов да стопки кирпичей, сложенные друг на друга. Командиры взводов устроились на единственной уцелевшей скамье, плечом к плечу.

— Сегодня ночью идем на штурм форта. Но, прежде чем двинуться, нужно выявить систему огня форта, а также наиболее безопасные к нему подходы, — заговорил майор Бурмистров, внимательно посмотрев на сидевших перед ним командиров взводов. Сидели неподвижно, в лицах строгость, понимание ситуации. Умирать не впервой, дело привычное. — Первый взвод, лейтенанта Петухова, зайдет с северной стороны. Второй взвод, лейтенанта Галушина — с юго-восточной, а третий — лейтенанта Маркушина — с юго-западной. По данным нашей разведки, наибольшее сосредоточение огневой техники находится в юго-восточном направлении. Под прикрытием артиллерии нужно как можно ближе подойти к стенам и выявить все огневые точки. Непродуманный героизм ни к чему. Старайтесь по возможности сберечь людей. Побольше шумите, забрасывайте гранатами. Со всех сторон много укрытий: валуны, нагромождения камней, разбитая техника. У немцев должно создаться впечатление, что мы атакуем большими силами. Задача ясна?

— Когда приступать, товарищ майор?

— Через час сигнал к наступлению — две красные ракеты. В оставшееся время объяснить задачу личному составу и выходить на позиции. Я пойду с первым взводом. Можете быть свободны!

Командиры взводов дружно поднялись и вышли из помещения.

Майор Бурмистров глянул через щель в стене разрушенного одноэтажного дома на форт, казавшийся теперь мрачным темным пятном на фоне слежавшегося снега. Зрелище зловещее, неприятное. От темно-серого гранита веяло нешуточной угрозой.

Поблизости расположились бойцы первого разведвзвода: попрятались в глубокие воронки, затаились за обломками зданий, за покореженной техникой. На небе едва проглядывала узкой полоской ущербная луна. Ее рассеивающийся блеклый свет едва достигал поверхности земли, а потому город выглядел темным. Лишь едва заметными белесыми пятнами проступал на земле затоптанный, перепачканный порохом и грязью недавно выпавший снег.

Жахнули артиллерийские залпы полковой и дивизионной артиллерии. Обрушив всю свою мощь на стены здания форта «Радзивилл», артиллеристы подкатили пушки к крепости метров на триста и били по ней прямой наводкой. Саперы-химики запалили дымовые шашки, немедленно скрывшие черным дымом артиллерийские позиции.

Бойцы лишь плотнее вжались в землю и молили о том, чтобы у наводчиков не сбился прицел и выпущенные снаряды не попадали на их головы.

Гарнизон крепости, не желая выдавать огневые позиции, благоразумно отбрехивался короткими очередями. Пулеметные расчеты и артиллерийская прислуга попрятались в глубину крепости, вслушиваясь в разрывы. На бронированных колпаках разрывались снаряды, осколками брызгали мины, взрывались заложенные фугасы, пытаясь нанести увечья многометровым стенам. Но в темноте форт выглядел несокрушимым, казалось, что снаряды вовсе не причиняли ему ущерба.

Артиллерийские удары умолкли неожиданно. Майор Бурмистров почувствовал, как по жилам быстрее прежнего побежала кровь — наступал их черед действовать. С разницей в несколько секунд в воздух взлетели две красные ракеты, рассеивая вокруг себя искры.

Пора! Поднявшись, майор Бурмистров громко выкрикнул:

— В атаку!!!

Увидел, как следом поднялись еще несколько человек и, пригибаясь, стараясь не попасть под встречные пули, устремились вперед. Неподалеку раздались крики: обыкновенный злобный мат, прибавлявший каждому поднявшемуся силы; призывы и проклятия, крики «Ура!», смешавшиеся и переросшие в одно протяжное: «А-а-а-а!!»

С громким гулом пролетел снаряд и громыхнул где-то позади.

Бойцы, бегущие в атаку, что-то яростно кричали, и хрипловатый голос Прохора, сорванный на ночном морозе, влился в единодушный громкоголосый ор.

Стены форта вспыхнули многими огнями: длинными очередями стреляли станковые пулеметы, злобно перебивая друг друга, частили автоматы, а на крыше, еще какую-то минуту назад пустынной, замелькали тени, и сверху на головы наступающих, рассекая воздух нарастающим свистом, полетели мины.

Оставалось пробежать еще двадцать метров, пусть немцы раскроются, пусть выдадут все огневые точки. Крепко стиснув зубы, уверовав, что не убьют и что даже не будет ранен, Прохор ускорил бег, отмечая на стенах крепости и подле нее те места, откуда усиленно велся огонь.

Добежав до покореженного орудия, спрятался за бронированный лафет. В его сторону густо и зло ударили несколько тяжелых пуль. Рядом, тяжело дыша, шумно плюхнулся лейтенант Петухов. На щеке кровь.

— Быстро вы бежите, товарищ майор, за вами и не угнаться.

— Так я не от врага бегу, а на него, — усмехнулся Бурмистров. — Что у тебя со щекой? Не ранен?

— Зацепило, зараза, — пожаловался лейтенант. И, пытаясь изобразить улыбку, пошутил: — Как же я теперь женихаться буду?

Достал из кармана перевязочный индивидуальный пакет, разорвал прорезиненную оболочку, вытащил из него бинт с подушечкой, умело и привычно забинтовал рану.

— Такой красивый и молодой, как ты, всегда деваху найдет, — заверил Прохор, посмотрев на стену. Интенсивность пулеметного огня спала. Перед крепостью тоже ни души — все залегли, но вспыхнувшие ракеты, надолго зависшие в воздухе на крошечных парашютах, продолжали высвечивать каждый уголок перед стенами, выдавая жертв. — Ты главное женилку побереги!

Бойцы затаились: ни шороха, ни движения.

— Девка моя в селе осталась, — посетовал Петухов. — Так мы даже с ней того… ни разу и не спали. Щупать только себя позволяла да целовать иной раз, — неожиданно разоткровенничался лейтенант.

— Сейчас она жалеет, что такого бравого офицера ни с чем отпустила!

— Возможно… Последний раз, когда на побывке был, сразу после ранения к ней заехал. Так она мне на шею бросилась. Говорит: «Только тебя миленького и ждала. Если желаешь, хоть сейчас меня бери». А я говорю, как вернусь, так и случится. Дождаться она меня должна. А вот сейчас думаю, что зря отказал ей. Не почувствуй я во время бега пулю, не уклонись малость, так меня бы сейчас и не было.

— Девушкам отказывать нельзя… Как ее зовут?

— Люся.

— Людмила, значит. Не переживай, женишься ты на своей ненаглядной. Главное, чтобы уцелел. А это и не рана вовсе, а царапина!

Осветительные ракеты погасли. Ночь стала еще темнее. Только на восточной стороне Познани сумрачное темное небо подсвечивалось заревом пожарища. Поставленная задача была выполнена. Немцы, поверив, что русские штурмуют крепость всерьез, раскрыли огневую систему прикрытия. Можно было отходить. С позиций взлетела зеленая ракета, давая сигнал к отступлению.

Разведчики отползали медленно, всякий раз зарывались лицом в холодную землю, смешанную с колючим снегом, и лежали не шевелясь, уткнувшись лицом в обожженную землю, до тех пор, пока осветительная ракета не прогорит до последней искры. Убедившись, что кругом потемки, вновь ползли в сторону своих позиций.

Дважды Прохор наталкивался на убитых. Одного из них он хорошо знал, — три раза вместе ходили в разведку, — молчаливый обстоятельный мужик лет сорока. Пуля пробила ему шею навылет, и у него не было ни одного шанса выжить. А вот второй ему был незнаком, светловолосый парень лет двадцати пяти. Осколки разорвавшейся мины глубоко вошли в его узкое лицо, обезобразив череп.

Вытащив у убитых бойцов «Книжку красноармейца», Бурмистров пополз дальше к позициям, уже просматривающимся в разрушенных домах.

Глава 7

Капитуляция форта «радзивилл»

На наблюдательном пункте полка кроме штабных офицеров присутствовали командиры штурмовых групп. Разместились за длинным столом, на котором была начерчена карта форта. Подполковник Крайнов выслушивал доклад разведчиков и лично наносил на схему места огневых точек.

Неожиданно для всех присутствующих во время доклада майора Бурмистрова в сопровождении двух автоматчиков из личной охраны в помещение штаба полка вошел командир дивизии генерал-майор Мотылевский. Офицеры дружно поднялись, громыхнув скамейками. Подполковник Крайнов был старшим по званию, он шагнул навстречу генералу и доложил:

— Товарищ генерал-майор, разведка боем выявила дополнительные пулеметные и минометные точки, а также наиболее слабые места в обороне противника. Наносим на схему форта местоположения выявленных огневых точек, а также тип вооружения. Помечаем наиболее удобные подходы к форту и благоприятные места для штурма крепости.

— Садитесь, — разрешил Мотылевский. Расстегнул толстый бушлат, под которым просматривались генеральские погоны. Подошел к столу и посмотрел на схему «Радзивилла»; на разложенные фотографии, запечатлевшие форт с разных сторон и под различными углами; на снимки крепости, полученные авиаразведкой. — Хороший снимок, все как на ладони видно. — Генерал поднял одну из фотографий и принялся рассматривать.

— Так точно, товарищ генерал-майор!

— Я тут у вас в сторонке посижу послушаю. На чем остановились?

— Час назад прибыла пешая разведка. Майор Бурмистров рассказывал о результатах разведки боем. Он хорошо знаком с обстановкой на местности. Именно поэтому было решено возложить на него и капитана Велесова захват крепости «Радзивилл».

— Все ясно. Продолжайте, товарищ майор.

— Продвижению штурмовой пехоты мешает бетонированный дот. Его нужно взорвать. Уверен, что эта задача по плечу для небольшой группы саперов… Товарищ капитан, — обратился Бурмистров к командиру саперной роты дивизии капитану Мулындину. — Есть тропа, по которой ночью можно подойти к доту вплотную и взорвать его… Вот здесь и здесь, — ткнул Бурмистров карандашом на фотоснимок, — ров сильно обсыпался. Через него могут пройти самоходки и танки. Под прикрытием артиллерии они выйдут к главному входу крепости. С этого места очень хорошо видна западная минометная позиция немцев, ее смогут расстрелять танки.

— Эта задача для ваших танков, товарищ Игонин, — глянул Крайнов на смугловатого крепкого капитана.

— Сделаем! — озорно отозвался танкист.

— Немецкие минометные позиции перед главными воротами имеют только пулеметное прикрытие. Их уничтожение тоже задача для нескольких танков… Остальные танки выходят к восточному каземату. Есть еще одно задание для саперов, уже посложнее… С южного каземата немцы простреливают позиции нашего батальона на северной и северо-восточной стороне. Ваша задача уничтожить пулеметные амбразуры казематов.

— У вас есть предложение, как это сделать наилучшим образом? — спросил Мулындин.

— С наступлением ночи нужно выдвинуться к форту и подложить под амбразуры взрывчатку. Напротив крепости в развалинах будут стоять три замаскированных стопятидесятидвухмиллиметровых орудия, а в этих кустарниках еще два, — прочертил Бурмистров небольшой участок на схеме острозаточенным карандашом. — Они будут бить прямой наводкой по крепости и ослеплять огневые точки противника, когда саперы станут подходить к крепости и закладывать под стену фугас. Пехота тем временем будет подползать поближе к крепости, чтобы поддержать штурмовиков.

— Задача выполнимая, — согласился капитан. — Подойдет длинный заряд килограммов на пятьдесят. Подложим прямо под стену. Стена разлетится на куски.

— Прикрывать вас будет отделение автоматчиков. — Бурмистров посмотрел на капитана Велесова, сидевшего на скамье рядом. — Ввиду важности операции я и небольшая группа штурмовиков выдвинемся вместе с саперами и после взрыва ворвемся через проем в помещение форта и закрепимся там до подхода пехоты.

— Ну а тяжелая артиллерия? — спросил генерал Мотылевский.

— Без нее нам не справиться, товарищ генерал-майор. Как только немцы услышат взрыв в форте, так тотчас начнут палить из всех орудий по наступающим. А вот дальше слово за вами, — повернулся Бурмистров к командиру полковой артиллерии. — Нужно долбить артиллерией по всем амбразурам и желательно подавить ее всю!

— Задумка неплохая, — согласился генерал. — Место для артиллерии тоже выбрано удачно. Только нужно еще заложить фугасы и в углах главных ворот. Взрыв должен быть сильным, чтобы проем получился пошире. — Выдержав недолгую паузу, генерал продолжил: — Без химиков-дымовиков тут не обойтись. Используйте их поактивнее.

— Есть, использовать активнее!

— А где капитан Ринченков? — Мотылевский обвел взглядом собравшихся.

— Я здесь, товарищ генерал-майор, — немедленно поднялся из затемненного угла командир отряда подрывников.

— Попробуйте расколотить крышу форта. И усильте свое подразделение огнеметчиками. В закрытых и труднопроходимых помещениях форта они будут весьма полезны. И еще… Сигнал к взрыву дота — три красные ракеты! Его подрыв будет означать общий штурм «Радзивилла»!

* * *

Ближе к двенадцати ночи саперы выбрались из подвала разрушенного трехэтажного здания, служившего разделительной полосой между советскими и немецкими позициями, и нырнули в темень, волоча за собой блоки удлиненного заряда. По обе стороны от саперов, держа их в пределах визуального наблюдения, выдвинулся взвод штурмовиков, который возглавлял майор Бурмистров.

Кругом ночное затишье, только иной раз взлетали осветительные ракеты, ярко освещая территорию перед стенами форта. После того как они прогорали, пространство вокруг вновь погружалось во мрак, становившийся все темнее и гуще.

Саперы, груженные взрывчаткой, ненадолго остановились перед рядами колючей проволоки, где ночью в заграждениях был сделан лаз, и, стараясь не цепляться о торчащие металлические колючки, двинулись прямиком к доту, стоявшему на пути наступления.

Долговременная огневая точка пряталась в кустах — со стороны не так-то просто ее рассмотреть. Подле стены нес службу изрядно продрогший караульный. Ночной морозец все более крепчал, причиняя ему немалые неудобства. Чтобы совсем не околеть, часовой активно шевелил плечами, похлопывал рукой замерзшие части тела. Пилотка натянута на самые уши, горло повязано широким шарфом.

Трое бойцов штурмового отряда заползли с боковой стороны дота и, затаившись, стали выжидать подходящий момент. Со стороны крепости послышался металлический стук, на мгновение отвлекший караульного. И в этот же момент из-за валуна, рассекая кинжалом воздух, на часового прыгнул Степаненко. Часовой умер еще до того, как упал на землю. На вдохе он почувствовал, как холодная сталь, разодрав шинель и раздвинув ребра, глубоко вошла в левую сторону грудной клетки. Сил для выдоха у него не оставалось, как не было возможности смежить глаза. Часовой повалился на бок, его глаза безучастно смотрели на то, как из неглубокого рва выползли четверо советских бойцов и по-деловому стали прикладывать длинную гибкую трубку в основании дота.

Быстро и без суеты саперы присоединили капсюль к трубке, заполненной взрывчатым веществом, металлические обоймы, электродетонатор, закрепили провода и тотчас попрятались за гранитные валуны.

Ожидание тянулось медленно. Положив ладонь на конденсаторную подрывную машинку, капитан Мулындин ждал сигнала на подрыв.

Майор Бурмистров поглядывал по сторонам. Угроза отсутствовала. Все было тихо. Но могли хватиться часового, лежавшего бездыханным под гранитным камнем. Прохор посветил фонариком на позиции, подавая сигнал: «К подрыву готовы». Однако начальство не торопилось давать команду взрывать. Но его тоже можно понять — подтягивает пехоту поближе к форту, чтобы взять его одним махом. При повторном штурме потери будут намного больше, а потому форт следует взять сразу. Своим острым зрением Прохор увидел, как артиллеристы подкатывают к первой линии обороны противника орудия. Значит, будут бить прямой наводкой по стенам форта, чтобы наверняка произвести как можно больше разрушений.

Сигнал к взрыву должен прозвучать с минуты на минуту, и Бурмистров невольно принялся отсчитывать долгие секунды: «Один, два…» На семнадцатой секунде три красные ракеты почти одновременно взлетели над позициями, окрасив в багровый цвет стволы гаубиц.

— Не подведи, моя хорошая, — проговорил Мулындин и повернул приводную ручку, осуществляя заряд конденсатора. На приборе мгновенно вспыхнула сигнальная лампа, свидетельствующая о готовности к взрыву.

Прогоревшие ракеты не успели коснуться земли, как капитан Мулындин нажал на кнопку взрывателя. По электрической цепи мгновенно пробежал разряд и взорвал электродетонаторы взрывчатого вещества. Прогремел сильнейший взрыв, расколотивший монолитную конструкцию дота на многие фрагменты. По сторонам разлетелись куски бетона, деревянные балки, обломки железа, многочисленное тряпье и куски окровавленной плоти, которые еще мгновение назад назывались пулеметным расчетом.

Прогремевший взрыв дал сигнал к началу штурма форта. Тяжело и часто заработала батарея гаубиц, к ней в слаженном ритме присоединилась полковая и батальонная артиллерия. Ночь со свистом рассекали трассирующие пули, натыкаясь на гранитную преграду, они раскалывались на искрящиеся брызги и сгорали в воздухе.

— Поддержи! Нужно заложить фугасы! — выкрикнул капитан Ринченков.

— Следуйте за нами! — выкрикнул в ответ майор Бурмистров, расчищая автоматным огнем дорогу к форту. — Мы вас прикроем!

Позади рваным бегом, прячась в клубах дымовой завесы, двинулась лавиной пехота: она то залегала, а то вдруг совершала короткие пробежки, но неумолимо двигалась вперед.

Артиллерия продолжала усиливать огневую мощь, подавляла вспыхивающие огневые точки, давала возможность пехоте продвинуться дальше. Штурмовые отряды преодолели гранитные валуны, пробежали через широкую полосу разросшихся кустов и залегли недалеко от рва.

Стены крепости были настолько крепкими, что снаряды полковых пушек отскакивали от них, как сухой горох, не причиняя гранитному булыжнику особого вреда. Только гаубицы, чьи тяжелые снаряды были нацелены на амбразуры, камень за камнем разбивали и раскалывали гранитную кладку, проникали все дальше в глубину форта.

Штурмовой взвод беспрестанным автоматным огнем бил по окнам, не давая немцам высунуться, забрасывал в амбразуры гранаты. На какое-то время пальба из окон поутихла, но стоило штурмовикам попытаться подойти ближе, как стрельба возобновилась с прежней силой.

Через разрушенный дот, примыкавший к стене, в сопровождении штурмового взвода к воротам форта выдвинулся отряд подрывников, нагруженных взрывчаткой и горючей смесью. Двигались медленно, с трудом преодолевая огневое заграждение.

Подрывники подползли к форту. В основании здания и в углах главных ворот уложили трубки, начиненные взрывчаткой, и отступили на значительное расстояние.

— О чем ты сейчас думаешь? — неожиданно спросил Бурмистров, всматриваясь в ожесточенное лицо капитана Ринченкова, держащего приводную ручку.

— Думаешь, о Боге? Да хрен там! Думаю, сколько я сейчас фрицев уничтожу, а мне есть за что мстить!

Прогремел взрыв. В стене форта образовался проем в несколько квадратных метров. Ворота, сорванные взрывом, лежали на земле. Тяжелая артиллерия, завершая начатое, расширила дыру до высоты второго этажа, предоставляя наступающим возможность проникнуть в глубину форта.

— Вперед! — выкрикнул Бурмистров и швырнул в проем гранату. Не дожидаясь, когда рассеется дым и уляжется поднятая пыль, вбежал в форт и через плотное облако дал длинную автоматную очередь слева направо. Следом шумно, цепляясь носками сапог о битый кирпич, в помещение форта ворвалась штурмовая группа. В ответ раздались беспорядочные свинцовые очереди, смачно разбивающие штукатурку на противоположной стене, рикошетившие от потолка, норовившие сбить с ног.

Через рассеивающуюся дымовую завесу были видны нечеткие силуэты немцев, пытавшихся перегруппироваться и организовать контратаку. Снизу к ним подтягивались автоматчики, чтобы вытеснить штурмовую группу русских, сумевших проникнуть в форт. «А вот это у вас не выйдет!» — зло думал Бурмистров, командуя:

— Селезнев, закрепиться на позициях.

— Есть, закрепиться! — раздался задорный голос комроты.

Штурмовики, спрятавшись за перекрытия, рухнувшие со второго этажа, заблокировали проем и вели плотный встречный огонь. Пороховые газы наполняли помещение едким дымом. Пахло жженым порохом, нарастающий грохот лупил по барабанным перепонкам, а снаружи, не сбавляя натиска, по форту долбила гаубичная артиллерия. Каждое точное попадание снаряда сотрясало здание.

Немцы подтаскивали бетонные плиты, сбрасывали их в лестничные пролеты на штурмующих. Отступать им было некуда — бились с отчаянностью обреченных. Рядом, громко вскрикнув, упал боец из первой роты. Уже не подняться, пуля угодила в основание шеи. С правой стороны рухнул второй. Через громкое беспрестанное стрекотание автоматных очередей Бурмистров вдруг услышал глуховатый стук о каменную поверхность. Звук цилиндрического тяжелого предмета, скатывающегося по каменным ступенькам, не спутаешь ни с каким другим. Повернувшись, Прохор в трех шагах от себя увидел немецкую осколочную противопехотную ручную гранату с длинной деревянной ручкой и понял, что в запасе у него не более трех секунд. И тут в одно мгновение он осознал, что время для него остановилось, он даже перестал прислушиваться к шуму боя, звучавшего отовсюду, — вселенная сжалась до размеров небольшого уголка комнаты, где застыла граната. Пнув ее, Бурмистров тотчас бросился на пол, закрывая голову руками. Успел увидеть, как граната зависла в воздухе, а потом прозвучал взрыв, вместе с которым в каменную кладку, отчаявшись его уничтожить, ударили десятки мелких осколков.

В ответ бабахнули три наступательные гранаты, заставившие на какое-то время умолкнуть автоматные очереди, и в короткой тишине раздался вопрошающий отчаянный голос старшего лейтенанта Селезнева:

— Майор, ты живой?!

— Да что со мной сделается, — ответил Бурмистров, почувствовав, что на какое-то время от грохота разорвавшейся гранаты заложило уши. — Что там наверху? Как подрывники?

— Взорвали один бронеколпак, но пробиться с крыши вовнутрь пока не удалось. Мы тут целую роту положим, но не пробьемся.

— Пробиваемся на верхний ярус, — приказал Бурмистров и, швырнув на лестничный проем гранату, шагнул в коридор. Совсем рядом пронеслась пуля, едва не оцарапав своим горячим дыханием щеку. — Уничтожаем всех! Миша, держать немцев на втором этаже. Не давать им подниматься.

— Есть, держать немцев! — лихо отрапортовал капитан Велесов, швырнув вниз по лестнице «лимонку». Через секунду ахнул громкий гулкий взрыв, вырвав из лестницы несколько бетонных ступенек.

Протиснулись в самую верхнюю часть яруса. На этаже, забившись в дальний угол, отстреливалась немногочисленная группа фрицев. Ее закидали гранатами, а когда затих последний разрыв, вышли из-за укрытия.

Помещение было просторным. В трех комнатах обнаружили окровавленные бинты, раздавленные ампулы, кровати с одеялами. Комнаты были оборудованы под госпиталь. Обжитые помещения немцы покидали в спешке, что было видно по вещам, валявшимся на полу.

В других комнатах стояли кровати, наверняка в них размещались казармы.

Майор Бурмистров обходил комнату за комнатой, внимательно осматривая каждый угол. На полу лежали трупы, через которые, словно опасаясь запачкать сапоги, брезгливо перешагивали бойцы. Под подошвами трещало битое стекло, похрустывала расколоченная посуда. В угловом дальнем помещении этажа Прохор обнаружил комнату с большим старинным зеркалом. Подле него стоял шкаф с женской одеждой. Наверняка комната принадлежала жене одного из офицеров, решившей разделить участь мужа.

Внизу продолжался бой. Он то накатывался с остервенением, и тогда автоматные очереди звучали плотнее и ближе, порой к ним примешивался громкий дробный стук крупнокалиберного пулемета, то вдруг заметно ослабевал, звучал как бы издалека, сменяясь на короткие очереди и отдельные винтовочные выстрелы.

Разведрота Велесова сдерживала натиск немцев, не давая им возможности завладеть третьим этажом и вырваться наружу. По обе стороны комнаты узкие амбразуры, совершенно неприметные внешне, но позволявшие контратаковать все подходы к форту. В амбразуре одного из них торчал пулемет, подле стены — лужа запекшейся крови. Далее умывальная комната и кухня, сумевшая не растерять среди пороховой гари и вони запаха жареной картошки.

У противоположной стены кухни торчал выпирающий, обшитый картоном угол. Потянув руками за самый краешек, Прохор оторвал картон от стены — взору предстала дыра, уводящая глубоко вниз.

— Вентиляционный колодец, товарищ майор, — высказался стоявший рядом ординарец.

— Где у нас саперы? — Заприметив усатого старшину, на петлицах которого были изображены два скрещенных молоточка, Прохор спросил: — Взрывчатка с собой?

— А как же иначе, товарищ майор, — с нотками обиды проговорил старшина. — Без нее мы ни шагу.

— Давай скидывай ее в вентиляционный колодец, — приказал Бурмистров.

— Есть, скидывать, — охотно откликнулся сапер, понимая, что замыслил Бурмистров. Сняв вещмешок, старшина вытащил из него несколько пакетов с взрывчаткой и один за другим бросил вниз.

— Сколько там будет?

— Десять килограммов.

— Мало! Где остальные саперы? Подойти сюда!

Подошли трое парней с вещмешками за плечами.

— Сбрасывайте в вентиляционный колодец всю свою взрывчатку!

Дружно поснимали вещмешки и, взяв в охапку пакеты со взрывчаткой, швырнули ее в кромешную черноту шахты.

— Огнеметчик! — подозвал к себе майор Бурмистров долговязого сухощавого бойца с баллонами за плечами. — Семенов, кажется?

— Так точно!

— Давай качни в шахту пару очередей горючей смеси!

— Сделаем, — задорно ответил Семенов и, сунув пистолет в дыру, нажал на курок.

Огненная струя с громким шипением ринулась вниз. Взрывчатка воспламенилась, и на стенах шахты в бешеном темпе запрыгали кривые вытянутые тени, напоминавшие танцующих чертей.

Внизу вдруг что-то громко шарахнуло, так что пол под ногами, выложенный толстыми бетонными плитами, сильно вздрогнул, подбросив стоявших на нем людей. Из шахты пыхнуло огненное облако, окрасив густой жирной сажей потолок стены и обрушив в глубину шахты ворох тяжелых камней.

Внизу шахты загудело от разгорающегося огня, как случается в хорошо разогретой печи. Поперла сильная тяга. Было слышно, как огонь, потрескивая, стремительно распространяется по зданию, комната наполнилась смрадом, а из бойниц, будто из дымовой трубы, потянулся черный едкий дым.

— Уходим! — выкрикнул майор Бурмистров. — За мной!

Грохнул еще один взрыв. Мощный, громкий, гулким эхом ударивший в углы комнаты.

— Что это?

— Взрываются боеприпасы на нижних этажах! Уходим! — выкрикнул майор Бурмистров, заметив, как помещение стремительно наполняется дымом. Казалось, что горело не только содержимое комнат, но воспламенились даже камни.

У самой лестницы, там, где располагались немецкие позиции, мелькали черные тени, будто бы взятые в плен чадящим дымом.

Пальнув короткую прицельную очередь, Прохор устремился в проем, через который были видны в сгущавшихся сумерках деревья, стоявшие поодаль, и разрушенные здания, за которыми прятались позиции полка.

Обернувшись, майор Бурмистров увидел, как бойцы торопливо покидают здание, понимая, что через какую-то минуту форт будет всецело охвачен пламенем. Вот тогда не выбраться!

Отступили далеко за деревья. Теперь, стоя на значительном расстоянии, можно было видеть, как форт занялся пожарищем. Еще дважды внутри него, где-то на уровне второго этажа, бабахнуло: сдетонировал склад боеприпасов, вырвав кусок стены на среднем ярусе. Из пробоины показалась белая тряпка, привязанная к тонкой палке, — немец, спрятавшийся за стеной, помахивал ею из стороны в сторону.

— Nicht schießen! Wir kapitulieren![2]

— Отставить стрельбу! — выкрикнул майор Бурмистров. — Немцы сдаются!

Бой затих. Прохор прокричал:

— Legt eure Waffen nieder und kommt heraus! Wir akzeptieren eure Kapitulation![3]

Из главных ворот форта вышла группа пехотинцев в потрепанном обмундировании. Возглавлял ее немолодой майор пехоты, державший белое полотнище.

Через несколько минут вышли еще человек сорок. Обмундирование почернело от дыма, на лицах отпечаток усталости. Остановившись у входа, немцы дружно, без особого почтения стащили с плеч автоматы и винтовки и побросали их прямо на лежащие ворота. Слышался лишь только звук ударов металла о металл. Теперь оружие не представляло ценности — всего-то кусок железа, оттягивающий плечи.

Прохор в сопровождении трех автоматчиков шагнул вперед, давая понять пленным, кто будет принимать капитуляцию.

Не доходя до Бурмистрова нескольких шагов, майор остановился, поправил фуражку забинтованной рукой и заговорил на русском языке, в котором отчетливо слышался латышский акцент:

— Я майор пехоты Крайзер, комендант крепости «Радзивилл». Примите нашу капитуляцию… — Последовала небольшая заминка, после которой он уверенно продолжал: — Ввиду невозможности вести боевые действия.

— Я майор Красной армии Бурмистров, — проговорил Прохор. — Принимаю вашу капитуляцию. Вам и вашим людям будет оказана необходимая медицинская помощь.

Форт продолжал разгораться. Теперь огонь охватил его целиком. Языки пламени бесновались, пробивались через бойницы, густой черный дым просачивался через многие трещины, пробивался в бреши, поднимаясь в потемневшее, сумрачное небо.

Немцы покидали форт в спешке, тому были свои причины: огонь припекал, обжигал, лизал спины. Не исключено, что где-то внутри здания оставались боеприпасы, которые от нарастающего пекла должны сдетонировать и рвануть. Счет шел на секунды.

Только теперь был понятен весь драматизм ситуации оборонявшихся немцев. Гарнизон был обескровлен, а среди оставшихся было немало раненых. Кто не мог идти — их выносили на носилках, другие едва ковыляли, опирались на срубленные палки, на подставленные плечи товарищей; немало было и легкораненых, помогавших тем, кто нуждался в крепких руках.

— Построились по двое, — приказал майор Бурмистров. А когда немцы выполнили команду, приказал командиру отделения автоматчиков: — Возьми с собой двух бойцов и отведи пленных в сортировочный лагерь. Пусть там разбираются с ними.

— Есть!

В недрах форта глухо громыхнул взрыв, разрушив два верхних этажа и кровлю.

Глава 8

Больше вас не задерживаю

31 января

29 января танковая армия совместно с силами 8-й, 69‑й и 33-й армий сумели прорвать Мезерицкий укрепленный район и войти на территорию Германии. А еще через день отличились передовые части 2-й гвардейской танковой армии и 5-й ударной армии, сумевшие достигнуть реки Одер. Не останавливаясь на достигнутом, не дав немцам возможности перегруппироваться, войска «Центра» перешли в наступление и захватили обширные плацдармы в районах Бреслау, Штейнау, Опельна и Кюстрино. Левое крыло фронта заняло часть Южной Польши, вошло в Северную Чехословакию и продвинулось до верховьев реки Вислы.

В районе Курляндии, где находились остатки группы армий «Север», Прибалтийский фронт совместно с силами 6-й гвардейской и 5-й армии предпринял наступательную операцию, рассчитывая пробить линию фронта немцев, чтобы перерезать железнодорожное сообщение Приекуле — Лиепая и Елгава — Лиепая, являвшиеся основными коммуникациями Курляндской группировки, с целью не допустить ее отхода в порт Лиепая. Однако осуществить намеченное не удалось. Советские войска натолкнулись на стальное сопротивление приекульской и скуодасской группировок, в результате чего пришлось отказаться от затеи перерезать железнодорожные пути и приступить к закреплению позиций на достигнутых рубежах.

В целом дела для советских армий складывались благоприятно, но если на других фронтах войска продвигались в глубину немецкой территории на многие километры, то в Познани приходилось довольствоваться захваченным кварталом и радоваться тому, что пал очередной форт. С городскими боями всегда непросто. Никто не ожидал, что придется столкнуться со столь сильным и подготовленным противником, и это притом, что немалую часть осажденных составляли фольксштурмы.

Генерал-полковник Василий Чуйков собрал совещание в десять часов вечера. Начальник штаба генерал-майор Белявский отмечал на картах новые данные разведки, проводил уточнение старых донесений, отмечал новые границы расположения советских подразделений, территории, занятые немцами. Кольцо вокруг основных немецких сил продолжало сжиматься. Оставалось несколько фортов, Цитадель, в том числе самая главная ее крепость «Виняри», где находились наиболее боеспособные части.

Штурм города проходил с немалыми трудностями. На стороне немцев были хорошие укрепления, знание города, разветвленная система подземных коммуникаций, позволявших появляться им в разных частях города и неустанно контратаковать. Красной армии приходилось брать штурмом буквально каждый дом, поэтому потери в условиях города были значительно выше, чем на открытой местности. Все форты были связаны между собой многочисленными тоннелями, через которые в атакуемый район перебрасывалось свежее подкрепление. Так что генералы учитывали каждый пройденный метр, справедливо полагая, что он приближает к окончательной победе над врагом.

Вчера вечером позвонил товарищ Сталин и подробно расспросил о том, как происходит освобождение города-крепости Познани от фашистов. Безо всякого нажима, в свойственной ему тактичной манере сказал, что следовало бы активизировать боевые действия — Белорусский фронт нуждается в дополнительной железнодорожной ветке. А в конце разговора добавил, что следующий форт «Раух» следует взять за два дня.

Штаб армии размещался в старинном двухэтажном особняке, в одном из немногих уцелевших зданий. Были выбиты лишь стекла и слегка повреждена черепичная крыша, но недостатки были устранены в течение нескольких часов. Расположились в зале, в углу которого стоял огромный камин из красного гранита, украшенный мелкой плиткой с замысловатым рисунком на ней. Немцы понимают толк в таких вещах.

Командир 82-й гвардейской стрелковой дивизии Хетагуров, явившийся первым, устроился у окна в удобном кресле. Вдоль стены по правую руку от него на табуретках, сколоченных на скорую руку, сидели командиры 27‑й стрелковой и 74-й гвардейской стрелковой дивизий.

Все трое выглядели мрачновато. Несмотря на достигнутые успехи последних дней, каждому из них хотелось достичь большего. По первоначальному плану город должен был пасть еще десять дней назад, но он не только держался, а в некоторых частях города немцы даже успешно контратаковали, отбивая целые кварталы, считавшиеся глубоким тылом.

Ординарцы командарма повесили на стену карту города, на которой красными флажками были отмечены занятые районы, в центре которого находилась желаемая добыча — цепь фортов под названием Цитадель.

— Ситуация на фронтах для наших армий складывается благоприятно, — заговорил командующий армией Чуйков спокойным, ровным голосом, обведя присутствующих генералов твердым взглядом. — Сейчас немцы сосредотачивают в Восточной Пруссии крупные силы. По нашим разведданным, они рассчитывают ударить в южном направлении. Против них стоит наш Первый Белорусский фронт, включающий четыре общевойсковые, две танковые армии и кавалерийский корпус. Наши войска вышли к Одеру, находятся от Берлина всего-то в каких-то семидесяти километрах. Есть большой соблазн пройти дальше до Берлина. Но на берлинском направлении наши армии в настоящее время ослаблены продолжительными сражениями, поэтому имеется серьезная опасность, что немцы могут ударить с севера, где находится очень сильная Курляндская группировка, и наши войска могут не выстоять. Кроме того, в наших армиях значительно отстали тылы, а это, как следствие, перебои с поставкой боеприпасов, продовольствия, затруднение эвакуации раненых. Происходит перебазирование авиации на новое место, что также требует дополнительного времени. Поэтому наступление на Берлин в настоящее время нецелесообразно. Чтобы как-то улучшить положение с доставкой боеприпасов на фронтах, нам нужно как можно быстрее взять город-крепость Познань, важный железнодорожный мост через Варту. Тогда мы сумеем восстановить и обеспечить наши войска, ведущие сейчас тяжелейшие бои буквально на самых подступах к Берлину, всем необходимым.

Установилась тяжелая тишина. Лица собравшихся генералов были серьезными. На пути к победе стояло еще одно непростое препятствие, которое следовало устранить.

— Но большая победа начинается с малого. На сегодняшний день наша задача — взять форт «Раух», перекрывающий подходы к переправе через Варту… По нашим разведданным, под фортом размещаются цехи военного авиационного завода по производству узлов самолетов-снарядов и фаустпатронов. Это новейшее оружие, которое немцы впервые применили здесь, в Познани. Немцы считают, что испытание новейшего оружия прошло успешно. Следует согласиться с их выводами… Не будь всех этих фаустпатронов, мы продвинулись бы значительно дальше, а может быть, уже взяли бы Цитадель, — в некоторой задумчивости сказал генерал-полковник Чуйков. — Форт «Раух» будет покрепче, чем предыдущий форт «Радзивилл», и относится к фортификационным сооружениям тяжелого типа. Мощное. С толстыми стенами. Невероятно крепкое. К нему подойти даже непросто, я уже не говорю о том, чтобы штурмовать его. Толщина гранитных стен до трех метров. Форт совершенно неуязвим для артиллерийского огня и штурмовой авиации. Мы уже проверяли… Сбросили на кровлю форта несколько тяжелых бомб, но, кроме того, что подняли грязь, ничего существенного не добились. Перекрытия форта тоже очень серьезные — сводчатые двухметровые, а еще сверху навалено несколько метров земли, которую обшили железом. Так что на нашем пути предстала очень непростая крепость… Как нам стало известно, в крепости большие запасы продовольствия. Водой немцы тоже обеспечены — пробурена собственная скважина. В форте немало боеприпасов, рассчитанных на несколько месяцев возможной осады. Немцы могут сидеть в крепости безвылазно месяцами… Командование отвело нам два дня на взятие крепости «Раух». Подполковник Крайнов, вы готовы выполнить боевую задачу?

Командир полка, сидевший в самом углу комнаты, мгновенно поднялся:

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

Выбор Чуйкова был не случаен. Именно полк Крайнова проявил себя в Познани с лучшей стороны: участвовал в штурме шести крепостей из восемнадцати, в числе которых были одни из самых мощных — «Притвиц» и «Радзивилл».

Каждый из присутствующих понимал: доверие заслуженное, вряд ли с поставленной задачей в армии справится кто-то лучше, чем полк Крайнова. Потери в полку подполковника были значительно меньше, чем в других соединениях. Но вместе с тем ни от кого не укрылось, что к двадцатипятилетнему подполковнику командующий армией относился по-отечески.

— Для осуществления поставленной задачи ваш полк будет усилен артиллерией большой мощности. Гаубицами и мортирами. Будет дополнительное огнеметное подразделение. Авиагруппа. Приступать к штурму форта «Раух» следует незамедлительно. У вас есть вопросы?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник! — отчеканил Крайнов.

— А если нет, тогда действуйте! Больше вас не задерживаю.

* * *

Форт «Раух» был невысоким, по сравнению с сооружениями, стоящими рядом, смотрелся не очень крупным, но его подземная часть была значительной. Именно в ней протекала большая часть жизни гарнизона. Форт по подземным переходам был связан с соседними крепостями и при необходимости мог предоставить военную помощь или получить ее.

Все форты города полностью автономны, каждый из них оснащен артезианскими скважинами и электростанциями. Здание — сложное инженерное сооружение, вполне пригодное для того, чтобы продержаться в осаде несколько месяцев. Форт был окружен многометровой крепостной стеной, в которой были оборудованы бойницы для пулеметов, ведущих фронтальный и фланговый огонь. Перед стеной вырыт глубокий ров шириной до десяти метров. Кровлей форта являлось железобетонное перекрытие, покрытое насыпью до четырех метров, способное выдержать прямое попадание тяжелой авиационной бомбы.

Полковой наблюдательный пункт был организован на пятом этаже жилого здания, очищенного от немцев несколько часов назад. До самого форта «Раух» было метров триста — наиболее благоприятная дистанция для пушечной стрельбы прямой наводкой.

Сразу после взятия здания, которое брали штурмом с использованием артиллерии, прибыл начальник политотдела армии генерал-лейтенант Галаджев. Не желая оставаться в стороне от предстоящего штурма, он вместе с подполковником Крайновым провел скрупулезную рекогносцировку, выползал порой едва ли не на немецкие позиции. Крайнов, наслышанный о личном мужестве члена Военного совета, предупредил, что на позициях работают снайперы, но генерал-лейтенант только отмахнулся.

Как и предвидел подполковник, без происшествий не обошлось: когда осматривали главные ворота, то попали под такой плотный минометный огонь, что из-за летящих во все стороны осколков не было видно неба. Начальника политотдела и сопровождавших его офицеров спасло лишь чудо: на пути передвижения повстречалась землянка с провалившейся кровлей, в которой еще совсем недавно прятался немецкий артиллерийский расчет. Землянку срубили сравнительно недавно, и тяжелый древесный дух дурманил голову. Офицеры набились в тесное помещение так плотно, что напоминали сельдей в бочке, но даже после этого случая Галаджев успокаиваться не пожелал. Переждав обстрел, отряхнул с генеральской шинели комья коричневой глины и, продираясь через колючую проволоку, торчавшую отовсюду, через разорванные телефонные кабели, змеями стелющиеся по земле, перешагивая через убитых и прячась в артиллерийских воронках, направился в сторону пулеметных точек, к местам наиболее плотного сосредоточения немецкой военной техники.

Не особенно доверяя сделанным докладам, генерал-лейтенант пожелал лично посмотреть, насколько крепок форт «Раух». Чем дольше он находился на передовой, тем сильнее мрачнел. В своем затертом небольшом блокноте, которым пользовался еще со Сталинградских боев, Галаджев сделал несколько схематических зарисовок крепости, отметив наиболее уязвимые места.

Повернувшись к Бурмистрову, поинтересовался:

— А что вы думаете об этом, товарищ майор?

В этот момент его армянский акцент был особенно заметен. Так случалось всегда, когда генерал-лейтенант Галаджев волновался. Он прекрасно понимал, с чем придется столкнуться бойцам штурмового батальона и пехоте.

— Со стороны главных ворот кровля крепости не очень крепкая. Я рассмотрел ее во время воздушной разведки. Для того чтобы ее разбить, нужен сильный бомбовый удар. А когда крыша покроется трещинами и проломится, то в образовавшиеся проломы нужно будет закачать горючую смесь. Форт загорится изнутри. Если фрицы не захотят сгореть заживо, то должны сами наружу выскочить.

— Вполне логично, — согласился генерал-лейтенант. — Соберите командиров штурмовых групп, — сказал он подполковнику Крайнову. — Время не терпит, хочу сказать им напутственные слова.

Еще через полчаса в штабе полка, откуда хорошо просматривались главные ворота форта «Раух», собрались командиры штурмовых групп.

Разместились на ящиках из-под снарядов, благо, что их было немало, на табуретках, невесть откуда взявшихся. Генерал-лейтенанту Галаджеву достался стул с толстыми ножками — поцарапанный осколками, с распоротым сиденьем, из которого неряшливо торчала пожелтевшая вата, но выбирать мебель не приходилось, сидели на чем придется.

Сорокатрехлетний генерал-лейтенант Галаджев и в мирные времена не склонен был расточать улыбки, а в этот раз, подчеркивая важность предстоящего штурма, выглядел и вовсе угрюмым.

— Не мне, конечно, вас учить, как брать города, — негромко и сдержанно заговорил генерал-лейтенант. — Вы уже немало их взяли. Многие из вас участвовали в Сталинградском сражении. — Он многозначительно остановил свой взгляд на майоре Бурмистрове и продолжил с некоторым нажимом: — Тогда мы бились за то, чтобы сломать хребет нацистскому зверю. А сейчас у нас задача другая — как можно быстрее приблизить победу. И эта вторая задача не менее важная, чем первая. Если мы в кратчайший срок возьмем крепость «Раух», через которую проходит железная дорога, то сумеем сохранить тысячи жизней наших соотечественников… На взятие крепости командование фронта отводит нам всего лишь два дня. О каждом нашем успехе командующий лично докладывает товарищу Сталину! А вам, товарищ Сазанов, — обратился генерал-лейтенант к заместителю командира по политической части, — необходимо провести работу в подразделениях и усилить штурмовые отряды коммунистами и комсомольцами из наиболее опытных бойцов. — И уже негромко продолжил: — Коммунист всегда впереди, он обязан показывать пример мужества другим, кто находится рядом с ним. А значит, на штурм крепости им тоже предстоит идти первыми. А теперь, товарищи офицеры, решим, как нам успешнее взять форт. Мы тут уже с товарищем Бурмистровым переговорили… Он предложил весьма дельное решение: нанести сокрушительный бомбовый удар по крыше форта «Раух» в районе главных ворот, где кровля не очень толстая, а потом в образовавшиеся пробоины побросать коктейли с горючей смесью. Немцам не останется ничего иного, как сдаться нам.

— Товарищ генерал-лейтенант, мне кажется, не следует отказываться от артиллерийского штурма прямой наводкой по главным воротам, — заметил командир полка.

— Попробуйте… Но проделать это будет трудно. Ворота сварены из бронированной сверхпрочной и толстой стали. Вот разве только из мортиры… Кто будет командиром штурмовой группы?

— Майор Бурмистров.

— Ваши предложения по штурму форта.

— Предлагаю разбить группу на три части, каждая из которых будет атаковать свой сектор. Со стороны главных ворот будет штурмовать капитан Велесов. С восточной — старший лейтенант Селезнев. Капитан Егоров со своей группой будет штурмовать с северо-западного направления. Разведка крепости с внешней стороны была проведена. Выявлены пулеметные точки. Днем все довольно прозрачно, понятно, как штурмовать, но вот вечером ситуация значительно усложняется — возникают какие-то передвижения внутри форта. Не исключено, что с Цитадели к немцам прибывает подкрепление.

— Немцы не хуже нас понимают, как важен форт, и сделают все возможное, чтобы воспрепятствовать его захвату.

— Немцы могут предпринять контратаки, поэтому мы ведем наблюдение за фортом день и ночь. Когда стемнеет, вышлем пешую разведку.

— Вижу, что вы неплохо разбираетесь в обстановке. — Голос генерал-лейтенанта подобрел. — Надеюсь, что мы уложимся в два дня.

* * *

Артиллерийские расчеты под прикрытием дымовых гранат выволокли полковые пушки и установили их напротив главных ворот. По команде верткого худощавого старшего лейтенанта с невероятно громким голосом батарея стала стрелять по бронированным воротам. Снаряды не пробивали броню, отрикошечивали, разлетались по сторонам, а главные ворота, не получив и царапины, издавали лишь громкий обиженный звон и слегка вибрировали.

Немцы вяло отстреливались. Создавалось впечатление, что стрельба русских их немало забавляла. Когда было выпущено два ящика снарядов, командир батареи решил прекратить обстрел. Следовало придумать что-нибудь иное.

— Ворота целиком из брони? — спросил командир полка, когда командир батареи доложил о результатах обстрела.

— Кажется, да… Полковыми пушками их не возьмешь.

— Когда вы стреляли пониже, то ворота звенели как-то громче. Значит, там другой металл или, может, потоньше, — предположил подполковник Крайнов. — Надо придумать что-нибудь поинтереснее. Петр, позови ко мне Чугунова, командира взвода саперов.

Через несколько минут на наблюдательный пункт полка пришел крепко сбитый среднего росточка лейтенант лет сорока пяти. Лицо поросло трехдневной щетиной. Глаза прищуренные, по-крестьянски хитроватые. Под крупным, хищно изогнутым носом — широкие черные усы.

— Как тебе ворота крепости? — спросил подполковник Крайнов, когда вошедший доложил о прибытии.

— Крепкие ворота, — с какой-то неторопливой сдержанностью сообщил Чугунов. — Умеют строить фрицы!

— Где могут быть слабые места?

— Стену просто так не пробить, а вот на месте стыков в воротах — можно! Подложить под ворота фугас, так он так рванет, что это железо в узел свернет!

— Вот и сделай это!

— Когда нужно? — по-деловому спросил Чугунов, взявшись грубоватыми пальцами за ус.

— Сегодня ночью сумеешь заложить?

— Постараемся, — чуть помедлив, ответил Чугунов. — Взрывчатки килограммов тридцать нужно. А когда подрывать?

— Когда наши самолеты будут наносить по крепости бомбовый удар. Справишься?

— Не впервой, — ответил лейтенант. Хмыкнув, добавил: — Главное, чтобы у летунов прицел не сбился. А то и нас положат.

— В воздухе будут асы, не переживай. Подбирай людей, с кем пойдешь на задание. Бомбить будут в три часа ночи. К этому времени должен управиться.

— В полночь выйдем — как раз управимся, — сказал лейтенант. — Разрешите исполнять?

— Идите.

Козырнув молодому командиру полка, покинул наблюдательный пункт.

Около одиннадцати часов ночи в сторону форта «Раух» вышла доразведка, от каждой подгруппы бронированной пехоты. Южную группу возглавил Михаил Велесов. Накануне он получил письмо от Полины, умевшей ободрить даже обычными словами. Вроде бы ни о чем особенном не написала, интересных новостей не имелось, рассуждала о разных пустяках, о том, что Мурка ложится на его подушку, видно, ждет хозяина. Убирать ее бесполезно, кошка возвращается и вновь укладывается на прежнем месте. Соседка Дашенька, которой исполнилось восемнадцать, вышла замуж за двадцатидвухлетнего лейтенанта-артиллериста, с которым познакомилась в госпитале, когда работала там санитаркой. Парень после излечения вновь вернулся на фронт, а Даша учится в медицинском и продолжает работать в госпитале. В Москву вернулись эвакуированные театры, и сейчас, несмотря на войну, проходят премьеры. И это правильно, люди должны думать о мирной жизни, о том, как им жить после войны и строить планы на будущее. Письмо Михаил перечитал трижды. Он буквально слышал голос любимой, ее интонации, с которыми были произнесены слова, чувствовал паузы между словами. Ничего особенного, а на душе потеплело. Вот только ответа написать не успел, вчетверо сложенный листок теперь лежал в кармане гимнастерки вместе с партбилетом.

В разведку вышли в самую темень. Не видать ни зги! Оно и к лучшему, южное направление со стороны главных ворот наиболее охраняемо. Предстояло проползти между двух дотов, простреливающих каждый метр, и это без учета огневых точек, размещенных на башнях форта. Дорогу до форта преодолевали не «на авось»: сначала детально изучили из наблюдательного пункта с помощью фотоснимков, сделанных воздушной разведкой, а потом, имея представление о каждой кочке и каждом буераке, отправились уже в пешую разведку, чтобы на расстоянии вытянутой руки изучить то, что было спрятано за толстыми гранитными стенами.

Саперы тоже не оплошали: разрезали проволоку в местах прохода, а на пути следования сняли две растяжки и разминировали три противопехотные мины. Возможности залатать брешь у немцев не имелось: участок плотно простреливался с советской стороны, а потом, вряд ли они догадывались о том, что вырезан кусок проволоки, — внешне все выглядело целым. Вместе с Велесовым были еще два опытных разведчика: белокурый двадцатипятилетний белорус Семен, для которого Великая Отечественная была третьей по счету, и малоразговорчивый, внешне хмурый тридцатипятилетний боец со странной фамилией Чирик. Призванный из Сибири, из самых ее глубин, в прошлом он был охотник, собственно, как и все его предки до седьмого колена, — другого ремесла в их местности просто не существовало. Для разведки он был настоящей находкой и удивлял своим мастерством даже самых подготовленных рекогносцировщиков. Для кого-то ночь — всего лишь кромешная темнота, лишенная всяких ориентиров, где приходится буквально ползти на ощупь; для него — надежное укрытие, наполненное многочисленными запахами, всевозможными шумами, неведомыми обычному человеку, в котором он чувствовал себя столь же свободно, как и в дневное время. Оставалось только удивляться той путеводной нити, что незримо ведет его в правильном направлении.

Каким-то неведомым способом, известным лишь ему одному, Чирик обходил расставленные ловушки, уверенно перешагивал через мины и пригибался в тот момент, когда пролетала пуля; переползал через воронки, замедлял движения, по каким-то одному ему понятным знакам совершал ускорение, и Михаил Велесов, стараясь не отстать, поступал таким же образом.

Проползли метров двести. Чирик остановился точно в том месте, где саперы вырезали в заграждениях брешь, приподняв проволоку, вымолвил:

— Давайте вперед, метров пять отползите, не больше… С правой стороны должна быть мина. Нам на подъем нужно, залезем на него и посмотрим, что к чему.

Почему он был уверен в том, что за проволокой мина, оставалось загадкой, но его заверения не однажды были проверены в боевой обстановке. Так что подвергать сомнению сказанное не стоило. Вряд ли мина сообщила охотнику о своем местоположении, скорее всего, он мог нечто такое, что не поддавалось простому объяснению: возможно, чувствовал запах мины или исходящие от нее вибрации, или ощущал какие-то неведомые волны, но, как бы там ни было, Чирик в итоге всегда оказывался прав.

Первым в дырку юркнул Велесов, за ним Семен. Нырять за остальными Чирик не торопился. Некоторое время он просто лежал, прислушиваясь к далеким отдельным разрывам, раздававшимся где-то в районе Милостово, а потом, аккуратно поставив край плетеной сетки на место, пополз.

— Нам нужно налево, — показал Чирик куда-то в сторону, где, по его мнению, должен был находиться небольшой подъем с лысоватой опушкой, с которой хорошо просматривалась крыша форта «Раух».

Проползли в полнейшей тишине, не зацепив растяжку с фугасом, не задев мин, понатыканных всюду в наступательной полосе.

Неожиданно в небе показался полумесяц, а под ним высветились две искрящиеся далекие звезды. Получилась вполне очаровательная рожица, какие любят чертить дети на своих рисунках, а внизу возвышались деревья. Для законченности сюжета детского рисунка не хватало квадратного домика с крышей и родителей, державшихся за руки.

— Товарищ капитан, смотрите, — проговорил Чирик, вырывая Велесова из вязкой задумчивости, — кажется, у них люки на бронеколпаках.

Приблизившись к форту едва ли не вплотную, разведчики с близкого расстояния наблюдали за противником. Вокруг тихо и мрачно, как в старой гробнице: ни шороха, ни вскрика. Лишь иногда в амбразурах пробивалось свечение, с головой выдавая затаившихся немцев. Становилось ясно, что в крепости не спят и к предстоящему штурму относятся весьма серьезно: пулеметные расчеты несли службу у огневых точек, тщательно замаскированных, а по периметру крепости размещалось боевое охранение, готовое пулеметным огнем прервать всякое движение.

Достав бинокль, Велесов принялся всматриваться в бронеколпаки крепости, на которых размещалась артиллерия и две пулеметные огневые точки. Он старался разглядеть артиллерийскую прислугу. Пушки, направленные на передовую линию советских войск, выглядели брошенными. Но это впечатление было обманчивым: немецкие наблюдатели беспрестанно осматривали передний край и тыловую глубину противника, пытаясь распознать движение в русских порядках.

Вглядевшись в темноту, Велесов заприметил распахнутые люки, выполнявшие роль вентиляции. Вот зрение у человека — как у дикого зверя! В кромешной тьме и на таком расстоянии рассмотреть очертания небольших предметов!

— Вижу три люка, — согласился Велесов, продолжая разглядывать бронеколпаки. — Может, им жарко стало, вот решили проветрить… Посмотрим, что они там задумали.

Ждать пришлось недолго. Прошло не более получаса, как из люков на крышу выбрались пять немецких разведчиков. Не задерживаясь наверху, они быстро спустились со стены и направились в сторону главных крепостей Цитадели.

Велесов глянул на часы: ровно двенадцать.

— Все, уходим, — сказал Михаил, укладывая бинокль в вещмешок. — Чирик первым, за ним остальные.

До первой линии обороны оставалось немного: миновать выжженный дом, пересечь улицу и через сквер выйти к длинному ряду зданий, за которыми скрывалась артиллерийская часть, но где-то немного сбоку покатилась гонимая ветром жестянка, разбудив тишину ночи. Вдруг над самой головой зависла взлетевшая ракета. Стало светло, как на операционном столе. Все тени будто бы от страха сжались в крошечные точки, а с форта тяжело застучал станковый пулемет, молотя по неподвижным, давно убитым солдатам. Следующая очередь уже будет по ним. До спасительного подвала оставалось метров двадцать. Бежать под прицельным огнем — смертельный риск, но еще хуже дожидаться, когда по тебе полоснет очередь из крупнокалиберного пулемета, пули которого разорвут тело в клочья. В запасе всего-то несколько секунд, что прекрасно осознавали разведчики, и Велесов решил:

— Я и Чирик — вправо, а вы влево!

Поднявшись, Велесов услышал, как пулеметная очередь врезалась совсем рядышком, обильно брызнув посеченной землей. На какое-то мгновение очередь осеклась: то ли пулеметчик, пораженный откровенной смелостью русских, пожелал поосновательнее рассмотреть беглецов, то ли случилось заклинивание патрона, но образовавшейся заминки оказалось вполне достаточно, чтобы добежать до крохотного окопчика, передохнуть в нем секунду и, обдирая в кровь ладони, юркнуть в проем подвала, черневшего, словно раскрытая пасть какого-то уродливого чудовища. В этот самый момент прогорела ракета и окружающие дома окутала темень, а неподалеку немилосердно и зло в кирпичную кладку забарабанил свинец.

Велесов почувствовал, что крепко ударился лбом обо что-то твердое. Наверняка рассек лицо. Но как-то не до того, главное — уцелел.

— Все живы? — поднялся Велесов.

— Кажись, все, — отозвался Семен.

— Выходим на ту сторону. Пройдем за домами. Там нас не заметят.

Включив фонарик, зашагали по длинному узкому коридору подвала, выглядевшему настоящей дорогой в преисподнюю. Слабый свет фонаря рассеивался, не достигнув конца коридора. Вдруг впереди послышался шорох, а потом прямо под луч фонаря вышел мужчина лет сорока в коричневом гражданском пальто и в меховой шапке, надвинутой на самые уши.

— Nicht schießen! — проговорил мужчина, поднимая руки.

— Что за черт! — невольно выругался Велесов, приподняв автомат. — Wer bist du?[4]

— Ich bin Zivilist, Zimmermann[5].

— Was machst du hier?[6] — продолжал спрашивать Михаил Велесов, держа немца на прицеле. «Столяр, значит». Трудно этого типа представить с рубанком в руках. Выправка кадрового военного, и во взгляде присутствовало нечто такое, что отличало гражданского человека от служивого.

— Die Artillerie feuerte. Ich versteckte mich vor ihr im Keller[7], — поспешно заговорил мужчина.

Разведчики обступили немца. На первый взгляд опасности он не представлял.

— Warum nicht im Volkssturm? Sie sind älter als du kämpfst[8].

— Ich habe eine Geisteskrankheit[9].

— Du siehst nicht sehr nach einem Trottel aus[10], — засомневался Велесов. — Обыщите его.

Привычно, как проделывал не однажды, Чирик умело обыскал немца: постучал по карманам, провел ладонями по бокам и по ногам. Распрямившись, доложил:

— Ничего нет, товарищ капитан.

— Странный гражданский попался.

— Может, его в сборный лагерь отправить? Пусть там им Смерш занимается.

— Отведем его в штаб. Пусть решат, что с ним делать.

Глава 9

Пленный офицер

Командир штурмовой группы майор Бурмистров и начальник штаба полка майор Князев дожидались последних донесений от разведки. Первые две группы уже подошли, нового ничего не обнаружили, лишь подтвердили прежние разведданные: все стороны форта хорошо укреплены, подходы к нему заминированы, колючая проволока в несколько рядов. А значит, самое разумное — наступать со стороны главных ворот, подорвав фундамент.

Неожиданно в дверь штаба постучали, и после разрешения войти в комнату ступил караульный.

— Товарищ майор, разрешите обратиться к начальнику штаба.

— Разрешаю, — проговорил Бурмистров.

— Товарищ майор, — обратился он к начальнику штаба, — из форта «Раух» пришли три человека, утверждают, что они из польского сопротивления, хотят сказать что-то очень важное.

— Каким образом они прошли через посты? — удивленно поднял брови майор.

— Они на боевое охранение натолкнулись, и их чуть сгоряча не пристрелили. Хотят поговорить с вами.

— Пригласи.

В комнату вошли три человека в гражданской одежде. Старший, которому было около пятидесяти лет, был одет в черное длинное пальто; двое других, помладше лет на пятнадцать, носили тужурки. Все трое дружно поснимали шапки, а тот, что был постарше, заговорил на хорошем русском языке:

— Здравствуйте, паны! Мы тут по важному делу к вам…

— Здравствуйте, товарищи, что вы хотели нам сообщить? — перешел сразу к делу начальник штаба, подчеркивая тем самым, что время дорого.

— Паны, мы из польского сопротивления. Таких, как мы, в городе немало. Мы знаем, как меньшей кровью захватить форт «Раух».

— Так, — внимательно посмотрел на вошедших начальник штаба.

— Вот эти два пана, — показал старший на товарищей, — работали в крепости «Раух» на подземном заводе. Бывали они и выше, где размещаются солдатские казармы. Они прекрасно знают расположение помещений в форте и могут начертить схемы сооружения со всеми коммуникациями, отсеками, казематами и цехами.

Майор Князев с интересом посмотрел на двух поляков, внимательно вслушивающихся в диалог.

— Это правда? — спросил начальник штаба.

— Правда, — ответил один из них, узколицый, хмурого вида, с крупными темными глазами. — Мы вдвоем работали в подземном военном заводе, собирали кумулятивную боевую часть для «Панцерфауст-30».

— И много у немцев этих панцерфаустов?

— Собрано несколько сотен. Большая часть склада находится в подземных этажах.

— Немало, — удивленно протянул Князев. — Можете нарисовать нам схему всех этажей?

— Сумеем, — охотно откликнулся темноглазый.

— Как тебя зовут?

— Войчех Ковалевский.

— Давай нарисуй нам, Войчех, что там в здании располагается. — Майор пододвинул Ковалевскому большой кусок ватмана, на котором лежал синий карандаш.

Умелыми быстрыми движениями тот принялся разрисовывать ватман. Было видно, что чертежное дело ему хорошо знакомо.

— Вот это нулевой этаж, в нем размещаются казармы. Одна казарма в левом углу этажа, — обвел он карандашом помещение, — а другая в самом центре. Каждая из них рассчитана на сто человек. Между ними находится оружейная комната. А вот дальше по коридору с правой стороны склады с вооружением. Здесь и вот здесь, — начертил он перегородки, — тоже складские помещения. В одном из них продукты, а в другом инвентарь. Выше, на первом этаже, устроены пулеметные и огнеметные позиции. Тут минометы, — уверенно указал он место размещения батальонного миномета. — Две лестницы, одна с этой стороны, а вторая — с другой. Обе лестницы ведут в цехи. На этом же этаже работает мощная электростанция. Света от нее хватает на все здание.

Начальник штаба понимал, что в его руках находится ценная информация, которая позволяет ему взять форт в кратчайшие сроки и с наименьшими потерями. Детальнейшим образом был расписан каждый этаж, где наглядно были показаны наиболее уязвимые места крепости. Как выяснилось, стены «Рауха» тоже имели разную толщину, на что поляк обратил особое внимание, указав места наиболее тонкой кладки.

— В каком месте лучше пробить стену? — задал вопрос Бурмистров.

— Артиллерии лучше всего бить под кровлю первого этажа. Три месяца назад в форте проводились реконструкторские работы: менялись перекрытия, укреплялись балки… А вот в этом месте произошло небольшое обрушение стены, — обвел он уязвимый участок сооружения синей жирной чертой. — Стена толстая, но она не очень хорошо укреплена. Если ударить из мортиры метра на два повыше от земли, то будет пробоина.

— Спасибо, вы нам очень помогли, — пожал Князев ладонь каждому из поляков.

— А во сколько часов вы думаете штурмовать крепость? — неожиданно спросил третий, стоявший чуть в стороне. Теперь было понятно, что он самый младший из них. Возможно, отсюда некоторая робость.

— В четыре часа утра. А что?

— Мы родились в этом городе и знаем здесь каждый камень, каждую тропу, — с жаром заговорил молодой поляк. — Мы можем провести ваши отряды по тропинкам, где не будет немецкого охранения. В городе есть два подземных хода, о которых немцы даже не догадываются. Один из них приведет вас к самым стенам форта. Лет пятнадцать назад, будучи мальчишками, мы лазали в нем, но потом подземный ход завалили. Недавно я решил проверить его, и оказалось, что сточными водами вымыло камни и образовалась дыра. Мне удалось проползти до самого конца подземного хода.

— Он широкий?

— Да. Через него можно протащить даже пулемет.

— Прохор, не возражаешь против таких проводников? — бодро поинтересовался майор Князев у Бурмистрова.

— Буду рад всему тому, что позволит нам взять крепость в кратчайшие сроки и с наименьшими потерями.

— Пан, только у нас еще одна просьба, — произнес седой поляк.

— Говорите.

— У нас в городе есть отряд, который хотел бы сражаться за свою землю против немцев. Наши люди обучены, многие пришли из армии и уже воевали против немцев, вот только у нас мало оружия. Вы нам поможете?

— Разве мы можем отказать людям, которые хотят освободить свою землю от захватчиков? — удивился майор Князев. — Оружие мы вам предоставим. А теперь идите отдыхайте, когда будет нужно, мы вас позовем. Коля, отведи гостей в землянку, — сказал он ординарцу.

— Есть, товарищ майор, — козырнул ординарец. — Пойдемте, товарищи, со мной. Только поосторожнее, здесь у нас пол проломан.

Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошел капитан Велесов, подтолкнув вперед немца со связанными руками.

— Вот, товарищ майор, взяли в подвале соседнего дома. Отсиживался, — доложил Велесов. — Говорит, что гражданский, вот только на гражданского он как-то не очень похож… Может, переодетый эсэсовец?

— Сейчас проверим, — сказал начальник штаба полка. Повернувшись к Войчеху Ковалевскому, спросил: — Вы случайно не встречали в гарнизоне этого человека?

Войчех подошел поближе к немцу, с минуту разглядывал его заросшее щетиной лицо, а потом сказал:

— Это Ганс Шальке, командир пехотного немецкого батальона в форте «Раух». Он часто спускался в наши цехи. Одно время он был даже ответственным за производство «Панцерфауст-30».

— Вот оно что, — невесело хмыкнул Велесов. — А нам он другое напел. Хотя кто он на самом деле, было понятно с первого взгляда. Warum hast du gelogen? Sie wurden von polnischen Arbeitern identifiziert. Sie sind ein Infanteriemajor, Bataillonskommandeur. Sie verteilten sich von Positionen[11].

— Ich bin in der Tat Major der Infanterie Hans Schalke undIch möchte in Übereinstimmung mit der Genfer Konvention vom 29. Juli 1929 über die Behandlung von Kriegsgefangenen behandelt werden[12].

— Что он там лопочет, товарищ майор?

— Говорит, что действительно майор пехоты, и требует, чтобы с ним обращались уважительно, согласно Женевской конвенции по военнопленным от 27 июля 1929 года.

— Ишь ты, гуманист какой выискался, конвенцию вспомнил. А когда они наших военнопленных десятками тысяч расстреливали, что-то никто про эту Женевскую конвенцию даже не вспоминал. А потом, он не военнопленный, взят не в бою… Он дезертир! Его свои за побег шлепнут! Вы можете идти, товарищи, — сказал Князев полякам. — Спасибо за содействие. Будем сражаться вместе, плечом к плечу.

— Спасибо, паны! — с чувством произнес Войчех Ковалевский и зашагал к двери, увлекая за собой товарищей.

— Боевые хлопцы, — посмотрел вслед удаляющимся майор Князев и, повернувшись к Велесову, спросил: — Так как прошла разведка? Что выяснили?

— Обнаружили на бронеколпаках люки, — ответил Михаил. — Через них вышла разведгруппа и направилась в сторону Цитадели. Форт лучше взять без предварительного артобстрела, чтобы немцы не догадались о предстоящем штурме. Нужно захватить люки, а далее штурмовая группа овладеет всеми подходами к форту: спустится через люки внутрь крепости и будет уничтожать фрицев с верхнего этажа по последний. Как это сделать, у нас есть опыт, поднаторели воевать в городских условиях.

— Схема форта тоже лишней не будет, — показал начальник штаба на разрисованный ватман. — Выяснилось, что у фрицев имеются слабые места в обороне. Этим мы тоже воспользуемся. Доложу о результатах вашей разведки командиру полка, а дальше мы решим, что делать. Затягивать со штурмом не станем. Время не терпит. А сейчас отдыхайте.

* * *

Прохор Бурмистров расположился со своим инженерно-саперным батальоном в одном из разрушенных зданий. Проверил выставленное охранение. Приказал укрепить его двумя пулеметами с фланга и вернулся к себе, в маленькую каморку на первом этаже, где, судя по рисункам на стенах, некогда размещалась детская комната. Не все бойцы спали: кто-то писал домой письмо, возможно, последнее в своей жизни, кто-то прилаживал капсюли к гранатам, а кто-то просто курил, думая о чем-то своем; накрывшись шинельками у окон, дремали пулеметные расчеты.

Добравшись до своего тулупа, постеленного в углу комнаты, Прохор лег. Едва он смежил глаза, как почувствовал, что кто-то деликатно трогает его за плечо, а потом услышал негромкий голос:

— Поднимайтесь, товарищ майор, вас командир полка вызывает.

Не без сожаления разлепил веки и увидел склонившегося над собой ординарца Колисниченко. Через небольшое окно просачивался сумрачный утренний свет, слегка обеливший на потемневших стенах помещения черную копоть, — несуразные рисунки войны. Несмотря на короткий сон, Бурмистров почувствовал, что заметно восстановился, сил хватит ровно на сутки, чтобы воевать добротно, а дальше потребуется такой же недолгий отдых. Попросил одного из бойцов, чтобы плеснул на руки водицы, и, наскоро умывшись, заторопился в штаб.

Штаб полка находился в трехстах метрах от расположения батальона, это если по прямой, по широкой улице, раздолбанной снарядами. Но этот отрезок пути жестоко обстреливался немцами с крыши и верхних этажей ближайших зданий, где по-прежнему размещались немцы, а потому пришлось сделать немалый крюк через обрушенные дома, пробираться через пробоины, прежде чем он добрался до небольшого уцелевшего двухэтажного дома, в котором размещался штаб.

В комнате, где некогда была гостиная, присутствовали несколько офицеров штаба. Удивляло, что среди них был пленный немецкий майор, загнанным зверем посматривающий по сторонам.

Значит, скоро штурм! Лучше начать пораньше, пока не рассвело и сон особенно крепок. Хотя поздним вечером тоже можно.

— План у нас таков, — заговорил подполковник Крайнов, когда все офицеры расселись по местам: кто на ящиках из-под оружия, а кто просто присел на стопке кирпичей. — Очень здорово нам помогли польские патриоты. Теперь мы представляем, как устроен форт, знаем его сильные и слабые стороны. Нашим двум боевым группам под командованием майора Бурмистрова и капитана Велесова завтра в десять часов вечера нужно будет выдвинуться в сторону крепости. Подойти незаметно к форту вам помогут польские патриоты. Но сейчас у нас другой разговор… Мы должны взять форт с минимальными потерями в течение нескольких часов. Нам еще до Берлина топать, так что каждый боец у нас на счету. Прохор, мы тебя позвали еще и как переводчика, ты пленному вот что переведи… Пусть идет к своим с белым флагом и растолкует, что сопротивляться бесполезно. На обдумывание нашего предложения мы даем немецкому гарнизону «Раух» три часа. Если немцы не согласятся сдаться, то будут уничтожены!

— Хорошо… Major, — повернулся Бурмистров к пленному майору. — Sie müssen in die Festung zurückkehren und Ihre Kollegen überzeugen, sich zu ergeben. Wenn unsere Bedingung akzeptiert wird, werden alle deutschen Soldaten überleben. Wir geben Ihnen drei Stunden Zeit, um über unseren humanen Vorschlag nachzudenken. Wird unser Angebot abgelehnt, wird die gesamte Garnison der Festung komplett zerstört[13].

— Ich bin total dagegen! — побледнел майор. — Sie können mich nicht in den sicheren Tod schicken! Ich bin ein deutscher Kriegsgefangener[14].

Бурмистров перевел.

— Военнопленный, значит, — усмехнулся подполковник Крайнов. — Вот что ему переведи… Он был схвачен в расположении советских войск переодетым в гражданскую одежду, а значит, считается шпионом. По положению Женевской конвенции он может быть расстрелян как диверсант и шпион! И мы так и сделаем, если он не согласится на наше предложение.

Бурмистров перевел слова командира полка. Майор сильно перепугался. Он понимал, что шутить здесь с ним никто не станет. Достаточно одного щелчка пальцами этого молодого старшего офицера, как его тут же выведут из комнаты и расстреляют где-нибудь за углом здания.

— Ich bin einverstanden. Wann soll ich gehen?[15]

Бурмистров с удовлетворенным видом кивнул, нисколько не сомневаясь в ответе гитлеровца.

— Немец согласился, спрашивает, когда ему идти.

— Переведи ему, что идти нужно сейчас. Как раз рассветает. Форму только подберем подходящую. Игорь, — окликнул подполковник ординарца, — недалеко от штаба парочка убитых фрицев валяется…

— Одного уже закопали, товарищ подполковник.

— Сними с другого форму и принеси сюда.

— Есть!

Ординарец вышел и вскоре вернулся с немецкой формой в руках. Видно, искать долго не пришлось. Протянув немцу обмундирование, сказал:

— Надевай давай, немецкая рожа! Повезло тебе… Оно тебе в самый раз будет. С капитана пехоты снял.

Взяв форму, немец внимательно ее осмотрел и брезгливо поморщился, а потом что-то быстро и возмущенно проговорил.

— Чего он там лопочет? — поинтересовался подполковник Крайнов, невесело посматривая на немецкого офицера. — Или его звание не устраивает? Ты ему скажи, мы не собираемся бегать по полю в поисках дохлого майора. Какой был френч, такой и принесли.

Усмехнувшись, Бурмистров перевел. Немец заговорил быстро, энергично размахивая руками, когда он умолк, Бурмистров перевел сказанное:

— Пленный майор недоволен формой. Говорит, кровью запачкана. С мертвого офицера форму сняли.

— Ты объясни этому немецкому щеголю, что у нас здесь на передовой не Дом моды, чтобы чего-то там выбирать, что дали ему, то пусть и надевает. А если не хочет, так мы его нагишом с белым флагом в крепость отправим.

Выслушав перевод, немец с презрительным видом покачал головой и, преодолевая отвращение, напялил на себя брюки. Осмотрел кровавое пятно в области груди и бережно, будто бы опасаясь испачкаться о высохшую кровь, застегнул френч на все пуговицы.

За окном уже рассвело. Неподалеку, разогревая двигатель, загудел танк. Прозвучали короткие громкие команды.

— Вы не забыли, о чем нужно сказать? — спросил Бурмистров.

Немецкий офицер, выражая неодобрение, покачал головой:

— Разве можно такое позабыть? Я должен убедить гарнизон сдаться… Гарнизон, в котором я прослужил без малого три года. И в котором меня считают сейчас дезертиром.

Форма явно была не по размеру, смотрелась на нем комично. Штаны были коротковаты, полы шинели надорваны, пилотка прострелена. Но никто из присутствующих даже не улыбнулся. Не тот случай, чтобы скалиться.

— Вот и отлично. Где тут у нас белый флаг?

— Вот он, товарищ майор, — сказал ординарец. К темной нетесаной палке, исполнявшей роль флагштока, двумя крепкими узлами была привязана белая, перепачканная грязью ткань.

— Держи, фриц!

Крутанув дважды ручку на полевом телефоне, подполковник Крайнов сказал в трубку:

— Прекратить стрельбу! — Видно, отвечая на чей-то вопрос, подполковник пояснил: — Сейчас пойдет пленный немецкий офицер с белым флагом к форту «Раух», будет уговаривать своих сдаться, — выждав паузу, добавил: — Если он фартовый, то дойдет, а если нет… Значит, такова судьба. — Положив трубку, сказал пленному: — Ну что, гитлеровец, давай топай вперед. Тебя там уже свои дожидаются. Надеюсь, дорогу домой не позабыл?

Переводить не требовалось, фашист понял и так. Едва кивнув, майор взял белый флаг и, толкнув перед собой дверь, вышел наружу. Первую сотню метров немецкого майора сопровождал боец разведки. Шли почти по-приятельски, едва ли не касаясь локтями друг друга, а дальше, где начиналось широкое шоссе, хорошо простреливаемое из крепости, разведчик отошел в сторону, предоставляя немецкому майору шествовать самостоятельно.

Некоторое время, стоя за углом, немец чего-то ожидал. Оглянулся на группу красноармейцев, стоявших поодаль, а потом, будто бы прыгая с высокого обрыва в омут, вышел из-за угла и, распрямив спину, будто на параде, направился к крепости.

Установилась тишина, какой давно не случалось. Немецкий майор несмело прошел десяток шагов, потом еще двадцать. Он по-прежнему оставался в живых и, уже приободренный, зашагал увереннее, слегка прибавив шагу.

— Nicht schießen! Не стрелять!!! — кричал он, энергично размахивая белым флагом. — Я хочу сообщить нечто важное от советского командования… Не стрелять!

На грузовике подъехала звуковещательная станция, работавшая по всей дивизии. Вместе с мобилизационной группой находились двое немцев-пацифистов, сдавшихся в плен еще в самом начале войны. С минуту округу оглашали звуки метронома, а потом зазвучала немецкая речь, усиленная громкоговорящими установками:

— Vom sowjetischen Kommando bis zu den Soldaten und Offizieren der Festung. Wir haben ein humanes Angebot für euch…[16]

Немецкий офицер прошел большую половину пути, все убыстряя шаг, в какой-то момент даже показалось, что он может перейти на бег. Не случилось. Обходил колючую проволоку, пытавшуюся зацепиться за штанины, перешагивал через убитых, немного замедлял движение, когда видел шляпки мин, торчавших из земли…

Неожиданно тишину резанула очередь крупнокалиберного пулемета. Ворох пуль ударил прямо в грудь пленного немецкого майора, вырвав из его тела куски мяса и швырнув бесчувственное тело на землю.

* * *

На следующий день установилось затишье по всему городу. Возникали лишь отдельные боестолкновения, но ни один огневой контакт не перерастал в многочасовые бои. Советские войска перегруппировались, уставшие в боях части отводились в тыл, им на смену приходили новые. Пополнение прибывало в основном из госпиталей, состоявшее из бойцов, уже успевших наглотаться пороховой гари, но немало было и тех, кто попал на фронт впервые — подросшие мальчишки, достигшие призывного возраста, взрослое население с освобожденных территорий.

Полевые госпитали пополнялись ранеными, среди которых было немало тяжелых. Их тоже отвозили глубоко в тыл для дальнейшего лечения. Бесперебойно поступали боеприпасы и вооружение. По дивизии прошел слушок, что вчера вечером своим ходом прибыли «катюши». Это означало, что готовится серьезная наступательная операция.

Через мощные громкоговорящие установки метроном отбивал свои пятьдесят ударов в минуту. После двенадцати часов тактика поменялась: звуки метронома прерывались после каждого седьмого удара, и размеренный голос на безукоризненном немецком языке сообщал о том, что на фронтах каждые семь секунд погибает немецкий солдат. Было заметно, что сообщения чувствительно бьют немцам по нервам, несколько раз на звуки метронома били артиллерийские батареи, рассчитывая случайным огнем уничтожить мобильную агитационную группу, но все выпущенные снаряды шли мимо цели. Громкоговорители продолжали неустанно вещать, чередуя фронтовые сообщения с немецкой музыкой.

Советская артиллерия тоже не оставалась в стороне и на каждый артиллерийский выпад немцев отвечала слаженными залпами гаубиц. Тот самый случай, когда немцам следовало набраться благоразумия, запастись терпением и слушать напоминания о семи секундах.

С планом предстоящего взятия форта «Раух» командующий армией генерал-полковник Чуйков познакомился ранним утром во время оперативного совещания. Все было готово для штурма. Дальше находилась Цитадель, к которой предстояло пробираться через множество укрепленных домов.

Из докладов офицеров инженерно-саперного батальона следовало, что в уличных боях выработалась техника захвата строений. Наиболее эффективным приемом был обвал фасада артиллерийским огнем: обстреливались промежутки между окнами штурмуемого здания, и когда стена обрушивалась, то она перекрывала обломками подвальные помещения и не давала возможности вести обстрел. В образовавшийся проем выдвигали пушки и продолжали пробивать противоположную стену, давая возможность штурмующей группе продвигаться дальше.

Генерал-полковник Чуйков внимательно выслушивал доклады генералов, иногда задавая уточняющие вопросы, и, получив ответ, продолжал выслушивать дальше. Ни хвалить, ни тем более кого-то поощрять он не собирался. Награды будут потом, после взятия Познани, а сейчас следовало приложить массу усилий, чтобы выполнить задачу, поставленную Ставкой.

Глядя на его сумрачное лицо, можно было подумать, что дела со штурмом города идут из рук вон плохо. Но в действительности все было не так, о чем свидетельствовала карта города, разложенная на столе, с закрашенными в красный цвет участками, которые уже принадлежали советским войскам. Оставались еще серые пятна — небольшие кварталы, находившиеся в руках немцев, но их захват — вопрос всего-то нескольких часов, возможно, одних суток. Но вряд ли бои местного значения как-то сумеют повлиять на общую картину освобождения города.

Конечно, это не те два дня, в течение которых поначалу планировали взять город, — никто даже не подозревал о столь многочисленном гарнизоне, тяжелом вооружении, сосредоточенном в городе, причем новейшем, включая современные танки. Никто не мог даже предположить, с каким остервенением будут биться немцы за город, уже обреченный, оставленный основными силами. Но вряд ли большего могла бы добиться какая-то другая армия, нежели Красная, та, что проявила себя в Сталинградской битве самым лучшим образом и имела немалый опыт уличных боев.

На южной стороне, в районах Староцки и Ротая, несмотря на цепочку фортов, соединенных каменными стенами, удалось пробить значительную брешь, что позволило штурмовым отрядам прорваться в жилые кварталы и захватить промышленные районы.

На западной стороне, в Марцелине штурм крепости тоже продвигался успешно. Пробив стены между фортами, штурмующим удалось изолировать каждый из них, а затем после массированной атаки заставить гарнизоны капитулировать, чему поспособствовали прибывшие в город гаубичные артбригады большой мощности и целый дивизион мортир. Как их доставляли по разрушенным железным дорогам — это отдельная история, но по затраченным усилиям результат того стоил: с помощью разрушительной техники уничтожали укрепленные пункты без особых усилий. Вот только одна беда — уж слишком многовато было крепостей.

В восточной и юго-восточной частях города 91-й стрелковый корпус действовал по уже отработанной схеме: концентрировал наибольшую мощь ударов в особо ослабленных местах внешнего обвода крепостей, затем полки окружали форты и уничтожали их.

Теперь на очереди был форт «Раух», примыкавший к Цитадели, — мощный, хорошо укрепленный, почти не имеющий недостатков в своей обороне, окруженный рвом, высоким валом и многими рядами колючей проволоки, охраняемый многочисленным опытным гарнизоном.

Каждый из собравшихся офицеров понимал, что два дня на взятие крепости — совсем немного. Но для успешного выполнения задачи 91-му стрелковому корпусу в дополнение были приданы два огневых взвода «катюш», а это уже немало.

Накануне у генерал-полковника Чуйкова с командующим фронтом маршалом Жуковым состоялся серьезный разговор. Георгий Константинович упрекал командарма в медлительности, нерасторопности, указывал, что следует активизироваться, привлекать к наступлению тяжелую артиллерию, на что Чуйков в сердцах заметил:

— Товарищ маршал, вы мне предлагаете поставить против одной крепости пятьсот тяжелых гаубиц? И еще мортиры калибром четыреста двадцать миллиметров? Только у нас нет всего этого. Воюем тем, что имеется.

— Используй смекалку, а она у тебя имеется, — возразил командующий фронтом. Немного помолчав, видно, раздумывая, добавил: — Два огневых взвода «БМ-31» получишь, но больше не могу. Не проси! Сам знаешь, на других участках тоже нужно наступать. Снаряды у них новые, модернизированные, более мощные, чем у «катюш», «М‑13», — доложить, как они себя проявят против крепости. Знаешь, бойцы их уже по-своему окрестили.

— И как же? — поинтересовался Чуйков.

— «Андрюша»! — рассмеялся маршал.

— А что? Подходяще, — улыбнулся Чуйков. — Жених «катюшам» отыскался.

…И вот сейчас, внимательно выслушав командира дивизии генерал-майора Мотылевского, Чуйков понял, что это та самая смекалка, которая стоит пяти сотен тяжелых гаубиц и мортир.

— А если люки не откроются, тогда что? — спросил Чуйков.

— Они откроются, товарищ генерал-полковник, — заверил командир дивизии. — Наблюдаем две ночи подряд. Об этом же сказали и польские патриоты. Через них охранение сообщается с гарнизоном крепости… Даже если допустить, что люки по какой-то причине будут заблокированы, то саперы взорвут их к чертовой матери!

— От «андрюш» все-таки не стоит отказываться, — усмехнулся Чуйков.

— А мы и не отказываемся, товарищ генерал-полковник, я бы для усиления еще и батарею гаубиц попросил двести третьего калибра. Бастион крепости выходит к реке Варта, — показал Мотылевский место расположения объекта на карте. — А мы бы заняли позицию вот где-нибудь здесь, метрах в четырехстах от стен, и расстреляли бы его просто прямой наводкой. Фронтальная стена не выдержит.

— Хорошо, получишь батарею гаубиц. Но мне нужно, чтобы ты взял крепость врасплох. После взятия крепости перейдешь Варту в районе крепости, ворвешься в Цитадель и возьмешь под контроль железную дорогу на своем участке. Нужна прямая дорога к Берлину, очередь из эшелонов уже собралась. К Одеру торопятся! А мы тут, — неодобрительно сказал командующий, — никак с одним городом не можем разобраться. Когда планируешь штурм?

— В двадцать четыре ноль-ноль, товарищ командарм. Немцы любят ночью поспать, а нам это только на руку.

Покинув штаб армии, командир дивизии Мотылевский немедленно созвал совещание оперативного штаба и изложил позицию командования:

— Крепость взять в ближайшие часы! — приказал он и, строго посмотрев на майора Бурмистрова, спросил: — Как там твоя панцирная пехота?

— Готова, товарищ генерал-майор, — бодро ответил Бурмистров.

Мотылевский в знак одобрения кивнул:

— Что ж… Тогда за дело. Нас ждет непростая ночь.

Глава 10

Начало штурма

После коротких сумерек как-то разом наступила ночь, забрав в полон здания, которые еще часом ранее можно было рассмотреть в полумгле. Теперь не разглядеть, кругом — ни зги.

Время до начала операции тянулось медленно, в городе кое-где продолжалась вялая перестрелка; в других местах штурмующие группы пошли на приступ огневых опорных пунктов, где держали оборону наиболее стойкие фашисты. Но серьезного характера бои не приобретали, обе стороны дожидались рассвета, а к одиннадцати часам перестрелка умолкла совсем, погрузив город в глубокую тишину.

В ночи форт «Раух» выглядел всего-то небольшим неприветливым холмом, поросшим густым невысоким кустарником. Вентиляционные люки откроются в полночь, немцы народ пунктуальный, порядок любят, так что у инженерно-саперного батальона есть время подойти к форту и разместиться таким образом, чтобы слиться с местностью.

Передовую группу разведчиков из шести человек возглавил майор Бурмистров. Перед самым отходом он зашел к капитану Велесову. Некоторое время они смотрели друг на друга, словно запоминали лица, а потом Прохор, вопреки заведенной традиции не прощаться, протянул Велесову ладонь:

— Ну, давай… Будем прощаться!

По глазам Велесова было заметно, что он хотел что-то ответить, но вот подходящих слов не отыскалось, сказанное могло показаться чуждым, ненужным. Что тут особенного пожелаешь, когда не представляешь, чем может закончиться следующая минута.

— Я следом за тобой, — только и ответил Велесов, крепко пожав товарищу руку.

— Дожидаться не стану, пойду вперед. Так что догоняй!

Не оборачиваясь, Бурмистров твердой поступью зашагал к разведчикам в маскхалатах, поджидавшим командира немного в стороне.

Капитан Велесов вернулся к своей разведгруппе на передовые позиции — всего-то несколько наспех вырытых окопов, соединенных между собой узкими переходами. С минуту можно было видеть, как передовая разведгруппа, пригнувшись к земле, пробирается через густой кустарник, а потом ее поглотила темнота.

* * *

Войчех, облаченный в маскхалат, почти сливаясь с местностью, шел немного впереди отряда, указывая дорогу. Неожиданно он замер, осмотрелся по сторонам и, ткнув под ноги ладонью, сказал:

— Здесь. — Присев, поляк принялся сгребать ладонями набросанную землю, а когда пальцы натолкнулись на металл, одобрительно произнес: — Не ошибся.

Дружно приподняли чугунную крышку с чеканным имперским орлом в самой середке и глянули в глубину темноты, дохнувшей застоявшейся стылой сыростью.

— Через этот проход выйдем к самым стенам.

Найдя шаткую лестницу, Войчех стал спускаться, осторожно нащупывая ногами ступени.

Прохор Бурмистров спускался вторым. Ступив на землю, включил фонарик. Посветил в узкий, выложенный красным камнем тоннель, и зашагал в подсвеченный мрак. Следом, придерживаясь дистанции, топали четверо автоматчиков.

Под землей время всегда тянется очень медленно, а расстояния кажутся намного больше, чем есть на самом деле. Спина невольно сгибается в дугу, словно человек чувствует трехметровый пласт почвы и камней над самой головой.

Вскоре Войчех остановился.

— Нам сюда, — показал он на лестницу, закрепленную на стене.

Тоннель не заканчивался, неожиданно совершив поворот, он устремился в сторону главной крепости.

— Уверен?

— Абсолютно, — заверил проводник. — Будем у самой стены, когда поднимемся.

— А куда он ведет дальше?

— В сторону форта «Виняри». Но там вход завален. Не пройти, я уже пробовал.

Прохор посмотрел на часы. Прошло каких-то двадцать минут, а ощущение такое, как будто провел под землей половину дня.

— Выходим наверх.

Ухватившись за лестницу, Войчех стал взбираться по ступеням. Добравшись до верха, попытался откинуть тяжелую чугунную крышку. Не поддается. Толкнул еще раз — опять неподъемно.

— Что там?

— Не идет. Тяжелая!

— Может, ее чем-то придавили? — предположил Бурмистров.

— Нет, — отрицательно покачал головой поляк. — Я осмотрел это место вчера, ничего там не было.

— Давай попробуем вдвоем. Лестница выдержит?

— Должна, тут такие болты, что слона удержат!

Бурмистров вместе с поляком слегка приподняли крышку люка, примерзшую на морозе, а потом, поднатужившись, отодвинули ее в сторону. В тоннель дохнуло желанной свежестью, сверху студил небольшой морозец.

Только отодвинув крышку, разведчики поняли, почему она плохо поддавалась, — на ней лежал убитый немецкий майор-парламентер. Подпустив его почти к самым воротам, пулеметчик дал по нему длинную очередь из крупнокалиберного пулемета, разрезав тело пополам. Майор лежал на спине и неподвижными глазами взирал на темное угрюмое небо; лицо слегка присыпано снегом, на простреленной груди следы запекшейся крови выглядели в ночи темными большими пятнами.

Оказавшись под стенами, прячась в глубокой темноте, стараясь не оказаться в обзоре амбразуры, проползли мимо каменного, хорошо замаскированного дота, обогнули окоп боевого охранения и вышли к боковой стороне форта, рядом с которым возвышался небольшой холм, заросший редким лесом.

— Нам туда, — указал поляк в сторону густо разросшихся деревьев. — Там нас не заметят.

Короткими перебежками нырнули в густой пролесок, откуда просматривалась крыша крепости с посаженным на ней кустарником.

Эта местность предварительно была изучена Бурмистровым в бинокль. Он помнил там каждый куст, каждое дерево. Вот только в темноте эта территория выглядела несколько иначе, нежели днем. Где-то на самом краю крыши должно расти деревце, на которое можно будет забросить крюк. Бурмистров подполз ближе и увидел, что дерево стояло дальше, чем казалось ему в бинокль, но при должной сноровке можно до него докинуть крюк.

— Еремеев! — подозвал Прохор крупного плечистого разведчика. — Дерево видишь? — показал он на крышу, на краю которой хорошо был виден ствол и торчавшие в стороны ветки. — Попробуй забросить на него крюк.

Достав из вещевого мешка крюк с привязанной к нему веревкой, Еремеев коротко размахнулся и бросил его в сторону дерева. Крюк мягко упал на землю, не зацепившись. Второй раз — прежняя беда. Лишь в третий раз, брошенный особенно сильно, крюк зацепился за толстый сук кроны. Потянул на себя, затем дернул — засел крепко. Без всякого напряжения разведчик принялся взбираться по веревке на кровлю. Оказавшись на крыше, махнул рукой остальным:

— Залезай! Здесь никого. Люки закрыты.

Не теряя времени, на крышу забрались остальные разведчики. Заминка произошла, когда очередь дошла до Войчеха. Он взялся за плетеную веревку обеими руками, попробовал подняться, а потом, поморщившись от боли, оставил затею:

— Не смогу. Рана болит, осколок в живот месяц назад попал. Все кишки порезали!

— Держись крепко за веревку. Мы тебя подтянем, — сказал Бурмистров.

Намотав веревки на руки, Войчех сказал:

— Поднимайте!

В какой-то момент поляк пошатнулся. Казалось, что руки сорвутся с веревки, и он полетит вниз. Но, сцепив зубы, он продолжал держаться. Уже у самого края крыши двое бойцов подхватили его за плечи и выволокли наверх.

Теперь, стоя на кровле, можно было увидеть, что немцы много сделали для маскировки здания: на кровлю было навалено несколько метров земли с камнями; посажены кусты и деревья, которые уже успели разростись плохо проходимым частоколом. Не зная, что это форт, его можно было бы принять за обычное возвышение местности, даже находясь от него на расстоянии нескольких шагов.

По части маскировки немцы всегда были отменные мастера.

Темень непроглядная, каковая случается лишь зимой. Бурмистров посмотрел на позиции штурмовых групп, изготовившихся к атаке, и убедился, что панцирная пехота спряталась отлично. За разбитым танком, едва различимым с крыши форта, размещался пулеметный расчет, который не рассмотреть ни в один бинокль; несколько окопчиков, занимаемых автоматчиками, сливались с местностью, а за противоположным домом, точнее за тем, что от него осталось — остов да столбы, — умудрилась разместиться целая рота, так же невидимая для противника.

Штурмовые группы должны приблизиться на предельное расстояние, но, как ни всматривался Бурмистров, рассмотреть движение на потемневшем снегу не сумел. Глянул на часы — почти двенадцать, через несколько минут должны были распахнуться люки и появиться охранение.

Укрылись в кустах, разросшихся всего в нескольких метрах от люков. На соседнем бронеколпаке разместился немецкий пулеметный расчет, выглядевший в ночи темным пятном. Он контролировал восточный подход к крепости. Уничтожить следовало всех одновременно и дать возможность штурмовому батальону подойти вплотную к форту.

Ровно в двенадцать прозвучал металлический скрежет. Почти одновременно распахнулись два вентиляционных люка, из которых вышли четыре человека охранения с автоматами, чьи силуэты были едва различимы на фоне темно-серого неба. Из открытого люка потянуло тяжелым, с неприятными запахами теплом.

Немцы осмотрелись, выискивая возможную опасность, и, не отыскав таковой, сошлись, словно хотели о чем-то переговорить. Более удачного момента для ликвидации охранения дождаться будет трудно. Бурмистров вскинул автомат и отправил длинную очередь в стоявшие темные вражьи фигуры. Пули безжалостно порвали ненавистные шинели, раздробили кости, прострелили черепа, и все четверо, не успев поднять автоматы, попадали на землю.

Почти одновременно по пулеметному расчету ударили три автомата. Полетели гранаты — одна, вторая, раскидав взрывами изрешеченные пулями тела и опрокинув невысокую стену из мешков с песком.

— Все живы?

— Все в порядке, командир, — откликнулся сержант Васильев.

Дорога к глубинам форта была открыта. Штурмующая группа, перекинув через рвы аппарели, устремилась к твердыне. Окружающее пространство мгновенно заполнили звуки стрельбы. Темноту разрезали трассирующие пули. С крыши форта было видно, как штурмовики под автоматным и пулеметным огнем, открытым со средних этажей форта, бегут по мосткам, преодолевают наполовину засыпанный ров, перепрыгивают через валуны.

Теперь бой шел на всех участках, на каждом этаже крепости, и вспыхнувшие ракеты ярко освещали место сражения, тех, кто еще продолжал сражаться, стремясь проникнуть как можно дальше в глубину крепости, и тех, кто неподвижно лежал на разрыхленной взрывами земле.

— Прорываемся через люки в форт! — крикнул Бурмистров и, швырнув в люк гранату, отошел в сторону.

Внутри ахнуло от взрыва, по ногам мелкой дрожью пробежала взрывная волна. Прохор первым, увлекая за собой остальных, ринулся в люк. Тусклый свет освещал верхний ярус здания, на пути к нижним этажам и производственным цехам предстал каземат охраны, встретивший штурмовиков беспорядочной, неорганизованной стрельбой.

На нижних этажах форта громко и тревожно завыла сирена, предупреждая о нападении. Немногочисленная охрана, спрятавшись в укрытие, отстреливалась, не давая возможности продвигаться в глубину. А сверху уже спускалось подкрепление штурмовиков — те из немногих, что успели взобраться на крышу форта первыми. Вокруг гремело, трещало, стреляло.

— Майор, ты живой? — спросил командир первой роты Селезнев, оказавшийся в авангарде штурмующих.

— Живой! — Бурмистров дал короткую прицельную очередь по метнувшейся в сторону фигуре. Попал! Ослабевшие ноги не сумели удержать долговязого тела, и оно, запнувшись, повалилось на бок. Теперь ему уже более не подняться.

Неожиданно громко, до самой дрожи в печенках, заработала батарея «андрюш». Снаряды с леденящим кровь свистом разрывали воздух, обрушивая всю свою мощь на бастион крепости. После второго залпа снаряды, попавшие в бастион, сдетонировали и взорвались, разметав стены на большие куски, предоставляя тем самым возможность пехоте наступать на форт с флангов. Вторая рота штурмовиков совместно с пехотой, затаившейся перед крепостью, решительно устремилась вперед через образовавшиеся стенные проемы. Сквозь открытый люк приглушенно доносились крики «Ура!». Пехота дружно пошла в наступление!

— Держать верхний ярус! — закричал Бурмистров. — Лейтенант Болезнов, оттеснить от бойниц немцев! Не дать им протиснуться!

— Есть оттеснить немцев! — выкрикнул командир взвода, перекрывая луженой глоткой грохот стрельбы и разрывы снарядов.

Бой уходил в глубину здания. Гранаты разрывались за ближайшим поворотом, взрывным эхом сотрясая крепко сложенный гранит. Разлетевшиеся осколки металлическим градом лупили в камень, со свистом резали воздух.

Где-то на нижнем этаже затарахтел немецкий крупнокалиберный пулемет, не давая возможности советским воинам продвинуться в глубину здания.

* * *

Некоторое время комендант форта «Раух» майор Ганц Шпайнер медлил, решение давалось не без труда, а потом, отринув все сомнения (речь шла о жизни сотен солдат вермахта), поднял трубку:

— Соедините меня с комендантом города генерал-майором Гонеллом.

— Слушаюсь, господин майор, — сказал связист.

Ранее от коменданта города-крепости майор Шпайнер получил четкое указание: держаться до последнего солдата. Но сейчас настал тот момент, с которого всякое сопротивление считалось бесполезным. Русским удалось прорваться через стены, и теперь бои велись внутри крепости, на всех этажах, в лабиринтах коридоров, во дворе, в тоннелях. Сопротивление не может продолжаться бесконечно, через час, возможно, два, какими бы стойкими солдаты ни были, все они будут уничтожены.

— Слушаю вас, майор, — спокойным голосом произнес комендант города-крепости Эрнст Гонелл. Через мембрану телефона были слышны близкие разрывы гаубичных снарядов. Форт «Виняры», где сейчас находился штаб гарнизона города, усиленно обстреливался, но голос коменданта оставался столь же бесстрастным, как и в обычные дни. В самообладании Гонеллу не откажешь. — Вы хотите мне сообщить нечто важное?

Майор Шпайнер невольно сглотнул, ледяной голос коменданта подействовал на него отрезвляюще. Ему хотелось сообщить, что русские взорвали главные ворота крепости, проломили многометровые крепостные стены: под пулеметным и минометным огнем штурмовикам удалось преодолеть глубокие рвы крепости, и в настоящий момент боевые действия идут на всех этажах здания. Если сейчас они не переместятся по подземным переходам на окраину Познани, то будут уничтожены в ближайшие часы русскими штурмовыми отрядами.

Шпайнер поймал себя на том, что холодного тона генерал-майора он боялся куда больше, чем русской гаубичной артиллерии.

— Русским удалось прорваться в крепость, — не без внутреннего усилия наконец сообщил комендант форта. — Сейчас бои идут в казематах, в тоннелях, коридорах. У нас очень большие потери среди личного состава, особенно среди бойцов фольксштурма. Еще час такого усиленного боя, и крепость потеряет всех своих солдат. Прикажете отойти на запасные позиции?

— После взятия вашей крепости русские пойдут штурмом на «Виняры». Помните: чем дольше мы задержим у стен «Рауха» русских, тем больше поможем Германии. Пусть даже ценой собственной жизни… Нужно дать время нашим отступающим частям укрепить оборону на Одере и не дать русским пустить через Познань эшелоны с вооружением. Мы погибаем во имя завтрашнего величия Третьего рейха. Продержитесь до утра!

— Вы пришлете нам хотя бы небольшое подкрепление?

— Оно к вам подойдет. Вам все понятно, господин майор?

Штаб гарнизона форта «Раух» находился на первом этаже крепости. За трехметровой гранитной стеной продолжался бой. Русские яростно наседали. Их было много: численность полков значительно превосходила гарнизон крепости. Несколько раз в стену колотили снаряды дивизионных пушек русских, но, не причинив значительного вреда — только слегка с самого верха просыпалась гранитная крошка, — отлетали в сторону. Неожиданно шум боя стал глуше: рота капитана Вейса сумела контратаковать, оттеснив неприятеля от крепостных стен.

На первом этаже лестницы разворачивалось жестокое боестолкновение. Русские настойчиво напирали, взвод лейтенанта Шальке продолжал держать оборону, забрасывая наседающих гранатами. Бой проходил в рваном порядке: штурм прекращался на какую-то минуту, а потом русские, не считаясь с потерями, вновь продолжали штурмовать. Еще час такого боя — и от гарнизона останется только четверть. А ведь приказ был продержаться до утра, где же в таком случае взять силы для обороны?

— Я вас понял, господин генерал-майор, мы сделаем все возможное, чтобы задержать врага.

— Другого ответа я от вас и не ожидал.

Ответить майор не успел — связь неожиданно прервалась.

Нескончаемо молотили пулеметы, громко взрывались гранаты, ахнул, пробив стену в соседнем помещении, снаряд фаустпатрона.

— Господин майор! — подскочил к Ганцу Шпайнеру взволнованный лейтенант Грюгер. — Русские блокировали все выходы из крепости.

— Мы не собираемся уходить, лейтенант. Будем держаться до утра. А вы, капитан Гебер, — остановил комендант острый взгляд на командире комендантской роты, — собирайте своих людей, нам нужно выбить русских из нижнего яруса.

* * *

Бои в крепости продолжались на протяжении всей ночи. Оставалось только удивляться, откуда немцы черпают силы для столь беспримерного упорства. Большая часть гарнизона была уничтожена. Казематы пали, верхние этажи захвачены, но немногочисленные группки гитлеровцев продолжали сражаться и удерживали центральную часть форта.

Целую ночь грохотали пушки, трещали автоматные очереди, барабанили пулеметы, разрывались гранаты, бабахали снаряды фаустпатронов. Казалось, что все живое, способное к сопротивлению, должно быть уничтожено, стерто, разорвано, но стоило только пойти в наступление, как сражение за форт разгоралось с новой силой. Столкновения завязывались в самых неожиданных местах, даже в тех, из которых немцев давно выбили, а значит, через тоннели, связывающие форт с Цитаделью, к ним бесперебойно поступало подкрепление.

Около двух часов ночи удалось взорвать тоннели вместе с остатками фрицев, находившимися в переходах. После чего в значительной степени удалось потеснить немцев — занять большую часть нижнего яруса крепости и отодвинуть их от лестниц. Но за немцами оставались казарменные помещения и склады с оружием.

Поляки говорили, что с форта «Раух» до окраины Познани тянется подземный тоннель, тщательно замаскированный, о котором мало кто знает. Осталось только отыскать его расположение и устроить в нем засаду для той части непримиримых, что еще оставались в форте.

На поиски тоннеля были отправлены три разведгруппы. Две вернулись ни с чем, дожидались группы майора Бурмистрова.

Подполковник Крайнов нервно посмотрел на часы: Прохор должен был подойти еще полчаса назад, однако задерживался. Форт «Раух» представлял собой настоящий лабиринт из множества тоннелей, коридоров, подземных комнат и всевозможных переулков, в каждом из которых могла затаиться засада. А если учесть, что недобитые фашисты по подземным ходам блуждали из одной части крепости в другую, то потенциальная угроза была весьма серьезной.

Дверь вдруг распахнулась, и в комнату вошел Бурмистров. В перепачканном маскхалате, по щекам размазаны следы пороха; выглядел слегка возбужденным, что для него было несвойственно.

— Нашел, товарищ подполковник, — с ходу устало объявил майор. — Подземный тоннель идет из западной стороны крепости. Мы прошли по нему от начала до конца. — Бурмистров подошел к карте, закрепленной на стене, и громко продолжал: — Сейчас остатки немецкого гарнизона занимают центральную часть форта. Подойти к ним не представляется возможным. Некоторые проходы взорваны и засыпаны обломками стены. Другие, например, со стороны лестницы и с восточной стороны, заминированы. По нашим разведданным, их охраняет отряд эсэсовцев, прибывших из-под Кёнигсберга… Обстреливать центральную часть форта артиллерией тоже не самое лучшее решение, в этом случае мы подвергаем риску значительную часть наших людей… Вооружения и боеприпасов у немцев тоже хватает, с таким обеспечением они могут продержаться еще неделю, а то и две. Но у нас нет времени ждать. Поэтому я предлагаю ослабить кольцо окружения с западной стороны и дать немцам возможность пробиться к замаскированному тоннелю, который проходит под Вартой и ведет в сторону района Марцелин. А уже на выходе их встретит рота штурмовиков и уничтожит! На мой взгляд, это единственный путь избежать больших потерь.

Двадцатипятилетний командир полка внимательно выслушал сообщение. Еще каких-то несколько минут назад он был склонен к тому, чтобы расколошматить фугасами центральную часть здания. А далее огнеметным танком сжечь внутри всех оставшихся гитлеровцев.

Намеченный план имел ряд существенных недостатков, первый из которых заключался в том, что у немцев могли оставаться силы для контратаки. Фашисты не слабый противник, они наделены крепкими нервами, им нечего терять, и совершенно неизвестно, как обернется предстоящий бой для красноармейцев. А терять людей не хотелось. Второй состоял в том, что фрицы находились в окружении на небольшом пространстве, а в наступившей неразберихе штурмовики могли открыть огонь по своим. В конце войны, когда от победы отделяло совсем немного времени, подобный риск был неоправдан.

План, представленный майором Бурмистровым, был превосходным. Вот только захотят ли немцы пойти в уже расставленные ловушки? Годы войны убедили подполковника Крайнова, что гитлеровцы способны мыслить нестандартно и могут преподнести какой-нибудь неприятный сюрприз.

— Пусть будет по-твоему. Но хочу внести в план одно небольшое дополнение. Атаковать начнем с трех сторон, оставив направление на тоннель неприкрытым. Ну а дальше, майор, ты организуешь фрицам «горячую» встречу.

— Есть, товарищ подполковник! — широко улыбнулся Бурмистров.

Глава 11

Падение форта

Форт «Раух», построенный на века, был разрушен за несколько дней. Грозные пятиугольные бастионы, располагавшиеся на углах крепостного вала, предназначенные для фронтального обстрела противника, были разбиты тяжелыми мортирами и гаубичной артиллерией. Рвы, наполовину засыпанные, не представляли более преграды. Большая часть охранительных казематов и бастионы были разрушены, оставались целыми лишь внутренние помещения форта, для проживания гарнизона. Из оборонительных строений уцелели только пушечные галереи, продолжавшие вести редкий огонь. Стрелковые галереи были разрушены полностью, но иногда все же можно было услышать из закрытых помещений короткие выстрелы. Немногие из оставшихся в живых, обреченные на погибель, продолжали вести какую-то личную войну, безо всякой надежды на успех.

Остатки гарнизона находились во внутренней части крепости, в казармах. Штурмовые отряды красноармейцев не единожды пытались прорваться во внутренние помещения казематов, но всякий раз получали жесткий отпор.

Связь с фортом «Виняры» была прервана. Свою задачу форт выполнил, продержавшись даже дольше запланированного. И вот сейчас комендант крепости майор Шпайнер решал судьбу вверенных ему людей. В живых из целого гарнизона осталось не более полутораста человек. Но даже сейчас, находясь во вражеской блокаде, каждая жизнь принадлежала фюреру, и он обязан был построить бой таким образом, чтобы за смерть каждого солдата русские заплатили вдвойне. А там, если удастся прорваться через окружение русских, им еще предстоит послужить фюреру и Третьему рейху.

— Разрешите, господин майор, — в штаб вошел командир взвода минеров лейтенант Блох.

— Докладывай.

— Заряд заложен. — Посмотрев на ручные часы, он добавил: — Взорвется через четыре с половиной часа.

— Хорошо. Можешь быть свободен.

В центре помещения находился подземный тоннель, который уводил в сторону форта «Виняры». Тщательно замаскированный, он не был известен русским, иначе они попытались бы пробиться в крепость через него. Разведка, отправленная три часа назад для осмотра тоннеля, засады не обнаружила. Выход оставался свободным. Мастерски замаскированный в рельефе местности, среди многочисленных валунов, заросших густым кустарником, вход казался всего лишь неприметным бугорком на фоне огромных гранитных камней, принесенных сюда льдами в ледниковый период.

Русские не давали расслабиться, перестрелки продолжались круглые сутки, они могли то усиливаться, когда штурмовые отряды пытались проникнуть в казарменные помещения, то стихать, когда русские совершали передислокацию. Стрельба давно превратилась в естественный фон, под который они ели, спали, справляли нужду, перевязывали раненых, хоронили убитых.

Но майор, привыкший к тактике русского боя, чувствовал, что назревает нечто серьезное. Он даже не удивился, когда в следующий час пальба началась одновременно со всех сторон. Русские вновь проверяли их на прочность. Начавшуюся атаку можно отбить и даже перейти в контрнаступление с южной стороны, где у русских не было пулеметов, но сейчас не тот случай, чтобы дать втянуть себя в боестолкновение.

Лучшего времени, чтобы покинуть обреченный форт, трудно было представить. Втянувшись в перестрелку, русские даже не сразу сообразят, что значительная часть гарнизона уже покинула форт и движется по подземному переходу в сторону Цитадели.

— Второй и третий взводы уходят через тоннель, первый прикрывает отход, — приказал майор Шпайнер.

— Есть, господин комендант! — дружно отозвались лейтенанты.

Двое пехотинцев потянули на себя с трудом поддавшуюся тяжелую чугунную дверь и впустили в черный, дохнувший сыростью проем первую группу солдат. Широкий, выложенный со всех сторон тесаным камнем, тоннель позволял передвигаться по двое; свет включенных фонарей шарил по гранитной кладке, по влажному потолку, с которого скупой слезой скатывалась влага. Через несколько шагов выстрелы, заглушенные многими метрами земли и гранитной кладки, были едва слышны.

Вместе с первым взводом уходил и майор Шпайнер. В нескольких шагах от него, прикрывая отход его группы, сражался двадцатилетний лейтенант Михаэль Брудер, еще месяц назад служивший при нем ординарцем. Михаэль был сыном его однокашника Фердинанда, с которым Шпайнер учился в Берлинском пехотном училище. Фердинанд погиб два года назад под Курском, и незадолго до своей смерти он попросил Шпайнера взять сына в Позен, под свою опеку, полагая, что этот город будет самым тихим уголком в рейхе, где можно будет пересидеть всю военную кампанию.

Как же он ошибался на сей счет! Последние две недели Позен был самым страшным местом на всем Восточном фронте.

Лейтенант Брудер оказался думающим офицером: отличался смелостью, умел разумно рисковать и старался беречь солдат. Майор Шпайнер доверял ему наиболее ответственные задания, зная, что приказ будет исполнен в точности. Не хотелось бы, чтобы лейтенант сложил голову в сражении, которое уже ничего не решает.

Приостановившись, майор сказал Брудеру, продолжавшему наравне с пехотинцами отстреливаться от наседавших русских:

— У вас ровно три минуты. За это время мы успеем уйти достаточно далеко, потом немедленно следуйте за нами!

— Слушаюсь, господин майор! — зычно отозвался лейтенант.

Кивнув, майор Шпайнер решительно шагнул в черный зев тоннеля.

Рота, вытянувшись в длинную ленту, подсвечивая дорогу карманными фонариками, двигалась вперед к выходу. Шум боя затих где-то позади, за многометровой кирпичной кладкой. Полнейшее безмолвие, если не считать тяжеловатых шагов пехотинцев, утомленных затяжными боями.

Протопали метров триста, когда позади приглушенно бабахнуло. Взвод Михаэля, уходивший последним, взорвал за собой вход, исключая всякую возможность для преследования.

Майор Шпайнер не раз проходил по этому тоннелю. Помнил каждую щербинку на средневековой кладке. Даже без белых маркеров, что были нанесены на стенах, с уверенностью мог сказать, сколько еще топать до выхода. Далеко впереди все такая же непроглядная темнота, подсвеченная тусклым рассеивающимся светом карманных фонарей. Вход загораживал огромный валун, замаскированный снаружи под каменные нагромождения, поросшие густыми кустами.

Первыми, как и было запланировано, пойдет разведка. Если опасности нет, она подаст сигнал для продвижения остальным.

Четверка крепких парней, прихватив шанцевый инструмент, уже вплотную подошла к шероховатому камню, которым был заложен выход; остальные, держась на значительном расстоянии, наблюдали за тем, как разведчики, поддев ломиками валун, пытались скатить его по склону. В тусклом свете майор Шпайнер рассмотрел даже сомкнутые челюсти ефрейтора Штарке, человека необыкновенной силы, пытавшегося едва ли не в одиночку отодвинуть тысячекилограммовую глыбину. Когда камень все-таки дрогнул и неохотно покатился, подминая округлыми боками ссохшиеся затрещавшие кусты, майор испытал чувство облегчения. Неужели все обошлось?

Вместе с тусклым вечерним светом в тоннель ворвались звуки далекого боя. Четверо разведчиков вышли наружу и, отступив на несколько шагов от входа, принялись бдительно осматриваться. Через кусты, торчавшие во все стороны сухими ветками, были видны их нечеткие, размазанные вечерними сумерками силуэты.

Убедившись, что опасность им не грозит, ефрейтор Штарке призывно махнул рукой, давая понять, что остальные тоже могут выдвигаться. Великан не успел даже опустить руку, как рядом громыхнуло и взрывная волна легко швырнула его могучее тело за колючий кустарник. За первым разрывом прозвучало еще несколько столь же сильных, разметав по земле, как невесомых кукол, передовую группу. В темном тоннеле раздались несколько длинных очередей. Трассирующие пули отскакивали от стен и летели дальше, отыскивая свои жертвы.

Сраженный пулей в голову, упал ординарец Шпайнера, а лейтенант Ланге, считавшийся невероятным везунчиком, провоевавший три года на Восточном фронте и не получивший ни единой царапины, был сражен короткой очередью в грудь.

Стало трудно дышать, вход затянуло дымовой завесой. Разрезая плотную стену дыма, вовнутрь тоннеля ворвалась упругая огнеметная струя, ударившая по стоящим в отдалении пехотинцам. Шинели ярко полыхнули, отбросив черный дым под самый потолок. Тоннель заполнился криками животного ужаса. В ответ в сторону огнемета прозвучали автоматные очереди. Пули летели мимо цели, высекая искры на потолке и стенах.

— Вперед! — закричал майор, понимая, что путь к отступлению закрыт. Оставалось единственное: пробиваться через плотный пулеметный огонь и огнеметные очереди. Повезет не всем, многие погибнут.

Опасаясь сгореть заживо, комендант бросился к выходу, увлекая за собой солдат. Стиснув зубы, он давил на спусковой крючок автомата, увидел, что упал один русский, следом другой, скошенный короткой очередью. Справа и слева Шпайнера поддержали винтовочным и автоматным огнем, позволив продвинуться вперед на десяток метров. Плотность огня усиливалась, заставив русских отступить.

На свет выскочили несколько пехотинцев лейтенанта Ланге и, угодив под автоматный огонь, полегли. За ними благополучно проскочила группа из пятнадцати человек, в числе которых был Михаэль, поливавший автоматным огнем справа налево и слева направо.

Тоннель окутал густой черный дым. Дышать становилось все труднее: горела человеческая плоть, потолок, стены. Огненная смесь, не давая пройти, полыхала под ногами, а на полу маленькими коптящими кострами горели тела убитых.

Майор Шпайнер вдруг почувствовал, что не может сделать и шага. Грудь сдавила невероятная боль, не давая возможности вздохнуть. «Ранен!» — промелькнуло в затуманившемся мозгу. Он даже не понял, в какой момент это произошло. Те немногие, что еще могли двигаться, выскочили из тоннеля, остались лежать только раненые или контуженные, с ужасом наблюдавшие за тем, как плазма, растекаясь, захватывает все большее пространство. Скоро огонь дойдет и до них.

Майор почувствовал, что не может двигаться. Тело все более слабело. Жить оставалось немного. Возможно, сутки… Но смерть придет к нему раньше, когда растекающаяся раскаленная смесь достигнет его стоп, вот тогда он сгорит заживо, чувствуя каждой клеткой невероятную боль. Этого не должно произойти, ему все равно не жить. Пусть лучше огонь обглодает его мертвое, бесчувственное тело.

Приподняв автомат, комендант форта «Раух» неуверенной походкой зашагал навстречу русским, продолжавшим наступать. В грудь сильно ударило, как будто кто-то швырнул в него крупный камень. Боли он не почувствовал, его мертвое тело, простреленное навылет, упало прямо на лужицу красного огня, разметав на сухие ветки тяжелые сверкающие капли.

Глава 12

Второй день рождения

Утром наступила тишина. После тяжелого ночного боя, непрерывной трескотни автоматных очередей, разрывов гранат, выстрелов из фаустпатронов она представлялась какой-то неправдоподобной. Казалось, что пройдет еще минута, и все повторится — длинные дробящие пулеметные очереди, уханье минометов, беспрерывная орудийная стрельба.

Улицы города были покрыты телами убитых, своих и чужих, часто лежавших вповалку, позабытых до времени. Все выжившие наслаждались покоем и набирались сил.

Вскоре, насладившись нежданно свалившейся тишиной, улицы оживут. Первыми начнут действовать похоронные команды. На себе и на телегах они будут подтаскивать к могильным ямам убитых. Вторыми придут в движение полевые кухни, в огромных котлах которых для живых станут готовить сытное густое варево.

Рота железнодорожников уже растаскивала на путях разбитую разрывами технику, чинила железнодорожные пути. Скоро через Познань, прямиком на Одер, пойдут первые эшелоны.

Сразу после боя вокруг форта было выставлено охранение, и бойцы, утомленные сражением, расположились в очищенных от врага помещениях; улеглись на дощатом скрипучем полу, подложив под головы кто ладонь, а кто рукав шинели.

Крыша над головой имеется — уже хорошо. По-военному времени это редкость. Чаще всего приходилось спать где придется: в траншеях, заполненных водой, в глубокой глинистой воронке, а то и под кустом, прячась от недоброго взгляда. На неудобства жаловаться не приходится, тут главное — уцелеть! Майор Бурмистров, несмотря на офицерский чин, и сам половину войны провел под открытым небом. Спал, не замечая порой ни грохота разрывающихся снарядов, ни роя пуль, пролетающих со свистом над головой.

На плечи давила смертельная усталость, ноги с трудом отрывались от земли, и каждая клетка тела взывала к покою. Но он не уснет, пока не проверит выставленные посты, не убедится, что огневые точки надежно укреплены и в правильных местах установлены пулеметы. Со стороны его усталость была малоприметна: все такая же распрямленная спина с выправкой кадрового офицера, все такой же острый пронзительный взгляд, узкие губы сложены в едкую усмешку, словно он насмехался над смертью, не однажды пронесшейся мимо.

Бойцы, имевшие огромный опыт сражений, мало нуждались в рекомендациях. Позиции выбрали правильно, спрятавшись за толстыми стенами. На чердаке оборудовали наблюдательный пункт, по углам форта, где имелся широкий угол обзора, установили тяжелые пулеметы. В глубине позиций, укрывшись маскировочной сетью, как одеялом, дремали зенитки.

Подступы к «Виняры» защищали отряды СС, а от них можно ожидать немало неприятных сюрпризов.

Час назад позвонил командир полка и приказал составить список к представлению на боевые награды, что само по себе говорило о многом, — город еще полностью не очищен от фрицев, а представление следует предоставить. Значит, взятию форта «Раух» командование придавало большое значение.

Уже возвращаясь с позиций, Бурмистров встретил Войчеха, получившего легкое ранение в руку во время штурма первого каземата. Немудрено: поляк поражал своим бесстрашием, так и лез в самую гущу сражений.

— А я как раз вас ищу, — радостно произнес Войчех, заметив Бурмистрова.

— Как рука? Ранение серьезное? — посочувствовал Бурмистров. Парень ему нравился, побольше бы таких бойцов! А говорили, что местное польское население будет встречать Красную армию враждебно. Пока ничего подобного отмечено не было.

— Пустяки, — отмахнулся Войчех. — Только зацепило, — слегка приподнял он перевязанную руку. — В госпитале сказали, что скоро пройдет. Что я хотел вам сообщить… Когда меня перевязывали, я в госпитале увидел группу раненых немецких военнопленных. Среди них был минер, который рассказал своему приятелю, что форт заминирован. Я ведь понимаю немного немецкий…

— Что?! — невольно выдохнул Бурмистров.

— А еще он рассказал, что взрыв должен произойти в самое ближайшее время.

В освобожденном форте на отдыхе размещались штурмовые отряды, сражавшиеся всю ночь. Там же располагался полковой лазарет. При разрушении форта погибнет несколько сот человек.

В кровь плеснула изрядная доля адреналина, сонливость мгновенно улетучилась, как если бы ее не было.

— Пойдем за мной! — поспешил к форту Бурмистров.

Поляк покорно последовал за советским офицером, стараясь не зацепить перебинтованную руку о выпирающие углы, о покореженную технику.

Увидев дежурного, шедшего ему навстречу, Прохор выкрикнул:

— Немедленно вывести штурмовую группу из здания и поставить ее в оцепление вокруг форта! Форт заминирован! Никого в него не пускать!

— Есть! — лихо козырнул дежурный и тотчас бросился в расположение инженерно-саперных батальонов, уже разместившихся на отдых и уже видевших первые сны.

— Подъем! Вставайте! Здание заминировано!!! Немедленно выходим!

Форт, на какую-то минуту притихший, наполнился многими звуками: где-то по коридору звякали металлом, на лестнице прозвучала сдержанная брань. Вскоре послышался тяжеловатый шаг солдатских сапог. Штурмовики организованно покидали здание. Увидев среди них группу саперов, Бурмистров приказал:

— Вы четверо следуйте за мной! — обернувшись к поляку, стоявшему рядом, сказал: — Пойдем в лазарет. Покажешь, где лежит этот немецкий минер.

Полевой госпиталь размещался в пятистах метрах от форта, в двухэтажном каменном строении, спрятавшемся за осколком крепостной стены. Подле него стояли два грузовика, крытые брезентом, с которых санитары уносили на носилках раненых: у борта рядом с кабиной лежали два окровавленных трупа, лица которых были укрыты порыжевшей выгоревшей тряпицей.

— Нам туда! — показал Войчех на пристрой, подле которого несло службу охранение из четырех солдат.

Прошли мимо часовых и поднялись на второй этаж по шаткой лестнице, где в коридорах лежали раненые немцы. Остановившись около одного из них, Войчех сказал:

— Вот он.

Прямо в коридоре на полу, на тонком больничном матрасе лежал молодой немец, раненный в бедро. Лицо кривилось от боли. Через туго наложенную повязку просачивалась крупным красным пятном кровь. Когда немец увидел подошедшего советского офицера, его худощавое, поросшее щетиной лицо угодливо растянулось в улыбке.

— Ты минер? — спросил Бурмистров по-немецки.

— Да.

— Здание заминировано?

— Да. Комендант форта приказал нам его заминировать, когда стало понятно, что нам его не удержать.

— Где находится взрывчатка?

— В тоннелях.

— Сколько ее там?

— Много. Может, тысяча килограммов, а может, и побольше… Все боковые тоннели мы заполнили взрывчаткой, снарядами, фаустпатронами. Если все это взорвется, то от форта ничего не останется.

— Сейчас ты нам покажешь, где все это лежит. Если жить хочешь.

— Сделаю все, что нужно, — покосился минер на саперов, одетых в панцирные жилеты.

— Идти сможешь?

— У меня нога…

— Давайте, взяли его и понесли к форту, — приказал Бурмистров стоявшим рядом саперам.

Немецкого минера аккуратно подняли с пола и переложили на носилки.

— Где тут у вас телефон? — спросил Бурмистров у дежурного сержанта.

— У начальника госпиталя.

— Он на месте?

— Так точно! Это третья дверь направо, — показал дежурный в конец коридора.

— Ждите меня здесь, — сказал Бурмистров саперам и направился в указанном направлении.

Негромко постучав, вошел в небольшой кабинет начальника госпиталя. За столом, заполняя бумаги, сидел гладко выбритый мужчина лет сорока, без единого седого волоса в густой черной шевелюре. Под небрежно наброшенным на плечи белым халатом был виден мундир, сидевший безупречно на его сильных плечах. На идеально отглаженном кителе ни пороховой гари, ни окопной пыли. Его внешность и обстановка в кабинете, донельзя аккуратная, с ровными рядами папок, стоявшими на столе, больше подходила для кафедральной обстановки медицинского столичного вуза, нежели для фронтовых условий, где всего-то в пятистах метрах находились немецкие позиции.

— Мне нужно позвонить. — Бурмистров направился к столу, на краю которого стоял телефон.

Главный врач неожиданно распрямился, показывая стать, и с плеча сполз краешек халата, открыв погон с тремя большими звездами.

— Вас, товарищ майор, не учили спрашивать разрешения у старшего по званию? Тем более что вы находитесь в моем кабинете, — очень спокойно, но с осознанием собственной значимости и правоты поинтересовался полковник медицинской службы.

Рука майора, уже протянутая к телефону, непроизвольно опустилась вниз и легла вдоль бедра. Теперь он понял, что за столом сидит не кабинетный медицинский работник, а боевой офицер, служивший на передовой, повидавший за годы службы немало горя, от решения которого зависела судьба и здоровье вверенных ему людей. И отглаженная форма на его фигуре строевого офицера смотрелась вполне правильно. На лице в виде больших темных кругов под глазами проступала усталость, что делало его значительно старше своих лет.

В полевом госпитале редко можно увидеть врача с большими звездами. Чаще всего такие офицеры от медицины служат в сборных госпиталях, а то и в глубоком тылу, за тысячи километров от передовой. Так что этот полковник попадал под особый случай. Трудно было понять, в силу каких таких причин он оказался у линии фронта — то ли за разногласия с начальством, то ли в силу собственных убеждений. Как бы там ни было, но характер у полковника чувствовался. Слабовольным здесь не продержаться.

— Извините, товарищ полковник медицинской службы. Но дело очень срочное. Разрешите позвонить?

Рассмотрев в лице Бурмистрова решимость, смилостивился:

— Звоните. Только советую вам в следующий раз быть поучтивее.

Набрав номер штаба дивизии, Прохор, стараясь скрыть волнение, громко заговорил:

— Это майор Бурмистров, командир инженерно-саперного батальона. Форт «Раух» заминирован. Мы его оцепили, близко никого не подпустим. Но он может в любую минуту взлететь на воздух. Я с четырьмя бойцами иду на разминирование. — Получив одобрение, коротко произнес: — Есть!

Положив трубку, Бурмистров посмотрел на посмурневшего полковника, продолжавшего смотреть на него тяжеловатым взглядом.

— Разрешите задать вам вопрос, товарищ полковник? — спросил Бурмистров.

— Задавайте, — буркнул полковник.

— Почему на вас не полевая форма? На тыловика не походите, сразу видно, что не первый год в полевом госпитале. Но мундирчик на вас такой, что ни пылинки.

Неожиданно полковник печально улыбнулся, показывая крепкие ровные зубы. Несмотря на разницу в званиях, они принадлежали к одному поколению, слеплены были из одного теста, детство и юность провели в одинаковых дворах, а потому чувствовали и понимали жизнь одинаково. При других обстоятельствах могли стать хорошими приятелями.

— А я-то думаю, что ты на меня, как на фрица, смотришь. Китель, значит, тебе мой не понравился. Секрета тут нет. В этот день мы с Кларой сыграли свадьбу. В этот день я всегда надеваю парадный китель. А она свое самое лучшее платье. Звонил я ей только что… На дежурстве она, ответить не может. Тоже военный врач. А мой будничный халат вон висит, — кивнул он в сторону вешалки, где на крючке висел халат с пятнами свежей крови. — Всю ночь глаз не сомкнул. Тяжелый был день и для вашего брата, и для меня тоже… Надеюсь, что когда-нибудь спасенные мной раненые помянут меня добрым словом. А не вспомнят, обижаться не стану.

— Извините, если что не так.

— Беги! Тебе еще крепость спасать нужно.

Штурмовая группа, отошедшая на значительное расстояние от крепостных стен, наблюдала за тем, как двое саперов вносили в центральный вход форта «Раух» на носилках немецкого минера. Следом за ними торопились еще двое бойцов, груженные саперным скарбом, а прикрывали группу трое автоматчиков.

— Сейчас к лестнице… А рядом с ней будет дверь, спускаемся туда, — продолжал раненый немецкий минер указывать направление.

Вышли к узенькой винтовой каменной лестнице, подле которой каких-то пару часов назад шло жестокое противостояние между штурмовыми отрядами и ротой эсэсовцев. Трупы немцев еще не убрали, просто оттащили в сторону, сложив друг на друга, как поленья, чтобы не мешали во время переходов. Разбитый деревянный пол устилали автоматные и пулеметные гильзы, перекатывавшиеся под ногами. В коридорах валялись большие угловатые куски гранита, затруднявшие движение.

Лестница в подвал была разбита взрывом гранаты, а огромные валуны запирали коридор. Из глубины подвала тянуло застоявшейся сыростью, замешенной на пороховой гари и запахе свежей крови, образовавшей на пониженных участках целые спекшиеся лужи. Саперы, шедшие впереди, подсвечивали фонариками.

— Куда теперь? — спросил майор Бурмистров, остановившись на развилке.

— Направо, — не совсем уверенно ответил минер.

Протопали еще метров сто и оказались в узком каменном коридоре, стены которого по обе стороны имели узкие щели для огнеметов. Таких тупиков в форте было несколько, идеальное место для уничтожения заплутавшего в лабиринтах небольшого вражеского подразделения.

Бурмистров напрягся в ожидании пулеметной очереди в упор и невольно приподнял автомат для возможного ответа.

Однако стены молчали, а подвалы щурились далекой чернотой. Рядом, не сумев скрыть накатившего страха, выдохнул молоденький сапер.

— И где тут твои мины? — раздраженно спросил Прохор.

— Нужно повернуть обратно и пойти налево. Перепутал немного. Темно сейчас. Мы тут проходили, когда повсюду свет горел.

— Послушай меня, — хмуро произнес Бурмистров, — если что-то пойдет не так, тебе достанется первая пуля.

— Я все понимаю, вам не стоит беспокоиться, господин офицер, я вас приведу туда, куда нужно.

— Разворачивайте этого инвалида, — приказал Бурмистров, — идем в обратную сторону.

Вернулись к развилке и направились налево. Результаты гаубичного обстрела были заметны и в глубоких подвалах: потолок изрядно обсыпался, от стен отлетели огромные куски камней. Большую часть пути пришлось продираться через каменные завалы, — своды, не выдержав взрывной волны, местами сильно обвалились, оставляя лишь только узкие проходы.

Тоннели представляли собой настоящие лабиринты: совершали замысловатые петли, пересекали коридоры, поворачивали в обратную сторону. Сориентироваться в них мог только человек, который не раз бывал в них.

— Далеко еще? — нетерпеливо справился Бурмистров, хмуро посмотрев на немецкого сапера.

Блуждание по подземным коридорам приносило раненому немцу немало неудобств. И он всякий раз болезненно морщился, когда приходилось переваливаться на больную ногу.

— Сразу за этим поворотом будут отсеки с взрывчаткой, — заверил немец.

Впереди еще один завал из каменных гранитных глыб, оставлявший для передвижения всего лишь небольшое пространство у самой стены.

— Вы поосторожнее там с ним, — предупредил Бурмистров. — Не хочу, чтобы немец сдох раньше срока. Мне еще нужно будет пулю ему в башку всадить, если вдруг пойдет что-нибудь не так.

— Сделаем в лучшем виде, товарищ майор, — откликнулся тридцатипятилетний сержант, протискиваясь с носилками в узкую дыру.

Преодолев преграду, оказались в широком помещении, разбитом на узкие отсеки, в которых уложены рядком в ящиках снаряды, мины, взрывчатка. Посветили вокруг фонарями: в помещении оказались сотни снарядов, мин и гранат, которых хватило бы на длительную осаду. Тола, сложенного в аккуратные ряды, было достаточно, чтобы уничтожить несколько таких сооружений, как форт «Раух».

В наступившей тишине майор Бурмистров отчетливо услышал звук часового механизма. Почувствовал, как гимнастерка мгновенно прилипла к спине от холодного пота, по телу прошел неприятный озноб — взрыв возможен в любую секунду.

— Где находится мина с часовым механизмом? — все более холодея, спросил Бурмистров.

Даже при свете карманного фонаря было видно, как побелело лицо немецкого минера. Но держался он хорошо, страх старался не показывать и, разжав челюсти, сомкнутые, казалось бы, намертво, на удивление спокойно произнес:

— Часовой механизм лежит в среднем отсеке с правой стороны. В большом деревянном ящике. Прямо на кусках тротила. — Глянув на обломки гранита, разбросанные по поверхности, немец попросил: — Только положите меня поаккуратнее, сил больше нет терпеть боль.

— Вы двое — ищите механизм в среднем отсеке с правой стороны, — приказал Бурмистров, — мина с часовым механизмом там! Выберите подходящее место без камней и положите его поаккуратнее, заслужил.

Прохору казалось, что часовой механизм звучит громко, буквально заполняя своими ударами окружающее пространство, заползая в дальние и ближние уголки помещения. В действительности стрелки отсчитывали секунды не громче обычного будильника, только в темноте и абсолютной тишине, при небывалом напряжении слуха, звуки казались значительно громче обычного. Прохор подошел к деревянной коробке с миной, подле которой с тяжелыми лицами стояли саперы, пытаясь разгадать, что за часовой механизм лежит перед ними, как безопаснее его обезвредить и не содержит ли устройство каких-то смертельных ловушек.

Глянув через руки саперов, Бурмистров увидел электроды, вживленные во взрывчатое вещество. Рядом обыкновенный будильник, на котором было установлено время взрыва, — оставалось всего четыре минуты (где-то под ложечкой у Бурмистрова кольнуло при мысли о том, что было бы, если бы они ненадолго задержались перед одним из завалов) — и цепь замкнется. Взрывчатое вещество от аккумулятора резко нагреется, и адская машина сработает, выпустив наружу взрывную энергию.

Обезвредить взрывное устройство оказалось предельно просто — достаточно только разъединить цепь, и опасность будет устранена (немцы не ожидали, что кто‑то будет проверять подвалы, иначе придумали бы что-нибудь похитрее). Но вместе с тем именно эта простота и пугала. А что если в прибор вмонтирована какая‑то хитроумная кнопка, которая при случайном и самом малом нажатии способна замкнуть цепь? И тогда все погибло!

— На будильнике сбоку кнопка есть, — подсказал губастый старший сержант. — Она может быть замкнута на срабатывание.

— Понял, — ответил второй сапер. — Будильник не трогаем. — Потянув за провод, сказал: — Крепко прикрутили фрицы, просто так не вытащишь.

— Давай кусачками, — подсказал старший сержант, придерживая конструкцию.

Майор Бурмистров посмотрел на часы. Оставалось две с половиной минуты. А что, если цепь сработает раньше? Такого варианта развития событий тоже нельзя исключать. Но саперы не торопились, будто бы впереди у них оставалось не сто восемьдесят секунд, быть может, последние в их жизни, а целая бездна времени.

Второй сапер, коренастый, плотный, осторожно, стараясь не потревожить конструкцию, опасаясь каких-то секретов во взрывателе, вытащил из кармана плоскогубцы и перекусил медный оголенный провод.

Бурмистров поймал себя на том, что невольно прикрыл глаза, опасаясь ослепительной белой вспышки. Но взрыва не последовало. Открыв глаза, Прохор увидел запотевшие улыбающиеся лица минеров.

— С днем рождения вас, товарищ майор! — поздравил Прохора стоявший рядом старший сержант.

— С каким днем рождения? — рассеянно спросил Бурмистров, разглядывая ящики со снарядами, аккуратно сложенные в высокие ряды.

— Со вторым днем рождения. Считайте, что еще раз родились, — весело рассмеялся старший сержант.

Глава 13

Бункер Гитлера

— Мой фюрер, ударным группировкам Третьего Белорусского фронта удалось преодолеть нашу глубоко эшелонированную систему обороны и выйти к Балтийскому морю, — громким, хорошо поставленным голосом заговорил генерал-полковник Гудериан. — Образовалась угроза окружения нашей Четвертой армии. В связи с этим нами было решено отойти на укрепленный рубеж Мазурских озер. Несмотря на все прилагаемые нами усилия, наступления русских остановить не удалось. Третий Белорусский фронт с частями Первого Прибалтийского фронта оттеснили нашу тильзитско-инстенбургскую группировку и овладели городом Тильзит. В результате несогласованного командования наша группировка, занимавшая Инстенбург, была окружена русскими, и после усиленного штурма город пришлось оставить. Русским соединениям удалось форсировать реки Деймс, Прегель и Алле. Их войска с севера преодолели сооружения Хейльсбергского укрепленного района, и сейчас их передовые силы продвигаются к внешнему оборонительному обводу Кёнигсберга.

Слушая доклад начальника Генерального штаба сухопутных войск, Адольф Гитлер все более хмурился и поглядывал на карту, по которой проворно скользил конец указки генерал-полковника, указывающий места расположения немецких и русских армий.

Генерал-полковник Гейнц Гудериан был потомственным прусским военным, чья карьера началась еще в кадетском корпусе. Он прошел все ступени службы до генерал-полковника, обладал не только ярко выраженным военным талантом, выгодно отличавшим его от сверстников, с которыми он прошел победным маршем через города Европы, но и редким бесстрашием, каковое возможно проявить только на войне. Единственное, что не позволяло ему получить погоны фельдмаршала и тем самым сделать по-настоящему блестящую карьеру, так это его безмерная вспыльчивость и неуступчивость. Но военное дарование перевешивало все негативные черты его характера, и верховное командование закрывало глаза на особенности его нрава. Германии предстоит пройти через тяжелейшие испытания, где этот непокорный, но верный служака будет одним из главных ключиков к предстоящей победе, а может, даже ее вдохновителем.

Даже находясь на высокой генеральской должности, обремененный должностями, обласканный фюрером и получивший немалое признание за успехи в военной кампании в Европе, где он успешно применил тактику блицкрига, Гейнц Гудериан продолжал задираться, как мальчишка, считая себя несправедливо обиженным. Именно необузданное стремление к справедливости толкнуло его вызвать на дуэль фельдмаршала фон Клюге, посчитав, что именно он был причастен к отстранению его от командования армией в 1941 году. Лишь усилиями фюрера конфликт между генералами был улажен, и фельдмаршал Клюге, переборов свою гордость, написал Гудериану письмо, выразив сожаление по поводу произошедшего недопонимания.

Даже при разговоре с фюрером генерал-полковник Гудериан поддерживал репутацию своенравного и плохо управляемого командира: бывал несдержан, не менял своего мнения, не поддавался на уговоры и уступал только приказам.

Фюрер знал обо всех положительных и отрицательных чертах характера генерал-полковника Гудериана. Прекрасно представлял, с какими трудностями придется столкнуться с его назначением на должность начальника Генерального штаба сухопутных войск, но профессионализм Гудериана перевешивал все остальные отрицательные качества его характера.

Фюрер учел еще один важный момент при назначении Гудериана на высокую должность: тот оказал ему некоторую услугу, когда, став членом суда чести, занимался чисткой армии от заговорщиков. Генерал-полковник в этом деле проявлял жесткую принципиальность по отношению ко всем участникам покушения на фюрера. И уже на следующий день после покушения, 21 июля, фюрер вместо генерал-лейтенанта Хойзингера, заподозренного в причастности к заговору, назначил начальником Генерального штаба сухопутных войск Гейнца Гудериана.

И вот сейчас проблемы в общении со строптивым начальником штаба раскрывались в полной мере. Не желая считаться с самолюбием фюрера, Гудериан буквально бил наотмашь фактами о русском наступлении в районе Кёнигсберга, чем еще больше вызывал его раздражение и неприятие сложившейся ситуации. Но бои шли на территории Восточной Пруссии, на его родине, чего генерал-полковник никак не мог простить Гитлеру.

Фюрер с хмурым лицом слушал доклад начальника Штаба сухопутных войск и, вопреки обыкновению, ни разу не перебил.

— Второму Белорусскому фронту удалось перерезать отход восточно-прусской группировки. Наша Четвертая армия силами одной танковой, двух моторизованных и четырех пехотных дивизий проводит сильнейшие контрудары, — ровным, размеренным голосом докладывал генерал-полковник Гейнц Гудериан. — Армия Рокоссовского подтянула к этому району значительные силы. Мое предложение такое… Части нашей Курляндской группировки следует перебросить в Западную Пруссию, на удержание наших позиций.

Лицо фюрера потемнело. Было видно, что он тяжело воспринимает произошедшее. Некоторое время Гитлер молчал, разглядывая на столе разложенную карту, потом в упор посмотрел на Гудериана:

— Что с местным населением?

На лице генерал-полковника на какую-то секунду промелькнуло сомнение (следует ли обо всем рассказывать Гитлеру), но потом оно приняло твердость, и Гудериан продолжил с прежней решимостью:

— Местное население испытывает большой страх перед наступлением русских. Я бы даже сказал, что повсюду в Пруссии царит паническое настроение, что в первую очередь связано с отступлением наших войск. Бегство местного населения вглубь Германии можно назвать массовым. По оголенному телу городской дороги, где вместо булыжного покрова глубокие ямы и воронки от авиационных бомб, тянутся длинные колонны из стариков, женщин, детей, многие из беженцев во время последних сильнейших морозов погибли. Колонны беженцев значительно препятствуют продвижению нашей военной техники. На дорогах перед танковыми заграждениями возникают большие пробки из людей и техники, постоянно подвергающиеся авианалетам.

— Более ста лет на немецкую территорию не ступала нога врага, а сейчас русские орды двинулись на нашу землю, чтобы уничтожить немецкий народ. Поэтому каждый дом, каждая деревня, каждый город должны превратиться в неприступную крепость! — глухим голосом, в каждом слове которого чувствовалась боль и ярость, произнес Гитлер. — Мы должны воевать так, чтобы страх немцев перед русскими обернулся страхом русских перед немцами! Другого пути для нас не существует. Мы или победим в этой схватке, или все до единого человека будем уничтожены.

— Мой фюрер! — продолжал Гейнц Гудериан. — Сейчас немецкие войска оттеснены на песчаную косу у моря, а также на полуостров Замланд. Наши войска оказались в безнадежном положении. Единственная возможность для них спастись — это оставить полуостров и отойти вглубь Германии, где они будут более полезны для отражения русских армад.

— Мы должны держаться и не отступать! — выкрикнул рейхсканцлер. — Доведите мой приказ до каждого генерала, до каждого офицера, до каждого солдата! Вам понятно, Гудериан?

— Так точно, мой фюрер, — слегка вытянулся генерал-полковник.

Посмотрев на майора Иоганнмейера, адъютанта по вопросам сухопутных войск, Адольф Гитлер продолжил:

— Вы срочно вылетаете в Восточную Пруссию. У вас цепкий взгляд, Иоганнмейер. Детальнейшим образом ознакомитесь со сложившейся обстановкой и доложите о ней мне лично! Мне нужна правдивая информация из первых рук.

— Слушаюсь, мой фюрер! — ответил тридцатилетний адъютант.

— Я должен перепроверить все те данные, что поступают ко мне от командующих армиями в Восточной Пруссии. Мне не хотелось бы обвинять моих генералов во лжи, но у меня имеются серьезные основания подозревать, что они докладывают мне не всю правду об обстановке на фронтах. Возможно, что некоторые из них специально искажают правду о положении дел на фронтах, освещая происходящее на них не в лучшем свете, чтобы избежать серьезных боев с русскими… Что у нас по второму вопросу?

— Мой фюрер, я предлагаю отозвать с Восточного фронта членов гитлерюгенда, что находятся в рядах фольксштурма в качестве командиров, и направить их в Западную Германию, — сказал Мартин Борман, который в последние месяцы присутствовал на совещаниях штаба в качестве его постоянного члена.

Гитлера и Бормана волновала дальнейшая судьба партии. Нередко они оставались вдвоем после совещания и обсуждали будущность Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Оба безоговорочно сходились на том, что партия в лице молодых кадров гитлерюгенда должна быть сохранена. Гитлер дал задание Борману тщательно проработать этот вопрос и выступить с ним на ближайшем заседании. Тянуть с решением столь важного вопроса было нельзя. Русские уже буквально стучатся в ворота Берлина.

— В первую очередь нужно отозвать воспитанников «Орденсбург» и «Адольф Гитлер».

Рейхсканцлер понимающе кивнул. Именно воспитанники этих школ готовились к партийной работе. С ними связывались большие надежды на будущее Германии. Адольф Гитлер не раз наведывался в любимые школы и многих воспитанников знал лично. Сейчас, в трудную для Германии годину, они сражались на Восточном фронте на равных со своими воспитателями.

— Мне дорог каждый мой мальчик из гитлерюгенда. Они все должны быть отозваны с фронта и переправлены в Западную Германию. Но начать следует со школ Пруссии, Померании и Силезии, где сейчас очень непросто… Молодые кадры должны быть сохранены для дальнейшего существования партии. Борман, вы лично займетесь этим важным делом!

— Слушаюсь, мой фюрер! — бодро отозвался секретарь фюрера.

— Все воспитанники гитлерюгенда должны разместиться в Баварских Альпах, в районе Бад-Тэльц-Ленгрис. Напишите директиву начальникам школ, что воспитанники должны лояльно держаться по отношению к англо‑американцам. Их главная задача в дальнейшем — попасть на административные места. Это должно быть настоящее, хорошо законспирированное подполье. В число руководителей подпольными организациями гитлерюгенда нужно привлечь начальника школы «Адольф Гитлер» обергебитсфюрера Петера и начальника военного обучения гитлеровской молодежи Шлюндера. Они хорошо знают свое дело. Молодежь их просто обожает.

— Сегодня же отдам распоряжение, мой фюрер, об их привлечении к подпольной работе.

— Наше спасение на Западе. Только там мы сможем сохранить нашу партию, наши ценности и нашу прекрасную молодежь, которая, несмотря ни на что, продолжает оставаться с нами, верит нам и предана нашим идеалам. Чтобы сохранить нашу партию и наши идеалы, необходимо действовать под лозунгом борьбы против большевизма. Он найдет отклик даже среди самых ярых наших врагов, которые в сложный период для Германии станут нашими партнерами. У нас большая надежда именно на молодых людей, в каждом из них я узнаю себя! — с некоторым пафосом проговорил Гитлер. — Старое поколение партократии очень обюрократилось, оторвалось от нужд своего народа. Даже стало ненавистным ему. А юноши из гитлерюгенда внесут в нашу партию свежую кровь.

Глава 14

Грозный пятиугольник

С наблюдательного пункта армии, расположенного на верхнем этаже высотного здания, генерал-полковник Чуйков рассматривал в бинокль главный форт Цитадели — «Виняры». Построенный на холме форт вытягивался с востока на запад и состоял из трех изолированных зданий, обнесенных земляным валом высотою в двадцать метров и глубоким рвом шириной в двенадцать метров. Два здания, построенные вдоль крепостного рва, также имели многочисленные амбразуры для стрельбы из тяжелых пулеметов и бойницы для стрельбы из автоматов и винтовок. Третье здание, наиболее крупное, размещалось внутри форта. Правой и левой стенами форт образовывал тупой угол, вплотную примыкавший к зданиям, стоявшим у самого рва, и соединялся с ними крепостной стеной. Башни размещались на каждом углу крепости, а их амбразуры и бойницы имели столь удобное расположение, что позволяли простреливать рвы на всем их протяжении. В южной башне, значительно отличавшейся от других высотой и крепостью стен, находился главный вход в форт. Внутренние крепостные сооружения имели дополнительную степень защиты: каждое из них было разделено толстыми стенами на изолированные камеры, имевшие металлические двери с бойницами. По данным разведки, в настоящее время в форте «Виняры» было сосредоточено свыше двенадцати тысяч солдат и офицеров, среди которых были элитные подразделения СС.

Грандиозные постройки форта, имевшие форму пятиугольника, подавляли своим величием все окружающие здания, лежащие на низменности. Форт напоминал огромный корабль, воспаривший над городом.

Немецкая твердыня казалась неприступной. Стены рва были выложены булыжником, достигавшим в толщине трех с половиной метров, имели два ряда бойниц и амбразур. На подступах к форту «Виняры» стояли многочисленные бастионы и равелины, препятствующие продвижению войск. В отдельности они представляли собой хорошо укрепленные крепости, которые предстояло брать в жестоком противостоянии. Совершенно неприметные снаружи всего три-четыре этажа здания, замаскированные среди лесопосадок и гранитных валунов, уходили в глубину до пятнадцати метров, где размещались подразделения гарнизона и склады с боеприпасами и продовольствием. Кровля фортов покрывалась трехметровым слоем земли, прекрасно защищавшим строения от артиллерийского налета. Вокруг крепости росла густая лесополоса шириной до семидесяти метров, превосходно прикрывающая подступы к внешнему крепостному рву. Вдоль железной дороги, тянущейся с востока на запад по самой окраине лесных посадок, были построены дополнительные укрепления с рядом пулеметных площадок, вырыты ходы сообщения, уходящие в глубину леса. На всем протяжении ходов сообщения и над пулеметными площадками были установлены бетонированные козырьки для защиты от минных осколков. Именно на этом направлении был сосредоточен сводный многочисленный отряд СС, имевший в своем распоряжении около двухсот крупнокалиберных пулеметов и значительные запасы фаустпатронов. Предыдущее взятие фортов можно было расценивать как подготовку к главному штурму.

Несколько дней назад под прикрытием дымовой завесы к стенам крепости на расстоянии триста пятьдесят метров подтянули мортиры и гаубицы. Но снаряды отскакивали от гранитных стен Цитадели, как горох, не причиняя особого вреда, а попадая на крышу, засыпанную землей, оставляли лишь воронки. Множество раз взрыхленная, перелопаченная, начиненная кусками железа насыпь лишь добавляла твердости кровле, делая ее практически непробиваемой. Впереди — нелегкая задача, решить которую предстояло русскому солдату ценою собственной жизни, — взять «Виняры», вмещавшую более двенадцати тысяч солдат, включая бывшего коменданта города генерал-майора Маттерна и нынешнего — Коннеля, матерого несговорчивого нациста.

Телефонный звонок, прозвучавший по высокочастотной связи, показался особенно громким. Подняв трубку, командующий армией произнес:

— Чуйков слушает.

— Сейчас с вами будет говорить товарищ Иванов, — услышал он приятный голос телефонистки, — оставайтесь на связи.

Псевдонимом Иванов представлялся Верховный главнокомандующий товарищ Сталин. Невольно, как если бы Иосиф Виссарионович перешагнул порог наблюдательного пункта, командарм распрямился и посмотрел на связистов, сидевших с рацией в самом углу комнаты.

Как и всякий командующий армией, Василий Чуйков имел личную радиостанцию, которая находилась при нем практически повсеместно. Вещь удобная, в некоторых случаях даже незаменимая, но всегда существовал риск, что эфир может прослушиваться неприятелем. Иное дело проводные телефоны, которые невозможно запеленговать и которые позволяют скрытно управлять войсками. Правда, провода весьма уязвимы, и немцы, зная об особенностях советской связи, в первую очередь старались бить по телеграфным столбам, чтобы лишить командующих и командиров крупных подразделений возможности эффективно руководить войсками на поле боя.

— Здравствуйте, товарищ Чуйков. Доложите обстановку.

— Здравия желаю, товарищ… Иванов.

Иосиф Виссарионович не доверял даже высокочастотной связи, полагая, что его может прослушивать противник, несмотря на все заверения специалистов в надежности ВЧ, а потому всегда скрывал свою личность под псевдонимом, среди которых Иванов была наиболее частой.

— Город почти полностью очищен от противника. Остатки гарнизона оттеснены в Цитадель. По предварительным данным, в крепостях Цитадели находятся около двенадцати тысяч солдат. Штурм Цитадели и ее главной крепости «Виняры» намечен на завтра после усиленной артподготовки.

— Расскажите мне, товарищ Чуйков, как показали себя крупнокалиберные реактивные снаряды «М-31». Товарищ Жуков мне сказал, что именно вашей армии передали опытные образцы.

Вопрос был неожиданным. Командарм Чуйков готовился доложить о предстоящем штурме крепости Цитадель, которая, как ему было известно, весьма интересовала товарища Сталина. В какой-то степени, ведь именно город-крепость Познань являлся ключом к Берлину. С другой стороны, в этом вопросе не было ничего удивительного: товарищ Сталин всегда вникал в малейшие детали любого дела, будь то тактика ведения боя, новейшее вооружение или питание бойцов. А такой вопрос, как испытание реактивных снарядов «М-31», не мог пройти мимо его внимания. Тем более что разработчики столкнулись с некоторыми трудностями при его создании: кучность снарядов оказалась ниже ожидаемой, дальность заметно меньше запланированной, взрывные качества ниже предполагаемых, подача снарядов на раму затруднена, вращение снарядов с направляющих конструкций некачественное… Генерал-полковник Чуйков был горд, что именно ему доверили в боевых условиях испытать новый реактивный снаряд, пришедшийся по душе армии, который должен превосходить прежние параметры по всем показателям. Как командарм он лично присутствовал во время залпов «катюш», в бинокль наблюдал производимые разрушения, и увиденное произвело на него сильное впечатление.

— Товарищ Иванов, крупнокалиберный снаряд «М-31» показал себя самым лучшим образом. Значительно увеличилась дальность стрельбы, а также кучность — по сравнению со старым образцом, в два-три раза. Выросла и плотность огня батареи. Снаряды очень хорошо себя показали как для поражения живой силы противника и бронированной техники, так и для уничтожения фортификационных сооружений. Уверен, что эта техника очень нам поможет при штурме Берлина.

— Очень рад, что наши мнения сходятся, товарищ Чуйков. Не могли бы вы привести примеры, с какой эффективностью действуют реактивные снаряды?

— Было выпущено около сорока крупнокалиберных реактивных снарядов «М-31». Результат превзошел все наши ожидания. Было разрушено одиннадцать зданий, из которых три здания были пятиэтажными.

— Как проявляет себя наша артиллерия в условиях городского боя?

— Превосходно, товарищ Иванов, — боевито продолжал генерал-полковник Чуйков. — Вот вам один из примеров… Артиллеристы выработали технологию при взятии сильно укрепленных немецких зданий. Наиболее эффективно проявил себя обвал зданий. Артиллеристы обстреливают между окнами фасад штурмуемого здания, а когда оно обваливается, то перекрывается обстрел, который немцы ведут из подвальных помещений, и тем самым замуровывается живая сила противника. Или вот совсем недавний случай с фортом «Раух»… Артиллеристы подошли на четыреста метров к бастиону, и батарея выпустила около сорока снарядов из гаубиц калибром двести три миллиметра. Стена просто рухнула от разрывов, и внутри крепости стали разрываться снаряды, а сам форт сгорел.

— И здесь русская смекалка пригодилась, — услышал Чуйков довольный голос товарища Сталина и представил, как Главнокомандующий улыбается в широкие густые усы. — Как планируете нанести удар по Цитадели?

— Ликвидация окруженной группировки возложена на двадцать девятый гвардейский и девяносто первый стрелковый корпуса. Особый упор будет делаться на орудия повышенной мощности — гаубицы и мортиры. Первоначальное наступление будет идти на участке немногим более одного километра. На этом отрезке будет сосредоточено около двухсот пятидесяти орудий и минометов калибром до двухсот восьмидесяти миллиметров. Еще пятьдесят орудий будут установлены для стрельбы прямой наводкой, среди них двадцать семь гаубиц.

— Это хорошо, когда таким успешным образом артиллерия облегчает работу пехоте.

— Стараемся, товарищ… Иванов.

— Познань находится глубоко в нашем тылу, но немцы совершенно не думают сдаваться.

— Сражаются с отчаянием обреченных. По мере приближения к Цитадели сопротивление немцев все более возрастает. По нашим разведданным, костяком сопротивления немцев являются элитные части СС, и отбиваться они будут до последнего патрона.

— Когда вы планируете взять Цитадель? За неделю сумеете?

— Постараемся справиться, товарищ Иванов.

— Где будет направление главного удара?

— С юга.

— Кажется, вы планировали штурмовать с севера.

— Поначалу именно так и планировали. Мы даже подтянули к северной стороне форта значительные резервы. Но потом сочли нужным переменить свое решение.

— Почему?

— У нас создалось ощущение, что немцы ждут нашего удара именно с северной стороны Цитадели.

— Понятно… Вам должно быть прекрасно известно, что означает для нас этот город. В Познани находится важный железнодорожный узел, нужный нам для подвоза всего необходимого для жизнеобеспечения войск фронта, перешедших в наступление. Поэтому штурм должен продолжаться до полной ликвидации Цитадели! Чтобы ничего не могло помешать продвижению наших эшелонов.

— Сделаем все, что требуется, товарищ… Иванов.

— Доложите мне завтра, как проходит взятие города.

Ответить генерал-полковник Чуйков не успел: послышались частые короткие гудки.

— Вызвать ко мне командира двадцать девятого гвардейского стрелкового корпуса, — приказал Чуйков ординарцу.

При штурме крепостей одного вооружения недостаточно, важны люди, пехота, царица полей, уже научившаяся брать города, а таких бойцов в армии Чуйкова было немало. Первыми в этом списке были бойцы двадцать девятого гвардейского стрелкового корпуса генерал-майора Афанасия Дмитриевича Шеменкова.

— Вызывали, товарищ генерал-полковник? — спросил генерал-майор Шеменков, переступая порог штаба армии.

— Вызывал… Приходилось ранее бывать в Германии? — задал неожиданный вопрос командующий армией.

— Приходилось, товарищ генерал-полковник, правда, давно это было, в Первую мировую. В плен к немцам попал, — смущенно ответил Шеменков. — Пришлось в их лагерях посидеть. Вот только вспоминать об этом не хотелось бы. У меня к ним давняя нелюбовь, — хмуро обронил комкорпуса.

— Это хорошо… Значит, и дальше воевать с ними будешь крепко. К чему я это говорю… Командование приняло решение возложить на тебя и твой корпус ответственную задачу… Начать штурм Цитадели! Твой корпус будет усилен второй штурмовой инженерно-саперной бригадой. Штурм начнется завтра после усиленной артподготовки. Задача корпуса под прикрытием дымовой завесы приблизиться к крепости, перебраться через ров и, пробив стены, войти в крепость. Следом за штурмовым отрядом двинется пехота. — Выдержав паузу, добавил: — Товарищ Сталин отвел на взятие города неделю. Победа над Познанью во многом будет зависеть от решимости и героических действий твоего корпуса.

— Постараемся управиться, товарищ генерал-полковник. Разрешите задать вам вопрос?

— Задавай.

— А кто получил приказ овладеть главным фортом «Виняры»?

— Генерал-майор Мотылевский.

— Достойная кандидатура, — стараясь не показать накатившей обиды, что не ему достается взятие форта, произнес генерал-майор. — Разрешите приступить к исполнению?

— Приступай.

Завершив разговор, Чуйков тотчас позвонил генерал-майору Мотылевскому:

— Дмитрий Евстигнеевич?

— Так точно, товарищ командующий.

— Мы тут в штабе подумали и решили поручить тебе взятие форта «Виняры». Справишься?

— Справлюсь, товарищ командарм.

— А для усиления мы тебе еще гаубицы подбросим.

Глава 15

Полевая разведка

Штурм был назначен на следующий день. Впереди — крепость Цитадель, некогда один из главных форпостов немецкой армии. Находившаяся глубоко в тылу советских войск, твердыня по-прежнему не желала преклонять голову.

Перед предстоящим штурмом Бурмистров решил сам отправиться в разведку и нащупать слабые места в обороне, через которые можно было бы осуществить прорыв.

Крепость, расположенная на северо-восточной окраине Познани, была видна с любой точки города, величественная, огромная. Но только оказавшись поблизости, можно было понять, насколько она грандиозная. В действительности Цитадель состояла из нескольких соединенных между собой фортов, казематов, долговременных огневых точек и малоприметных бетонных сооружений, способных изрыгать смертоносный огонь.

С собой Бурмистров взял четверых разведчиков. С наступлением темноты двинулись к крепости. Выходили к южной стороне, откуда намечалось наступление. Нельзя сказать, что эта часть крепости была менее защищенной, просто наступать по пологому рельефу было удобнее. Кроме того, именно здесь разворачивались основные боевые действия и размещалось наибольшее количество воинских формирований, в том числе второго эшелона, на которые в случае затяжного штурма можно было рассчитывать.

Неожиданно вспыхнула световая мина. Вжавшись лицом в землю, Бурмистров переждал свечение и, когда снова стало темно, опять пополз вперед к сооружениям, обнесенным по периметру двадцатиметровым валом. Сколько бы крепость ни обстреливали, сколько бы ни пытались уменьшить крутизну подъема, она продолжала стоять нетронутой заостренной грядой, убеждая артиллерию, что твердыне нипочем любые разрывы.

Всмотревшись в темноту, Бурмистров заметил в одном месте нечто похожее на ложбинку — результат разрывов от гаубичных снарядов — и пополз прямо на нее, увлекая за собой остальных разведчиков.

Вал оказался не таким ровным, как это виделось на далеком расстоянии. Значительно побитый снарядами, он был начинен тоннами рваного железа, торчавшего отовсюду. Железо цеплялось за маскхалат, рвало сапоги. И многочисленные воронки, часто сливающиеся друг с другом из-за близких разрывов, и железо образовывали дополнительные препятствия.

Прохор, переползая от одной неровности к другой, взобрался на самый гребень вала. С него хорошо был виден широкий ров, не менее двенадцати метров, почти такой же глубины, стены выложены белесым крепким камнем, отчетливо различимые даже в темноте. Во внутренней стене рва Прохор заприметил два ряда амбразур и бойниц, предназначенных для пулеметного огня, откуда простреливались стены, дно рва, а также подходы к нему со стороны вала.

По данным авиационной разведки, все подземные сооружения «Виняры» были разделены толстыми каменными стенами на отдельные участки, имевшие железные двери с бойницами, выходившими во внутренние коридоры здания. Отряд, попавший в один из таких участков, будет уничтожен через амбразуры в стенах и через бойницы. Ловушка со смертельным исходом.

Немецкий пехотный капитан, накануне взятый в плен, рассказывал, что все крепостные сооружения соединялись между собой подземными ходами, обеспечивающими маневренность и боеспособность гарнизонов. Если в одном из них обнаруживалась нехватка в живой силе, то к нему через подземные переходы немедленно выдвигалась подмога.

Прохор взял бинокль и снова всмотрелся в темноту. Каждое здание, особенно те, что примыкали к форту «Виняры», были сильно укреплены, превращены в настоящие опорные пункты, мало чем отличавшиеся от самих фортов. Окна подвалов, смотревших наружу, были переоборудованы в пулемётные гнезда. Окна на вторых и третьих этажах были заложены мешками с песком и усилены автоматными расчетами. Между мешками с песком оставались лишь небольшие щели для обзора и бойницы для автоматчиков и снайперов.

На верхнем этаже форта Бурмистров увидел искру, пробившуюся тусклым светом через темную материю. В ее свете он рассмотрел силуэт солдата с сигаретой в зубах, склонившегося к блеклому огоньку. А рядом с ним — ствол фаустпатрона. В чердачном помещении увидел торчавший батальонный миномет. Каждый метр здания был готов к отражению предстоящего штурма.

С начала боев в Познани Бурмистров разгадал немецкую тактику городского боя. В опорных пунктах она была построена таким образом: четкое взаимодействие станковых и ручных пулеметов. И если тяжелые пулеметы были приспособлены для того, чтобы уничтожать живую силу далеко на подступах к укрепленному пункту, то ручные пулеметы были предназначены для того, чтобы вести кинжальный и фланговый огонь по тем штурмовикам, которым удалось вплотную подойти к укрепленным пунктам.

С запада на восток узкой полоской тянулась железная дорога, которую следовало у немцев отбить. Вдоль железнодорожного полотна был построен целый ряд хорошо укрепленных бетонированных пулеметных гнезд, имевших ходы сообщения, закрытые сверху бетонированными козырьками от поражения минными осколками. Железную дорогу охраняли кадровые армейские части.

Подступы к форту «Виняры» в оборудованных огневых точках и в укрепленных зданиях закрывал залесенный участок протяженностью метров семьдесят. В нем, по данным пешей разведки, размещался отряд СС, имевший на вооружении большое количество фаустпатронов и крупнокалиберных пулеметов. Прорываться придется через них. Позиции эсэсовцев, спрятанные между деревьями, были не видны, о том, что они все-таки существуют, можно было догадаться по свежим раскопам, которые еще не запорошил снег.

Залпы орудий должны быть направлены именно на ближние подступы к форту, где сейчас расположился отряд эсэсовцев. По предварительным данным, их должно быть около трехсот, но по тому, сколько кубометров земли здесь было поднято на поверхность, их значительно больше. Следует учитывать, что в случае штурмовой атаки по бетонированным переходам к ним подоспеет подмога, а значит, пути сообщения должны быть разрушены.

Спрятав бинокль в вещмешок, Бурмистров негромко сказал затаившимся разведчикам:

— Отходим!

Прохор пополз в обратную строну. Через бушлат и маскхалат чувствовалась стылая земля. Холод заползал в каждую клетку тела. Переползая через воронки, Бурмистров потерял ориентир. Ползти предстояло между заминированными полями — еще не хватало свернуть куда-нибудь в сторону. Увидев зеленую ракету, пущенную с передовой линии на запад, облегченно вздохнул: «Не позабыли. Подсказали». И уверенно пополз к переднему краю.

* * *

На оперативное совещание, проводимое штабом дивизии, майор Бурмистров пришел за пять минут до его начала. Подошедшие офицеры позанимали все углы помещения, рассевшись на немногих стульях, стоявших в комнате, на ящиках из-под снарядов, некоторые стояли, прислонившись к стене. Бурмистров присел рядом с Велесовым на доску, лежавшую на нескольких кирпичах, собранных в два невысоких столбика.

— Командование нам поставило задачу овладеть главным фортом крепости «Виняры». Штурм начнется после трехчасового артобстрела. Форт будем атаковать двумя стрелковыми полками, — показал комдив Мотылевский на широкие красные стрелки на карте. — На левом фланге атакует полк Крайнова. В его задачу входит уничтожение опорных пунктов в квадрате восемьдесят пять и восемьдесят шесть, — обвел генерал-майор указкой нужные районы на карте. — После чего полк врывается в главный форт и захватывает его юго-западную часть. Уничтожает всех, кто там находится. Полк Шевченко продвигается вдоль западного берега реки Варта и атакует форт с юго-востока. Нашими соседями слева будет восемьдесят вторая гвардейская стрелковая дивизия… В предстоящем наступлении нас поддержат две батареи гаубично-артиллерийской бригады, сто пятьдесят седьмой гвардейский артиллерийский полк и одна батарея сто восемьдесят девятой пушечно-артиллерийской бригады. Так что немцам будет жарко!.. Задача вашего батальона — взять под контроль железнодорожный мост и двигаться дальше в крепость. — Генерал строго посмотрел на Бурмистрова. — Вы закончили формирование штурмовых отрядов для выполнения поставленной задачи?

Такой вопрос следовало бы адресовать начальнику штаба полка, ведь формирование вновь прибывшего пополнения происходило непосредственно под его началом, но в силу каких-то причин, не совсем понятных Бурмистрову, генерал решил обратиться именно к нему.

— Нами решено для штурма крепости выделить из полка два штурмовых отряда: один до батальона, которому будут поставлены большие оперативные задачи, а другой — до роты, — заговорил Прохор. — Вторым отрядом будет командовать капитан Велесов, его задача действовать во взаимодействии с первым отрядом. После завершения артиллерийской подготовки первый штурмовой отряд по пути к форту должен последовательно блокировать и захватить все здания, удерживаемые противником. Не останавливаясь, двигаться дальше в направлении железнодорожного моста, предоставляя пехоте, идущей следом, добивать остатки неприятеля. Завладев мостом и укрепив на нем свои позиции, направляться в сторону южной башни крепости. Далее отряд закрепляется на занятых позициях и уничтожает в казематах оставшихся в них гитлеровцев.

— Теперь послушаем командира штурмовой роты капитана Велесова.

Михаил поднялся и басовито заговорил, не сводя с генерал-майора взгляда:

— Второй штурмовой отряд действует во втором эшелоне. В его задачу входит совместное с пехотой уничтожение гарнизонов и опорных пунктов, захваченных первым отрядом, и закрепление в них до подхода основных сил. На второй штурмовой отряд возлагается захват соседних укрепленных зданий, из которых будет вестись огонь для воспрепятствования успешному продвижению первого штурмового отряда. Далее второй штурмовой отряд выходит к крепостному рву, преодолевает его и вместе с пехотой захватывает крепостные стены.

— Вы обсудили порядок движения штурмовых групп? — вновь повернувшись к Бурмистрову, спросил Мотылевский.

— Так точно, товарищ генерал-майор, — ответил Прохор. — За время боев нами уже выработан боевой порядок передвижения, показавший свою эффективность. Впереди отряда идут в линию два танка, за которыми следуют штурмовые группы. В центре каждой группы в сопровождении автоматчиков находится орудие калибром двести три миллиметра, а также взвод противотанковых орудий. — Бурмистров выдержал паузу. Ни дополнений, ни уточнений к его словам не последовало, и он продолжал столь же бодрым голосом: — На флангах первого штурмового отряда размещается по одному семидесятишестимиллиметровому орудию, а также отделение огнеметчиков с ранцевыми огнеметами и два станковых пулемета. За штурмовыми группами первого и второго эшелонов на удалении до ста пятидесяти метров от головного танка продвигаются самоходно-артиллерийские установки и третья штурмовая группа.

— А что скажут саперы? Как будете взаимодействовать со штурмовыми группами? — посмотрел командир дивизии на капитана саперной роты Васильчикова. — Вам была поставлена задача плотно взаимодействовать с ними.

Несколько дней назад рота капитана Мулындина была придана штурмовым отрядам. Дело для него было новым, не совсем обычным, но парень справлялся, чувствовалось, что он находится на своем месте.

Длинноногий, высокий, с красивыми тонкими чертами, лицом он походил на недоучившегося студента, сорванного войной со студенческой скамьи. Но действительность была иной: кадровый военный, незадолго до начала войны окончил Рязанское пехотное училище. Провоевав год в должности командира взвода, Мулындин был направлен на переподготовку, где получил саперное военное образование.

— Задача нам ясна, товарищ генерал-майор. Будем выдвигаться вместе со штурмовым инженерно-саперным отрядом. Для удачного преодоления препятствий заготовили штурмовые лестницы, фашины для заполнения рвов, канаты, веревки и, конечно же, взрывчатку, — перечислил капитан.

— Передний край усилен пулеметами, в бортах рва их тоже установлено немало — из них ведут фланговый огонь. Что предпримете для ослепления огневых точек?

— Подготовили несколько зарядов взрывчатого вещества, каждый из которых весом по двести пятьдесят килограммов.

— Где вы содержите такие заряды? И как вы их подтащите к рвам? — невольно удивился командир дивизии.

— Мы используем железные бочки из-под горючего емкостью двести литров. Забили каждую из них взрывчаткой. В нужный момент подкатим их ко рву и сбросим. Взрывом мы не только ослепим немцев, но и сами рвы наполовину засыплем.

— Хвалю. Изобретательно. Где вы взяли бочки?

— Три дня назад цех по ремонту танков у немцев отбили, вот там они и стояли.

— Запасливый ты, капитан, как я погляжу, все у тебя в дело идет. Командиры полков, останьтесь, остальным выполнять поставленные задачи.

Глава 16

Это только начало

Отдыхали недолго. На все про все дали около полутора суток. Решили начать с баньки, которую обустроили в одном из уцелевших домов. Подошла и смена белья, оказавшаяся очень кстати, так что к прочим малозначащим делам приступили во всем чистом.

За полтора часа до штурма Цитадели командиры дивизий и корпусов доложили, что находятся на установленных позициях. Артиллерия тоже заняла свои места, и теперь все дожидались команды к атаке.

В штабе армии, разместившемся в пяти километрах от города, на холме, в крепком блиндаже с бетонированной крышей, кроме самого командарма Чуйкова находились начальник штаба генерал-майор Белявский и член военного совета Пронин. С минуты на минуту должен был подойти начальник артиллерии фронта генерал-полковник Василий Казаков.

Каждое утро гарнизон крепости Цитадель приветствовала пятнадцатиминутная артподготовка из всех видов орудий. Немцы, зная о такой закономерности действий русских, прятались в это время в крепкие укрытия. Помогало не всем. Значительная часть сооружений разрушалась, но немцы наловчились устранять пробоины в короткие перерывы. В этот раз испытание будет куда более серьезным: обстрел будет вестись артиллерией особой мощности с закрытых позиций несколько часов кряду.

Генерал-полковник Казаков подошел за пятнадцать минут до начала артобстрела. Сосредоточенный и одновременно оживленный, он весело подмигнул связистке, сидевшей в углу за рацией, и спросил:

— Начнем?

— Начинайте, товарищ генерал-полковник, — со всей серьезностью ответила девушка.

Присутствующие невольно заулыбались. Веселый нрав начальника артиллерии подкупал. Выглядел он доступным. Простым. Поговаривали, что в него были влюблены все телефонистки. Как может не понравиться такой видный мужик? Строен, видный, сыплет шутками-прибаутками, а потом, при солидных погонах.

Никто до Казакова прежде не командовал таким колоссальным количеством артиллерии, сумевшим поднять ее на очень большую высоту. Генерал-полковник не только лично участвовал едва ли не во всех значимых для Красной армии сражениях, но и побеждал в них — в Сталинграде, на Курской дуге, освобождал Белоруссию и сейчас лично командовал артиллерией в Познани, открывая дорогу советским войскам на Берлин. Именно с его именем связывают такие понятия, как «массированный артиллерийский удар», «двойной огневой вал» и «артиллерийское наступление», успевшие уже прочно войти во фронтовую лексику.

Приникнув к стереотрубе, закрепленной на треноге, генерал-полковник принялся пристально осматривать Цитадель, возвышающуюся на холме. Оборону держали форты внутреннего обвода, состоящие из пятнадцати фортов, бастионов, казематов, среди которых была и главная твердыня Цитадели — «Виняры».

Десятикратное увеличение приблизило крепость чуть ли не на расстояние вытянутой руки.

— Эх, какая красавица! Даже разрушать жалко, — невольно выдохнул генерал-полковник, разглядывая бастионы и редуты крепости. — А ничего не поделаешь, придется!

Каждый камень, вложенный в ее стены, свидетельствовал о мощности фортеции, о том, что она будет сражаться до тех самых пор, пока не будет разрушена до основания. Пробоины, полученные от тяжелых снарядов мортир, уже были заделаны, и теперь Цитадель предстала нетронутой, как невеста в канун венчания.

— Хватит тебе упрямиться, скоро ты нашей станешь!

В отличие от бинокля, стереотруба стереоскопична, что позволило отчетливо различать предметы, лежавшие в различной отдаленности, они имели четкие очертания, объемность. На первой линии крепости расположились бетонированные доты, хорошо замаскированные, скрытые на местности, но уже раскрытые пешей разведкой и занесенные на все оперативные карты армии. Первый огневой вал обрушится на них. А то, что не удастся уничтожить тяжелым орудиям, завершат реактивные снаряды «катюш». Именно на этой линии, в направлении главного удара, среди разрушенных городских зданий и наспех вырытых окопов и блиндажей, расположился отряд СС, отступавший вместе с основными частями немцев из-под Кишинева и оставивший после себя кровавый след. К вам будет особый счет!

Форт «Виняры», напоминавший неправильный пятиугольник, смотрелся на фоне низких серых потемневших облаков хмуро и грозно, в темных амбразурах казематов проглядывали стволы станковых пулеметов.

До начала артиллерийского штурма оставалась минута. Генерал-полковник Казаков отступил от стереотрубы и взял трубку телефона:

— Начинайте! Массированный артиллерийский удар!!!

Одновременно по всей длине расположения войск вспыхнули зеленые ракеты, подавая сигнал к нанесению артиллерийского удара. Будто бы сговорившись, с переднего края, со второй линии атаки, где стояли тяжелые гаубицы, по Цитадели ударил первый залп из сотен орудий. За ним тотчас еще и еще… Такие же громогласные. В воздух поднялись комья земли, расщепленные балки, расколоченные кирпичи, куски земли и все то, что некогда было человеческими телами. Место разрывов заволокло дымом, не желавшим рассеиваться, и с каждым залпом он все более густел, превращаясь в непроглядную завесу.

Генерал-полковник продолжал наблюдать за взрывами через стереотрубу. Даже Цитадель, находящаяся на вершине возвышенности, теперь была скрыта от обзора темно-серыми дымами и комьями земли. Казаков посмотрел на часы: прошло всего-то пять минут, а дымом заволокло так, что никакого просвета! Цели не видно, дальнейшая пальба пользы не принесет.

Подняв трубку телефона, генерал-полковник распорядился:

— Прекратить огонь. Пусть дым и земля улягутся.

Неподалеку, откуда-то с верхних этажей разрушенного здания, в воздух взметнулись две красные сигнальные ракеты. Пушки разом умолкли.

— Рано, фриц, радуешься, это только самое начало.

…Прильнув к перископу, Чуйков увидел, как сразу в нескольких местах в воздух взметнулись зеленые ракеты и по всей линии фронта, послушные единой команде, из первой линии окопов, больше напоминавшей снежную лощину, поднялась, сгибаясь под пулями, цепь бойцов, за ней вторая, и двинулись на крепость. Зрелище наступающей пехоты завораживало.

Крепостные стены осветились множеством вспышек. Длинными злобными трелями заливались крупнокалиберные пулеметы, грозно охали пушки, длинно и бегло палили зенитки, тяжело и часто, сотрясая пространство и закладывая уши, стреляли гаубицы. В воздух плотной непроницаемой стеной поднялись тонны земли. Пехота, сделав рывок, залегла. В ответ залпами, подавляя огневые точки, нещадно лупила артиллерия. За пехотой, поддерживая ее огнем, неистово громыхая, покатили танки.

Над полем стоял плотный запах жженого тола. Огонь артиллерии с переднего края перемещался в глубину немецкой обороны. Заняв позиции в тыловой глубине, стреляли гаубицы, перемещая огонь по дальним точкам города. Еще не отгремели последние залпы, как пехота, дружно поднявшись, вновь устремилась на ощетинившиеся огнем городские форты.

Глава 17

Чувство вины

Середина февраля

Штаб гарнизона находился на верхнем этаже крепости, с которого просматривался город. Практически весь он был занят русскими. Комендант города-крепости Эрнст Гонелл внимательно наблюдал за вражескими позициями. Каждое утро русские начинали день с пятнадцатиминутного обстрела сильной интенсивности. По крепости стреляли полторы тысячи орудий, но со стороны могло показаться, что в их сторону палил каждый придорожный камень. В минуты обстрела город погружался в плотную поднятую пыль, в столбы дыма, и оставался непроницаемым даже для солнечных лучей. Никогда артобстрел не начинался в одно и то же время — оно варьировалось от восьми до десяти утра. И совсем не потому, что русским не хватало педантичности, каковой у немцев было в достатке; в таком непоследовательном действии скрывалась некая военная хитрость, державшая гарнизон в ожидании, напряжении и неведении. Нельзя было уйти с позиций куда-нибудь в глубокий подвал, потому что штурм мог начаться и без обстрела, а находясь на рубежах обороны, невольно посматриваешь по сторонам, пытаешься угадать, с какой именно стороны прилетит гаубичный снаряд или в каком месте разорвется мина.

В этот раз миновало уже десять часов, но артобстрел даже не начинался. Возникало обманчивое чувство, что он не начнется и в ближайший час. На вражеской позиции стояла такая тишина, что безмолвие давило на барабанные перепонки, а случайный выстрел, порой резавший тишину, воспринимался едва ли не полетом шмеля над ухом.

Что-то в этом затишье было не так. Шло вразрез с устоявшимися правилами. А все непонятное на фронте, прочувствованное на собственной шкуре, представляло нешуточную угрозу.

Прошедшей ночью наблюдение заприметило на позициях русских передвижение артиллерии. Ее подтянули на предельно близкое расстояние к крепости и тщательно замаскировали. Значит, планировался усиленный артиллерийский обстрел, после которого русские начнут штурмовать Цитадель. Но тогда почему же они медлят?

Русские очень здорово преуспели в войне. А во взятии крепостей использовали тактику, не применяемую ими прежде, — штурмующая пехота шла на крепость при поддержке артиллерии, двигаясь в тот самый момент, когда залпы орудий были направлены в глубину обороны. А первые ряды штурмующих буквально вплотную подступали к огневому валу. Кроме личного мужества атакующих требовалась слаженность действий пехоты с артиллерией. В противном случае снаряды могут накрыть собственных солдат.

Русские хитры, горазды на выдумки, весьма изобретательны. Все их измышления никоим образом не вписывались в законы военной науки. Интересно, что же они предпримут на этот раз?

Теперь, глядя на расположение русских, на танки, едва проглядывавшие из-за руин, на маскировочные сетки, под которыми угадывались очертания гаубиц и мортир, на тонкие струйки дыма над блиндажами и землянками, выдававшие расположение позиции русских, генерал-майор Гонелл понимал, что «иваны» будут наступать именно сегодня.

Русские уже не столь тщательно, как это было перед штурмом Позена, маскировали свои орудия, они прекрасно были осведомлены, что в Цитадели осталось немного орудий, способных причинить им значительный урон. Советские солдаты, находясь на вторых рубежах, не особенно прятались, уверенные, что вряд ли миномет, хорошо замаскированный в стенах крепости, станет выдавать себя выстрелами из-за единственного человека, выскочившего наружу из землянки, чтобы глотнуть свежего воздуха или просто по нужде. Теперь Цитадель представлялась для них всего-то небольшим пятнышком на карте, которое следует закрасить как можно быстрее в ярко-красный цвет — цвет победы.

Попытки узнать направление главного удара ни к чему не привели. Две группы разведчиков, отправленные позавчера в тыл к русским, не вернулись. Вчера на рассвете, незадолго до артобстрела русских, Гонелл созвал оперативное совещание, чтобы совместными усилиями определить, в каком именно направлении русские начнут атаковать крепость. После недолгой дискуссии и анализа оперативных данных, поступивших в последние дни, было решено, что русские будут наступать с севера, — с наиболее удобного равнинного подхода для штурма, где сосредоточены их значительные силы.

И вот сейчас, обозревая позиции противника со всех сторон, генерал-майор Гонелл видел, что за прошедшую ночь на позициях русских произошли немалые перемещения полков. Северная сторона, где прежде собирался ударный кулак, вдруг неожиданно оскудела: количества техники, несмотря на искусную маскировку, стало значительно меньше, но вот юг заметно усилился, пополнился людьми и техникой, что было приметно даже при беглом осмотре.

За первым эшелоном атаки, просматривавшейся по выведенной на позиции технике (полковые и дивизионные пушки), был виден второй, почти у самого горизонта, слегка подернутый утренним клочковатым туманом, столь характерным для этих мест, но вместе с тем весьма узнаваемым, несмотря на нежданно изменившейся рельеф (инженерные батальоны русских слегка перемудрили с маскировкой, чуть приподняв холмистость; наверняка под маскировочной сетью прячутся целые гаубичные батареи), а также по количеству траншей, вырытых за ночь.

Маскировочные сетки, местами наброшенные небрежно, сильно провисавшие, выдавали очертания тяжелого вооружения: мортир, гаубиц, которыми можно разрушать стены даже такой крепости, как Цитадель.

Русские не раз атаковали Познань именно с юга, и, невзирая на крепкое противостояние, им неизменно сопутствовал успех. Их штурмовые бригады захватывали квартал за кварталом. О южной части города русские имели намного больше информации, чем о других районах: имели представление о ее слабых и сильных сторонах; им было известно, где находятся укрепленные огневые точки. Прекрасно знали, где следует применять тяжелые орудия, а где можно обойтись полковыми пушками. Были осведомлены о численности подразделений в каждом укрепленном районе, а самое главное — знали, как следует брать укрепрайоны и то, что еще оставалось от города, а именно Цитадель!

Входная дверь штаба была выбита взрывной волной при последнем артналете, разбита была часть кровли, и оставалось только удивляться, почему гаубичный снаряд, разорвавшийся в соседнем помещении, не принес больших разрушений.

Подняв трубку, Эрнст Гонелл спросил:

— Майор Штольц?

— Так точно, господин генерал-майор.

Майор Штольц отвечал за оборону северной части крепости. Было непонятно, когда он спит и спит ли вообще. Уже с трех часов утра майор был на ногах: беседовал с командирами подразделений, ходил по позициям, подбодрял солдат, в общем, делал все, что положено боевому офицеру. Майор Штольц был убежден, что русские будут наступать с севера, и уже давно свыкся с мыслью, что их артиллерия разрушит форты до основания. А значит, его подразделения и он сам погибнут одними из первых.

— Штольц, отведите пехотный полк на южное направление в распоряжение подполковника Хаммера.

— Господин генерал-майор, русские будут атаковать с северной стороны, с оставшимися силами нам просто не справиться с поставленной задачей.

— Послушайте меня, Штольц… Русские будут атаковать с юга. По самым примерным подсчетам, в этом направлении они сосредоточили не менее двух дивизий.

— По вчерашним данным, на южной стороне было не более двух полков.

Похоже, что этот чудак готов был погибнуть, нежели отдать вверенный ему полк.

— Все решено. Выполняйте! Ваши форты русские будут атаковать во вторую очередь. И объясните солдатам, что нам нечего терять. Пусть каждый метр немецкой земли они польют русской кровью.

Не прошло и нескольких минут — жахнуло так, как будто бы на землю обрушилось небо. Видно, атланты, не удержав его на своих плечах, просто сбросили его за ненадобностью, от чего оно громыхнуло и затряслось под ногами.

Фронтовая линия русских озарилась сотнями белых вспышек. Стреляла малая и большая артиллерии; грозно ухали тяжелые гаубицы и мортиры, и на крепость, уже изрядно покалеченную, во многих местах подремонтированную и залатанную, упали тысячи снарядов.

Форты, бастионы, равелины и казематы сотрясались от бесчисленных взрывов. Вспыхнул склад с обмундированием. За ним столь же ярко заполыхал склад с резиной, пустив в сумрачное небо клубы темно-серого дыма. Город заволокло чернотой, едкая гарь проникала во все щели, заполнила пустые помещения, тяжело стелилась по земле, не давала возможности дышать. А грунт, поднятый взрывами в воздух, не желал опускаться, встав между землей и небом непроницаемой стеной.

Прошло немало времени, но артналет не прекращался. Снаряды продолжали взрываться внутри крепости, разбивали стены фортов, выворачивали с корнями деревья, осколками начиняли землю, разрывали живую плоть; сокрушали незыблемое, превращали в пыль разрушенное.

В какой-то момент наступила оглушительная тишина. Эрнст Гонелл подумал, что барабанные перепонки лопнули, не выдержав грохота орудий. Притронулся ладонями к ушам, рассчитывая обнаружить кровавые струйки. Услышал легкое шуршание от прикосновения пальцев к перепачканной гарью щеке, а в углу комнаты, рядом с обрушившейся стеной, стиснув голову руками, глухо стонал контуженный ординарец.

Эрнст Гонелл глянул на часы и невольно удивился: оказывается, артналет продолжался всего пять минут, а ощущение было таковым, как если бы он провел под взрывами несколько часов. Временные понятия сместились. Время не шло равномерно и последовательно, как происходит в обычной жизни, оно вдруг то растягивалось до бесконечности, а то спрессовывалось и ускорялось, и тогда день проходил очень быстро. Невольно возникала мысль, что проживаешь еще одну жизнь, возможно, чью-то другую. На фронте такое случается.

Глянув в амбразуры, Гонелл не увидел позиции русских. Стена, состоящая из поднятой пыли, дыма, гари, заслонила не только вражьи позиции, она закрыла и небо. Показалось, что наступил вечер, и только стрелки часов, уверенно продолжавшие отсчитывать прожитые секунды, терпеливо и бесстрастно говорили, что это не так.

Эрнст Гонелл поднял трубку. И в ней была тишина — связь прервана. В полумраке он рассмотрел посыльных, лежавших на полу прикрыв голову руками, они продолжали, стиснув зубы, дожидаться артиллерийских ударов.

— Вы двое, ступайте к капитану Кройсбаху и соберите данные о погибших и раненых. Их должно быть немало после этого ада. А вы… — Он посмотрел на трех посыльных, уже поднявшихся, старавшихся выглядеть перед комендантом города-крепости боевито. Полевая форма, обсыпанная серой штукатуркой, потеряла первоначальный цвет, смотрелась неряшливо и грязно. Но под строгим взглядом Эрнста Гонелла никто из присутствующих не решался смахнуть с френча и с брюк налипший сор. — Вы поторопитесь к майору Шлоссеру в пехотный полк. Пусть он выделит солдат для переноски раненых. Налет может повториться в любую минуту, как только уляжется пыль. В крепости есть еще немало безопасных мест, где можно укрыть раненых. Связь должна работать через несколько минут, — строго посмотрел генерал-майор на связистов.

Подступы к крепости охранял батальон СС (наиболее боеспособное соединение гарнизона под командованием штандартенфюрера СС Маттиаса Эберле), десять человек из которого несли службу при штабе. На то были свои причины: существовала немалая вероятность, что в Цитадель может просочиться группа русских диверсантов.

Солдаты батальона СС существенно отличались от всех прочих защитников: лица невозмутимые; поступь, поворот головы, даже движение бровей выдавали в них людей, привычных к войне. Они взвалили на свои плечи куда больший груз, чем могли бы нести. Только благодаря усилиям батальона СС русские надолго застряли в районе Ротай, хотя могли выйти к форту «Раух» еще несколько дней назад. Не зная усталости, эсэсовцы стремились всегда попасть туда, где было особенно трудно, и очень часто их действия приносили успех. Батальон СС, где бы он ни находился, всегда оставался скрепляющим составом для остальных подразделений и одним своим появлением дисциплинировал разношерстные подразделения немецкой армии.

У дверей штаба стоял дежурный офицер, оберштурмфюрер Майер. Как и подавляющее большинство эсэсовцев первого набора, он был высоким белокурым красавцем. Настоящий ариец, по-другому и не скажешь (сейчас таких осталось немного, большая их часть сгинула в трудных сражениях первых лет войны). Как и положено офицеру СС, Майер знал всех своих предков до пятого колена, каждый из которых был чистокровным немцем.

Его глаза почернели от бессонницы, на щеках — трехдневная серая густая щетина. Генерал-майор Гонелл часто брал его с собой в город в качестве сопровождающего. Если для Третьего рейха наступит последний день, то эти парни из СС будут до последнего драться даже на ступенях Рейхстага. Жаль, что немецкая нация оказалась скупа на столь совершенные экземпляры человеческой породы, иначе давно бы уже переломила большевикам хребет.

— Все забываю вас спросить, Майер, вы давно в войсках СС? — поинтересовался Эрнст Гонелл.

— Еще до войны… С того самого времени, когда наши войска назывались резервными. — Уже уточняя, оберштурмфюрер добавил: — С тридцать седьмого года, когда наши подразделения были преобразованы в части СС «Тотенкопф».

— Как же вы попали в «Ваффен СС»?

— Мне хотелось принести большую пользу Третьему рейху, и, когда в тридцать девятом году объявили набор в учебный лагерь моторизованной пехоты в Дахау, я написал заявление о поступлении в него.

Эрнст Гонелл понимающе кивнул: именно эти ребята первого набора составили основу Третьей танковой дивизии СС «Мертвая голова».

— Знаю, что туда отбирали самых лучших.

— Считаю, что мне повезло, — скромно ответил Майер. — Те, кто не попал в танковую дивизию, были не хуже меня. Потом они не раз доказали свое право называться немцами.

— В каком батальоне вы воевали?

— В батальоне тяжелых танков. Последней моей машиной была «Пантера». Русский «Т-34» неожиданно выскочил из-за дома и перебил ей гусеницу с расстояния в пятьсот метров. Нам удалось выбраться через люки.

Комендант, выражая одобрение, кивнул:

— Вы хороший танкист, Майер, я видел, как в Позене вы воевали на «Тигре» с русскими танками. Сколько удалось подбить?

— Четыре танка. Но потом подбили и меня. Русские танкисты — бесстрашные парни!

— Как вы оказались в Позене?

— Командование решило, что во время окружения в Корсуне моя рота воевала недостаточно активно, и в качестве наказания отправило нас в Позен… В подразделении СС нас оставили, но вот боевые машины доверять не стали.

— Приходилось воевать под командованием генерала артиллерии Вильгельма Штеммермана?

Оберштурмфюрер Майер нахмурился:

— Тут была несколько другая история… Под Черкассами генерал Штеммерман попал в окружение, и наше подразделение было выдвинуто на прорыв. Нашей задачей было спасти и вывести генерала из окружения. Но, когда мы его разыскали, чтобы вывести, он сказал, что не бросит своих солдат и что будет прорываться вместе с ними. А во время прорыва он был убит. Вы спросили, почему мы были наказаны? Именно по причине того, что мы не сумели вывезти командующего из окружения. Но не связывать же генерала, в самом деле, чтобы усадить в танк!

— Вынужден согласиться, — ответил Эрнст Гонелл. — Я был немного знаком со Штеммерманом. Он был настоящий солдат. Кажется, его похоронили русские, и весьма достойно.

— Именно так, господин генерал-майор. Русский военачальник Конев лично отдал распоряжение, чтобы пленные похоронили командующего с воинскими почестями… Я и сейчас чувствую свою вину перед генералом. Если бы мы могли настоять…

— Не ругайте себя, ничего бы не изменилось.

— Я знаю, но ничего не могу с собой поделать, — признался Майер. — Надеюсь, что моя служба в Позене сгладит чувство вины.

— Вы в нужном месте, Майер, сейчас от наших действий зависит судьба Германии. Постарайся повоевать подольше, — пожелал комендант.

Глава 18

Артиллерийская атака

Василий Чуйков внимательно наблюдал за ходом атаки. Пока все шло согласно плану. Пехота под прикрытием артиллерии и танков вела бой у обломков моста через Варту. Счетверенные пулеметные установки буквально захлебывались в лютой злобе.

Наступление Мотылевский проводил грамотно. Часть сил оставил перед бастионом, не давая возможности немцам высунуться и помешать полкам форсировать Варту.

Форсирование прошло успешно. Бастион оказался в окружении, и теперь полковая артиллерия и подошедшие танки расстреливали его стены в упор. Ожесточенный бой завязался у главного входа, ворота которого расстреливали тяжелые танки. Еще час-другой — и врата рухнут под натиском штурмующих, впустив во внутренний обвод крепостей пехоту.

Подняв трубку, Чуйков спросил:

— Как идет штурм форта?

— Подошли вплотную к Цитадели, товарищ командующий, — прозвучал энергичный голос генерал-майора Мотылевского. — Провели усиленную артподготовку по всем бастионам южной части Цитадели. Крепко сопротивляется фашист, но ничего, мы его давим!

Человек редкого мужества, он не мог находиться в блиндаже, когда его дивизия штурмовала крепость. В мембраны телефонной трубки громко колотила тяжеловесная очередь станкового пулемета, как будто командир дивизии лично жал на гашетку.

— Докладывать мне через каждые полчаса! — приказал Чуйков.

— Есть, докладывать через каждые полчаса! — бодро откликнулся командир дивизии.

Артиллерийский гул глухо пробивался через трехметровую кровлю наблюдательного пункта, то усиливался залпами тяжелых гаубиц, то вдруг неожиданно приглушался — это палили полковые пушки и дивизионные минометы.

Командующий армией внимательно осматривал подступы к Цитадели. Через увеличительные стекла перископа было видно, что пока шло все именно так, как и планировалось. 74-я гвардейская дивизия, воспользовавшись темнотой, совершила стремительный маневр и перешла Варту южнее внутренних крепостей города и, не мешкая ни секунды, атаковала Цитадель с юго-западной стороны.

— Кирилл, соедини меня с генерал-лейтенантом Рыжовым, — потребовал Чуйков, отрываясь от перископа.

— Оса, вас вызывает Шмель! — произнес связист, служивший при командующем последние три месяца. — Оса, вас вызывает Шмель!.. — Услышав ответ, он поплотнее прижал наушники к ушам. — Товарищ командующий, Оса на связи.

— Александр Иванович, как там твой двадцать восьмой гвардейский стрелковый корпус? Доложите обстановку! Прием.

Радиостанция оглушила треском раскатов, после которых прозвучал отчетливый голос:

— Продвижение осложняют заводские строения, каждое из которых немцы превратили в дополнительную крепость. На пути движения дивизии немало отдельных зданий, откуда фашисты контролируют развязки дорог. Приближаемся вплотную к Цитадели. Хорошо помогают танкисты и артиллерия, бьют прямой наводкой по огневым точкам, после чего штурмовая пехота совершает рывок. К настоящему времени таким образом очистили две улицы.

— Снарядов не жалеть! Не давайте этим гадам даже пошевелиться! Конец связи!

* * *

Мост через ров был преодолен, войска вплотную приблизились к Цитадели.

С наступлением темноты штурмовые инженерно-саперные отряды заняли исходные позиции. Построенные в боевые порядки в два эшелона, дожидались приказа к наступлению. Идти должны сразу после артподготовки, которая по замыслу командования должна была разрушить все крепостные стены. Глядя на артиллерийскую силищу, собравшуюся под стенами крепости, в заверения командиров охотно верилось. Немец в последние годы войны стал другой, перестал вышагивать во весь рост победителем, умел хитроумно прятаться и, казалось, способен был выживать даже в самой преисподней.

Атака пехоты началась одновременно с пятнадцатиминутными огневыми ударами артиллерии и развивалась совершенно не так, как планировалось поначалу. Дважды пехота попала под огонь собственных орудий, унесших жизни полутора десятка бойцов. По телефонной линии связались с артиллеристами и потребовали перенести огонь в глубину немецкой обороны.

Обида на артиллеристов малость рассосалась, когда несколько дружных залпов артиллерии разрушили каменные стены и позволили штурмовым группам пройти через них. За штурмовыми группами устремилась пехота. А далее направились в сторону отдельно стоявшего равелина.

С пятиминутными пробежками в перерыве между залпами, прячась за разбитые дома и развороченную взрывами бронетехнику, штурмовые группы подошли ко рву равелина. Немцы, намотав нервы на кулак, терпеливо наблюдали за тем, как советские солдаты подступают ко рву, через который был перекинут узенький мосток, а потом открыли огонь из всех огневых точек, заставив русские батальоны отступить. На снегу остались лишь тела убитых советских солдат и тяжелораненых.

Особенно досаждали станковые пулеметы, установленные на верхних этажах здания, контролировавшие значительную площадь перед равелином. Майор Бурмистров передал артиллеристам точные координаты для стрельбы по объектам. Первым залпом гаубиц были уничтожены три огневые точки с восточной стороны. Вторым залпом удалось поломать часть кровли. Гарнизон, потеряв значительную часть личного состава, яростно огрызался.

Прохор отер с лица темную копоть. Каждый последующий шаг давался с трудом. Немцы, не жалея патронов, палили на всякое подозрительное движение, не давая подойти к ним вплотную.

Неожиданно ярко вспыхнула ракета, раздвинув густую черноту ночи ярким белым светом до линии горизонта. У каменной будки, стоявшей в нескольких метрах и служившей караульным помещением, Прохор увидел жестяную банку от немецкой тушенки, до верха заполненную окурками сигарет. Роскошь невиданная, в Советской армии сигарет не встретишь. Самое главное курево — махорка с дедовской грядки. И крепка, и после курева немцев бить помогает. Да так, что от них только перья летят!

Ракета погасла так же неожиданно, как и загорелась, оставив за собой рассеивающийся серый дым. Мерцали над головой далекие звезды. Их холодное свечение было равнодушно ко всему, что происходит на далекой земной поверхности.

Бурмистров возглавлял штурмовую группу, в которую входила стрелковая рота, точнее, то, что от нее осталось. Еще в группу входила рота минометчиков с восьмидесятидвухмиллиметровыми минометами, два взвода саперов и отделение «химиков». Для прикрытия группе были приданы два танка «Т-34» и батарея 12-миллиметровых орудий. Ударный кулак, что надо! Против такого не очень-то и попрешь. Но немцы продолжали упорствовать и крепко держали оборону.

Установилось относительное затишье. Атака застопорилась, натолкнувшись на упорное сопротивление. Немцы, не доверяя обманчивой тишине и ожидая очередной атаки, продолжали прощупывать позиции минометами и полковой артиллерией, разбивая стены, за которыми прятались солдаты.

Севернее Познани разгорелся нешуточный бой, чередовавшийся с кратковременными артналетами. Он то принимал острый характер, когда залпы сотен орудий сливались в один вой, а то вдруг переходил в стрелковую фазу, в которой можно было различить непрерывные пулеметные очереди немецких станковых пулеметов, свист разлетающихся мин и хлопанье полковых пушек. Автоматные перестрелки перерастали в продолжительную трескотню, то усиливающуюся, а то вдруг затихавшую. Трассирующие пули стремительно прошивали черное воздушное пространство. В небо то и дело взлетали белые и красные сигнальные ракеты.

Отзвуки боя звучали и с западной стороны, где глухо и тяжело гавкали гаубицы и мортиры.

Связист, белобрысый парень лет двадцати пяти, уже успел протянуть провод до штаба дивизии и, спрятавшись за обломком кирпичной стены, дожидался распоряжения майора.

Бурмистров молчал, прислушиваясь к звукам боя. Справа в развалинах домов разместилась стрелковая рота. А за разрушенным зданием с торчавшей металлической трубой, напоминавшим завод, укрылась минометная рота. Рискуя попасть под осколки разрывающихся снарядов, расчет подтаскивал к позициям ящики с минами, подыскивая наиболее удобную позицию для стрельбы.

— Товарищ майор, вас штаб вызывает, — произнес Миронов, протягивая трубку.

Опасаясь угодить под случайный осколок, Прохор согнулся и прокрутил ручку телефонного аппарата.

— Я Сокол! Как слышите меня? Прием.

— В чем дело, майор? Почему не наступаете? Прием, — узнал Прохор строгий голос командира дивизии.

— Нужна поддержка артиллерии. Немцы бьют плотным огнем. Не дают подойти ближе. Прием.

— Будет вам поддержка. Сейчас все заволокло дымом, ничего не видно. Придется немного подождать. Получасовая артподготовка, а дальше ваша очередь. Смотрите не оплошайте! Конец связи.

На передовой за куском стены может расположиться целый штаб. Здесь и связисты, без которых невозможно грамотно осуществлять командование, и заместители, хватает места даже для курьеров.

Второй связист с радиостанцией, проверяя связь с ротами, громко вызывал «Пиона-один». Прохор, как и большинство командиров, не особенно доверял радиостанции, справедливо полагая, что немцы могут подслушать в эфире разговор, даже если говоришь кодовыми словами. А потому больше полагался на телефонную связь и курьеров.

Курьером у майора Бурмистрова был чернявый улыбающийся хлопец. Верткий, гибкий, подвижный, как ртуть, он буквально просачивался во всякую щель, действовал с некоторой долей авантюризма, каковая на фронте присуща каждому храбрецу.

До минометной роты было метров пятьсот. Не самая большая дистанция, приходилось курьеров отправлять и на большие расстояния, но в этот раз пальба была особенно ожесточенной — немцы молотили из пулеметов на каждую вспышку, на каждый звук, совершенно не экономя ни пуль, ни снарядов.

— Саша! — обратился Бурмистров к курьеру, сержанту Курехину. Он всегда называл его по имени, не замечая сержантских лычек. В этот раз задание было сложнее, и голос Прохора, неожиданно для него самого, потеплел. Оставалось только полагаться на его расторопность, что и в этот раз он перехитрит курносую. — Давай иди к капитану Чернышеву, командиру минометной роты. Пусть приметит, где еще пулеметчики остались, и вдарит по ним из всех минометов. Меня же больше всего заботит амбразура на втором этаже, как раз в самой середине здания. Пусть уделит ей побольше внимания, так чтобы она навсегда захлопнулась! Мы наступаем после артобстрела. Сигнал к наступлению — зеленая ракета! Все понятно?

— Так точно, товарищ майор!

— Возвращаться не нужно. Останешься у Чернышева. И смотри, чтобы не убило!

— Постараюсь, — пообещал сержант и, пригнувшись, шагнул в сторону и тотчас пропал, проглоченный темнотой.

В тридцати метрах позади, спрятавшись в глубине разрушенной конюшни, в полном боевом снаряжении выжидали два танка, на которых были прилажены запасные траки, инструментарий, гроздьями висели цепи. При атаке танки крепко помогли, уничтожив прямым попаданием дот в равелине и пулеметную точку на крепостной стене. Сейчас под грохотом боя, словно происходящее не имело к ним отношения, танкисты осматривали траки, проверяли надежность двигателей. На лобовой броне первой машины остались три заметные вмятины — следы от снаряда зенитного орудия. Для второй машины бой тоже не прошел незамеченным — на боках башни остались следы от скользящих ударов снарядов.

На пятой минуте ожидания из тыловой глубины по равелину ударили три сотни пушечных стволов. Воздух наполнился дымом, пахнуло гарью. Снаряды, столкнувшись с каменной преградой, глухо разрывались, разбрасывая по сторонам осколки. Бурмистров невольно сжал губы и подумал: «Следовало бы ударить тяжелой артиллерией. Такие снаряды не для таких толстых стен».

Очередной залп пришелся на центральный вход. Один из снарядов сорвал петли в воротах. Перекосившись, дверцы не желали падать, притулились многотонной тяжестью к щербатой гранитной поверхности. Следующий залп уничтожил амбразуры на верхнем этаже, осыпавшиеся вниз мелкой оскольчатой крошкой.

Артналет будет продолжаться еще минут пятнадцать. Вряд ли снаряды сметут гарнизон, но принесут значительные разрушения. Невыносимо захотелось курить, и, достав кисет, Бурмистров скрутил под залпы артиллерии «козью ножку». Прикрывшись тулупом, запалил конец самокрутки и сладенько затянулся. Вот чего ему не хватало. Сейчас все пойдет, как задумано.

На предпоследней затяжке артиллерийские залпы прекратились. Десятки орудий, выпалив по равелину сотни тяжелых снарядов, устроили перекур. Подошел черед штурмовой группы. Вынув из небольшого кованого ящика ракетницу, Бурмистров вставил сигнальный патрон и пальнул его в ночь. Шипя и искрясь, зеленая звездочка забралась на предельную высоту и по нисходящей дуге полетела в сторону равелина. Не долетев до стен метров пятьдесят, латунно-картонная гильза упала в грязь и тотчас затухла.

С кровли равелина, предвосхищая возможную атаку, взметнулась ослепительно яркая сигнальная ракета. Добравшись до самого свода, она вдруг остановилась и медленно, освещая каждый уголок изрытого снарядами поля, стала опускаться. На несколько минут вокруг сделалось светло как днем. Взору открылась неприглядная картина недавнего побоища: на улицах валялись покореженные орудия; лежал посеревший от копоти снег, на котором лежали убитые.

В следующую секунду в сторону равелина полетели дымовые гранаты. Едко запахло термитной смесью. Дым тяжело стелился над землей, рвался на части от разрывов гранат и медленно поднимался кверху, все более уплотняясь и густея.

Немцы усилили пулеметный огонь. Амбразуры верхних и средних этажей равелина мигали всполохами огня и палили точно по позициям стрелковой роты. В стену энергично зацокал свинец, выпущенный из крупнокалиберного пулемета. С северной и западной стороны города бой как-то понемногу утих, центр сражения переместился в юго-восточную часть крепости.

Майор прокрутил ручку телефона, взял трубку и произнес, обращаясь к танковым экипажам:

— Твое слово, лейтенант! Вдарь из своих коробочек по окну на втором этаже, в самой середине. А то оно нам жить мешает!

— Сделаем, товарищ майор! — задорно ответил молодой звонкий голос. — Все будет в лучшем виде.

Заглушая мощными моторами звуки боя, из-за каменного строения выкатились два танка, прячась за клубами дыма разрывающихся дымовых гранат, и наводчики направили стволы на брызжущие огнем окна. Два выстрела слились воедино. Где-то внутри равелина глухо ахнуло — и наружу сыпануло мелкими осколками разбитого камня. «Химики» уже запалили дымовые шашки, чей едкий дым широко поднимался густой черной стеной, все более завоевывая окружающее пространство. Заработала батарея орудий. Били в покосившиеся ворота, все более расширяя в обороне брешь.

Штурмующая группа изготовилась к атаке. Прохор кожей почувствовал наэлектризованное пространство. Выждать следовало минуты две. Дальше его выход. Не премьера, конечно, города-крепости на боевом пути встречались и раньше, вот только такой крепкий орешек выдался впервые. Ничего страшного, взятие города-крепости можно расценивать как генеральную репетицию перед взятием Берлина.

Вооружившись биноклем, в сполохах огня, уже охвативших пристройки здания, рассмотрел, что главные ворота равелина сорваны. Через широкий проем были видны: стена здания, первый этаж и немецкие пехотинцы, продолжавшие вести прицельный огонь. На минуту интенсивность боя ослабла. Достав из небольшого деревянного ящика красный сигнальный патрон, Прохор вложил его в ракетницу и выстрелил в направлении равелина. Танки по приметным всполохам огня, грозно шевеля стволами, стали выбирать следующую цель. Впереди большая работа. Майор Бурмистров вытащил из кобуры табельный «ТТ» и поднял руку высоко вверх. Вспыхнувшая ракета за осколком стены осветила его долговязую фигуру с высоко поднятой рукой, сжимавшей пистолет. Затем Прохор резко опустил руку, отдавая приказ к атаке, и двинулся вперед, увлекая за собой панцирную пехоту.

По обе стороны от него бежали штурмовики и короткими очередями стреляли по неясным расплывчатым силуэтам. Батарея 152-миллиметровых орудий продолжала бить по верхним этажам зданий равелина, однако стены были толстыми, снаряды не причиняли особого ущерба строению.

— Вперед! Вперед!!! — до хрипоты кричал Прохор и понял, что из-за звуков близких разрывов не слышит собственного голоса.

Боковым зрением Бурмистров уловил, как справа от него, всего в нескольких метрах, словно натолкнувшись на какую-то непреодолимую преграду, упал боец, за ним еще один, споткнувшись… Вот сейчас они поднимутся и заторопятся за остальными. Но нет, так и застыли на стоптанном снегу, далеко вперед вытянув руки.

По каске опасно чиркнул осколок. Над ухом, обжигая жаром скулу, просвистел еще один, а в грудь, едва не сбивая с ног, ударило что-то тяжелое. Нагрудник выдержал испытание, и тотчас с правой стороны по бронированному металлу шаркнула пуля. Били прицельно, откуда-то сверху, вот только с какой именно позиции, не разобрать.

Химики-дымовики усердно заполняли место боя дымом, на этот раз пошел белесый, вызывая неприятные ощущения, он лез в глаза. Пригнувшись, майор Бурмистров нырнул в плотный густой дым, дыхание на какое-то мгновение перехватило, стало трудно дышать. Нагрудные металлические пластины отяжелели, не давали возможности ускорить движение.

Порыв сильного холодного северного ветра перемешал клубы черного и белого дыма, образовав темно-серую смесь. В плотных наслоениях, подсвеченных близким разрывом, показалась брешь, через которую были видны поваленные на землю ворота, по обе стороны от которых, спрятавшись за кирпичную кладку, залегли немецкие пулеметные расчеты и палили по наступающим бойцам.

Майор откатился в сторону, за ворох развороченного бронированного железа, сунул в кобуру пистолет и, взявшись за автомат, выпустил в пулеметный расчет длинную очередь. Первый номер ткнулся лицом в пулемет, а второй откинулся на спину.

* * *

— Отбой! Ожидание полчаса! — приказал генерал-полковник Казаков артиллерийским подразделениям.

Почти сразу же во многих местах по линии соприкосновения с противником серую пелену дыма рассекли красные ракеты, извещавшие о временном прекращении огня.

Грохот умолк не сразу: сначала затихли гаубицы, находившиеся в глубине тыловой линии, имевшие со штабом прямую связь, а за ними артиллерия поменьше — дивизионная и полковая, вытянувшаяся в кривую линию в первом эшелоне, — а затем последние (мортиры и гаубицы), расстреливавшие крепостные стены прямой наводкой.

Дымовая завеса, застилавшая город, сходила неохотно. Прошло несколько долгих минут, прежде чем на холме, размазанном дымкой, появились башни форта «Виняры». Ветер, подувший с севера, разметал пороховую гарь и обнажил гранитные бастионы и казематы.

Миновало тридцать минут. Василию Чуйкову доложили о том, что штурмовые бригады залегли в ожидании очередных залпов, следовало поторопиться.

— Товарищ генерал-полковник, не пора ли еще раз ударить, пока немцы не пришли в себя? — предложил стоявший рядом Чуйков.

— Не торопитесь, Василий Иванович, — продолжая рассматривать Цитадель в оптическую трубу, ответил Казаков. — Пусть вся пыль как следует уляжется. Для артиллерии видимость важна. Чего же снаряды понапрасну переводить.

Артиллерия — это бог войны. И управлявший в эту минуту сотнями орудий генерал-полковник Казаков ощущал себя если уж не самим богом войны, то апостолом наверняка.

Ветер трепал дымовые лоскуты, то последнее, что еще разделяло немцев, засевших в крепостях, от русской армии, вставшей под стенами лагерем.

Дым рассеялся. Гарь улетучилась. Пыль осела. Перед глазами Казакова предстала Цитадель — помятая, поцарапанная, словно выскочившая из жестокой драки, но по-прежнему крепкая. А с высоты холма и вовсе выглядевшая неприступной.

— Сейчас мы тебя научим учтивости… Всем артиллерийским соединениям приготовиться к артиллерийскому штурму. Двойной огневой вал, — приказал командир фронтовой артиллерии.

Связист, сидевший за рацией, немедленно передал артиллерийским подразделениям сообщение генерал-полковника.

Осматривая Цитадель, Василий Казаков отмечал в ней новые разрушения, в некоторых местах губительные. Но белый флаг немцы не поднимали, а стало быть, предпочитали сражаться до последнего. За стенами Цитадели укрывались самые непримиримые. Тем хуже для них.

— Огонь, — негромко произнес генерал-полковник.

Его приказ был передан в артиллерийские дивизии прорыва, чьи орудия были направлены на стены непокорной Цитадели. Прозвучавший залп всколыхнул землю, потряс ее до самых недр, выбросив на поверхность каменистый грунт.

Обстрел крепости продолжался четыре часа. Два раза залпы ненадолго прерывались на несколько минут, дожидаясь, когда поднятая в воздух земля осядет, а потом артиллерийский штурм возобновлялся с прежней силой.

Казалось, что не только земля, но и сама крепость будет перепахана снарядами. Вряд ли после такого обстрела отыщется хотя бы единственное целое здание, останется нетронутым хоть одно деревце, но всякий раз, когда поднятая земля оседала, а дым рассеивался, Цитадель стояла на прежнем месте, несмотря на тонны раскаленного железа, выпущенного по ее стенам.

В недолгие минуты затишья, когда казалось, что в крепости было уничтожено все живое, возобновлялась автоматная перестрелка в местах тесного соприкосновения немецких и русских позиций. Немцам в упорстве не откажешь.

Цитадель частично была разрушена, особенно досталось верхним этажам, где кладка была не столь крепкой. Нижние этажи тоже пострадали, их изрядно поковыряли снаряды повышенной мощности, но не настолько, чтобы можно было считать разрушения фатальными. Крепость по-прежнему была крепка. Гарнизон не был уничтожен и даже показывал характер, давая серьезный отпор штурмовым отрядам, пытавшимся приблизиться.

Изрядно пострадали подходы к крепости. Вместо мощеных улиц — дымящиеся воронки. Вместо прямых аллей — вырванные из земли деревья, а оставшиеся стволы, поломанные снарядами и побитые осколками, сильно обожженные взрывами и пламенем, напоминали инвалидов. Сражение не закончилось, продолжалось дальше, и чем ближе Красная армия будет продвигаться к центру Цитадели, тем яростнее будет сопротивление.

День выдался ясным. Солнечным. По-настоящему весенним. Воздух был необычайно прозрачен и свеж. Немцы выбирались на свои позиции из глубоких подземных казематов. То там, то здесь раздавались вразнобой отрывистые очереди немецких пулеметов, как бы заявляя: мы здесь и будем воевать дальше.

— А вот теперь слово «катюшам»! Огонь перенести на северную и восточную части крепости, а то фрицы думают, что мы о них позабыли, — усмехнулся Василий Казаков. — Придется о себе напомнить.

Посмотрев на ручные часы, подаренные женой на день рождения, отметил: артиллерийская атака превысила запланированное время на целый час. Немудрено, приходилось приостанавливать артиллерийскую атаку и дожидаться, когда спадет дым и уляжется земля, чтобы наблюдать за мишенями и правильно осуществлять прицеливание. Но затягивать с паузой не стоило, не следовало предоставлять немцам время для подготовки к атаке.

— Семнадцатая гвардейская минометная бригада реактивной артиллерии и двадцатая гвардейская минометная бригада реактивной артиллерии залпами бьют по восточной стороне крепости. Двадцать шестая гвардейская минометная бригада реактивной артиллерии, пятьдесят девятый гвардейский минометный полк реактивной артиллерии и триста одиннадцатый гвардейский минометный полк реактивной артиллерии — огненный вал по северной стороне крепости. Начало в четырнадцать пятьдесят!

— Есть! — отозвался связист. Он, подсоединившись через коммутатор к минометным бригадам реактивной артиллерии, стараясь подражать интонациям, которыми был отдан приказ, сообщил дословно. Выждав небольшую паузу, продолжил: — Первый залп в четырнадцать пятьдесят!

На крепости происходило некоторое оживление. Немцы поверили, что самое страшное осталось позади. Как же они ошибались! Это было всего лишь начало их конца.

Ровно в назначенное время воздух резанул сильный свист летящих четырехметровых снарядов, заставлявших холодеть в жилах кровь. Достаточно всего лишь однажды услышать вой гвардейских минометов, чтобы потом никогда его не позабыть.

Окутанные черным облаком дыма, пронеслись снаряды. Громкие взрывы потрясли окрестность, в воздух взметнулись пласты земли. Горела техника, трескались от жара камни, ощущение было таким, будто плавилась и дымилась земля. Вряд ли останется что-нибудь живое после адского пламени. Немцы не без иронии прозвали «катюши» «оргáном Сталина» — свист летящего снаряда отдаленно напоминал звуки органных труб. Вот только божественного в них было мало, скорее всего, в свистящих звуках слышалось завывание чертей, нежели песнопение ангелов.

Реактивные снаряды перепахали все подходы к крепости, подняв в воздух тысячи тонн земли. Пробиваясь через плотную завесу пыли, в разных местах вспыхивал огонь, пуская кверху черные клубы дыма, — то горела уцелевшая техника. Вместе с обломками покореженного металла раскалывались и ломались уцелевшие строения, снарядами разлетались кирпичи.

Следующий залп, со свистом ударивший в гранитный монолит стен, проделал в верхних этажах крепости проломы. Во дворе крепости ахнуло — взорвалась тяжелая техника, окутав бастионы тяжелыми черными клубами дыма.

Не жалея снарядов, «катюши» утюжили город-крепость Познань не менее получаса. Это был настоящий ад огня, из которого не существовало выхода. Все горело, все ломалось и все полыхало. Повсюду обломки изувеченной раскаленной стали, разорванная и обожженная плоть. Дважды залпы прошлись по северной и восточной сторонам Цитадели. Добрались до южной. И, когда крепость утонула в дыму, в коптящей гари, в поднятой пыли, когда возникла стойкая убежденность, что в наполовину разрушенных стенах вряд ли что-либо может уцелеть, залпы неожиданно прекратились.

Впереди — штурм!

Глава 19

Мы еще повоюем

Большая часть гарнизона, спрятавшись в глубоких подвальных казематах, вжавшись в гранитные камни, не без дрожи слушала, как на стенах разрываются снаряды, разбивая бойницы и пробивая бастионы, калеча и раня оставшихся в помещениях. Это был не артобстрел, казалось, это небо шарахнулось о землю. Возможно, что оно придавило бы и тех, кто укрылся в глубоких подвальных казематах, если бы не башни, принявшие на себя основной удар.

Вместе со всеми, опираясь спиной о холодную гранитную стену, в глубоком тоннеле форта «Виняры» укрылся комендант города-крепости генерал-майор Гонелл. На его исхудалое лицо падал тусклый свет, взгляд был спокойный, уверенный, по которому невозможно было понять его переживаний, хоть над его головой и разрывались снаряды. Даже сейчас, при громыхании снарядов, он не повышал голоса, зная, что его слова будут услышаны.

— Как обстоят дела с ранеными? — спросил комендант начальника полевого госпиталя майора Гутенберга.

Грохот тяжелого гаубичного снаряда, взорвавшегося где-то на верхних этажах форта, заглушил последние слова генерал-майора. Взрывная волна дрожью пробежала по стенам, заставила всех присутствующих прикрыть глаза, обратиться за помощью ко всем святым, и только генерал-майор Гонелл, не замечая ударной волны, не опускал глаз, продолжал смотреть на начальника госпиталя, терпеливо дожидаясь ответа.

— Только что мои санитары принесли из-под обломков шестерых раненых. Двое из них в критическом состоянии. У остальных тяжелые ранения. Не хватает перевязочного материала. Бинты стираем, сушим и снова используем. Не хватает обезболивающих. Вчера зажигательная мина попала в склад и уничтожила большую часть медикаментов.

— Какие остались лекарства?

— Есть жаропонижающие. Их хватит дней на пять. Очень мало антибиотиков, может, на день, на два… Болеутоляющих совсем нет!

Сидевшие неподалеку раненые невольно вслушивались в разговор коменданта и начальника госпиталя. Беседа проходила так, словно они находились не под обстрелом русской артиллерии, а где-нибудь в помещении крепости за чашкой кофе.

В какой-то степени такой разговор имел сильный психологический эффект — солдаты понимали, что врачи госпиталя, несмотря на безысходность ситуации, делают все возможное для их восстановления даже при минимальном количестве медикаментов. Для Эрнста Гонелла не существовало мелочей, а забота о раненых для него всегда была первостепенной. Даже если рухнет весь этот бренный мир, то он непременно спросит: как там раненые? И постарается сделать все возможное, чтобы облегчить их страдания.

Артобстрел прекратился. Такое всегда бывает вдруг, когда привыкаешь к раскатам взрывов. Наступила тишина, в которую трудно было поверить. Теперь она страшила куда больше, чем грохот разрывающихся снарядов. Сейчас русские пойдут в атаку и, проникнув внутрь форта, уничтожат всех, кто в нем находится.

Подняв трубку, Эрнст Гонелл произнес:

— Генерал-майор Маттерн?

— Да, господин комендант.

— Сейчас русские пойдут в атаку, будьте готовы встретить их подобающим образом. Не жалейте на них патронов!

— Пулеметные расчеты на месте. Можете не сомневаться, мы окажем русским очень горячий прием.

— Другого ответа я от вас и не ожидал. Мы еще воюем за великий рейх.

Положив трубку, Гонелл отыскал взглядом молодого майора, еще недавно служившего при Генеральном штабе, и скомандовал:

— Позовите своих людей и следуйте за мной. Важно выйти на позиции раньше, чем русские пойдут ко рвам.

И широким, размашистым шагом он заторопился к лестнице.

Глава 20

Хороша жизнь, вот только бы пули не летали!

Тишина показалась оглушительной, враждебной. Двигаться предстояло в сторону форта «Виняры», на пути которого стояли два небольших каменных строения, напоминающие сараи; немного в стороне — двухэтажная баня, сложенная из кусков гранита, примыкавшая к крепостной стене «Редута № 2». Рядом грозно возвышался каземат «Кернверх», укрепленный огневыми пулеметными точками.

Самоходное орудие и подошедший огнеметный танк, спрятавшиеся за развалинами дома, также ожидали пуска зеленых ракет, извещавших о начале штурма. Через три минуты с шипением и потрескиванием в воздух взметнулось две ракеты болотного цвета. Достигнув небесного потолка, ракеты стали стремительно падать, прочертив на черном небе плавную дугу.

— Куда двигаться, товарищ майор? — спросил по хрипло работающей рации командир экипажа самоходного орудия.

— В сторону каменных сараев, — приказал Бурмистров. — А мы за вами следом.

— Понял, — отозвался молодой звонкий голос.

Гусеницы самоходки подмяли раскрошившийся кирпич, раскидали во все стороны смерзшиеся комья земли, и бронемашина, грозно затарахтев, принялась выбирать подходящую цель.

Держась в линию и не отставая от самоходки ни на шаг, двинулся огнеметный танк с длинным узким стволом. Первый штурмовой отряд устремился следом, стараясь держаться под прикрытием брони. В авангарде торопились четыре группы захвата, далее — огнеметчики и химики в окружении автоматчиков. В центре группы два артиллерийских расчета с орудиями и противотанковый взвод. За ними, прикрывая с флангов группу, двигались артиллеристы, расторопно перекатывая через разбитый асфальт и куски булыжника полковые пушки.

Немцы опомнились быстрее, чем предполагалось. Бастионы, еще какую-то минуту назад безжизненные, открыли плотный пулеметный огонь. Яростно долбили танковую броню, молотили по штурмовым группам.

Один из артиллеристов, толкавший колесо пушки, вдруг неожиданно оступился и упал ничком на битые кирпичи. Нескладная поза красноречиво свидетельствовала о том, что ему более не подняться.

Отыскав место для стрельбы прямой наводкой, орудие остановилось. Наводчик отыскал цель.

— Огонь! — крикнул командир орудия.

От выстрела пушку сильно подбросило, и выпущенный снаряд, преодолев расстояние в триста метров, оторвал кусок камня от стены, причинив бастиону очередное увечье.

В нескольких метрах, сраженный пулеметной очередью, упал огнеметчик. Из пробитого бака на разбитую брусчатку тонкой вязкой струйкой потекла зажигательная смесь.

Со стороны каменной бани бесперебойно колотили станковые пулеметы, отрезая штурмующую группу от самоходного орудия и огнеметного танка. Самоходная установка развернула башню, направив ствол в сторону бани. Бурмистров, вжавшись в землю и затаив дыхание, ожидал выстрела.

Но неожиданно самоходка как-то нелепо подпрыгнула и просела на одну гусеницу, из моторного отделения яростно заплясали языки пламени, а потом башня занялась высоким огнем, пустив в посеревшее небо тяжелое черное облако дыма.

Немцы перехватили инициативу: лупили фронтальным огнем; стреляли со стен крепости. Тот самый случай, когда отчетливо понимаешь, что все планы, какие бы светлые головы их ни придумывали в штабе, летят в преисподнюю! Кто бы мог подумать, что какие-то гарнизонные сараи могут стать существенной преградой для бронированной техники!

«Чего-то недоучли», — подумал Бурмистров и оценил создавшуюся ситуацию как крепко хреновую.

Панцирная пехота вжалась в землю. Пули поднимали фонтанчики земли. Стрельба больше походила на свинцовый дождь, чем на пулеметные очереди. Нехватки в патронах немцы не испытывали, в подвальных помещениях находились склады с боеприпасами.

Задача срывалась… На первом этапе атаки требовалось ликвидировать все опорные огневые точки немцев на подступах к форту «Виняры»; захватить укрепленные здания и выйти к крепостному рву в районе железнодорожного моста. Предполагалось, что именно там может возникнуть заминка. Но с полковой артиллерией, что приходилось тащить на своих плечах, без поддержки самоходного орудия выправить положение будет трудновато.

У одного из зданий под прикрытием огнеметного танка завязалась интенсивная перестрелка. Не жалея огненной смеси, танк поливал крыши зданий, где засели пулеметчики, бил по амбразурам, откуда стреляли автоматчики. Здания вспыхивали, как спички.

Каким-то неведомым образом, пренебрегая пулеметным огнем, артиллеристы седьмой роты подтащили полковую пушку поближе и, спрятавшись за дымовую завесу, прямой наводкой лупили по окнам здания.

* * *

Командир полка Крайнов, стиснув зубы, наблюдал за течением боя. Дела складывались скверно, совсем не так, как планировали штабисты: инженерно-саперный батальон майора Бурмистрова, не сумев преодолеть и половину пути, попрятался в укрытия, пытаясь из них достать пулеметчиков, засевших в здании бани. Артиллеристы попытались выкатить орудие, чтобы ударить по пулеметному гнезду прямой наводкой, но мина, выпущенная откуда-то сверху соседнего здания, накрыла весь расчет и двух автоматчиков, приданных артиллеристам в охранение. Панцирной пехоте требовалась серьезная поддержка. Движение вперед, и без того медленное, застопорилось совсем. Оставалось только удивляться, откуда у немцев берутся силы к сопротивлению.

Подняв трубку телефона, подполковник Крайнов спросил:

— Капитан Велесов?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Теперь твоя очередь. Давай выручай своего друга. Без тебя ему тяжеловато придется. Баню двухэтажную видишь?

— Каменную? Вижу.

— Житья она нам не дает. Эту огневую точку нужно уничтожить. А там и дышать станет легче. Обойди ее справа и уничтожь в ней все живое! А артиллеристы тебя поддержат огнем. Место пристреленное, не промахнутся. Начнешь атаку после пятиминутного артобстрела. Все понял?

— Есть!

— Выступайте по команде «вперед»! Конец связи. — Соединившись по телефону с полковой батареей, Крайнов спросил: — Баню видишь?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Давай приголубь ее сначала фугасными, а потом осколочно-разрывными минут на пять. Да так, чтобы чертям страшно стало.

— Сделаем, товарищ подполковник, — откликнулся командир батареи.

— И чтобы ни секундой больше!

— Понял!

Не прошло и минуты, как первые снаряды, пробив крышу бани, разорвались где-то внутри помещения, выбив наружу значительные куски стены. Кверху потянулись тонкие струйки дыма. Внутри бани что-то разгорелось. Скоро должно полыхнуть по‑серьезному. А снаряды продолжали рыхлить и без того побитую землю, выбрасывая из ее темных недр камни, слежавшуюся породу, а еще все то, что совсем недавно называлось землянками.

Ровно через пять минут артобстрел прекратился. Подняв телефонную трубку, подполковник скомандовал:

— Бурмистров, теперь твоя очередь. Вперед!

Подполковник Крайнов поднес к глазам бинокль. Самоходные артиллерийские установки второго штурмового отряда, выстроившись в линию, тарахтели могучими моторами и, бренча металлическими траками, грозно двигались в сторону почерневшей и обожженной бани. Грохнул танковый залп, и передняя стена бани, разбитая в щебень, разлетелась далеко по сторонам. Здание слегка накренилось, в какой-то момент показалось, что оно рухнет, но гранитные опоры стойко выдержали удар.

Штурмовой отряд, дружно поднявшись под прикрытием брони, ворвался в полуразрушенный разрывами двухэтажный дом, практически лишенный стен, — целехонькой оставалась только восточная, изрядно побитая осколками и расшатанная, — и забросал пулеметчиков гранатами. Огневые точки умолкли. Бой шел уже внутри бани. Раздавались автоматные очереди. Дорога к сараям была открыта.

— Зеленую ракету! — приказал командир полка, продолжая наблюдать за полем боя в бинокль.

Группа захвата второго штурмового отряда пересекла улицу и под прикрытием самоходного орудия двинулась к двум соседним зданиям, из которых велся непрерывный пулеметный огонь.

С передовых позиций взлетела зеленая ракета, и первый штурмовой отряд, поднявшись, атаковал каменные сараи, продолжавшие брызгать автоматным огнем. Отряд Велесова захватил второй этаж бани, заблокировал в подвалах остаток гарнизона и методично принялся забрасывать подвалы гранатами.

Инженерно-саперные отряды растекались по квадрату, уничтожали оставшихся в зданиях немцев и двигались по направлению к железнодорожному мосту, размещавшемуся в северо-западной части квартала.

На поддержку выдвинулись танки, грозно заявляя о себе, с расстояния тысячи метров точной стрельбой уничтожили огневые точки.

Танковые экипажи воевали грамотно, умело. Было видно, что бронемашины и штурмующие группы представляли собой слаженный механизм. Танки въехали на узкие улочки, всецело полагаясь на штурмующую пехоту, бежавшую следом (помогут, не подведут, не позволят пальнуть из фаустпатрона), вплотную подступали к атакующим зданиям и едва ли не в упор расстреливали стены, проделывая в них огромные бреши, через которые быстро просачивались штурмующие группы.

В цепи атакующих подполковник безошибочно определил Бурмистрова, и не потому, что тот выгодно отличался от других ростом. Было в нем нечто хищное, непобедимое, неистребимое. Таких, несмотря на их природную смелость, смерть, по каким-то своим, неведомым причинам, старательно обходила стороной. Как в них ни стреляй из автоматов, как их ни убивай минометами и разрывами снарядов, а они, вопреки всякой статистике, вопреки логике и законам войны, оставались жить. Будто надсмехаясь над курносой, неустанно лезли в самое пекло. В бою смерть не для них — обведут ее, обманут, надсмеются. У них другая судьба, сложная, но всегда верная.

* * *

Пригнувшись, стараясь не угодить под автоматную очередь, капитан Велесов бежал за танком, страшно коптившим. Слева от него катил огнеметный танк с длинным и тонким стволом, неустанно отыскивающий пулеметные точки и снайперов. Вот он дрогнул и изрыгнул из себя раскаленную огненную струю, угодившую точно в окно четвертого этажа, откуда неустанно и очень назойливо стучал тяжелый пулемет, пытаясь сдержать штурмовую атаку. Мешки, закрывавшие проем, разлетелись по сторонам, осыпав наступающих щебнем, а огнеметная струя со змеиным шипением воткнулась в потолок, разбившись на тысячи брызг. Раскаленная смесь накрыла всех находившихся там и не думала отпускать их из своего пламенного объятия.

С верхних этажей раздавался немилосердный ор — смесь нечеловеческого ужаса и предсмертных хрипов. Пройдет несколько длинных минут, прежде чем на верхних этажах все смолкнет, останутся лишь обугленные тела с открытыми от ужаса ртами.

С третьего этажа соседнего здания противной трещоткой работал пулемет, не давая возможности высунуться из-за танка. Тяжелый раскаленный свинец цокал по башне, норовил порвать траки, но защита работала надежно и танк продолжал двигаться дальше.

Боковым зрением капитан Велесов уловил, что на крыше рядом с каминной трубой приподнялась каска. Снайпер! И тотчас почувствовал сильный удар в грудь, в самую середину броневой защиты, от удара пули он опрокинулся на спину и откатился в сторону, спрятавшись за камень. Подскочивший ординарец спросил:

— Товарищ капитан, как вы?

Парень заботливый, опекает своего командира, как дите малое. На пластинах на одну отметину стало больше, теперь их четыре… Самая опасная была вторая, от автомата, расплющившаяся в самом краю брони, у горла.

— В порядке, — выдохнул капитан. — На крыше снайпер. Чуть не пристрелил, зараза!

Вытащив из вещмешка красную ракетницу, капитан прицелился и пустил ракету в сторону крыши. Ракета, оставляя за собой белесый рассеивающийся дым, воткнулась в потемневшую черепицу и, взорвавшись многими искрами, потухла. Танкисты, заприметив поданный сигнал, замедлили движение машины. Башня крутанулась, ствол медленно поднялся на уровень чердачных помещений, и тотчас прогремел выстрел. Снаряд разорвался под каминной трубой, брызнув обломками кирпичей. Взрывная волна подкинула снайпера, перевернула его в воздухе и с остервенением зашвырнула на противоположный конец крыши.

Отвоевывать приходилось каждый метр. Чем ближе продвигались к главной крепости Цитадели, тем ожесточеннее становилось сопротивление. Загнанные в угол, понимавшие, что им не выбраться из огненного ада живыми, немцы будут сражаться до последнего.

— Товарищ капитан, я такое только в Сталинграде видел, — признался ординарец. — За каждый дом воевать приходилось.

— Здесь другая война, мы сейчас на немецкой территории воюем, а в Сталинграде на своей, — напомнил Михаил. — Понимают, гады, что следующая станция — Берлин!

На пути к железнодорожному мосту стояли два каменных сарая, крытые темно-серой черепицей. Из окон, заложенных мешками с песком, бесконечными очередями стучал станковый пулемет, не давая возможности поднять голову. Подступы к сараям контролировались автоматчиками, засевшими в подвальном помещении соседнего здания. Просто так их не выкурить, тут нужно придумать нечто хитрое.

Пулеметные очереди перемешались с минными разрывами, и раскаленные осколки щедро осыпали гранитный валун, за которым спрятался Велесов.

— Позови мне Суворова и командира химвзвода Муравьева, — сказал Михаил Велесов ординарцу.

Стараясь не угодить под минные осколки, ординарец сполз в ложбинку, а оттуда пополз к соседнему дому, за которым находилась группа захвата.

Между разрывами прозвенел телефонный звонок, показавшийся оттого невероятно громким.

— Капитан Велесов! — подняв трубку, сказал Михаил.

— Что у вас там, капитан? — недовольно спросил командир дивизии Мотылевский. — Почему отдыхаем? Вы там не замерзли, часом? Ты уже должен железнодорожный мост брать, а ты все тут вошкаешься!

— Здесь жарко, товарищ генерал-майор. Попали под перекрестный пулеметный огонь, из сараев бьют! — нарочито бодро доложил Велесов. Последние слова утонули в серии близких разрывов. Но слова были услышаны, и громкий генеральский голос раздраженно произнес:

— Даю тебе полтора часа, чтобы ты расколотил эти два чертовых сарая и вышел к мосту. Если не получится… будем разговаривать по-другому. Все, конец связи!

Положив трубку, Велесов выглянул из-за укрытия. Между ним и сараем примерно на половине пути стояла полуторка, точнее, то, что от нее осталось: стекла выбиты взрывной волной; деревянные борта посечены мелкими осколками; кормовая часть расплющена, а брезентовый, не раз простреленный тент, невероятно каким образом державшийся на изрядно гнутых каркасных дугах, упрямо развевался боевым знаменем.

Подполз командир группы захвата, белобрысый веснушчатый парень лет двадцати пяти, и благоразумно закатился за гранитный валун:

— Товарищ капитан…

— Как твоя фамилия? — перебил Велесов.

Губы старшего лейтенанта разошлись в детской непосредственной улыбке: неужели подзабыл? а ведь уже давно знакомы.

— Суворов.

— А зовут как?

— Александр.

— Славная фамилия, боевая, и имя тоже очень подходящее, — произнес Михаил Велесов. — Ты, случайно, не родственник генералиссимуса?

Улыбка сделалась еще шире, обнажив ровные, молочного цвета зубы.

— Из смоленских крестьян я.

— Из смоленских, говоришь… Значит, есть надежда, что в тебе течет кровь самого генералиссимуса, он ведь тоже из смоленских. Он Измаил брал, а тебе вот Цитадель досталась. Но тоже крепкий орешек! Так что, смотри, не оплошай! Сделаешь вот что… Пойдешь сейчас с саперной группой вон к тому дому на перекрестке, там пулеметная огневая точка. Она не дает нам подойти к этим каменным сараям, простреливает фланговым огнем. Пусть саперы подсунут под дверь взрывчатку килограмма на три, а когда дверь взорвется, забросайте полуподвальное помещение гранатами. А тех, кто останется, расстрелять из автоматов, чтобы ни один гад живым не ушел. Да чего я тебя учу! Ты и сам лучше меня знаешь, что делать.

— Выполним, товарищ капитан, — отозвался старший лейтенант.

— А мне чего делать? — спросил подошедший командир взвода саперов старшина Муравьев, крепкий серьезный мужик, воевавший с ноября сорок первого.

— Как только в здании завяжется бой, подходишь со своей группой вон с той стороны, — показал Велесов на три подбитых почерневших танка, рядком стоявших в тридцати метрах от каменных сараев, — и забрасываешь их дымовыми гранатами. Для верности установите еще с десяток дымовых шашек. Ветер движется как раз в сторону строений, так что немцы не увидят, когда мы поднимемся. А пока они что-то разглядят, так мы у них уже под самым носом будем. Задача ясна?

— Так точно, товарищ капитан!

— А если ясна, тогда приступайте к выполнению!

На соседнем участке активная перестрелка. Больше автоматная, скоротечная. Бои шли за отдельно стоящие здания. Глухо разрывались гранаты, и вновь автоматная стрекотня, звучавшая на фоне глухого продолжительного раската, — из тыловой глубины по казематам и бастионам били тяжелые орудия. Над крепостными стенами поднимался огонь от разрывов, на верхних этажах вспыхивало пламя, а поднявшаяся пыль, повиснув над бастионами плотным непроницаемым облаком, не желала опускаться. В ответ на артиллерийские залпы жахали минометы, длинно и рассерженно стреляли зенитки и несмолкаемо трещали станковые пулеметы.

— Первый и третий взвод прикрывают саперов! Усильте огонь, — приказал Велесов по телефонной связи.

— Есть, товарищ капитан!

По правой стороне темно-красного здания, отвлекая на себя внимание, ударили два станковых пулемета. К ним, тяжело ухнув, присоединился минометный расчет, осыпая осколками подходы к зданию.

Трое саперов, оставаясь невидимыми, короткими перебежками, прячась за разбитой техникой, приближались к зданию. Одновременно рядом со строением рванули две гранаты, заставив немцев залечь. Последний рывок — и трое саперов оказались перед входной дверью. Заложив взрывчатку, тотчас отскочили в расположенную рядом воронку. Взрыв, сокрушивший дверь, случился в тот самый момент, когда они зарылись лицами в землю.

Дым еще не рассеялся, когда к строению, пробивая себе дорогу гранатами, устремилась группа старшего лейтенанта Суворова. Дерзко, проворно, быстро, на что способна только безрассудная молодость, они приблизились, закидали помещения гранатами и метнулись в дым, плотно окутавший помещение.

Старший лейтенант Суворов, отличавшийся своей статью, облаченный в обычную телогрейку, бежал впереди, увлекая за собой группу захвата. Движения быстрые и отточенные, знал, когда следует пригнуться, а когда совершить короткую перебежку, когда нужно залечь, а когда полоснуть длинной очередью. Действовал на рефлексах, выработанных за годы войны вот в таких скоротечных схватках, где у дерзости и смелости всегда преимущество.

В подвальном помещении глухо разрывались гранаты, бойцы добивали тех немногих, кто оказывал сопротивление. А на втором этаже затрещали автоматные очереди. Шел жестокий бой с врагом, находившимся на расстоянии вытянутой руки.

Пулеметы, контролировавшие каменные сараи, умолкли. Сейчас пулеметчикам не до стрельбы по дальним целям. Капитан Велесов почувствовал, что настал тот самый момент, когда сараи следует брать штурмом. Такое осознание приходит не сразу, с боевым опытом. На фронте ситуация быстро меняется, важно успеть, следующего, более благоприятного момента может не представиться. Какая-то сила подкинула его вверх, и он, срывая голос, закричал:

— Вперед!!!

Пригнувшись едва ли не до земли, стараясь не угодить под случайную пулю, зная, что за ним в едином порыве поднялась вся рота, побежал к разбитой гаубице, до которой было метров пятнадцать. Залечь, затаиться. Выждать подходящий момент и пробежать следующий пятнадцатиметровый отрезок. Пули свистели рядышком: справа, слева, над самой головой, иной раз царапали каску. Страха не ощущал, а еще успевал удивляться тому, что ни одна из пуль не зацепила, не ранила. Свинец летел в молоко, рыхлил землю, ранил и продолжал убивать других, а он, будто бы заговоренный, торопился к этой треклятой гаубице, и каждый прошедший шаг виделся ему прожитой вечностью.

Добежав до покореженного лафета, Михаил спрятался под изувеченную осколками броню. Обернулся и увидел, что добежали не все: трое бойцов, уткнувшись лицами в раскисшую грязь, уже более не поднимутся. Остальные попрятались кто где — в воронках, в неглубоких промоинах, в ложбинах, за раскуроченной взрывами техникой.

Во время боя у солдат мысли одинаковые. Не о доме, не о первой любви, не о возможном ранении, а о том, чтобы пробежать отрезок пути в пятнадцать метров. Тысячи пуль, отправленные в тебя, прошли стороной! Только попугали малость и ушли куда-то в поле. А стало быть, есть вероятность выжить в этой мешанине из огня, дыма, свинца и раскаленных осколков. Каждый вдыхал воздух, казавшийся ему в эту минуту невероятно сладким, слаще меда, даже несмотря на то, что каждый его глоток был приправлен доброй порцией жженого пороха. Ах, как хороша жизнь! Вот только бы еще пули не свистели и снаряды не разрывались.

Запоздало с чердака сарая затарахтел пулемет. Свинец рассерженно зацокал по покореженной броне гаубицы. Следующие тридцать метров будут самыми трудными. Добегут не все. Тут как карта ляжет. А сейчас передохнуть; послушать звенящую дробь станкового пулемета; присмотреть позицию, где следует залечь после следующего пятнадцатиметрового отрезка пути.

Где-то справа должны располагаться «химики», организовывавшие дымовую завесу. У них не так много времени. Удача сопутствует атакующим, а значит, ею следует воспользоваться — не дать немцам прийти в себя. «Химики» не заставили себя ждать: двое выползли из глубокой черной воронки и, подкравшись поближе, метнули в сторону каменных сараев четыре гранаты. Разорвавшись с громким хлопком, они окутали здание темно-серым удушливым дымом. И тотчас, воспользовавшись затишьем, подтащили дымовые шашки поближе. Дымовики работали слаженно, привычно: сорвали крышки, прокололи фольговые заклейки отверстий в шашках и вставили в центральное отверстие запал-спичку; не сговариваясь, дружно чиркнули спичками, воспламеняя головку запала.

Клубы темно-серого дыма, подхваченные ветром, устремились в сторону сараев, все сильнее окутывая низкие удлиненные здания. Теперь виднелась только каменная закопченная труба, невесть каким образом уцелевшая среди тысячи разорвавшихся снарядов: поцарапанная осколками, изрядно побитая, она продолжала нахально торчать на середине крыши в глубине дыма и среди огня, продолжая привлекать к себе внимание. Клубы дыма цеплялись за здание, за его неровности и углы, стелились по земле, закрывали видимость, поднимались выше, становились все плотнее и непроницаемее. Вражеские пулеметы затянуло дымом, только по всполохам огня, тускло пробивавшимся через дым, было видно, что немцы намерены отражать атаку, пусть даже вслепую.

Дым, растекаясь длинными гибкими языками, заползал на советские позиции и, забравшись в низины, не желал уходить, отыскав для себя уютное местечко.

Вытащив из полевой сумки ракетницу, капитан Велесов, указывая направление атаки, выстрелил прямиком в каменную, строптиво торчавшую трубу.

— Вперед! В атаку!! — выкрикнул Михаил и, распрямившись, побежал прямо на каменные закопченные сараи, осатанело изрыгающие из окон непрерывный пулеметный огонь.

Еще какой-то час назад ему казалось, что он смертельно устал, что вряд ли хватит силенок выскочить из-за укрытия, но сейчас легко перепрыгивал через преграды, бежал прямиком на трескучий звук автоматов. Усталость позабылась, как если бы ее не было вовсе. Находясь под пулями, он был уверен, что способен преодолеть любую преграду. Так бывает. То редкое чувство, когда понимаешь, что не убьют, — во всяком случае, не сегодня, — будешь жить дальше.

Перепрыгивая через ямы, стреляя на ходу в едва различимые силуэты, прятавшиеся в клубах дыма, он одновременно видел, что творится справа и слева, знал, что происходит позади. Такое случается только в бою, когда в атаке участвует каждая клетка тела и желает одного — победить!

Рядом с ним бежали солдаты, стреляя короткими очередями. Велесов ощущал вибрацию раскаленного воздуха от палящих автоматов, вдыхал гарь пороховых газов, что совсем не мешало бегу, наоборот, добавляло еще большей уверенности. Примечал споткнувшихся солдат и знал, кому из них не суждено более подняться.

Пулеметы (один тяжелый, другой легкий), словно чувствуя приближение конца, частили, захлебывались от злобы. Теперь через дымовую завесу стали проступать очертания здания. Зрение усилилось многократно, и в оконном проеме, заложенном мешками с песком, капитан Велесов рассмотрел темно-карие глаза, смотревшие из-под ненавистной немецкой каски. Пальнул очередью в пять патронов, стараясь угодить в переносицу. Пули прошли мимо, лишь слегка чиркнув по железу. Пулеметчик спрятался за защиту, но это его не спасло — граната, брошенная точно в проем окна кем-то бегущим рядом, взорвалась где-то в середине помещения, отшвырнув пулемет и начинив осколками всех тех, кто находился поблизости.

Пулемет захлебнулся, предоставил возможность бежать дальше.

— Не отставать!!! — кричал Велесов.

Голос, заглушаемый разрывами гранат, автоматными очередями, громким тарахтеньем станковых пулеметов, через предсмертные хрипы и ругань поминавших всех чертей сразу, был едва слышен. Следовало воспользоваться ситуацией, чтобы дальше закрепить успех, не дать немцам опомниться. Остановись они сейчас перед самым домом, потом подняться будет намного труднее, да и жертв будет больше: немцы получат передышку и придут в себя. Засыпать гранатами, подавить автоматными очередями, делать что угодно, но только бежать!

— Вперед!!!

Михаила Велесова услышали, и бойцы, уже готовые было залечь перед последним отрезком смертельной дистанции, распрямившись, последовали за командиром роты.

Поддерживая атаку штурмового отряда, в стену каменной коробки бабахнул снаряд из полковой пушки. За ним еще один! Били прямой наводкой, нанося зданию все большие, непоправимые увечья. Пушка методично расстреливала фасад, расширяя проемы для прохода пехоты. Артиллеристы, не опасаясь ни пуль, что пролетали мимо, ни осколков, падавших вблизи, мало заботясь о себе, подтаскивали снаряды, заряжали орудие и по короткому взмаху руки командира производили выстрелы.

Немного впереди и правее с шипением полыхнула струя огнемета. Ударившись в стену, струя разбилась на множество искр, которые упали на обмундирование немцев, удерживающих подступы, воспламеняя его.

Второй пулемет, коротко харкнув, тоже умолк.

В здание ворвались почти без потерь. Противник был растерян, подавлен.

Поддерживая атаку, по Цитадели залпами молотила артиллерия. Ворвавшись на склад, Велесов с правой стороны периферическим зрением увидел какое-то неясное движение и, развернувшись, пустил длинную очередь поверх груды кирпичей. Попал! Свинец вырвал из шинели немца лоскуты, и в него, уже вскинувшего автомат, попали на вздохе три пули, а две другие — шальные и рассерженные — ударились в стену, выбивая из нее остатки штукатурки.

Наверху завязалась усиленная перестрелка.

— Что там? — спросил Велесов у Суворова.

— Осталось с десяток немцев, они засели по углам, отстреливаются.

— Оставь здесь отделение. Пусть уничтожают остальных. Наверняка тут есть еще и подвалы. Как справятся, пусть догоняют.

— Куда мы сейчас? — перекрикивая грохот боя, спросил старший лейтенант.

Велесов невольно усмехнулся:

— Ты думаешь, что война уже закончилась? Выполнять боевую задачу. Дальше идем боевым порядком — берем крепостную стену.

— Понял, — басовито откликнулся старший лейтенант.

Отдышались, перевели дух. Впереди — ров, за которым сурово возвышалась средневековая крепостная стена, выглядевшая совершенно непреступной. Гранитные серые камни плотно прилегали друг к другу, в них не было ни каверн, ни каких бы то не было изъянов, только небольшие сколы от оставленных снарядов. Вот такую твердыню предстояло брать.

Самый говорливый народ на фронте — это радисты. Даже прирожденный молчун вдруг неожиданным образом открывает в себе талант оракула. В самый разгар боя, когда грохочут орудия, следовало бы помолчать и переждать канонаду, он находит повод, чтобы поговорить с таким же связистом-говоруном, как и он сам. То для каких-то целей вызывает Тюльпан, а то вдруг переключается на Гвоздику. Смешные ребята!

— Я — Висла! Я — Висла, вызываю Днепр, — настойчиво кричал связист, прижав руками наушники. Неожиданно умолкнув, он некоторое время сосредоточенно слушал, что ему говорят, а потом, повернувшись к Велесову, произнес: — Товарищ капитан, вас вызывают.

Он протянул трубку.

— Лихо, капитан, молодец, — услышал Михаил довольный голос командира полка Крайнова. — Сейчас будет десятиминутный артналет, потом оба ваших штурмовых отряда, Бурмистрова и твой, продолжат наступление. Первый штурмовой отряд Бурмистрова в боевом порядке подойдет ко рву и будет расстреливать прямой наводкой из самоходно-артиллерийской установки наземные сооружения форта «Виняры». Главная его цель — стена южной башни и крепостная стена юго-западной части форта. Твоя задача остается прежней — выйти к крепостному рву и под прикрытием дымовой завесы перейти его, а потом через бреши в крепостной стене проникнуть в западное крыло центрального здания, очистить его от фрицев и двигаться в направлении западной башни. Задачу понял, капитан?

— Так точно, товарищ подполковник!

Прозвучавший взрыв прервал телефонный разговор. Посмотрев в бинокль, Велесов увидел, что на месте железнодорожного моста поднялось облако дыма, в глубине которого просматривались разрушенные опоры и поломанные перекрытия.

— Что там за взрыв? — встревоженно спросил Крайнов.

— Немцы взорвали железнодорожный мост.

— Проклятие! Не успели, — в сердцах выругался подполковник Крайнов. — Твоим соседом справа будет двести двадцать шестой гвардейский стрелковый полк. Его задача — овладеть юго-восточной частью форта.

— Понял.

Через минуту в воздух взлетели три зеленые ракеты, оповещавшие о десятиминутном артиллерийском обстреле. Едва ракеты успели догореть, как крепость накрыла волна взрывов. В воздухе, несмотря на порывы ветра, повис устойчивый запах взрывчатых веществ. Поднялись клубы пыли, взлетело какое-то тряпье, обломки строений, куски черепицы. Крепость укрыла темно-серая шапка смеси дыма и пыли, через которую пробивались блеклые отблески пламени стреляющих пулеметов.

— А теперь наша очередь. Слушай мою команду, — сказал капитан в телефонную трубку, когда умолк последний залп. — Выдвигаться по сигналу двух зеленых ракет. Двигаемся в боевом порядке.

За куском стены затаилась самоходка, пережидавшая артналет. Мотор гудел, ритмично постукивали поршни, а молодой танкист, выглянув из командирского люка, задорно посматривал на Велесова, слегка приподнявшегося.

Достав из полевой сумки ракетницу, капитан дважды выстрелил. Ракеты в облаке зеленого свечения наперегонки устремились вверх. Догоравшая, прочертив кривую синусоиду, воткнулась в груду битого кирпича. Михаил поднялся и побежал следом за самоходкой, укрывшись за ее бронированным корпусом.

Огнеметный танк и самоходка, не сбавляя скорости, открыли стрельбу по наземным редутам форта. Первый же выстрел оказался удачным. Снаряд, разбив пулеметное гнездо, разметал в щебень угол первого этажа, а огнеметный танк пустил тугую струю во второй этаж. Дом разом вспыхнул. Спасаясь от разгорающегося пламени, немцы повыскакивали наружу и угодили под прицельный огонь автоматчиков. Завязалась плотная стрельба.

Самоходные артиллерийские установки по-деловому, не опасаясь получить в башню бронебойную пулю, методично и прямой наводкой расстреливали центральное здание форта «Виняры», проверяя его на прочность фугасными снарядами.

— Что же это за твердыня такая?! — невольно чертыхаясь, произнес Велесов, наблюдавший за тем, как снаряды отскакивали от гранитных стен, не причиняя им разрушений.

Автоматчики, укрываясь за разбитой техникой, спрятавшись в воронках, короткими прицельными очередями били по амбразурам, не давая немцам возможности стрелять из противотанкового ружья.

Две бронебойные пули прошли рядком: одна, чиркнув по корпусу самоходки, отлетела в сторону, раздробив обломок кирпичной стены, а другая, отколов от крыла кусок брони, ранила в грудь стоявшего рядом бойца.

Танкисты методично стреляли по разным участкам стены. Повезло на восемнадцатом снаряде — близ центральных ворот южной башни от стены отлетел большой кусок серого гранита. Бойцы панцирной пехоты, стоявшие рядом, торжествующе закричали:

— Не выдержал, гад! Бей в это место!!

Командир танка, будто бы услышав призывы штурмовиков, трижды выстрелил в ущербное место, причинив стене еще больший урон. После пятого выстрела образовалась значительная пробоина, через которую просматривались внутренние помещения форта, подсвеченные языками колыхавшегося пламени.

— Гаси его! Мать его растак… — ликовали автоматчики.

Самоходно-артиллерийская установка уже отыскивала очередную цель: ствол хищно двигался — каземат, бастион… Все не то. Это работа для тяжелой артиллерии, для гаубиц. В какой-то момент остановился на бойницах второго этажа, усмотрев в них изъян. Но уже в следующую минуту ствол пополз вниз и направился в сторону юго-западной части форта, где и замер. Цель была выбрана — крепостная стена со следами недавних повреждений, оставалось проверить ее на прочность. Прозвучали подряд еще три выстрела. Облако дыма окутало стены, не давая рассмотреть нанесенный ущерб. Некоторое время оно висело неправильным грибом, сопротивляясь порыву сильного ветра, а потом, окончательно поддавшись его силе, сместилось, показав значительные разрушения. Вскоре дымовая завеса сдвинулась далеко в сторону, где смешалась с дымом многих разрывов.

Проем получился огромный, через него можно было протащить целое орудие. Капитан Велесов внимательно рассмотрел в бинокль образовавшуюся дыру.

— Молодцы танкисты, хорошая работа, — одобрительно протянул он.

Во внутреннем дворе царило оживление, немцы подтаскивали к образовавшемуся проему орудия. Через какую-то минуту они запечатают брешь и примутся обстреливать позиции первого отряда.

Приложив наушники к голове, капитан Велесов скомандовал:

— Эй, коробочки, немцы подтащили к пролому орудия. Вдарьте фрицам по первое число, чтоб знали наших!

— Сделаем, — отозвался командир танка. — Заряжай! — послышалась команда.

Три снаряда, выпущенные за минуту, разорвались в глубине двора. Через несколько секунд, когда дым ушел, можно было рассмотреть причиненные повреждения: от взрыва сорвало крышу соседнего здания; артиллерийский расчет разметало по двору и перевернуло на бок орудие.

Глава 21

Наше время пришло

Командир дивизии, наблюдавший за ходом боя штурмовых групп через стереотрубу, лишь приговаривал:

— Лихо, ай да молодцы!

Тяжелые орудия пробили в стенах «Редута № 2» и «Кернверха» значительные бреши. На стенах форта царило оживление. Через брешь было видно, как с северной части крепости к южному редуту движется подкрепление. Чтобы подойти к «Виняры», следовало пройти через проломы. Но без дымовой завесы в этом шабаше не обойтись.

До командного пункта дивизии докатывался гул артиллерийских орудий, различимо лупили гаубицы. Эхо тяжелых орудий проникало даже на командные пункты, слегка сотрясая здание.

— Соедини меня с батальоном Бурмистрова, — сказал командир дивизии Мотылевский связисту.

— Я — Грач, вызываю Сокола, — проговорил связист. В наушниках через шум боя послышалась громкая, но плохо различимая речь.

— Я Сокол! Прием…

— Товарищ генерал-майор, Сокол на связи.

Взяв трубку, комдив одобрительно заговорил:

— Лихо, майор! Молодец! Переходите ров.

— Уже приступили. Поджигаем амбразуры редутов из танковых и ранцевых огнеметов. Пробиваемся к бреши и входим в крепость. Нам бы дыма побольше, чтобы вплотную подойти.

— Сделаем вот что… Сейчас я отдам приказ, чтобы отдельная химическая рота сосредотачивалась на левом фланге боевых порядков вашего штурмового отряда, а там дашь им сигнал, когда поставить дымовую завесу.

— Все понял, товарищ генерал-майор. Свяжусь с ними.

— Приступай, конец связи.

* * *

Пулеметные расчеты и автоматчики за толстыми стенами крепостей чувствовали себя в безопасности и непрерывно изрыгали из автоматов и пулеметов на почерневшую израненную землю тонны свинца и железа, пресекая всякую попытку приблизиться к стенам. Штурмовой отряд дважды поднимался в атаку, но был вынужден залечь под неумолкающим огнем.

На позиции выдвинули огнеметные танки. Длинные струи огня — смесь мазута и керосина, — преодолевая сопротивление ветра, слегка изгибаясь, напоминали огненного змея, пытавшегося дотянуться до редутов, но, не дотянувшись до намеченной цели, падали у подножия крепости, где вяло догорали под комьями земли от близких разрывов.

— Товарищ майор, до стены не достать, — произнес командир огнеметного танка после очередного выстрела. — Надо бы отходить, пока немцы не подбили.

Майор Бурмистров, наблюдавший за потугами огнеметного танка, болезненно поморщился. Придется придумать нечто эффективнее.

— Спрячьтесь за укрытие. Еще понадобитесь.

— Есть!

Огнеметные танки неохотно, с трудом смирившись с фиаско, сползали с вала и, злобно постукивая траками, скрылись за остовом дома с выпиравшими наружу лестничными проемами.

Возникла пауза, где каждый решал свою задачу. Немцы подтягивали к месту атаки дополнительные силы, заделывали пробоины, понимая, что штурм будет продолжен. Советские артиллеристы сгружали с машин снаряды и подтаскивали их к орудиям; танкисты пополняли боекомплект, понимая, что одним часом тут не обойтись; раненых, кто мог идти пешком, отправляли своим ходом в полевой лазарет; тяжелораненых увозили на подводах и потрепанных грузовиках в госпитали.

— Товарищ майор, — подполз к Бурмистрову командир саперной группы старший сержант Попков, дельный и серьезный дядька лет сорока, — а может, попробуем сделать так, как в пятом форте?

Мысль была дельной: сбросить бочки со взрывчаткой в ров, ослепить немцев и перейти на другую сторону рва. Вот только во время штурма форта не было такого плотного огня, гарнизон был менее многочисленным, да и сам ров не столь глубокий, как в Цитадели.

Немцы, словно что-то почувствовав, замолотили из спаренного пулемета. Раздавались разрывы мин. Жестокий обстрел заставлял держаться вблизи укрытий, высунулся на передний край — и, считай, пропал! Придется преподать вам урок военной науки.

Просвистевшая рядом мина заставила невольно вжать голову в плечи; жахнула где-то сзади, неглубоко копнув землю. Окружающая поверхность была изрыта воронками — большими и малыми, — заполненными разным хламом: покореженным металлом, ветхим тряпьем, отстреленными гильзами; где-то на середине между крепостными стенами и первой линией атаки стонали раненые, до которых не добраться; равнодушные ко всему окружающему, в нелепых и неестественных позах, часто тревожимые разрывами, слегка присыпанные землей, лежали убитые. Привычная картина фронтового дня, известная на всякой войне, на своей и чужой территории.

Майор Бурмистров в знак одобрения кивнул:

— Сделаешь брешь в стене пошире, чтобы пехота о камни не спотыкалась… Как только танкисты и пулеметчики выйдут на позиции и начнут стрелять по редутам, ты со своей группой под прикрытием танкового огня подтащишь ко рву взрывчатку в железных бочках и установишь ее напротив амбразур. А потом по сигналу сбросишь в ров и ослепишь немцев. Все понятно?

— Так точно, товарищ майор, — с готовностью отозвался сапер.

Через десять минут на вал выползли самоходка и три танка, встали напротив редута, откуда из узких щелей выглядывал ряд автоматов и станковые пулеметы; две дивизионные пушки установили напротив дыры. После чего слаженно принялись расстреливать прямой наводкой стены и редут. Автоматчики и пулеметные расчеты, выдвинувшиеся вместе с танком к валу, внимательно следили за амбразурами, стараясь не допустить появления противотанковых подразделений: при малейшем подозрении на их появление немилосердно обстреливали из пулеметов амбразуры, где, по их мнению, могли находиться пехотинцы с противотанковым ружьем.

И все-таки зацепило! Немецкое подразделение истребителей танков, разместившееся во втором редуте, палило с двух сторон. Две пули одновременно пробили броню башни самоходки и осколками убили экипаж; сдетонировавший боекомплект взорвался столь сильно, что многотонную машину, как игрушечную, подбросило на несколько метров. Самоходку, завалившуюся на бок, объяло высокое темно-красное пламя.

— Гады! — невольно выругался майор Бурмистров, стиснув кулаки в бессильной злобе.

Оставшиеся три танка развернули стволы, точно определили место выстрела противотанковых ружей и слаженно, подчиняясь внешней команде, произвели залп. Снаряды поломали гранитную кладку и взорвались где-то внутри помещения, брызнув в проломы красным огнем.

Саперы проворно подкатили железные бочки со взрывчатым веществом ко рву, установили их напротив амбразур. Отдельная химическая рота сосредоточилась на левом фланге боевых порядков штурмующего отряда и приготовилась к постановке дымовой завесы.

Стрельба со стороны амбразур усилилась, на фланге немцы подтянули миномет и забрасывали нападавших минами.

— Петро, давай красные ракеты! — скомандовал Бурмистров, наблюдая за саперами, приладившими к бочкам зажигательные трубки.

Ординарец пальнул в сторону проемов несколькими красными ракетами. Не долетев, обе упали неподалеку ото рва и тотчас потухли. Заприметив поданный сигнал, саперы под прикрытием пулеметного и танкового огня скатили бочки со взрывчатым веществом в ров. Ударяясь о неровности, разбиваясь о дно, бочки остановились под амбразурами, из которых немцы продолжали поливать наступающих свинцовым дождем.

Еще через несколько секунд, давая возможность саперам удалиться на значительное расстояние, прогремел чудовищный взрыв, взметнув столбы огня и дыма. За ним второй… Взрывная волна выбросила на поверхность гранитные глыбы, обломки строений; земля, разбиваясь в пыль, зависла надо рвом.

Редут, ослепленный пламенем, умолк. Фланговый огонь ослаб. Прогремевший взрыв послужил сигналом для «химиков» — одновременно задымили десятки дымовых шашек, отгородив осажденную крепость от наседающей первой штурмовой бригады черными непроглядными клубами дыма.

— Вот теперь наше время подоспело, — проговорил майор Бурмистров. Распрямившись, он громко закричал: — В атаку!

Пробежав несколько метров, Прохор окунулся в черный дым, густой и плотный, тотчас затруднивший дыхание. Дымовая завеса, поддержанная новыми воспламенившимися шашками, провисит еще минут тридцать. Этого времени вполне хватит, чтобы преодолеть ров и ворваться в редут форта. Пробежав метров тридцать, Прохор заметил, что чернота дымовой завесы малость посветлела. Впереди стали различимы пробоины в стене, подле которых, заняв оборону, отстреливались немцы. Не останавливаясь, майор Бурмистров прицельно пальнул по силуэтам и тотчас юркнул в темень.

Штурмовой отряд, вытянувшись в линию, уверенно наседал. Часть взорванной стены рухнула в ров, по которой ловко взбирались бойцы, расчищая дорогу автоматными очередями и гранатами.

Саперы, не теряя времени, под автоматным огнем подтаскивали ко рву бревна, мастерили козловые опоры, чтобы через них перекинуть штурмовой мостик. Артиллеристы, подкатив пушки к валу, лупили из них по стенам и пробоинам, предоставляя бронированной пехоте возможность перейти ров и проникнуть через бреши в редут.

Глава 22

Мне нужно невозможное

Генерал-майор Мотылевский приник к стереотрубе. Дым успел частично рассеяться, и через бледно-серую дымовую пленку просматривались сгорбленные силуэты бойцов, шедших в атаку. Редут был обречен, в ближайший час штурмующие возьмут его в кольцо, а остатки сопротивлявшихся немцев придется выкуривать огнеметами.

Беспокоил второй штурмовой отряд: темп наступления был потерян на подступах к крепости, когда пришлось выбивать немцев из частных строений. Особенно ожесточенный бой проходил в товарном дворе, занимавшем значительную площадь, где были сосредоточены пусть небольшие, но хорошо укрепленные здания. И вот сейчас рота капитана Велесова вышла к крепостному рву и дожидалась огневой поддержки.

Генерал-майор посмотрел на часы. Артиллерия любит точность. Бойцы должны отойти на безопасное расстояние, чтобы оставить немцев наедине с рвущимися снарядами. Так оно и случилось. Залпы, как это бывает, когда их особенно ждешь, прозвучали неожиданно громко, под ногами от сильных разрывов дрогнула земля. Вскоре они слились в один непрекращающийся гул, который перекрывал все остальные звуки. Артиллерия разрушала, продолжала перемешивать землю, дробила, убивала, нагнетала страх ровно пятнадцать минут. И, когда умолк последний залп, а над крепостью повисло плотное облако из пыли и дыма, вперед короткими перебежками, стреляя из автоматов и под прикрытием бронемашин, на приступ крепости двинулся второй штурмовой отряд.

— Давай! Давай! Не останавливаться! — не удержавшись, поторапливал командир дивизии, наблюдая за действиями штурмового батальона.

За штурмовиками, растянувшись в длинные цепи, устремилась пехота. Отряд за отрядом скрывался в густом тумане, словно бы исчезал в никуда. Крутанув ручку телефона, генерал-майор сказал:

— Командира полка мне!

— Подполковник Крайнов на связи, товарищ генерал-майор, — прозвучал голос командира полка.

— Доложите, что у вас там происходит!

— Под прикрытием дымовой завесы штурмовые батальоны преодолели ров и через бреши в крепостной стене сумели проникнуть в западное крыло здания, и в настоящее время мы ведем бой за овладение юго-восточной частью второго редута.

— Мне нужно знать, когда возьмете второй редут!

— Немцы оказывают яростное сопротивление. Продвижение дается трудно. У нас серьезные потери…

— Я задал вопрос, товарищ подполковник!

На короткое время в трубке установилась тишина, лишь иногда прерываемая разрывами снарядов.

— Уверен, что к концу дня редут будет взят.

— К концу дня слишком поздно, постарайтесь взять его раньше, — сердито проговорил генерал-майор и положил трубку.

Некоторое время Мотылевский размышлял: а подходящее ли сейчас время для доклада? А потом поднял трубку. Дивизия с некоторыми трудностями продолжала двигаться вперед, а значит, есть что доложить командованию.

Приложив трубку телефона к уху, он произнес:

— Соедините меня с командующим армией.

— Докладывайте, что там у вас? — услышал командир дивизии глуховатый требовательный голос командарма Чуйкова.

— Первый штурмовой батальон полковника Крайнова овладел первым редутом, сейчас идет бой за овладение вторым редутом, а панцирная пехота переходит ров.

— Почему не по мосту?

— Немцам удалось взорвать мост.

— Почему не строите мост?

— Товарищ командующий, саперы строят штурмовой мост прямо под огнем противника. Скоро он будет возведен, и по нему вторым эшелоном пойдет пехота.

— Форт «Виняры» должен быть взят завтра. В крайнем случае послезавтра.

— Делаем все возможное, товарищ генерал-полковник.

— А мне нужно, чтобы вы делали все невозможное, — повысил голос Чуйков. — Докладывать мне каждый час!

Глава 23

Верное назначение

Город Позен был взят русской армией. Пали все форты Цитадели, за исключением главной его крепости — «Виняры». В сравнении с Третьим рейхом форт «Виняры» был безмерно мал, что совершенно не имело значения, — это была немецкая земля, а значит, ее нужно было защищать, как отчий дом. Даже если предстоит испить горькую чашу поражения.

Русские настойчиво барабанили тяжелыми снарядами в центральные ворота крепости, и генерал-майор Гонелл понимал, что скоро они рухнут, но сил, чтобы противостоять натиску мортир и гаубиц, у него практически не оставалось. Танки и тяжелые орудия, окружавшие Позен, были уничтожены в первые недели боев. Полковые пушки и станковые пулеметы не могли соперничать с тяжелыми орудиями и танками. Ими можно было нанести только чувствительные уколы, уничтожая живую силу противника, рвущуюся на стену. Соперничать в живой силе с советской армией также было невозможно: русские быстро справлялись с потерями, усиливали потрепанные и подуставшие подразделения свежими пополнениями.

Эрнст Гонелл ежедневно связывался с Берлином, докладывал о текущей обстановке. На протяжении последней недели он твердил о том, что много раненых, что гарнизону требуются медикаменты. Верховное командование обещало помочь. И вот вчера вечером на территорию торгового двора с самолета был выброшен груз из трех больших мешков, два из которых угодили на территорию, контролируемую русскими.

Генерал-майор Гонелл смотрел на позиции советских солдат через амбразуру западной башни. Непроглядная темень. Только иной раз там вспыхивал блеклый огонек, пробивавшийся через маскировочную сетку. Для снайпера далековато, не достать. Миной тоже не накрыть. Да и нужно ли? В ответ русские ударят по крепости из всех орудий. Вместо желанного, пусть даже очень короткого отдыха, в ответ получишь бессонную ночь, а завтра с утра предстоит отражать очередной штурм противника, который имеет серьезное намерение взять крепость в ближайшие дни.

Невзирая на все предпринятые усилия, русским удалось построить мост через ров и переправить часть подразделений к стенам крепости. Не было никаких сомнений в том, что они станут штурмовать сразу после утреннего артиллерийского налета. О том, что это произойдет, говорило пение, доносившееся с позиций русских. Пели что-то протяжное, но явно ободряющее душу, потому что после таких песен русские сражались с особой яростью.

Эрнст Гонелл размышлял: «Если не разрушить мост и не уничтожить русских, закрепившихся близ стен крепости, то уже к концу дня крепость может быть захвачена русскими».

— Франц, позови мне командиров подразделений, — приказал Гонелл ординарцу.

— Слушаюсь, господин генерал-майор, — отозвался лейтенант и устремился в черный зев распахнутой двери.

Первым подошел генерал-майор Маттерн — бывший комендант города Позена. Несмотря на большой чин, на совещания он всегда являлся раньше других. Следовало отдать должное его дисциплинированности. Столь показательного прилежания хватит на пятерых лейтенантов вермахта. Грузный, неповоротливый, он изрядно похудел за последние две недели. Щеки обвисли, а кожа на шее, как у шарпея, собралась во множество складок. Но даже сейчас, когда он уменьшился едва ли не вдвое, Маттерн смотрелся весьма впечатляюще и внушительно, напоминая обликом добродушного бегемота. Соответственно его званию он должен бы сидеть рядом с комендантом крепости Гонеллом, однако всегда устраивался где-то между средними чинами, занимая сразу два стула.

Следом за Маттерном подтянулись и остальные офицеры — пропахшие гарью и жженым порохом, с почерневшими от усталости лицами. От прежнего лоска тыловых офицеров, каковыми они были какой-то месяц назад, не осталось и следа. В утомленных запавших глазах — обреченность. О бодрости духа никто не говорит, его давно уничтожили снаряды русских гаубиц. Тем не менее готовность умереть имелась. Знали, что будут убиты или попадут в плен. Третьего просто не существовало. И все же они были готовы отдать свою жизнь подороже.

Среди подошедших как-то по-особенному выделялся капитан Брюскмюллер. На полевом мундире ни пятнышка. Удивительно, каким образом ему удавалось держать мундир в безупречном виде среди моря пыли и огня. А ведь он явился прямо с южной башни, которую едва ли не весь прошедший день русские обстреливали из дивизионных пушек.

— Господа офицеры, — заговорил генерал-майор Гонелл, когда прибывшие расселись по своим местам. — Небольшой группе русских пехотинцев удалось перейти через ров и закрепиться на нашей стороне. Задача у нас простая — разрушить мост и контратаковать русских. Они считают, что для этого у нас нет ни сил, ни морального духа, наша задача состоит в том, чтобы доказать обратное. Контратаковать будем в пять часов утра. Время подходящее. Пока русские поймут, что к чему, мы успеем сбросить их в ров. Вы можете назвать точное число русских, оставшихся на нашей стороне? — спросил Гонелл у капитана Хунтера, державшего позиции в юго-западной части форта.

Несколько часов назад его разведгруппа взяла пленного — старшего сержанта, воевавшего с октября сорок третьего года, — с его слов стало известно, что русские собираются взять «Виняры» к 23 февраля, к празднику Красной армии, сделав тем самым подарок Сталину, а потому на захват крепости не жалели ни снарядов, ни сил, отправляя на штурм вновь прибывшие части. Следующее утро будет решающим — советское командование предпримет усилие, чтобы построить через ров мост на крепких опорах, способный выдержать танки. А уж тяжелая техника без особого для себя ущерба в считаные часы расстреляет внутренний двор, уничтожит солдатские казармы. Планы русских следовало сорвать.

— Около шестидесяти человек. Они расположились около перекинутого моста.

— Есть ли у них пушки?

— Им удалось переправить четырнадцать полковых пушек.

— Однако… В пять часов утра мы начнем атаковать русских с двух сторон. Зенитные орудия капитана Хунтера начнут обстрел. После его завершения рота капитана Тишлера заходит с западной стороны. Ваша ударная сила — отделение пулеметчиков и взвод гранатометчиков. «Панцерфаустов» у нас достаточно?

— Так точно, господин генерал-майор, — энергично отозвался капитан.

Присутствующие всматривались в лицо коменданта, пытаясь уловить в нем хотя бы нечто похожее на сомнение в целесообразности обороны крепости. Но весь его вид, несмотря на усталость, выражал полнейшую уверенность в правильности отданных распоряжений. В том, что гарнизон продолжал сражаться, прекрасно осознавая, что обречен, во многом была заслуга коменданта города-крепости.

Чем труднее становилось положение гарнизона, тем деятельнее делался генерал-майор Гонелл. Одним своим появлением комендант заставлял подчиненных должным образом соблюдать дисциплину. Ему до всего было дело: он заботился о раненых, требовал, чтобы за ними был надлежащий уход; вникал в дела гарнизона; даже сейчас, когда не всякий раз можно было поесть, настаивал на том, чтобы солдаты получали горячее довольствие и имели возможность для кратковременного отдыха. Осознавал, что во многом успех боевых действий зависит от самочувствия личного состава и от количества мяса в их котелках.

За прошедшие несколько недель генерал-майор Гонелл внешне немало изменился: в смоляную шевелюру добавилось седины; усталые глаза почернели и глубоко запали, на лбу углубились складки, сделавшие его несколько старше; щеки высохли, подчеркнув длинные кривоватые морщины, шедшие от самых мочек ушей. Неизменной оставалась лишь выправка кадрового офицера, и, даже когда он шел по улицам, захламленным битым кирпичом, невольно возникало ощущение, что он топает не по местам недавних боев — изрытым солдатскими лопатами, разбитым воронками, покалеченным тоннами железа, — а по плацу, продолжая держать строевой шаг, на виду у всего гарнизона.

Гиммлер не ошибся с назначением Гонелла на должность коменданта Позена (в кадровых вопросах рейхсфюрер вообще редко ошибался). Уже в первый день его прибытия в город все полки почувствовали на себе железную хватку Эрнста Гонелла, любившего во всем порядок. Пошатнувшуюся дисциплину комендант исправил радикальным образом: велел перед строем расстрелять трех солдат, уличенных в пораженческих настроениях; еще пятнадцать человек отправил в штрафную роту за то, что в их карманах были обнаружены листовки русских, призывавших к сдаче города-крепости. После этого малодушия в Позене не наблюдалось, каждый предпочитал сражаться до конца: лучше погибнуть с оружием в руках, воюя против русских, чем прослыть паникером и быть расстрелянным перед строем сослуживцев.

— Вы, господин генерал-майор, — обратился Гонелл к Маттерну, — займитесь истреблением русских, сумевших зацепиться у стен крепости. Значительная их часть проникла в крепость через проломы, все они должны быть уничтожены! Надеюсь, мне не нужно объяснять, как это сделать? — Голос коменданта посуровел.

От сгустившихся интонаций генерал-майора Маттерна прошиб пот. Потрогав тыльной стороной взмокший лоб, он слегка расправил полные плечи и проговорил:

— Никак нет, господин комендант!

— Стрелки, автоматчики и пулеметные роты поддерживают контратаку из амбразур башни. Главная наша задача — это уничтожить мост. Все ваши действия должны быть направлены на то, чтобы отвлечь русских от моста. Задняя его опора не столь крепкая, она уже немного повреждена взрывом, нужно всего-то небольшое усилие, чтобы полностью его разрушить. Как только мы оттесним русских от моста, сбросим под мост бочку с взрывчаткой. — Взгляд генерала прошелся по присутствующим, и, отыскав среди них капитана Гроссера, командира саперной роты, он сказал: — Вы, капитан, займетесь этой задачей.

— Есть, заняться!

— А теперь не будем тратить время, господа офицеры, расходимся по позициям.

* * *

Через амбразуру редута Эрнст Гонелл наблюдал за русским подразделением, сумевшим преодолеть ров. Выставив охранение, они заняли позиции перед мосточком, переброшенным через ров, крепко врывшись в землю, и не собирались уступать ни пяди захваченной территории. Обломки разбитых стен, лежавших на земле, служили им надежным укрытием. Позиция у русских была выигрышная: автоматчики простреливали фланги, им удалось закрепиться в брешах стены, через которые был виден внутренний двор, складские помещения и казарма саперной роты. Частично брешь была перекрыта во время боя — в дыры вкатили разбитый грузовик и два поломанных орудия. Но оставались видны подходы к другим зданиям форта «Виняры», что значительно облегчит задачу русским во время предстоящего штурма.

Поздно вечером Эрнст Гонелл распорядился установить на дорогах и в местах возможного прорыва неприятеля противотанковые заграждения, и сейчас обожженный металл торчал во все стороны, предупреждая о том, что русских ожидают серьезные неприятности. На случай возможного преодоления русскими высокого вала и глубокого рва укрепили пулеметные гнезда на верхних этажах крепости; четыре пулеметных расчета выдвинулись на передние позиции для поддержки предстоящей контратаки. Для усиления гарнизона с северной стороны крепости скрытно прибыло два взвода автоматчиков. Пехотинцы крепости, вышедшие на позиции, зная о предстоящей контратаке, пребывали во взволнованно-тревожном ожидании.

За полчаса до предстоящей контратаки генерал-майор Гонелл решил позвонить в Берлин. В Генеральном штабе всегда с большим вниманием относились к тому, что происходит в крепости. Дважды его соединяли с Герингом, который интересовался судьбой самолетов, оставшихся в Позене. Не жалея самолюбия рейхсмаршала, Эрнст Гонелл со всей военной прямотой рассказал о стремительном продвижении русских войск и захвате нескольких сотен самолетов. Самое досадное, что все они были исправны, но ни один из них так и не сумел взлететь, чтобы покинуть захваченную территорию. Откровенный доклад был маленькой местью за перебои в снабжении, а ведь лично рейхсмаршал обещал, что защитники Позена, оставшиеся в окружении, не будут испытывать нужды ни в провизии, ни в медикаментах, а все самое необходимое им будет доставляться в город бесперебойно по воздуху.

Невзирая на сухопутную и воздушную изоляцию, Эрнст Гонелл был осведомлен о том, что в последнее время между фюрером и рейхсмаршалом произошли серьезные разногласия о ведении боевых действий. На военных совещаниях в присутствии генералов фюрер назвал Геринга хвастуном и утверждал, что многие летчики не заслуживают полученных ими орденов. Если отношения между Гитлером и Герингом будут и дальше развиваться в таком же ключе, то фюрер сместит его со всех постов. А ведь каких-то пять лет назад, сразу после начала операции «Вайс»[17], Гитлер официально провозгласил Геринга своим преемником на посту рейхсканцлера.

В последний год все кардинально поменялось не только на фронте, но и в близком окружении Гитлера. Место Германа Геринга теперь занимал министр пропаганды доктор Геббельс. Поговаривали, что отношения между министром и фюрером были настолько тесными, что Гитлер едва ли не ежедневно вызывал его к себе и часами советовался с ним по всевозможным вопросам, хотя Геббельс никогда не принимал участия в военных совещаниях.

С Геббельсом генерал-майору Гонеллу приходилось разговаривать лишь однажды, десять дней назад, когда возникли серьезные проблемы с медикаментами. Оператор, сидевший на коммутаторе, вдруг неожиданно произнес: «Сейчас я вас переключу на доктора Геббельса». Эрнст Гонелл невольно поморщился: «Что может подсказать кадровому офицеру министр пропаганды? Наверняка будет кричать в трубку, что следует держать город до последнего солдата, не сдавать его врагу, будет призывать воевать за фюрера и Третий рейх…» К своему немалому удивлению, генерал-майор Гонелл услышал от него несколько дельных советов по защите и укреплению города. Каждое произнесенное слово подкреплялось сильной аргументацией, и о происходящем в Позене доктор Геббельс был хорошо осведомлен. Из состоявшегося разговора вытекало, что Геббельс имел в командном составе города какие-то собственные источники. Хотя, с другой стороны, таким знаниям удивляться не стоило: Геббельс с двадцать восьмого года пребывал в должности гауляйтера Берлина, а с сорок второго он уже имперский комиссар обороны столицы Германии.

Что действительно поразило Эрнста Гонелла, так это голос министра пропаганды. Вопреки ожиданию, звучал он очень спокойно, взвешенно, безо всяких истеричных нот (даже немного суховато), каковые не однажды ему доводилось слышать по радио.

Эрнст Гонелл вернулся к своему письменному столу и, подняв трубку, потребовал:

— Соедините меня с рейхсфюрером Гиммлером… Это комендант крепости Позен генерал-майор Гонелл.

— Прошу прощения, но рейхсфюрера Гиммлера нет на месте. Соединяю вас с доктором Геббельсом.

В трубке что-то щелкнуло, и Гонелл услышал сдержанный голос доктора Геббельса:

— Родина в полной мере ценит ваши заслуги, господин генерал-майор. В Германии много славных сыновей, что показала нынешняя война. — Он говорил просто, совсем не по-военному, как если бы их связывали годы тесной дружбы. — Вы входите в число лучших. В цвет немецкой нации! У вас достаточное количество боеприпасов для ведения боевых действий?

— Достаточное, но у нас очень много раненых, и я переживаю за их судьбу. Каждый из них очень много сделал для Третьего рейха. Они достойны большего, чем бесславная погибель в окруженной крепости.

— Есть ли у вас взлетная полоса, с которой можно было бы эвакуировать раненых? Может быть, есть свободная площадь в самой крепости? Подумайте, господин генерал-майор.

Комендант крепости с тоской посмотрел на изрытый воронками двор. Ни о какой посадке самолета не могло быть и речи. Через бреши в крепостных стенах русские контролировали едва ли не каждый метр внутреннего двора «Виняры».

— К сожалению, у нас нет такой возможности, господин рейхсфюрер, — честно признал Гонелл.

— Попробуем переправить вам бинты и медикаменты. — На прощанье министр пропаганды сказал: — Вы отличный солдат, господин генерал-майор, уверен, что вы до конца выполните свой солдатский долг.

Стрелки неумолимо приближались к пяти. Эрнст Гонелл облачился в парадную форму, прицепив на мундир Рыцарский крест. Уж если ему суждено погибнуть в бою, так пусть это случится в парадном мундире. Только за последнюю неделю его должны были убить по крайней мере с десяток раз. Рядом продолжали гибнуть люди, но он по какому-то капризу судьбы оставался в живых, словно провидение оберегало его для чего-то более значительного. Так что теперь каждый прожитый день он воспринимал как праздник. Впереди оставалось еще несколько часов жизни.

Подняв трубку, Эрнст Гонелл приказал:

— Начинайте!

— Слушаюсь, господин генерал-майор, — лихо отозвался капитан Хунтер.

Через минуту во дворе послышалась стрельба из зенитного орудия. Снаряды вгрызались в позиции русских, дробили кирпичи, пробивали железо, на куски разрывали тела. А со стороны западной башни выдвинулась рота автоматчиков, чтобы сбросить русских на дно рва, прямо под стволы спаренных пулеметов.

Русские, не ожидавшие столь массированной и внезапной контратаки, укрывались за покореженную, разбитую технику, за обломки крепостных стен. Однако замешательство русских оставалось недолгим. Откуда-то из-за завалов затрещал автомат, заставив первую шеренгу пехотинцев залечь. Отряд немецких штурмовиков, вооруженных панцерфаустами, под прикрытием автоматных очередей ударил слаженным залпом по позициям русских, разметав выставленные в ряд пушки.

Стараясь удержать занятые позиции и втянувшись в перестрелку, русские не заметили, как трое немецких пехотинцев скатили на каменное дно рва бочку, заполненную взрывчатым веществом. Сбегая по наклонной, бочка слегка постукивала по каменистому дну и неумолимо приближалась к мосту. Ударившись об опору, она развернулась, засверкав на прощанье горящим фитилем. Взрыв легко подбросил на пятнадцатиметровую высоту тяжелые бревна. Мост был уничтожен, задняя опора рухнула.

Глава 24

Будет вам, фрицы!

В ночи прозвучал сильный взрыв, заставивший Прохора Бурмистрова пробудиться. Затем последовала плотная пулеметная стрельба, которой вторили автоматные очереди, звучавшие с русской и немецкой сторон. С опозданием, словно бы извиняясь за несвоевременную побудку, шарахнула полковая артиллерия, сумевшая закрепиться на той стороне рва. Немцам удалось взорвать мост! На той стороне в полнейшей изоляции оставалась рота капитана Велесова. Двенадцатиметровая громадина, лишившись одной из опор, криво свисала в глубокий ров. Уничтожив переправу, немцы решили истребить небольшую группу бойцов, сумевших переправиться на противоположную сторону рва. Действовали решительно, нагло, подтянув значительные силы. По горстке храбрецов велся обстрел со всех сторон, но они стойко, не желая оставлять обжитых позиций, продолжали яростно отстреливаться.

Взяв трубку, Прохор прокричал:

— Где химики, мать вашу?! Где саперы?! Возвести дымовую завесу, не дать немцам уничтожить отряд. Всем в ружье! Выдвигаемся под прикрытием артиллерийского огня!

Едва Бурмистров положил трубку, как телефон зашелся настойчивой трелью.

— Что там у вас происходит? Что за стрельба? — услышал Бурмистров раздраженный голос командира полка. — Что за операция? Почему не согласована?

— Немцы взорвали мост и атакуют второй штурмовой отряд под командованием капитана Велесова, оставшийся на той стороне рва. Я отдал распоряжение организовать дымовую завесу. Товарищ полковник, нам нужно пробиться к нашей передовой группе. Нужна поддержка полковой артиллерии.

— Будет вам поддержка. Пятнадцатиминутный артобстрел по западной и южной башне. Хватит?

— Вполне, товарищ полковник, — обрадованно произнес Прохор.

— Тогда выдвигайтесь, не медлите.

«Химики» капитана Зинченко сработали оперативно. Воспользовавшись ветром, задувшим с юго-восточной стороны, они сумели приблизиться едва ли не вплотную ко рву и установили дымовые шашки. Дым густо повалил на башни и стены. Скрыл небольшой отряд, продолжавший держать оборону на противоположной стороне рва, а взвод саперов под прикрытием дымового облака уже подтаскивал ко рву лестницы, доски, мостки для переправки бойцов на противоположную сторону. Другая группа саперов спешно пыталась починить поврежденный мост: сколачивала опоры, протягивала доски к уцелевшей части моста и скрепляла их скобами, а молоденький командир взвода лейтенант Семенов неустанно умолял:

— Давайте, братцы, давайте! Поторопитесь!

Вместе со всеми, пренебрегая разлетающимися минными осколками, свистящими пулями, лейтенант подтаскивал доски ко рву, проверял их на прочность и под частым пулеметным огнем волочил следующие.

«Химики», стараясь угадать направление ветра, не жалели дымовых шашек, закладывали новые. Черный дым густыми плотными клубами валил на крепостные стены, затруднял видимость.

Рота капитана Велесова продолжала отбиваться, посылая редкие снаряды в сторону немецких укреплений. Долго так продолжаться не могло, через какой-то час группу смельчаков сомнут, швырнут в ров, растерзают пулеметными очередями.

Первый штурмовой батальон короткими перебежками приближался к высокому валу, за которым шел глубокий ров. Перейти на противоположную сторону мешали два четырехэтажных дома, один из которых был с сорванной крышей: верхние этажи, укрепленные тяжелыми пулеметами, стреляли длинными очередями безо всякой паузы. Особенно досаждал тяжелый пулемет, установленный на углу первого здания. Для его ликвидации часа два назад был отправлен рядовой Строев, один из лучших разведчиков. Прихватив с собой огнемет, под прикрытием дымовой завесы он сумел перебраться через ров. Однако шло время, а пулемет продолжал вести интенсивный обстрел и сдерживал наступающих. Наверняка Строев погиб в перестрелке, начавшейся на той стороне рва практически сразу после его ухода.

— Как с мостом? — спросил Бурмистров у двадцатилетнего командира инженерно-саперного взвода лейтенанта Бочкарева. Почерневший от пороховой гари, он выглядел значительно старше своих лет.

— Спешим, товарищ майор, — ответил взводный, спрятавшись за каркасом сгоревшей машины. — Доску на ту сторону протянули.

— Один человек пройти по ней сумеет?

— Сумеет, — согласился взводный, чуток подумав. — Если он, конечно, расторопный, но если упадет, так костей не соберет. Высоко! А еще дно рва камнем выложено.

— Сейчас к тебе подойдет человек, он переправится на другую сторону. Прикроешь его плотным огнем со своей стороны.

— Сделаем, товарищ майор.

— Савельев, ко мне, — подозвал Бурмистров крепкого тридцатилетнего сержанта. На гимнастерке через распахнутый бушлат был виден орден Славы.

Каких только типажей не встретишь на фронте! В гражданской жизни Савельев был известный танцор. Выступал на московских площадках, ныне — сержант, возглавлял отделение огнеметчиков. Пластичный, гибкий, с какой-то редкой, совершенно невоенной грацией, он даже не подполз, а подобрался к Прохору с изяществом ящерицы.

Спрятавшись за обломок стены, Николай Савельев в ожидании приказа посмотрел на майора Бурмистрова.

— Видишь впереди два дома? Одна высотка, а второй — четырехугольный редут? — указал майор на здания, нечетким силуэтом проступавшие через серую пелену дыма.

— Вижу, товарищ майор.

— У того, что стоит первым, в самом углу, где-то в подвале установлен тяжелый пулемет. Уничтожь его! Перейдешь на ту сторону рва по тонкой дощечке. Кроме тебя этого никто сделать не сумеет. Нет у нас акробатов… А мы тебя тут автоматами прикроем. А еще дыма поплотнее припустим, чтобы тебе шагалось веселее. Фрицы не должны тебя увидеть.

— Понял, товарищ майор, — спокойно произнес огнеметчик. — Разрешите выполнять?

Даже бровью не повел, ведь прекрасно понимал, что на смерть посылают. Не отбрехался, не стал искать причину для отказа, принял приказ как должное, потому что осознавал, что лучше его порученное дело никто не выполнит.

Не должен командир привыкать к своим солдатам, не должен любить их ни отцовской, ни братской любовью. Если к каждому из них привязываться, так как в таком случае отдавать им приказ, чтобы шли на смерть? Кажется, это понимал и сам Николай.

— Огнемет хорошо заправил? — будничным тоном спросил Бурмистров. — Работы немало предстоит.

— По самое горлышко! — самодовольно ответил огнеметчик.

— Тогда ступай!

— Есть!

Юркий, быстрый, уверенный в себе, прячась в клубах густого дыма, Савельев то совершал ускорения, бросая вызов пулям, пытавшимся его настигнуть, а то вдруг совершал нырок в ложбину, стараясь обхитрить осколки, разлетавшиеся по углам. Ловко, подобно акробату на канате, он ступил на раскачивающуюся доску, перекинутую через ров.

Артиллерийский налет усилился, шарахнули поблизости несколько мин, осколки рассерженно пролетели рядом, безжалостно калечили древесину, заставляли пригибаться и целовать раскисшую грязь. Савельев уже преодолел половину шаткого моста. Ранец с огненной смесью давил на плечи, заставлял быть повнимательнее и не замечать смертельной опасности, пролетавшей рядом.

— Усилить огонь! — закричал майор Бурмистров в рацию, наблюдая за тем, как огнеметчик балансирует на шаткой доске надо рвом. Неподалеку разорвался снаряд, хлипкий мосточек тряхнуло взрывной волной. В какой-то момент показалось, что сержант не удержит равновесие: слетит вниз и разобьется о валуны. Но уже в следующее мгновение Савельев уверенной поступью укротил расшатавшуюся опору. — Бить по огневым точкам!!!

Отвлечь внимание гитлеровцев от моста, притянуть огонь к себе! Дать возможность храбрецу переправиться на другую сторону. Сержант-огнеметчик перешел по мостку на противоположную сторону и тотчас затерялся среди тяжелых темно-серых клубов дыма.

* * *

Дымовая завеса была плотной. Стояла стеной и не желала рассеиваться. Будто бы огромнейшее чудовище, оно, казалось, пожирало все, что встречалось на его пути: людей, бронетехнику, здания. Не насытившись, двигалось дальше. Рукотворный туман пленил, дезориентировал в пространстве. Дымовая завеса поднялась стеной, слилась с небом, сделавшись как бы единым целым. Где-то впереди под облаками стоял форт «Виняры», рядом с которым должны стоять два четырехэтажных укрепленных здания. Пригнувшись, сержант Савельев увидел на углу здания, на уровне земли, отблески пламени, едва пробивавшиеся через стену дымовой завесы. Стараясь не попасть под случайную пулю, сержант, перескакивая от одного укрытия к другому, вплотную подошел к зданию.

Дымовая завеса, добравшись до здания, подобно утреннему туману, клочковато цеплялась за неровности, облепляла побитые стены. Впереди в окопчике затаилось немецкое охранение из трех автоматчиков, пристально посматривавших через ров. Сержант даже почувствовал тяжелый запах, исходивший от их немытых тел. Незамеченным проскочил мимо. Николай подполз вплотную к подвалу, откуда раздавалась трескотня тяжелого пулемета. Глянул через узкое смотровое окно вниз. В сумраке различил нечеткий вражий силуэт. «Сейчас я вас согрею!» — со злорадством подумал сержант. Сунув дуло огнемета в окошко, яростно надавил на курок. Сильная огненная струя рассекла сумеречное пространство и врезалась в грязно-серые шинели немцев. Обмундирование мгновенно вспыхнуло. Раздались крики ужаса, через щели и окна брызнул огонь с клубами дыма. «Здесь уже все кончено, можно двигаться дальше».

Завернув за угол дома, услышал громкие крики немцев, прозвучала фланговая автоматная очередь, пытавшаяся отыскать в темно-серой дымке врага. Перебежав к следующему зданию, Савельев приблизился к полуподвальному помещению, заложенному мешками с песком. Внизу слышалась какая-то возня. Звучали отрывистые команды офицеров. Беспрестанно трещали пулеметные очереди. Именно из этого здания шел наиболее интенсивный пулеметный огонь по советским позициям, не позволявший подняться в атаку.

— Будет сейчас вам, фрицы, подарочек от гвардии сержанта Савельева!

Просунув пистолет огнемета в отверстие, разведчик отыскал в полумраке офицера и нажал на спусковой крючок. Клапан открылся, и огнесмесь под давлением воздуха прошла через гибкий короткий шланг, добралась до пистолета, где разбившийся капсюль патрона воспламенил огненную смесь. Узкая струя ударила в группу людей, стоящих с автоматами у амбразур. Вспыхнувший в помещении пожар поблескивающим заревом пробился через немногие отверстия, перекрыл выход, стал стремительно распространяться по полу и стенам. Фрицы, оставшиеся в помещении, были обречены.

Пламя от первого этажа поднималось все выше. Длинные красные языки лизали стены, подбирались к кровле, оставляя на щербатой, побитой пулями поверхности черные закопченные следы. Беспорядочная стрельба усиливалась. Рядом с лицом, обдав кожу жаром, пролетел ворох пуль. Немцы стреляли наугад, но дымовая завеса надежно укрывала его от вражеского взгляда. Приподнявшись, Николай увидел три нечетких размазанных силуэта, сливающиеся с местностью. Здание продолжало разгораться, длинные языки пламени, выбираясь из плена дымовой завесы, рвались кверху, освещая клубы дыма.

— Сейчас я вам устрою баню! — Сержант направил пистолет на приближающиеся силуэты.

Послышалось лишь шипение сдавленного воздуха — резервуар для огнесмеси был пустым. Сержант скинул с плеча автомат и полоснул короткой очередью по надвигающимся силуэтам. Увидел, что попал, — немец, шедший немного впереди, запнувшись, упал, — и мгновенно юркнул за угол. Вовремя! В стену, в то место, где он стоял какое-то мгновение назад, выбивая каменную крошку, злобно зацокали пули. Здание усиленно разгоралось. Внутри трещало дерево, ломались перекрытия, падали плиты. Пора возвращаться. Задание выполнено.

Ветер усиливался, разрывал дым в клочья, образовывая дыры, через которые на расстоянии четырехсот метров тускло просматривались позиции первого штурмового батальона. Инженерные подразделения успели восстановить мост, неширокий, но крепко сколоченный, он дожидался наступающих, однако тяжелые пулеметы четырехугольного редута, укрепленные на уровне второго этажа, не позволяли подняться. Сержант Савельев увидел, как несколько смельчаков, пытавшихся пробраться к мосту, тотчас были растерзаны длинными очередями крупнокалиберного пулемета. Редут, расположенный в выгодной точке, вел оборону вкруговую: контролировал вал, мост и подходы к нему. Боеприпасов немцы не жалели, стреляли по всем направлениям. Ров перед редутом по-прежнему оставался непреодолимой преградой. Его каменное дно простреливалось через боковые стенки рва, выложенные гранитными глыбами. Края рва обстреливались через амбразуры редутов.

Небольшой отряд Велесова, закрепившийся у моста, спрятанный от немецкого обзора дымовой завесой, продолжал сражаться. Каким-то чудом им удалось сохранить три орудия с боеприпасами, и сейчас, выбирая на стенах цели, они крепко огрызались, вырывая куски гранита из крепостных построек.

Сержант Савельев прополз совсем немного, каких-то метров сто, когда вдруг натолкнулся на рядового Строева: укрывшись за бронированный лафет покореженной дивизионной немецкой пушки, тот перевязывал раненую ногу.

— Так ты здесь? — удивился Николай. — А мы тебя уже похоронили. Когда ты ушел, так там такая стрельба поднялась!

— Поднялась, — невесело согласился Строев. — Ногу, суки, зацепили… Ладно уползти удалось. Вот только рано вы меня хороните, — буркнул рядовой. — Я еще до Берлина дотопаю, хоть на костылях, но там буду!

— Геройский ты парень! В каком месте ров перешел?

— Метров двести отсюда будет, — показал он на небольшой бугор. — Там стена обвалилась в ров. Вот я по ней и поднялся.

— Так она же с редута простреливается.

— Вот меня и прострелило, — показал он на ногу. — Думал, что проскочу, а оно вон как вышло. То ли заметили, то ли шальная пуля попала. Вот сюда и дополз. С огнеметом-то тяжело. А тут еще и автомат.

— Ты из огнемета стрелял?

— Не успел, — отмахнулся Строев. — А ты, значит, все-таки подпалил фрицев. Красиво получилось! — восхищенно протянул разведчик.

— Сейчас они из всех щелей, как тараканы, лезут. Давай сделаем вот что: ты здесь пока посиди. Затаись. Немного ждать осталось: скоро наши подойдут. А я твой огнемет возьму и вон тот редут успокою, чтобы штурмовикам сподручнее было переходить, а то они панцирной пехоте головы не дают поднять своими тяжелыми пулеметами.

— Бери, — подтолкнул Строев товарищу ранец, лежавший рядом. — У тебя это хорошо получается. И смотри, Николай, истрать на этих гадов все до последней капли!

Надев ранец, сержант почувствовал привычную боевую тяжесть.

— Напутствие понял. Это я и собираюсь сделать.

Строев что-то сказал, но его ответ заглушил мощный артиллерийский залп. Сержант Савельев не услышал сказанных слов, лишь одобрительно показал большой палец, догадываясь, о чем идет речь; пригнувшись, заторопился к редуту, откуда нескончаемо трещали пулеметные очереди.

Очередной артиллерийский залп поднял на воздух сотни килограммов земли, заслонивших на короткое время тусклое солнце. В воздухе невыносимо пахло кислятиной — смесью жженого пороха и сгоревшего тола.

Стрельба велась неровно: то вдруг усиливалась, а то неожиданно спадала. Подгадав, когда интенсивность обстрела спадет, Савельев юркнул в стенной проем. Стараясь не зацепить ранец о торчавшие в стене металлические пруты и вжимаясь в землю, он пополз в сторону редута. Торчавшая повсюду колючая проволока норовила зацепиться за бушлат, разодрать лицо; рваные провода всех расцветок длинными змеями стелились по земле, оплетали ноги. А еще многочисленные воронки, составлявшие длинные цепи и причудливые формы, не давали себя обойти. Оставалось одно: сползать на дно и, опираясь о разогретую разрывами слякоть, выползать на противоположную сторону, чтобы через минуту вновь сползать в талую воду другой воронки.

Всюду, куда ни глянь, — трупы! Обожженные огнем, растерзанные взрывами, расстрелянные в упор, убитые с дальнего расстояния, они лежали вперемешку со своими прежними врагами, равнодушные ко всему происходящему. Бесконечные обстрелы и продолжительные перестрелки не давали возможности оттащить их на свою сторону, достойно похоронить, и павшие терпеливо дожидались, когда живым будет до них дело.

Савельев уверенно полз в сторону редута. Когда до него оставалось не более пятидесяти метров, сержант остановился. В этой части Цитадели дымовая завеса была не столь плотной — удалось рассмотреть тыловую сторону, подле которой стояли два обгорелых грузовика. Стены подвала были заложены мешками с песком. Боевого охранения не видно, все его силы сосредоточены на южной стороне, откуда шла непрекращающаяся пальба. С немецкой стороны солировали два крупнокалиберных пулемета, перебивая отдельные выстрелы из винтовок; гулко верещали зенитки.

Работы у немцев было невпроворот, лупили на малейшее движение, заставляя штурмовой отряд и пехоту крепко вжаться в землю. Фаустники беспрерывно палили из «панцерфауста»: разрушали стены домов, опасаясь, что за ними могут прятаться танки; разбивали нагромождения камней, полагая, что там укрывается пехота; били по орудиям, вытолканным из-за укрытия для стрельбы прямой наводкой. Особое значение уделялось мосту, уже восстановленному и готовому принять панцирную пехоту для переправы на другую сторону рва.

Сержант Савельев уже приблизился к редуту, как вдруг неожиданно из дымовой завесы прямо на него вынырнули двое немцев с карабинами в руках. Они, очевидно, были из боевого охранения и осматривали тыловую сторону редута. Сержант даже рассмотрел в глазах одного из них, высокого, тощего, с невероятно белой кожей, нечто похожее на изумление. Долговязый вскинул винтовку, и в тот самый момент Савельев длинной очередью прошил обоих — две достались тощему (одна угодила в грудь, а другая в живот), а вот его напарнику три пули пробили брюшину. Оба упали, не издав ни звука. «Так оно будет понадежнее», — удовлетворенно рассудил сержант.

Никто не торопился на звук выстрелов. Прозвучавшая на фоне артиллерийских залпов автоматная очередь была неразличима в общем грохоте стрельбы, и немцы, обороняющиеся в редуте, не обратили на нее внимания.

К стене редута прислонена помятая полковая немецкая пушка. Всего несколько дней назад она стояла на позиции и не давала советским подразделениям подойти ближе к крепости. Но сейчас, уже разбитая, потерявшая возможность стрелять, она утратила прежнюю ценность, и ее оттащили к редуту, к кладбищу разбитой техники, где, кроме нее, враскоряку стояли четыре зенитки, гаубица с искривленным стволом и три разбитые вдрызг полковые пушки.

Взобравшись на покореженную зенитку, сержант глянул через амбразуру внутрь помещения: просторное, пропахшее гарью и смрадом; у противоположной стены, пристроившись к амбразурам, немцы вели прицельный огонь. Центральное положение занимал пулеметный расчет, который стрелял длинными очередями вдоль здания. Временами немцы что-то яростно выкрикивали, слух резала зловещая чужая речь ненавистного врага. Просунув в амбразуру пистолет, сержант Савельев прицелился в пулеметчика, сжимавшего в руках гашетку, и надавил на курок огнемета:

— Получи, гад!

Огненная смесь упруго ударила в спину немца, мгновенно вспыхнувшего, как большая восковая свеча. Следующая длинная очередь огнесмеси широко прошлась по всей противоположной стороне, цепляя автоматчиков, солдат, подтаскивающих патроны, двух фельдфебелей, перезаряжающих карабины. Полыхающая смесь, растекаясь по стенам, падала липкими горящими ошметками на пол, плечи и головы немцев. Дым закрывал вход, наполнял смрадом помещение. Немцы пытались сбросить с себя полыхающие шинели, но раскаленная плазма уже прожигала ткань, разъедала и обугливала их тела.

— Мы с вами еще не закончили, — зло процедил сержант и спрыгнул вниз. Через амбразуры длинными красными лентами пробивался огонь, пуская тяжелый коптящий смрад в затянутое дымом небо.

В самом углу редута из подвального помещения методично трещал немецкий пулемет, отличавшийся плотностью огня. Николай глянул в полуподвальное помещение и разглядел группу немецких солдат, прильнувших к смотровым щелям. Оно наполнялось грохотом стрельбы, в самом углу комнаты горела лампа, едва освещавшая комнату. Звучала прерывистая чужая гортанная речь, обрывки громких команд. Немцы понимали, что обречены, но не унывали, продолжали яростно сражаться. В мужестве врагам не откажешь.

— Будет вам на обед, гады! — Сержант сунул ствол пистолета в небольшое отверстие, заложенное мешком. Мушка, зацепившись за край мешковины, вырвала значительный лоскут, и на пол шуршащей струйкой побежал песок. Заподозрив неладное, на шорох повернулся солдат, стоявший от окна в трех шагах. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Савельев даже рассмотрел отблеск от лампы, блеснувший в его удивленных глазах. Направить автомат немец запоздал, горящая упругая струя ударила ему в грудь, сбив с ног. Едва дернувшись, он застыл на полу, превращаясь в небольшой коптящий костер. Еще одна очередь, теперь уже длинная, опустошившая половину баллона, прошла вдоль всей противоположной стены, подле которой выстроилось отделение пулеметчиков. Комната разом вспыхнула. От огня стало тесно. В комнате раздавались предсмертные громкие стоны, крики ужаса. Пулеметы разом умолкли, предоставив возможность для атаки первому штурмовому отряду. В уже полыхавший редут разом влетели три снаряда, глухо грохнувшие внутри здания, они поломали перекрытия на втором этаже. Через небольшой пролом в стене наружу посыпался битый кирпич. Скоро здесь станет совсем жарко. Уже отступив на значительное расстояние, сержант Савельев увидел, как немцы стали выпрыгивать из окон, выползать из подвальных помещений. Некоторые из них, выбравшись из здания уже обгоревшими, падали замертво.

Противостояние ослабло. Пулеметы в редуте разом умолкли, и, воспользовавшись передышкой, штурмовые отряды устремились в атаку: панцирная пехота короткими перебежками приближалась к валу; артиллеристы выталкивали пушки, ненадолго останавливались, чтобы прямой наводкой произвести несколько выстрелов по амбразурам, а потом снова, опасаясь отстать от передовой штурмовой группы, катили орудия дальше.

Глава 25

Разрешите выполнять

Неожиданно похолодало. Посыпалась изморось. Неприятная влага холодила, коварно забиралась за шиворот, сковывала движения. Погода в Пруссии отличная от российской, в ней не встретишь лютых февральских морозов с пронзительным сухим ветром. Тут все выглядело по-другому. Вроде бы запахло весной, растопило в лужах лед, но уже ночью так крепко прихватит стужа, что земля напоминает бетон. Даже ветер какой-то странный. Вертит вкруговую, меняет направление, порывы настолько сильные, что порой сбивают с ног.

В этот раз погода была на стороне русских — ветер с силой дул в сторону немцев, собирая с покореженной поверхности снежную крошку. Прохор Бурмистров всматривался в дымовую завесу, пытаясь рассмотреть хотя бы что-то, но кроме крыш редутов, находящихся на значительном отдалении, не видел ничего, взгляд упирался в черный, словно пожарище дым, не пропускавший через себя ни одного, даже самого пытливого взгляда. Иной раз в дыму мелькали нечеткие силуэты, немцы, воспользовавшись дымами, проводили какие-то перемещения и вновь исчезали в никуда, как если бы привиделись. Сержант Савельев ушел около часа назад, времени вполне достаточно, чтобы он как-то себя проявил. Однако на территории немцев ничего не происходило. Все было, как прежде: немцы палили из тяжелых пулеметов по мосту; вели фланговый огонь; долбили из минометов и не позволяли поднять головы. Трупы смельчаков лежали как на самом мосту, так и на подступах к нему, и от этого было особенно горько. Вытащить из-под огня убитых товарищей невозможно, и их мертвые тела безропотно принимали пулю за пулей, словно и после смерти красноармейцы проявляли стойкость.

Перед возведенным мостом, затаившись, лежали бойцы инженерно-саперной группы. Провоевавшие не один месяц, они воспринимали Познань как очередную преграду, которую предстояло одолеть, чтобы двигаться победным маршем к Берлину. Нередко их жизнь перечеркивали выстрелы немецких снайперов и прицельные очереди из пулеметов. Невозможно было подкатить и пушки. Артиллеристы обстреливались сразу с трех сторон, и отдать приказ для выстрелов прямой наводкой по укрепленным зданиям и редуту означало обречь их на верную гибель. Массированный артналет по редуту тоже не поможет. Расстояние между воюющими сторонами было настолько незначительным, что можно угодить под «дружественный» огонь собственной артиллерии.

Как это ни странно, но в этом море огня проникнуть на территорию немцев способен только одиночка, такой бесстрашный и ловкий человек, как сержант Савельев. Он умел не только воевать, но обладал сверхъестественным чутьем на опасность. Было в нем что-то от лесного хищника. Однополчане помнили случаи, когда он выходил из землянки за минуту до того, как в нее попадал снаряд. В рукопашном бою он чувствовал опасность спинным мозгом — вовремя уклонялся и сам наносил удары. За годы войны он не был даже ранен, хотя постоянно находился на передовой линии. Такое тоже случается, но крайне редко, и выпадает только на счастливчиков, а Савельев был из таковых. Это уже судьба, а ее не перекроишь.

И вот сейчас Коля Савельев пропал. Конечно, прошло не так уж много времени, чтобы считать его погибшим, но его вполне достаточно, чтобы выполнить задание. Времени ждать уже не осталось, а значит, для выполнения задачи необходимо подобрать другого бойца.

— Позови ко мне Саленко, — сказал Бурмистров ординарцу, не оставлявшему его ни на минуту.

— Есть, — энергично отозвался Петр и тотчас скользнул в туман серой неприметной ящеркой.

Через несколько минут, стремительно перебегая от одного простреливаемого места до другого, умело прячась за укрытиями, до командира штурмового отряда добрался Саленко. Некие салочки со смертью. Переиграл. Обманул. Предстал перед майором Бурмистровым целехоньким.

Не особенно вдаваясь в подробности, Бурмистров поставил ему задачу:

— Перейдешь ров и уничтожишь на углу огнеметную точку в здании напротив. Житья не дает!

Бурмистров задержал внимательный взгляд на лице Саленко, ожидая увидеть нечто похожее на внутренний протест. Солдат прекрасно понимал, что отправляется на верную погибель. Двое вот уже не вернулись, теперь на очереди третий. На Прохора смотрели живые понимающие глаза. Командир должен отправлять своих подчиненных на смерть, служба у него такая. А подчиненный должен выполнять отданный приказ.

— А другие не нужно? — неожиданно спросил Саленко.

Прохор задержал на нем строгий взгляд — вопрос на иронию не походил, спрашивал серьезно, похоже, парень действительно намеревался потягаться со всеми пулеметчиками рейха.

— Не нужно. Как только смолкнет этот пулемет, нам легче будет добраться и до других. За мостом есть несколько мест, с которых можно подавить эту точку.

— Разрешите выполнять?

— Пойдешь, когда в сторону моста полетит зеленая ракета. А сейчас заполни баллоны огнемета под самую крышку. На той стороне у тебя будет много работы.

Вокруг позиций невысокие строения. Частный сектор. Каменные здания почернели от пороховой гари, углы обглоданы разрывами. В таких домах не особенно-то и спрячешься, а потому бойцы ютились в подвальных помещениях, которые имелись едва ли не под каждым домом. Через небольшие оконца в подвалах можно наблюдать за передвижениями немцев. Сейчас был тот самый случай. Сильный порыв ветра сорвал с каменных стен дымовые покрывала, и строения предстали в своем неприглядном виде — поломанные, почерневшие будто бы от навалившегося на них горя, порой с обвалившимися стенами, но по-прежнему крепкими, способными выдержать не одну гаубичную атаку.

Подле первого четырехэтажного здания Бурмистров увидел группу немцев с легкими пулеметами и фаустпатронами. Еще через несколько секунд отряд фрицев рассыпался и затаился в развалинах, ожидая очередной артиллерийской пальбы. И фашисты не ошиблись! Артиллерийский снаряд, круша каменные блоки, разорвался именно в том месте, где минуту назад передвигалась группа немцев. Сразу же шарахнуло еще несколько взрывов, но все они в белый свет, как в копеечку, теперь их уже не достать, — попрятались по щелям, как тараканы. Прятаться фрицы научились.

В подвале одного из многоэтажных домов размещался штаб первого штурмового отряда. Снаружи ничего приметного. От дома оставался только скелет, хищно обглоданный разрывами. Вызывающе торчали вертикальные блоки, на которых устойчиво держались межэтажные перекрытия. Стояли лестницы с перилами, ведущие в никуда. Дом держался стойко, как настоящий боец, падать не желал. Сумел выдержать не один массированный удар. Его непоказному героизму следовало отдать должное. Вряд ли кто-нибудь мог подумать, что в подвале дома, от которого остался всего-то обглоданный скелет, может размещаться штаб инженерно-саперного батальона с прекрасным обзором во все стороны.

Из мебели в подвале имелись ящики от крупнокалиберного пулемета. Вполне пригодная вещь, чтобы разместить на них рацию и устроиться самому. Приходилось размещаться в куда более худших условиях. Так что нынешние можно сравнить с комфортабельным отелем. Чаще всего приходилось окапываться в землянках, где крышей над головой служили наспех набросанные бревна, а главным источником света являлась лампа-коптилка, сделанная из стреляной гильзы снаряда 45-мм орудия.

Крутанув ручку телефона, майор Бурмистров приказал:

— Зинченко, добавь дыма! Сейчас мой огнеметчик на ту сторону перебираться будет. Сделай ему прикрытие.

— Сделаем, — с готовностью пообещал командир химического подразделения. — Через минут пять так запалим, что сам черт ничего не разглядит!

Капитан Зинченко не разочаровал. Не прошло и пяти минут, как новая волна дыма, еще более плотного и тяжелого, укрыла крепость. Со стороны Цитадели стрельба не прекращалась — солировали тяжелые немецкие пулеметы, крошившие камень, расщеплявшие стволы деревьев. Дым задался густым, если Саленко не ранило в этой бойне случайной пулей, то он должен перебраться на другую сторону и под прикрытием дымовой завесы поджечь немецкие укрепления.

Отряд Велесова, прорвавшийся на противоположную сторону рва, крепко зацепился за кусок каменистой земли и продолжал удерживать подходы к мосту. Просто так его не сковырнуть. Но и продвинуться он не сумеет — слишком неравные силы. Оставалось дожидаться, когда мост перейдут оставшиеся подразделения, чтобы совместными силами атаковать Цитадель. На позициях закрепившегося подразделения то и дело звучали разрывы, пробивая плотный дым, вспыхивали белым огнем стреляющие стволы. Шел жаркий бой, грозивший перейти в рукопашную схватку. Но даже при таком невеселом раскладе, с явным перевесом в живой силе, немцам не удастся спихнуть горстку храбрецов на фланговые пулеметы.

Майор Бурмистров пытался различить в плотном дыму Саленко. Тщетно! Парень растворился в дыму, как если бы его не было вовсе. А немецкий фланговый пулемет, контролировавший подходы к мосту, продолжал неустанно тарахтеть, выискивая очередную жертву. Вот один из солдат приподнялся и тотчас был скошен короткой очередью. В упавшем Бурмистров узнал Саленко. Невольно заскрежетал зубами: «Как же это так?»

Пробившись через плотную стену дыма, полыхнуло багрово пулеметное гнездо, бросив длинные языки пламени в небо, крепко опалив брюхатые темные облака. Пулемет умолк. Здание погрузилось в безмолвие. Четырехэтажный дом с сорванной крышей запылал. «Неужели Савельев постарался? Живой он, чертяка! Добрался! Да что может случиться с этим дьяволом!»

Огонь разгорался, поедая все новые метры здания. Немцы спешно покидали строение. Еще какая-то минута — и оно полностью будет объято пламенем. Словно бы перехватив эстафету, в соседнем здании с почерневшим фасадом из двух мест застучали пулеметы. Фланговый пулеметный огонь прижал к земле пехоту, успевшую закрепиться на пятачке. Фрицы чувствовали себя хозяевами положения. Знали, что к ним не приблизиться. Патронов не жалели, колотили длинными очередями, не давая возможности оттащить от моста раненых и убитых. Жаль было раненых, надрывно кричавших от нестерпимой боли, иные негромко постанывали, а другие заходились в предсмертном крике. Как же им помочь? Мосток не перейти: узкий, шаткий, хорошо простреливаемый. Ров тоже не преодолеешь. В каменных бортах рва установлены фланговые пулеметы, мимо них не пробежишь.

Неожиданно вспыхнуло второе здание, заставив неугомонный пулемет захлебнуться в своем гневе.

— Ай да молодец! — одобрительно произнес Бурмистров, глядя на усиливающееся пламя.

Умолкла стрельба и во втором укрепленном пункте. Из воспламенившегося здания небольшими костерками в облаках черного дыма выпрыгивали обожженные гитлеровцы. Сбросить горевшую одежду удавалось не всем, большая часть фашистов застывала на колючей от осколков земле, а над их неподвижными телами, подвластный ветру, бился погребальный костер, пуская вверх сажу и крохотные угольки.

Стрельба успокоилась. Отчетливо были слышны предсмертные крики, вопли. Самое время для атаки, другой возможности может не быть.

— Три зеленые ракеты! — выкрикнул майор Бурмистров. — В атаку!!!

Мост теперь не простреливался. От него прямой путь к редуту, из которого еще продолжали отстреливаться гитлеровцы, а дальше через многие проемы в стенах дорога уводила к последнему оплоту, форту «Виняры», — обветшавшему, побитому снарядами, покореженному, но по-прежнему крепкому.

Бурмистров выскочил из подвала, за ним устремилась группа захвата из четырех автоматчиков. Штурмовой батальон, по всей линии соприкосновения с противником, с грозными криками и злобной матерщиной пришел в движение. Поднявшись едва ли не в рост, панцирная пехота начала перебираться через ров. На острие атаки саперы. Они действовали молодцевато, дерзко. Бесстрашно забрасывали ров гранатами, перекидывали через него лестницы и уверенно карабкались на другую сторону рва. В бронежилетах, почти неуязвимые, они демонстрировали чудеса отваги. Перебравшись на другую сторону рва, рассыпались перед Цитаделью и продолжали стрелять, колоть, забрасывать врага гранатами.

На мосту интенсивное движение: по нему переправлялась на другую сторону рва пехота, гранатометчики, артиллеристы. Артиллерийская прислуга, упершись руками в колеса, стараясь не задерживать движение, катила полковую пушку. Орудие, отзывчивое на усилия, не застопоривалось, выкатывалось из ямок и спешно двигалось прямиком на щербатые гранитные стены Цитадели. Гаубица, катившаяся второй, неожиданно встала. Артиллерийский расчет под прикрытием четверых автоматчиков, рассредоточившихся вокруг орудия, надрывая глотки и жилы, пытался вытолкать ее на твердое место. Тщетно!

— Давай, братки, подмогнем! — подоспели трое бойцов из штурмового отряда. — Раз, два — взяли!!! — Стиснув от усилия челюсти, чуть ли не кроша зубы от натуги, воины пытались вытолкать многотонную технику из ямы. — Еще раз!!!

Пули цокали в бронированный щит, зло стучали по стволу. Но артиллерийская прислуга, вверив судьбу прикрывающим их от огня автоматчикам, продолжала толкать орудие. Гаубица слегка двинулась, будто бы пробудившись ото сна, а потом нехотя, преодолевая дремоту, выкатилась из впадины и энергично покатилась под горку прямо к редуту, словно намеревалась протаранить гранит.

Перед мостом — сплошная полоса развалин, ни одного сохранившегося здания. За мостом — Цитадель, пусть побитая, раненая, но живая, продолжавшая пребольно огрызаться, дорога к которой была усеяна трупами и разбитой в хлам техникой.

Бойцы, увлеченные атакой, стремились побыстрее преодолеть ров.

— Тащите орудия! — кричал в рацию майор Бурмистров. — Устанавливайте пушки в брешах. Расстреливайте их к чертовой матери!

Дым. Огонь. Пальба. Внутри Цитадели что-то загоралось. Взрывалось. Но пулеметный огонь шел из каждого подвала, из каждого окна, и, как мог, сдерживал натиск наступающих.

Впереди показались казематы, яростно огрызающиеся.

— Саперы!!! Взорвать их к чертовой матери — и вперед! — закричал Бурмистров. — Вышибить гадов артиллерией.

Впереди — штурмовые отряды, позади — пехота, уничтожавшая всех тех, кого не удалось добить сразу. Вооруженная огнеметами, она выжигала все подвалы, поднималась по этажам и, натолкнувшись на сопротивление, подавляла противника гранатами, расстреливала ручными пулеметами.

Инженерно-саперные батальоны ломали оборону врага, подобно ледоколу, разрезающему ледовые нагромождения, и неумолимо двигались дальше, отвоевывая у обороняющихся немцев территорию, — метр за метром, подвал за подвалом, этаж за этажом.

Позади раздавался рев приближающихся танков и самоходных орудий. Не останавливаясь, они стреляли на ходу по южной и восточной частям Цитадели, причиняя крепости значительные увечья. Взобравшись на десятиметровую высоту вала, вытянувшись по флангу, танки остановились: впереди ров, его не перейти. Но позиция выигрышная — с нее прекрасно обозревался форт «Виняры». Танки встали так, будто переводили дыхание после утомительного затяжного бега, а потом, поддерживая наступающую пехоту, отозвались дружным залпом по казематам форта «Виняры». Еще один залп, столь же слаженный. На месте взрывов в воздух поднялись груды земли, камней, осколки раскаленного металла, фрагменты перекрытий. Побитая снарядами земля вяло курилась.

За штурмовыми отрядами, на некотором отдалении, шатко переваливаясь с одной стороны на другую, колесили четыре автомобиля, груженные артиллерийскими снарядами. Грузовики, опасаясь наехать на мину, держались на значительном расстоянии друг от друга, а потом и вовсе остановились, отыскав надежное укрытие.

Бурмистров перебежал через мост, как в омут, нырнул в дымовую завесу, сделавшись на какое-то время невидимым. Пробежав метров двадцать, оказался перед казематом, огрызавшимся пулеметным огнем. Плоская забетонированная крыша, на которой в качестве маскировки росли какие-то неприглядные кусты. Стены каземата крепкие, даже разорвавшиеся гаубичные снаряды не причиняли особого ущерба. В лоб не подойти, а вот по насыпи, с тыльной стороны, вполне возможно.

— У тебя пара зарядов будет, где-нибудь на полкило каждый? — спросил Бурмистров у сапера, расположившегося рядом.

— Найдется, — отозвался тот. — Для какой надобности, товарищ майор? Может, подскажу чего?

— Давай за мной, не спрашивай, — угрюмо ответил Прохор.

Развязав вещмешок, сапер вытащил из него взрывчатку и протянул майору Бурмистрову.

— Вы вдвоем тоже со мной, — сказал он автоматчикам. — Прикроете, если что.

— Товарищ майор, чего напрасно рисковать-то? Может, танками?

— Напрасно тут ничего не бывает. — Переложив взрывчатку в свой вещмешок, Прохор скомандовал: — Быстрее!

Взобрались по насыпи перекрытия на кровлю каземата. На поверхности валялись два разбитых тяжелых пулемета и четверо убитых немецких солдат — наверняка пулеметные расчеты. Из кровли, укрытой бронированными щитами, изрядно побитой пулями и осколками, выпирали две трубы: вентиляционная и дымовая. Здание невысокое, с уплощенной крышей, откуда прекрасно просматривались позиции атакующего полка. Несколько зданий по соседству уже были заняты советскими бойцами, в других шла энергичная перестрелка, раздавались глухие взрывы в подвалах и на этажах зданий. Осажденные были обречены, но сдаваться не собирались. Форт «Виняры», окруженный со всех сторон, продолжал сопротивляться — атакующих встречал плотный пулеметный огонь, срывавший всякое наступление. А на северной стороне небольшой отряд немцев перешел в контрнаступление, выбив пехотинцев из трехэтажного здания.

Вытащив из вещмешка взрывчатку, Бурмистров вставил в нее детонатор ударного действия и, кинув в вентиляционную трубу, отпрянул в сторону. Через секунду послышался глухой удар, потрясший здание. Взрывная волна вырвалась наружу через стены форта, отодрав от них гранитные куски, через вентиляционную трубу, сорвав защитные металлические щиты и легко расшвыряв их на полсотни метров в стороны. Пулемет, звучавший беспрерывно, разом умолк. Но неожиданно в противоположном конце здания свирепо заработал станковый пулемет. Над крышей сердито свистели пули, не давая возможности оценить обстановку. Улучив момент, Прохор приподнял голову. Немцы стреляли со второго этажа соседнего здания. Пальба на авось! А вдруг зацепит! «Не дождетесь!» Притянув к себе вещевой мешок, Бурмистров вытащил тротил и вставил в него детонатор. Станковый пулемет захлебывался от злобы. Тарахтел громко, не думал умолкать. Старался уничтожить, ранить, запугать. Раскаленные пули разрывали плоть, калечили, нагоняли страху. Вжавшись в кровлю, Прохор чувствовал телом вибрацию станкового пулемета. «Недолго тебе так захлебываться».

— Товарищ майор, вы бы поосторожнее, — напомнил ординарец, — лютует немец! Давайте я вам помогу.

— Справлюсь.

Дальше дымовая труба, сложенная из красного кирпича и для верности одетая в бронированное железо. Воткнув в тротил детонатор, Прохор опустил его в дымовую трубу и поспешно откатился в сторону. От мощного взрыва здание содрогнулось. Где-то внутри хрустнули металлические перекрытия, а взрывная волна вынесла часть стены, обнажив внутренние помещения.

Станковый пулемет умолк, а из здания, подняв руки, небольшими группами стали выходить немцы.

Глава 26

Сделаем в лучшем виде

21 февраля

На оперативном совещании, куда командующий армией генерал-полковник Чуйков пригласил командиров дивизий и полков, решалась задача по взятию крепости «Виняры». На стене с правой стороны от входа висела подробная карта города, где красным цветом отмечались захваченные форты и указывались расположения частей. Незанятым оставался только центр города, наиболее важная его часть — форт «Виняры», где, по данным разведки, находилось не менее пятнадцати тысяч человек.

Офицеры расположились за дубовым столом, поверхность которого была устлана плитами белого мрамора. В некоторых местах оставались следы от чернил. Все буднично. Даже прозаично. Установилась тишина, каковая тоже случается на войне. Через какой-то час все изменится: в воздухе запахнет жженым порохом, а от грохота разрывающихся снарядов будут лопаться барабанные перепонки.

— Давайте начнем с подполковника Крайнова, — посмотрел Чуйков на двадцатипятилетнего командира полка. — Почему замедлился штурм?

Поднявшись, Крайнов произнес:

— На этой территории противник располагал значительным количеством тяжелых пулеметов, расположенных в подвальных помещениях и на первых этажах здания. Имеется еще и вторая причина замедления штурма. — Выдержав недолгую паузу, командир полка продолжил, не отводя взгляда с лица командующего: — За последние недели штурмовые отряды понесли значительные потери.

— Значит, силенок не хватило? — угрюмо спросил Чуйков.

— Разве что самую малость.

— Этот вопрос мы решим… Получите пополнение за счет тыловых резервов полка. Состав очень крепкий, немало бойцов, пришедших с фронта. Так что они для вас будут очень надежной поддержкой. Еще две сотни польских патриотов желают воевать с фашистами. Просят зачислить их в штурмовые отряды. Отказывать им в просьбе не имею права.

— Товарищ генерал-полковник, у нас в инженерно-саперных батальонах очень подготовленные бойцы, прошедшие специальную подготовку. Не каждый пехотинец может выдержать такую нагрузку. Эта работа для молодых и сильных. Тут и броню на себе нужно таскать, и взрывчатку, такой боец должен знать саперное дело. Стрелять из всех видов стрелкового оружия. Я уж не говорю о том, что сапер рискует жизнью куда больше, чем обычный пехотинец.

— Все это я знаю. Но польские патриоты хотят служить именно в инженерно-саперных батальонах. Хотят совместно с частями Красной армии освобождать свой родной город. Уверен, что в полку работа найдется и для них. А потом, многие из них воевали еще в польской армии против немцев. Так что с оружием они знакомы. Найдешь, куда их пристроить, — строго посмотрел он на командира полка. — Считаю этот вопрос решенным. А сейчас главная наша задача — построить надежный, крепкий мост для танков, который поможет нам штурмовать форт «Виняры». Только так мы можем полностью завершить ликвидацию окруженной группировки немцев. Задачу по установлению моста поручаю двести шестьдесят первому инженерно-саперному батальону майора Кудряшова. — Тридцатипятилетний майор с топориками на петлицах, с ранней сединой на висках энергично поднялся. — Справитесь?

— Так точно, товарищ генерал-полковник! Лично проведу разведку местности и решу, как лучше построить мост.

— Сколько потребуется времени для возведения моста?

— Подходящие аппарели для въезда танков уже доставлены. Думаю, что справимся часов за восемь.

— Построить мост нужно будет этой же ночью, чтобы к утру мы могли переправить в крепость танки. Все ясно?

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

— Вот и отлично, — удовлетворенно протянул командарм. — Самоходная артиллерия двести пятьдесят девятого танкового и тридцать четвертого тяжелого танкового полков действует совместно с двадцать седьмой стрелковой дивизией. Уверен, что когда ваши танки при поддержке пехоты войдут в Цитадель и начнут палить из своих орудий, то с фашистами будет покончено! В предстоящей операции вам предстоит сказать последнее слово. Вы готовы?

Тридцатилетние полковники поднялись почти одновременно:

— Так точно, товарищ генерал-полковник.

* * *

Около девяти вечера сумрак загустел до черноты, спрятав на земле результаты прошедшего боя. Майор Кудряшов, облачившись в маскировочный халат, в сопровождении трех автоматчиков выполз к месту предполагаемой постройки моста. Земля была неровной, отдавала колодезной стужей. Впереди каменной грядой возвышался вал, с которого просматривалась Цитадель.

Ярко вспыхнула ракета. Зависнув высоко в небе, она осветила побитую крепостную стену, обвалившийся местами ров и вал, по-прежнему представлявшие собой труднопреодолимую для танков преграду.

Отлепив голову от земли, Кудряшов увидел труп немца, лежащий рядом, присыпанный слегка землицей и припорошенный снегом. Снежинки на его неподвижном лице не таяли, горкой собрались у переносицы, темные глаза смотрели прямо на вспыхнувшую, искрившуюся ослепительно белым светом ракету. Надо же… А ведь он в темноте прополз прямо по нему, полагая, что перебирается через неровность, каковых на поле, разбитом взрывами, было немало. Отвращения не ощутил. Привычно. Все чувства как-то притупились. Точнее, их не было вовсе. Всего-то неодушевленный предмет, мешавший дальнейшему продвижению.

Иногда в ночи раздавалась вялая стрельба и отдельные выстрелы, нашедшие жертву; короткие очереди, без которых не проходит ни одна, даже самая безмятежная, ночь. Противник должен осознавать — мы не спим, мы слышим и готовы принять бой. Выпущенный из ствола свинец падал где-то по соседству, совершенно не беспокоя, предоставляя возможность заползать на злополучный вал. Взобравшись на самый гребень вала, майор осмотрелся. Рядом, прикрывая командира от возможной атаки, разместились пулеметчики. Лихие ребята! Настоящие головорезы! Разведка штука такая, тут не до сентиментальности. Глядя на бойцов со стороны, ничего особенного про них не подумаешь — вполне интеллигентные лица. Сорокалетний старшина был учителем истории в средней школе. Тридцатилетний сержант в прошлом краснодеревщик на мебельной фабрике, а рядовой, самый младший из них, двадцатипятилетний Фрол, работал токарем на автозаводе.

Обстоятельно осмотревшись, майор решил: «Вал в этом месте следует взорвать до самого основания, а заодно и стену крепостного вала. Только таким образом можно установить аппарели для въезда танков. Мост предполагается большой, тридцатитонный. Так что придется постараться, чтобы поднять на воздух пятнадцать метров земли. Едва ли не целую гору! Ничего, управимся, — подумал майор и пополз в сторону пожарной башни со сбитым куполом, подле которой располагались позиции батальона. — До полуночи времени еще немало».

Добравшись до расположения, Кудряшов вызвал в штаб опытную группу саперов лейтенанта Стрижа. Начертив на листке бумаги ров с валом, поделился выводами:

— Место непростое. Вот здесь и здесь будет восемь и десять метров насыпанного грунта, укрепленного камнями и бетоном. Мост будем строить напротив башни в крепостной стене, — ткнул он в середину листка пальцем. — Тут вал сравнительно невысокий, а потом, танкам удобнее будет входить в Цитадель. А задача ваша такая… Нужно стены рва и сам вал разрушить до самого основания.

— С одного раза не получится, — засомневался лейтенант.

— Значит, нужно взрывать столько раз, пока не засыплете весь ров и не уничтожите в этом месте вал. — При свете керосиновой лампы, бросавшей нечеткие блики на сидящих за столом людей, он выглядел старше, чем был в действительности; на лице отпечаток усталости. Маскхалат майор не снял, и на ткани неприглядными пятнами оставались следы грязи. — Нужно уменьшить крутизну откосов, чтобы танки сумели взобраться на вал. Заложите взрывчатку по центру и еще под самое основание вала, чтобы разметать его! Земля тоже никуда не денется, она завалит ров, который пехоте будет легче преодолевать.

— Задача ясна, товарищ майор, не впервой! Когда выходить?

— Сейчас! Соберите весь свой арсенал и выдвигайтесь к этому месту, — ткнул майор пальцем в рисунок. — Я сам только что оттуда, разведку проводил. Держитесь немного правее, там разбитая техника стоит: немецкий бронетранспортер и гаубица с гнутой станиной. За ними можно будет укрыться. Ровно в полночь должен прогреметь взрыв! Нам еще мост строить!

— Сделаем в лучшем виде!

Глава 27

Будет вам два танка

Построив новобранцев, майор Бурмистров прошел вдоль строя. Разный народ, разношерстный. Чего уж тут скрывать! Среди присутствующих были совсем юнцы, от силы лет семнадцати, но немало было и таких, чей возраст приближался к пятидесяти. Костяк составляли бойцы немногим за тридцать. Много повидавшие, через край хлебнувшие лиха и к жизни, впрочем, как и к смерти, относившиеся с некоторой долей философии: в бою могут убить, но ведь и на собственной койке люди умирают. Никто не знает, где смертушку свою может повстречать.

Обмундирование тоже было разным: у одних потрепанное, познавшее не одну стирку, с отметинами от пуль; у других совершенно новехонькое, только что вышедшее из швейного цеха. У некоторых на груди боевые награды, у кого-то медаль, а у кого-то даже орден. Значит, не такие уж они и новобранцы, успели повоевать, и разжевывать очевидное им не нужно, такие люди понимают с полуслова.

Внимание Бурмистрова привлек паренек лет двадцати, на груди которого красовались две уважаемые среди пехоты награды: медаль «За отвагу» и орден Славы. На левой стороне гимнастерки нашивка за тяжелое ранение и две — за легкие. В нем не было ничего героического, даже скроен был как-то уж очень неказисто — худощав, узкоплеч — и мало чем отличался от таких же мальчишек, как и он сам, проживающих где-нибудь за тысячи километров от линии фронта. Веселые солнечные конопушки, облепившие небольшой вздернутый нос, делали его весьма забавным; в серых выразительных глазах (даже война не сумела наложить на них сумрачный отпечаток) пряталась наивность.

— Как зовут? — остановился напротив паренька Бурмистров.

— Ваня, — просто ответил красноармеец, широко и доверчиво улыбнувшись.

Конечно же Ваня, как же еще могут звать паренька с таким лучистым взглядом!

— Давно воюешь?

— Три года.

— И где довелось?

— Много где… Под Сталинградом, в Воронеже. В Минске меня зацепило… Прибыл после ранения.

— И вот теперь опять в строй?

— Так точно!

— А в штурмовой батальон как определили?

— Сам попросил.

Будет очень жаль, если такого парня ухлопают.

— А выдержишь после ранения?

— Все залечил, товарищ майор! Я знаете какой жилистый. Вы не смотрите, что худой.

— Не сомневаюсь, — невольно улыбнулся Бурмистров.

Рядом с субтильным мальцом стоял былинный детина с широким разворотом плеч. На выпуклой могучей груди скромно красовалась медаль «За отвагу». Хотя и без медали было понятно, что верзила из геройского рода-племени.

— Давно в строю, рядовой?

— С год, товарищ майор, — пробасил детина.

— За что медаль получил?

— Пушку из-под огня вытолкал, — добродушно улыбнулся красноармеец.

— Пушку? — не удивившись, переспросил Прохор. Такой и гаубицу может приволочь.

— Так точно, пушку! — браво отозвался солдат, выпрямившись, отчего сделался еще выше.

— Это хорошо, — одобрительно сказал майор. — Ты вот что, держись поближе к танкистам, если танк вдруг застрянет, так ты его подтолкнешь. Не оплошаешь?

В строю послышались сдержанные смешки, но солдат воспринял сказанное, как руководство к действию.

— Не оплошаю, товарищ майор.

— Не всякий раз такое пополнение приходится принимать. Теперь вижу, что в строю одни герои! Штурм форта «Виняры» начинается ровно в двадцать два часа, после пятнадцатиминутной артподготовки, а сейчас разойдитесь по местам.

С Михаилом Велесовым после взятия редута Бурмистров встретился только мимолетно. На эмоции сил не хватало. Перебросились несколькими фразами и разошлись по своим подразделениям. День был трудный. А следующий обещал быть точно таким же. Поэтому передохнуть не помешает.

Оставшись в одиночестве, Бурмистров решил написать письмо матери. Черкнул пару строк, перечитал, еще кое-что добавил, и как-то сразу на сердце полегчало, как будто бы он провел с ней краткий и откровенный разговор. А просьбы ее всегда сводились к одному: «Уцелей, сынок, вернись живым».

Прохор никак не выказывал своего настроения, для окружающих он оставался прежним неунывающим майором. Требовательный, всегда ровный в общении. Вот только душу нещадно царапали дурные предчувствия, и как от них избавиться, он не представлял. Через многое прошел, столько увидел ужасного и всякого дурного, а вот не мог припомнить, чтобы когда-нибудь столь скверно себя чувствовал. В Сталинграде провел с первого и до последнего дня в самом пекле: рядом с ним убивало бойцов, а он, вопреки всякой логике, оставался в живых и даже не был ранен. Существовала какая-то твердая убежденность, что уцелеет среди этого хаоса. А тут приперло к самому горлу, да так, что хоть волком вой!

Подобную перемену в настроении Прохор без особого труда угадывал у своих бойцов. В глазах куда-то пропадал прежний блеск, накатывала апатия, разговоры заводились о доме и о возможной близкой смерти. Таких красноармейцев он никогда не отправлял в разведку, интуитивно понимая, чем может обернуться для них подобное настроение, и тем самым старался обмануть их грядущую смерть. Очень часто ему это удавалось. Дело тут не только в какой-то непонятной мистификации. Все дело в объективном восприятии ситуации. У выходящего на поле брани бойца неимоверно обостряются все чувства: он способен лучше слышать, отчетливее видеть, а при необходимости уклоняться от выпущенной в него пули. У людей, подверженных депрессии, отсутствует быстрота реакции, руки не столь крепки, а глаз не столь верен, что зачастую приводит к смерти. Вот посидит такой боец несколько часов в землянке, погруженный в глубокие думы, переживет все то, что накопилось у него на душе, а там уже опять станет прежним. Можно вновь отправлять за линию фронта.

Вот только его самого никто не может отстранить от боя или хотя бы приободрить, сказать доброе слово, а у него в жизни не все так просто. После боя знакомый санитар из полевого госпиталя сообщил ему, что снаряд, разорвавшийся неподалеку от операционной, снес крышу здания, выбил окна, контузил двух легкораненых, а один из осколков тяжело ранил в живот военврача Веру Колесникову. Когда ее увозили в эвакогоспиталь, она была еще в сознании, просила передать, что очень его любит и чтобы он поберег себя. От душевной раны Бурмистрова скрутило. Подрагивающей ладонью он вытащил из пачки папироску и закурил. Помогало слабо, во рту лишь одна горечь. «В живот ранена, боли невыносимые, а она о нем думает, просит, чтобы поберегся. Это надо же так любить!» Не докурив папиросу, Бурмистров швырнул окурок далеко в сторону. Сидеть на месте он не мог, следовало выяснить, что же там произошло с Верой.

Полевой госпиталь размещался в трехэтажном здании, где совсем недавно находился штаб летной школы Познани. В отличие от остальных строений, оно было разрушено меньше — всего-то вышиблены двери с окнами и проломлена крыша, военные строители усердно занимались восстановлением здания, постукивали молотками.

Начальника полевого госпиталя, полноватого подполковника лет сорока пяти, в белом халате, застегнутом на все пуговицы, он нашел во дворе, где с полуторки, пол которой был укрыт слежавшейся соломой, санитары сгружали тяжелораненых.

— Поаккуратнее, — не переставал повторять подполковник. — Бережнее.

Раненые стойко переносили боль, лишь скрежетали зубами, когда она была особенно невыносимой.

— В помещении нет мест. Давайте несите койки сюда, будем раскладывать пока во дворе, а там разберемся, — распорядился подполковник.

Два санитара, явно не строевики, припадая один на правую ногу, другой на левую, заспешили в здание и скоро вынесли кровати, которые поставили здесь же, во дворе, под расправленный тент. Третий санитар, в посеревшем халате, не обращая внимания на подошедшую машину, из большого, крепко сколоченного деревянного ящика совковой лопатой накладывал в цинковое помятое ведро отсыревший уголек.

— Товарищ подполковник, я у вас хотел спросить по поводу военврача Веры Колесниковой. Надежда есть?

Подполковник медицинской службы повернулся к Бурмистрову, мазнул взглядом по его бушлату, пристально глянул в усталые глаза и, избавляя Прохора от возможного лукавства, не стал задавать ему лишние вопросы (все было понятно и так), ответил:

— У старшего лейтенанта Веры Колесниковой проникающее ранение в брюшную полость. Состояние стабильно-тяжелое. Мы сделали все, что могли. Осколок извлекли. Когда мы ее эвакуировали, она находилась в сознании, а как будет дальше… — Подполковник развел руками. — Зависит не только от нас. Но организм у нее крепкий, будем надеяться на улучшение состояния.

— Она же работала в сортировочном эвакуационном госпитале? Как же так получилось, что Вера оказалась в полевом?

— Все верно, — с некоторой грустью согласился подполковник. — Ее никто туда не отправлял. Это ее личная инициатива. Просто она такой человек… В полевом госпитале не хватало врачей, вот она и попросилась. Разубеждать ее не стали. Она носит погоны, а значит, должна спасать раненых. Это был единственный снаряд за целый день, который разорвался рядом с госпиталем… И вот оно как получилось… Возможно, все обойдется. Ее сразу переправили в эвакогоспиталь, а оттуда уже отправили в тыл.

— Вы не в курсе, в какую именно больницу ее должны направить? — стараясь справиться с тугим горьким комом, подступившим к горлу, спросил Бурмистров.

— Знаю… Начальник поезда пообещал, что доставит Веру в Московский госпиталь имени Боткина. Там работает мой хороший знакомый, профессор Лурия. Уверен, что он не откажет мне в моей просьбе и сделает все возможное для спасения Веры. Вы, я понимаю, майор Бурмистров.

— Да, — глухо проговорил Прохор.

— Она сказала, что вы обязательно подойдете. Я вас ждал. — Сунув руку в карман, военврач вытащил из него тоненькое колечко, сделанное из алюминиевой проволоки, и протянул его Прохору. — Вот возьмите, это вам.

— Что она сказала? — Бурмистров не смел забрать колечко.

— Что вы все понимаете.

— И больше ничего?

Все же Прохор забрал кольцо и сунул его в карман бушлата. Пожав плечами, подполковник ответил:

— Больше ничего… Мне нужно идти, раненые…

— Спасибо вам.

— Не отчаивайтесь… А вообще, я вам завидую, ведь вас любит женщина, каковые в нашей жизни встречаются лишь однажды… И то если повезет.

Бурмистров вернулся в двухэтажное покалеченное здание, отбитое у немцев всего пару часов назад, туда, где размещался его батальон. Теперь он понимал, что любит Веру бесконечно, вряд ли к кому-нибудь он был привязан больше, чем к ней.

Атака через пару часов, а значит, со всеми мыслями, что бередят его душу, предстоит справляться самостоятельно. Не хочется погибать в последний день штурма, когда столько пережил и стольких похоронил. Хотя за жизнь тоже не станет держаться и тем более не будет показывать свою слабость перед подчиненными. Для них он прежний командир со стальными нервами. А вот с матушкой следует поговорить, пусть даже мысленно, она всегда отыщет для сына подходящее слово.

Некоторое время Прохор держал острозаточенный карандаш над чистым листком бумаги, а потом принялся за письмо. Так он поступал всегда, когда на душе было скверно, и в последний год подобное состояние накатывало на него все чаще, видно, сказывалась усталость, а еще большое желание уцелеть в этом аду.

«Здравствуй, моя дорогая матушка! Пишет тебе твой заблудший сын Прохор. Извини меня, окаянного, за молчание. Понимаю, как ты переживаешь за меня и ждешь моего письма. Вот только за последнее время было столько дел, что просто времени не было даже присесть.

Нахожусь в глубоком тылу и занимаюсь прибывшим пополнением. А оно в своем большинстве еще пацаны. Жизни еще не видели, не говоря о фронте. Выхватили их из-под бабьих юбок и отправили на фронт. Вот и приходится с ними нянчиться, как с детьми малыми: учить пришивать подворотнички, держать форму в надлежащем виде и заставлять их чистить сапоги. Но ничего, не впервой, справлюсь! Да и мальчишки попались способные, схватывают все на лету. А тут еще двести польских патриотов, изъявивших желание освободить родной город от фашистов, определили в батальон. Вот сейчас и думаю, как их лучше использовать. На кухню и в тыловые подразделения не отправишь, воспротивятся! Так что придется с ними проходить курс молодого бойца. А так все по-прежнему, никаких изменений, оно и к лучшему… А еще я хотел сказать, что очень люблю тебя, мама».

Майор Бурмистров сложил письмо треугольником и написал адрес. Это письмо никогда не будет отправлено, как не был отправлен десяток других, написанных ранее в предчувствии чего-то страшного. Все они были сожжены, и это послание тоже ждала аналогичная участь.

Мать скончалась три месяца назад, а отец, потерявший без супруги смысл жизни, бродил по просторной квартире неприкаянным. Письмо будет сожжено после атаки. Безо всяких слов, просто будет брошено в полыхающий огонь, а он будет смотреть, как пламя пожирает листы исписанной бумаги.

На душе у Прохора полегчало, как будто он и в самом деле переговорил с матерью, которая всегда найдет доброе слово для своего горемычного сына. Сбросил с плеч груз, давивший на его плечи в последние дни. Теперь можно воевать дальше, брать ответственность за жизнь сотен людей, остававшихся у него в подчинении, и находить подходящие слова даже в том случае, если посылаешь их на смерть.

Прохор глянул в угол комнаты, где висели часы с кукушкой, напоминавшие лакированный скворечник. Надо полагать, что птице в нем очень одиноко куковать. Завидная редкость для фронта, которую майор Бурмистров таскал с собой по всем фронтам. Лак на углах пооблупился, пообтерся. Оно и понятно, сказывается фронтовое бытие, на войне всякое случается. Но к фронтовой кукушке, запечатанной в крепкий лакированный ящик, Прохор относился бережно, как к боевому товарищу.

Стрелка приближалась к девяти часам вечера, пора выходить. Бойцы уже находятся на заданных позициях. Следует еще раз проверить подготовку к завтрашнему бою и оставить немного времени на устранение недостатков, если сделано что-то не так. Артиллеристы пододвинулись поближе к форту и замаскировали орудия. Подтащили на позиции ящики со снарядами и в бинокль высматривали амбразуры, по которым предстояло вести огонь. На передовой линии обстановка деловая, спокойная. Уже был объявлен приказ о взятии «Виняры» в течение следующего дня. Настроение немного переменилось: не сказать, что оно было прямо уж победное, до него было еще далековато, но некая приподнятость ощущалась.

— Доложите обстановку! — Бурмистров подошел к начальнику батареи штурмового отряда, сухопарому тридцатилетнему старшему лейтенанту с вытянутым худым и вечно мрачным лицом.

— Удалось выявить дополнительные огневые точки в центральном здании форта. Это шесть тяжелых пулеметов. Восемь полковых пушек и четыре миномета. После прекращения артиллерийского обстрела и по сигналу зеленой ракеты переходим в атаку. Выкатываем орудия для прямой наводки и бьем по огневым точкам противника, по амбразурам центрального здания для поддержания штурмующей пехоты.

Майор Бурмистров в знак одобрения кивнул:

— Хорошо. Вас будет поддерживать артиллерия, что находится за крепостным валом. Она будет бить по северным крепостным сооружениям форта.

— Мы уже согласовали наши действия, товарищ майор, — ответил старший лейтенант. — Будем работать слаженно.

В минуты отдыха время пролетает быстро. Только вытащили махорку, только свернули цигарки, а уже зеленая ракета, ломая вымученный перекур, стремительно и с легким шипением взмыла в воздух, окрасив окружающее пространство в болотный цвет и описав неправильную дугу, на какое-то мгновение застыла в вышине, подкрасив болотным цветом чернильные облака, и стремительно полетела вниз.

Затухающая зеленая ракета еще не успела выбрать место для падения, как раздался первый артиллерийский залп, отчего центральное здание Цитадели осветилось от разрывов. В воздух поднялись клубы дыма, окрестности заволокло пылью, запахло пороховой гарью. За ним последовали скорые залпы, перерастающие в гул канонады. Вскоре вся крепость казалась сплошным, нескончаемым взрывом, выбрасывающим в воздух тонны земли и камней, становившимся то глуше, когда задувал ветер, а то вдруг громче, когда порыв ветра ослабевал. Здание крошилось, ломалось, осыпалось, поглощалось огнем, но, вопреки происходящему, продолжало оставаться на своем месте, бросая безумный вызов сотням тонн железа, начиненным взрывчаткой.

Над Цитаделью еще не развеялся дым от пороховых газов, не осела на растерзанные стены пыль, как в небо взлетела зеленая зловещая ракета — сигнал к атаке штурмовым батальонам.

Впереди простреливаемое открытое пространство, которое следует преодолеть как можно быстрее. Впереди цель — центральный форт крепости Цитадель «Виняры». Бежать нужно сейчас, не теряя драгоценных секунд, пока противник не пришел в себя.

— За мной!!! — майор Бурмистров выскочил из воронки и устремился к центральному входу.

Бежалось легко, совершенно не чувствовались нагрудные металлические пластины. На земле лежало расколоченное стекло, бликовавшее во вспышках разрывов. Когда достигли середины широкого двора, немцы пришли в себя, и со всех сторон, поражая бегущих, зазвучали автоматные очереди. Цепь залегла. Позади штурмующих размеренно, стараясь попасть точно в стреляющие амбразуры, хлопали полковые пушки.

Взлетели осветительные ракеты. Зависнув над главным зданием, они ярко осветили двор. Приподняв голову, Бурмистров даже рассмотрел, что немецкий солдат, занявший позицию на втором этаже, небрит. Желал увидеть в его потемневших, глубоко запавших глазах нечто похожее на страх, но заприметил лишь смертельную усталость.

С левой стороны двора шел жесткий стрелковый бой — в здание удалось просочиться штурмовой группе девятой роты. Трое бойцов швырнули по гранате в подвальное помещение и укрылись за стеной, опасаясь разлетающихся осколков. Глухо ахнул разрыв, отозвавшись эхом в углах первого этажа. Верещавший пулемет умолк на самой высокой ноте, будто что-то недосказал. Панцирная пехота, воспользовавшись кратковременной паузой, совершила короткий рывок, сократив расстояние до центрального входа метров на пятнадцать. В подвальном окне, прежде безмолвствующем, надоедливо, длинной очередью застучал пулемет. Подползший огнеметчик направил ружье в сторону амбразуры и надавил на курок. Шипящая красная струя, выгнувшись в извивающуюся дугу, проникая внутрь помещения, щедро обрызгала пулеметный расчет огненной жидкостью. Из подвала, словно из преисподней, раздались предсмертные крики, слабо пробивающиеся через гранитную кладку. Из окон упруго заструился черный дым — результат возгорания человеческой плоти. Здесь все было кончено.

Возникшая пауза позволила сделать десять стремительных шагов. И вновь цепь панцирной пехоты вынуждена была залечь, натолкнувшись на грозное рокотание немецких тяжелых пулеметов. Перекатившись за покореженную пушку, Бурмистров услышал, как в лобовой бронированный лист смачно зацокали свинцовые пули.

* * *

У Михаила Велесова, воевавшего западнее, дела шли куда веселее: его штурмовому отряду удалось, прячась за покореженную бронированную технику, каковой в этом секторе оказалось немало (прежде здесь стояла артиллерийская батарея), проникнуть сначала в западную башню форта «Виняры», а далее огнеметами и ручными гранатами смогли расчистить путь в его центральную часть. Был слышен грохот интенсивного боя, не прерывавшийся ни на секунду, шло сражение за овладение центральным зданием; и немцы, не желая уступать и пяди своей территории, держались за него, как за последний оплот, понимая, что форт «Виняры» единственное убежище, которое у них осталось.

…Бурмистров лежал за пушкой и наблюдал за полем боя. С обеих сторон рвались гранаты, заглушая на мгновение усиливающуюся перестрелку. Воцарилось равновесие, в котором ни одна из сторон не имела преимущества. Внутри помещений форта темень, освещаемая лишь всполохами выстрелов. Немцы лупили яростно, осознавая, что протекающий бой, возможно последний, в их жизни, а потому патронов не жалели. Такая усиленная перестрелка может идти долго, вот только нет времени дожидаться, когда снайперы перещелкают всех засевших в здании автоматчиков. Следовало придумать нечто более кардинальное и переломить ситуацию в свою пользу.

Связисты, не обращая внимания на интенсивный бой, продолжали настраивать рации. Через эфирные шумы пробивались обрывки разговоров, громкие команды. Связь на войне — дело первейшей важности, тем более в такой неразберихе, когда не можешь установить, где находятся свои, а в каких местах затаился противник.

— Соедини меня с командиром саперного взвода, — приказал Бурмистров связисту, чуть приподняв голову из-за покореженного бронированного листа пушки.

Напоминая о смертельной опасности, над головой, сильно резанув воздух, пролетели несколько пуль, выпущенные из тяжелого пулемета. От раскаленного свинца дохнуло жаром, слегка опалив на лбу кожу. Приподнимись он хотя бы на пару сантиметров выше, и для него было бы уже все кончено.

Прижав наушники поплотнее к голове, сержант кричал так, будто бы хотел перекричать грохот:

— Заря-один, Заря-один, вас вызывает Сокол! — Умолк на мгновение, а потом, повернувшись к Бурмистрову, объявил: — Товарищ майор, лейтенант Чугунов на связи.

Взяв наушники, Бурмистров закричал:

— Заря-один, нужны фугасные огнеметы для поражения огневых точек центрального здания. До него будет метров шестьдесят. Огнемет не достанет.

— Сокол, вас понял. Поможем!

— Выдвигайтесь под прикрытием орудий на плац и установите прямо в его центре две группы фугасных огнеметов. Направьте их по возможности на огневые точки второго и третьего этажей! — прокричал в микрофон Бурмистров.

— Сокол, сделаем, как нужно.

— Доложить о готовности!

— Есть, доложить о готовности!

Закончив разговор, Прохор сказал связисту:

— Дай мне командира минометной роты.

На небе сквозь облака пробилась ущербная луна. Она то обнажала выпуклую спину, а то вдруг стыдливо прятала ее за медленно плывущие облака, столь же черные, как и земля, проступавшая из-под ноздреватого колючего снега.

— Командир роты на связи, товарищ майор! — доложил связист.

— Заря-три, как слышите меня? — крикнул в трубку Бурмистров.

В эфире эхом слышался громкий треск затяжного боя.

— Сокол, слышу вас хорошо, — отозвался капитан Чернышев.

— Ударь по пулеметным точкам на втором этаже и на третьем. А мы здесь тебе поможем. Под прикрытием минометного огня на плац выйдут саперы устанавливать фугасные огнеметы.

— Сокол, вас понял. Мы им еще огонь из сорокапяток добавим, чтобы жизнь медом не казалась. Разрешите приступать?

— Разрешаю.

Бабахнуло неожиданно громко. По амбразурам дружным залпом ударили восьмидесятидвухмиллиметровые батальонные минометы и полуавтоматическое орудие сорок пятого калибра, засыпая засевших в здании осколочными снарядами. Усердно палили автоматчики. В образовавшиеся бреши неустанно колотили легкие пулеметы. Столь организованная пальба дала результат — ответная стрельба как-то ослабла, а в некоторых точках пулеметы умолкли совсем. Вместо узких амбразур теперь образовались значительные дыры. С левого края штурмующих дружно громыхнуло — то присоединились орудия второго штурмового батальона: подавляли пулеметы, размещавшиеся на последнем этаже здания. Они весьма успешно били по огненным бликам — умолк один пулемет, потом другой.

Саперы под прикрытием артиллерийского огня разделились на две группы и в сопровождении автоматчиков волокли фугасные огнеметы. Тяжеленные цилиндрические баллоны, каждый по полсотне килограммов, очень неудобные при переноске, они то и дело цеплялись за обрывки колючей проволоки, скатывались в ямы, откуда их извлекали не без труда. Дотащили до небольшой траншеи, вырытой прямо в середине плаца, и установили огнеметным кустом на расстоянии шестидесяти метров друг от друга для создания сплошного огня, направив брандспойты в средние этажи центрального здания.

Немцы, почувствовав опасность, усилили стрельбу. Два советских сапера, убитые разрывными пулями, упали в яму рядом с фугасными огнеметами. Двадцать фугасных огнеметов с пятисопловой головкой, направленные на средние этажи зданий, дожидались своего часа. Смирные. Спокойные. Внешне в них не было ничего угрожающего. Обыкновенные цилиндрические бачки, пригодные для транспортировки бензина. В действительности в них была запакована самая настоящая адская смесь.

Проверив установку огнеметов, командир взвода отполз на левый край, за небольшую сторожку, где укрывался радист с рацией.

— Товарищ майор, это лейтенант Чугунов. Докладываю… Фугасные огнеметы установлены двумя огнеметными кустами. Ждем вашего приказа на огнеметание.

— Добро… Провести огонь после пуска зеленой ракеты, — приказал Бурмистров.

— Есть! — с готовностью отозвался лейтенант.

— Соедини меня с командирами рот, — приказал Прохор связисту.

Бой затихал, штурмовой отряд капитана Велесова терпеливо вытеснял остатки гитлеровцев с верхнего этажа. Немцы продолжали активное сопротивление, передвигались в южную часть крепости, где стрельба только усиливалась.

— Товарищ майор, командиры рот на связи, — ответил связист.

Взяв трубку, Бурмистров громко заговорил:

— Как слышите меня?

— Слышимость хорошая. — Бурмистров узнал голос командира второй роты капитана Ежова.

— После огнеметания по сигналу красной ракеты всем ротам перейти в наступление. Войти в здание, жестко сломать сопротивление противника. Задача всем ясна?

— Так точно, товарищ майор! — за всех ответил командир первой роты Селезнев.

Вытащив ракетницу, Прохор вставил зеленую ракету в ствол и пальнул из нее в направлении главного входа. Описав дугу, ракета разбилась в тридцати метрах от входа, пустив сноп искр. С последней искрой, проглоченной темнотой, саперы подорвали фугасные огнеметы: раскаленные струи багровыми шипящими змеями разрезали пространство и, разбившись о стены, подавили пулеметные точки. Здание накрыла плотная волна огня. Растекаясь по стенам, он плавил и пожирал все живое, встречающееся на пути. Немцы выбегали из зданий, вынося на своих плечах огонь. Пробежав несколько шагов, они падали на разбитую снарядами землю и застывали, продолжая гореть.

Расстегнув полевую сумку, Бурмистров вытащил красную ракету, вставил ее в ствол и, вытянув руку, пальнул в полыхающее здание.

* * *

Ровно в полночь бабахнуло. Земляной вал, укрепленный гранитными плитами, был уничтожен взрывами до основания, заполнив на треть выброшенной землей ров; наружная крепостная стена разлетелась на обломки. Но танкам преграду не преодолеть — слишком глубокий ров, без аппарелей не обойтись.

Прозвенел телефонный звонок. Майор Кудряшов поднял трубку.

— Что там у вас с мостом? — раздался басовитый и строгий голос командарма Чуйкова.

— Строим, товарищ командующий, — ответил майор. — Задействован весь личный состав.

— Ты мне скажи, когда будет готов мост!

— К утру справимся, — уверенно сказал Кудряшов. — Мост большой, тридцатитонный, для танков. Необходимо наводить аппарели.

— Майор, даю тебе на постройку три часа, и ни минутой больше! Привлечь всю технику, какая есть: тягачи, «Студебеккеры», трактора… — прорычал командарм. — Ты меня хорошо понял? Лично с тебя спрашивать буду!

— Так точно, товарищ командующий! Сделаем! — Майор положил трубку.

У моста развернулся нешуточный бой, просто так к нему не приблизиться. Строительство может затянуться.

Кудряшов распорядился:

— Выводите танки и пушки, пусть бьют прямой наводкой по огневым точкам. А строители под прикрытием артиллерийского огня пусть работают на мосту.

Работа спорилась. Бойцы подтаскивали лесоматериалы, волокли звенья пролетов, тащили крепежи. Артиллерийский огонь по крепости крепчал: ориентируясь на яркие вспышки огневых пулеметных точек, артиллеристы гасили их. Строительство моста продвигалось быстро. Было немало доброхотов из местного населения, помогавших саперам, — подтаскивали к мосту бревна, бетонированные перекрытия. Через полтора часа завершили установку опор; теперь, стоявшие намертво, они способны были выдержать многотонный бронированный груз. Оставалось приволочь перекрытия, закрепить их и пустить танки по новому мосту.

О проделанной работе майор Кудряшов докладывал в штаб армии каждые полчаса и неизменно получал один и тот же ответ:

— Поторопитесь! Нужна поддержка танков!

Самоходные орудия и танки, готовые уже перейти мосток, выстроившись вдоль рва, старательно помогали инженерной бригаде — лупили по крепостным стенам фугасными снарядами, да так, что во все стороны разлетались каменные осколки.

Неожиданно с левого крыла крепостной стены назойливо застучали пулеметы. Немец бил из амбразур, прежде молчавших. На мосту остались лежать четыре сапера, так и не успевших донести перекрытие до места.

— Проклятье! — вырвалось у Кудряшова.

Вспыхнувшая ракета ярко осветила место постройки. Один из лежавших был ранен в ноги и пытался отползти как можно дальше от опасного места; получалось скверно, перебитые колени не слушались.

— Товарищ майор, разрешите мне раненого вытащить! — подскочил боец, недавно прибывший из госпиталя. Кудряшов даже не знал его имени, но как отличный сапер паренек успел проявить себя уже не раз. — Это Федор, мы с ним из одной деревни, наши хаты рядом стоят. Что я его матери скажу, если без него вернусь?

Участок, на котором лежал раненый, хорошо простреливался. А пулемет, не умолкая, контролировал все подступы к нему.

— Справишься? — с сомнением спросил майор у рядового. Совсем не богатырь, телосложением не вышел, но юркий и быстрый, именно таким удается выжить в кровавой бойне.

— Не в первый раз, — заверил красноармеец, — нужно просто с откоса подойти, с противоположной стороны. Пулемет там не достанет, ему насыпь мешает.

— Тебе еще потом пятнадцать метров до раненого бежать по открытой местности, а потом под огнем вытаскивать.

— Справлюсь, — убежденно сказал боец.

— Тебя как звать‑то?

— Валентин.

Парень шел на верную гибель. Понимает ли он это? Скорее всего, понимает, не первый день воюет. Но, видно, по-другому поступить не может. Война штука такая, порой толкает человека на такие подвиги, которые в обычной жизни он никогда бы не совершил. Кудряшов и сам не единожды становился свидетелем массового геройства. И пойди разберись, откуда оно берется.

— Хорошо, иди, Валька! — произнес майор, понимая, что не вправе поступить по-другому. — Только поосторожнее, у меня таких опытных саперов, как ты, немного.

— Справлюсь, товарищ майор, — заверил боец.

Красноармеец хотел ответить бодро, но вот голосок немного подкачал: споткнулся на последнем слове и малость прохрипел.

Ловкий, быстрый солдат легко спустился в ров; спрятавшись за опоры, поднялся по крутому склону. Дальше мост, на котором без движения лежали трое — скорее всего, убитые, при свете вспыхивающих ракет были заметны их окровавленные гимнастерки, а четвертый, выбирая момент, пытался выползти за бугор, где окажется в безопасности.

Пулеметчик, позабыв о раненом, молотил длинными очередями во все стороны, не давая возможности красноармейцам приблизиться к мосту. Четверо артиллеристов, из числа самых отчаянных, пытались протолкнуть пушку на просевший земляной вал, где была хорошая площадка для поражения огневой точки.

Валентин, играя со смертью, принялся подбираться все ближе: то согнется, пропуская над головой пулю, то ускорится, пробегая через опасное место, то выждет секунду-другую и вновь устремляется вперед. Действовал грамотно, не придерешься, чувствовался немалый фронтовой опыт. Его просто так не приобретешь: нужно полежать под пулями, наглотаться пороховой гари, телом почувствовать земную дрожь от взрыва тяжелых снарядов. Но самое главное — уметь выживать, когда для этого нет возможности, и при этом еще бить врага.

Валентин уже забежал на мост, в три прыжка достиг раненого и, подхватив его на руки, побежал с ним по насыпи. Он уже достиг самого края, когда в голову попал осколок от разорвавшейся мины. Постоял какую-то секунду, словно раздумывал, как поступить дальше: падать с моста на мягкий гравий или все-таки бежать дальше. Падая замертво, успел столкнуть раненого в безопасное место.

Майор Бурмистров, наблюдавший за действиями Валентина, невольно скрипнул зубами. Еще одного бойца потеряли. И какого! Он один пятерых стоит!

Хватит играть в поддавки. Взяв трубку телефона, сказал:

— Соедините меня с командиром полка.

— Слушаю, — через несколько секунд прозвучал голос Крайнова.

— Товарищ подполковник, с мостом у нас небольшая заминка выходит. Немцы активизировались. Вроде бы и немного осталось, чтобы его достроить — только перекрытие положить. Да они, сволочи, так лупят из пулеметов, что близко не подойти. Всех подряд косят!

— Что нужно для выполнения задачи?

— Нам бы парочку огнеметных танков, чтобы их из щелей выкурить.

— Будут вам два огнеметных танка.

Глава 28

Окруженный равелин

— Мост держать всеми силами и не отступать, — приказал генерал-майор Гонелл. — Если по нему пройдут русские танки, то все будет кончено.

— Держимся, господин генерал-майор, — услышал Гонелл через громкие разрывы голос подполковника Хаммера. — Все попытки русских перейти мост пресекаются нашими пулеметчиками.

Штаб гарнизона Позена размещался на самом верхнем этаже форта «Виняры», где у Гонелла находился личный кабинет, из окон которого прекрасно обозревались русские позиции и строящийся мост, подле которого завязалось нешуточное сражение. Подойдя к небольшому затемненному окну, комендант поднес к глазам бинокль и увидел, как русский солдат ловко подхватил с моста на руки раненого товарища и побежал с ним в укрытие. В какой-то момент показалось, что русский заговоренный, — пригнувшись, он стремительно улепетывал; каким-то чудом ему удавалось увертываться от пуль, пролетавших над его головой, стремившихся зацепить его справа, поддеть слева, но он прыгал со своей нелегкой ношей в ложбины, укрывался за разбитой бронетехникой и с каждым шагом приближался к безопасному месту.

Обвинить автоматчиков в скверной стрельбе было бы несправедливо. Парни прекрасно знали свое военное ремесло. В этот раз бог войны предстал в облике русского солдата, подсмеиваясь над стрелявшими.

Генерал-майор Гонелл, как зачарованный, не замечая снарядов, долбивших по кровле крепости, наблюдал азартную игру со смертью и, к своему немалому удивлению, поймал себя на том, что желает русскому уцелеть. Солдат здорово разозлил пулеметчика, который потратил на него едва ли не половину боекомплекта, но не только не убил его, а даже не ранил. Оставалась всего-то малость — соскочить с недостроенного моста на сыпучую мелкогравийную насыпь, где немецкий пулемет будет бессилен. На какое-то мгновение русский застыл на самом краю, выбирая место для прыжка, но именно в этот момент бог войны отвернулся от него, а разорвашаяся неподалеку мина ранила его осколком в голову. Спихнув раненого в безопасное место, русский нелепо повалился на откос, где и застыл, подмяв под себя руки.

Некоторое время рассерженный пулеметчик поливал упавшего тяжелым свинцом — с тела рваными лохмотьями слетало обмундирование, куски плоти — и, вконец утешив свою ненависть, переключился на другие цели вблизи моста.

Русские, находившиеся у моста, не сидели без дела — каким-то неведомым образом им удалось подобраться под самые стены, заложить фугасы и подорвать два пулеметных расчета на первом этаже. Там, где была амбразура, теперь зияли дыры в шесть квадратных метров.

Вдруг Гонелл увидел, что к мосту подходят два русских огнеметных танка. Одного выстрела огненной смесью будет достаточно, чтобы накрыть огнем несколько десятков квадратных метров и уничтожить пулеметный расчет.

— Капитан Хунтер, — произнес комендант города в трубку. — Сейчас к мосту направляются огнеметные танки со штурмовиками. Если они приблизятся, то сожгут все живое! Отправьте к мосту пулеметный взвод и противотанковое отделение. Займите позиции в каменных стенах рва и не дайте русским подойти к мосту. — Через едва заметную паузу добавил: — Я хочу, чтобы вы лично возглавили пулеметный взвод.

— Слушаюсь, господин генерал-майор! — отозвался капитан Хунтер ровным спокойным голосом, лишенным бравады или лихости. Слова солдата, честно исполнявшего свой долг, прекрасно осознававшего, что, быть может, он проживает свою последнюю минуту.

С крепости продолжал стучать пулемет, звучавший вызовом всем русским соединениям, стоявшим по другую сторону рва.

Генерал-майор Гонелл в свете ярко вспыхнувшей ракеты, зависшей над позициями, рассмотрел трех русских саперов, сумевших с безопасного направления подобраться к равелину, выпиравшему острым углом, и подложить под стены фугас. Едва русские спрятались за бронированным листом покореженной гаубицы, как прозвучал взрыв. Земля поднялась на дыбы, а вместе с ней отлетели отколотые от стены гранитные глыбы. На какие-то мгновения они зависли в воздухе, а затем обрушились на крышу редута, на мост, стоявший немного в стороне.

На мгновение вспышка взрыва ослепила Гонелла, и он зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что из стены был выдран здоровенный гранитный кусок вместе с автоматчиками, разместившимися этажом выше.

* * *

Бой шел всюду. Западный равелин «Виняры» штурмовали гвардейцы 27-й стрелковой дивизии. Им в помощь были приданы 259-й и 34-й танковые полки. Было слышно, как танки, не жалея снарядов, били по средним и верхним этажам равелина, откуда наступающих встречали плотным пулеметным огнем.

Из каменных стен рва непрерывно велся меткий огонь. Пулемет отсекал всех, кто хотел приблизиться к мосту. Немцы сориентировались быстро — перебросили пулеметные расчеты буквально под самый нос строителям. И теперь назойливо досаждали, растягивали время, не давали укрепить последний участок моста.

Без плотного задымления не обойтись. Боевые действия в Познани значительно отличались от всех, что пришлось вести за годы войны, даже в Сталинграде они были другими. А дымовых средств только за последние две недели было использовано больше, чем за весь прошлый год. В этом тоже была своя особенность, от которой никуда не денешься.

Немцы, спрятавшись за крепостными стенами, не давали возможности продолжить прерванную работу. Следовало навязать собственные правила боя, а без «дымовиков» при таком раскладе не обойтись.

Связавшись со взводом «химиков», майор Бурмистров распорядился:

— Капитан, сделай дымовую завесу — спрячь саперов у моста от пулеметчиков.

— Сделаем, товарищ майор, — ответил Зинченко.

— У тебя десять минут!

— Забираем дымовые шашки — и мы на месте.

Капитан Зинченко не подкачал: не прошло и десяти минут, как дымовые шашки «ДМ-11», выставленные в ровный ряд, густо задымили. С учетом ветра, дувшего в северо-западном направлении, поначалу сгладили на земле все неровности, потом, поднявшись на высоту второго этажа, укрыли бронетехнику и спрятали мост, а во рву дым залег в несколько слоев, уплотнившись до полной невидимости.

С равелина, лишенного видимости, короткими очередями шла стрельба на ощупь. Все мимо! Ни убитых, ни раненых. Саперы, воспользовавшись дымовой завесой, подкатили к краю рва бочку со взрывчаткой и, запалив фитиль, столкнули вниз.

Воспользовавшись задымлением, саперы стали спешно перекрывать мост плитами. Счет шел на минуты, дымовая завеса скоро рассеется, а немцы уже усиленно обстреливали подходы к мосту минами.

Дым уже рассеялся, когда неожиданно громко заколотил пулемет, срезав двух строителей, работавших на мосту, — одного убило наповал, другого смертельно ранило.

В стороне от моста, спрятавшись за развалившиеся от взрыва строения, деловито гудели двигатели огнеметных танков, ожидавших нового приказа. Связавшись по рации с командиром взвода танков, Прохор разъяснил задачу:

— В равелине остались еще немецкие пулеметчики. Самый нижний уровень равелина — это каменная стена рва. Пулеметчики засели там, просто так их не сковырнешь, может, у вас получится?

— Попробуем, товарищ майор, — услышал Бурмистров глуховатый голос командира взвода огнеметных танков, — но не все в наших силах, слишком низко они сидят, пушка может не опуститься так низко. Все-таки это не пулемет. Но попытаемся!

Четыре огнеметных танка, прибавив скорость, выкатили из руин и, не опасаясь быть подбитыми, выстроились у края рва, откуда продолжалась бесперебойная стрельба, и длинными тонкими стволами принялись высматривать амбразуры.

Майор видел, что стволы огнеметных танков опуститься ниже не способны — нацелены на почерневшие амбразуры второго этажа. Танк с белой маркировкой на башне слегка вздрогнул и выпустил длинную раскаленную струю огненной плазмы. Ударившись в кромку рва, она разлетелась во все стороны красными каплями, столь заметными в сгустившейся ночи, не причинив пулеметным расчетам вреда. Попробовал другой — тоже незадача: струя срикошетила вверх, а затем сошла вниз густым раскаленным дождем. Амбразуры рва находились в мертвой зоне. Более удачную стрельбу показал командирский танк, которому каким-то чудом удалось пальнуть ниже других. Но на пулеметчиков, продолжавших вести бесперебойную стрельбу, это никак не повлияло. Плазма стекала по шероховатому грязному граниту тонкими струйками, но, не достигнув нижнего яруса рва, застывала.

— Отбой!!! — крикнул в трубку Бурмистров. — Возвращайтесь на позиции.

На мосту темень, лишь яркими вспышками неумолкающего пулемета подсвечивались опоры. Выбравшись из подвала многоэтажного здания, где размещался штаб, Бурмистров, сопровождаемый двумя автоматчиками, пополз в сторону моста. Кругом разбитая техника, строительный мусор, валялись расщепленные доски, металлические балки и еще много всего, что могло бы пригодиться при строительстве моста. Строители ушли внезапно, оставив весь строительный материал на месте работы. Здесь же лежали инструменты: топоры, пилы, кувалды, до которых теперь никому не было дела.

— Товарищ майор, дальше нельзя, — предупредил сопровождающий автоматчик, — зона простреливается.

Прохор и сам видел, как в нескольких метрах от него поднимается фонтанчиками земля от автоматных очередей. Остановился, осмотрел недостроенный мост. Оставался пустяк — перекинуть несколько перекрытий. Работы на какой-то час, а там и танки по нему можно отправлять.

— Сделаем вот что. Ты, Егор, сейчас двигаешь к командиру седьмой роты. Он должен быть вон за тем бугром, — указал командир батальона на фрагменты разрушенного вала, за которым укрылись саперы. — А ты, Игнат, двигай к командиру пятой роты, он со своими людьми расположился у того здания, — кивнул он в сторону трехэтажного строения со снесенной взрывами крышей. — Скажи ему, чтобы бойцы скидывали в ров напротив пулеметных точек всякий хлам — бревна, доски, металл, ящики, бочки и создали тем самым перед амбразурами плотную стену. Закроем от них мост, чтобы с их стороны ни одна пуля не прилетела! А я к командиру третьей роты отправлюсь.

— Товарищ майор, может, не нужно? Как же вы без прикрытия?

— Без меня они не справятся, я тропу им покажу, по которой можно весь этот хлам вниз скинуть. До встречи! — кивнул Бурмистров и скрылся в ночи.

Следующие полчаса, отыскав безопасные проходы ко рву, солдаты сбрасывали на дно валявшийся на поле хлам: бронированные листы, гранитные глыбы, обломки бревен, поломанную технику… Пулеметы стали стрелять все реже, а потом, засыпанные мусором, и вовсе замолкли. Строители на мосту приободрились, работа пошла поживее. Бульдозеры разгребали проходы от завалов, а «Студебеккеры» подвозили перекрытия. На мосту продолжился деловой стук кувалд и молотков; если бы не свистевшие вблизи пули, строительство моста выглядело бы вполне мирно. Те немногие огневые точки, что пытались помешать завершению строительства, подавлялись дивизионной артиллерией и танковыми обстрелами.

Еще через час мост был построен, и по нему, гулко стуча на стыках гусеницами, на противоположную сторону рва выкатились танки. Дело оставалось за малым — войти во двор форта «Виняры» и расстрелять из орудий тех немногих, что продолжали сопротивляться.

* * *

Западный равелин «Виняры» был блокирован через несколько дней упорных боев силами 27-й гвардейской стрелковой дивизии. Сопротивлялись немцы яростно, кольцо вокруг редута удалось сомкнуть лишь с помощью танков, сумевших уничтожить пулеметные гнезда, контролировавшие все подступы к зданию. Но гитлеровцы продолжали упорно сражаться, предпочитая гибель в бою плену. В умении воевать фрицам не откажешь, мужества им тоже не занимать. Кроме кадровых частей, гарнизон «Виняры» составляли резервисты, державшие в последний раз оружие в Первую империалистическую, а также новобранцы, получившие боевой опыт именно в Познани. Большая часть из них была вооружена фаустпатронами, винтовками и доставляла красноармейцам немало хлопот. Знание города позволяло резервистам ориентироваться на разрушенных улицах, и через коммуникации, которых в городе было во множестве, они заходили в тыл передовым частям и расстреливали их в спину.

Оборону Западного редута составлял сборный полк из резервистов и кадровых частей. Даже находясь в безнадежном положении, немцы продолжали яростно отстреливаться и даже предприняли несколько серьезных контратак. Им удалось закрепиться на верхних этажах здания, где они установили тяжелые пулеметы и яростными гремучими очередями реагировали на всякое передвижение. На штурм не пойдешь, чревато большими потерями. Редут, выпиравший острым углом прямо в позиции советских солдат, был у них как кость в горле: и проглотить нельзя, и выплевывать уже поздно.

Посмотрев на окруженный равелин в бинокль, командир дивизии генерал-майор Мотылевский спросил у стоявшего рядом замполита:

— Сколько мы у этого города возимся?

— Если брать все в целом, то недели четыре будет.

— Четыре недели, — задумчиво протянул Мотылевский. — За это время наш фронт уже к Одеру подошел. Плацдарм отвоевал на противоположном берегу. До Берлина километров двести осталось, а мы все тут топчемся.

— Крепок немец. Дерется за каждый дом. Чем ближе подходим к Берлину, тем немец злее. Крепость мы в любом случае возьмем. Только уж очень неохота погибать в конце войны… Предложим командованию равелина сложить оружие. Выделим им на обдумывание полчаса.

Первые пятнадцать минут пролетели. Если сдача не произойдет, то возобновится обстрел равелина из полковых пушек и танков. А далее штурм! Оставалась некоторая надежда, что гарнизон все-таки проявит благоразумие и сложит оружие.

Генерал-майор Мотылевский наблюдал в бинокль некоторое оживление в равелине. В амбразурах замелькали офицеры. Не будь перемирия, так они стали бы очень удобной мишенью для снайперов.

Немцы злоупотребляли отведенным временем и проводили в крепости серьезные перестановки: подтаскивали поближе боеприпасы, закрывали амбразуры мешками с песком, залатывали пробоины. Ну что ж, пусть пользуются до поры до времени добродушием русского солдата.

Глава 29

Мы сдаемся

Капитан пехоты Вильгельм Ландман, начальник гарнизона Западного равелина, связался с комендантом Позена генерал-майором Эрнстом Гонеллом сразу после предложения русских о сдаче гарнизона с гарантией жизни каждому солдату и оказания помощи раненым.

Эрнст Гонелл ответил не сразу. Пауза в разговоре затянулась.

Капитан Ландман, воевавший с первого дня войны и, казалось бы, не боявшийся ни бога, ни черта, несказанно робел перед комендантом Гонеллом, чем походил на неопытного новобранца. Было в облике генерала нечто такое, что заставляло подчиняться ему самых закаленных. Даже его тягостное молчание наполнялось каким-то глубинным смыслом. А уж если он принимался говорить, то каждое слово наливалось тяжестью.

Капитан Ландман уже давно понял бессмысленность сопротивления. Если оно продолжится и далее, то погибнет весь личный состав гарнизона. Если же они предпочтут смерти плен, то имеется шанс сохранить жизни. Была еще одна причина, по которой капитан желал согласиться на предложенную русскими капитуляцию: хотелось выжить в этой нечеловеческой бойне и увидеть жену, проживавшую в Позене. Еще две недели назад, рискуя жизнью, он подземными коммуникациями пробирался к своему дому, стоявшему на окраине города, только для того, чтобы обнять любимую и подержать на коленях дочь. В последний раз увидеться не удалось, жена оставила для него на столе записку, прижав тяжелой чернильницей, в которой сообщала о том, что оставаться в городе опасно, а потому решила уехать к тетке, проживавшей поодаль от жестоких сражений. Просила его беречь себя и надеялась на скорую встречу. Записка находилась у него в кармане френча в качестве оберега.

— Думаю, излишне напоминать, капитан, что мы солдаты, — наконец проговорил генерал-майор Гонелл. — И должны защищать фюрера и рейх до последнего вздоха с оружием в руках. Какие еще могут быть переговоры с русскими? Гарнизон должен сражаться до последнего солдата. Если вы думаете иначе… Любое другое решение буду расценивать как нарушение военной присяги. Вам понятно, капитан, что за этим последует?

— Так точно, господин генерал-майор. Я просто хотел выяснить…

— Если вы меня поняли, тогда покажите своим солдатам пример доблести и бесстрашия.

— Слушаюсь!

Капитан Ландман положил трубку. Призрачная надежда уцелеть в этом кошмаре была мгновенно разрушена. Комендант города-крепости уверенно шагает в ад и тащит за собой всех тех, кому каким-то чудом удалось выжить в череде непрекращающихся боев.

Офицеры, стоявшие рядом, с надеждой ждали ответа генерала и по тому, как помрачнело лицо капитана, догадались, что сопротивление будет продолжено. Вытащив письмо из кармана, Ландман порвал его на несколько кусочков и швырнул в камин. Теперь держать при себе письмо в качестве оберега не имеет смысла — оно вряд ли сумеет уберечь в этом кровавом месиве!

— Укрепляйте позиции и подтаскивайте к амбразурам боеприпасы. Они нам еще пригодятся, — напомнил капитан.

Офицеры разошлись по местам расположения подразделений, чтобы передать приказ капитана солдатам. Из подвалов, где находились склады с оружием, зазвучали команды. Солдаты торопливо, понимая, что срок затишья ограничен, волокли ящики с патронами к огневым точкам.

* * *

Генерал-майор Мотылевский посмотрел на ручные часы и отметил, что ультиматум о капитуляции гарнизона равелина закончился десять минут назад. Обещание следовало исполнять, а стало быть, придется предпринять нечто более кардинальное, чтобы принудить немцев к сдаче гарнизона.

Равелин размещался внизу, к нему вела хорошо утоптанная дорога, контролируемая тяжелыми пулеметами. Если начать его атаковать, то за пару минут можно потерять целый батальон. В других местах тоже не лучшее место для атаки — глубокие рвы, простреливаемые пулеметными расчетами; снайперы, затаившиеся у брешей. Танкам амбразуры равелина не поразить — слишком низкое расположение, следовало придумать нечто похитрее.

После короткого стука в штаб дивизии вошел капитан Велесов.

— Тебе чего? — раздраженно спросил генерал-майор. Не самое подходящее время, чтобы заниматься личными делами офицеров.

— Товарищ генерал-майор, я знаю, как можно взять равелин совершенно бескровно.

— Так уж и бескровно? — хмыкнул Мотылевский. — Мы тут головы ломаем, как эту задачу решить, а у тебя, значит, уже и готовый рецептик имеется.

— Так точно, товарищ генерал-майор, имеется.

— Давай выкладывай.

— Равелин находится под горой. Нужно наполнить мазутом бочки, поджечь их и пустить вниз, прямо на ворота равелина. Бочки разобьются о каменную стену и подожгут ее, а еще через несколько минут пламя перекинется на весь равелин. Если немцы не желают сгореть заживо, они вынуждены будут сдаться.

— Вижу, смекалка у тебя работает, капитан. Ты кто по специальности?

— Архитектор.

— Ах, вот оно что… Только где ты столько бочек возьмешь для поджога? Не собирать же нам их по всему фронту.

— В одном из гаражей стоят пустые двухсотлитровые бочки. Бензин в них был, немцы самолеты заправляли.

— Твоя задумка — вот давай ты ее и реализовывай. Обратись к танкистам за мазутом, скажешь, что действуешь по моему распоряжению. И не медли!

— Есть! Разрешите идти?

— Ступай.

— Как у танкистов с мазутом? — спросил Мотылевский у зама по тылу, когда Велесов вышел.

— Хватает, — ответил зам по тылу. — А потом, танкам сейчас особенно и некуда разъезжать.

Еще через двадцать минут пехотинцы подкатили бочки на маковку горки и по сигналу красной ракеты подожгли, после чего столкнули их разом вниз. Бочки, полыхая черным едким смрадом и тяжело постукивая на неровностях, устремились в атаку на гранитные стены. За ними узкой змейкой тянулись огненные полосы, также испускавшие черную удушливую вонь. Все более набирая разбег, бочки подпрыгивали, стучали, выбивали какую-то замысловатую дробь. Ударившись в стену, расшиблись, и через пробоины, заливая стены и землю, брызнули раскаленные горящие струи мазута. Еще через минуту равелин полыхал. Узкие языки пламени расползались по стенам, проникали вовнутрь. Тяжелый черный дым не давал продохнуть, казалось, сжигал легкие. Внутри равелина полыхнул пожар, быстро распространявшийся по многим помещениям. Горели перекрытия, слышался треск крошившегося камня. Пройдет несколько минут — и на месте равелина останется лишь пепелище.

* * *

Приникнув к стереотрубе, капитан Ландман внимательно наблюдал за приготовлениями русских (они всегда были хитры на выдумки, что же придумают в этот раз?). Под защитой танков и бронетранспортеров штурмовики подкатили на вершину горы двухсотлитровые бочки и установили их в ряд. Подожгли бочки и столкнули их вниз, прямо на ворота равелина. Они полыхающим тараном устремились на крепость, сокрушая те немногие преграды, что встречались на их пути: ломали кусты, перепрыгивали через тела убитых, подминали под себя металлический хлам и, оставляя за собой длинный шлейф огня и дыма, стремительно приближались к крепости.

Капитан Ландман с ужасом осознавал, что у его гарнизона нет возможности воспрепятствовать их продвижению. Как только бочки с мазутом достигнут равелина, все будет кончено. Разбившись о булыжную кладку, они расплещут горящий мазут на стены крепости, пламя тут же поднимется вверх. По перекрытиям огонь распространится по всему зданию, перекинется на внутренние постройки. И тогда защитники крепости сгорят заживо.

— Минометчики, огонь! — крикнул Ландман в порыве отчаяния.

Захлопали мины, начиняя осколками скатывающиеся бочки. Несколько емкостей разорвало снарядами, другие взрывной волной откинуло в сторону. На спуске заполыхали костры, а сверху прямо по многим кострам продолжали катиться новые горящие цилиндры. Ударившись в ворота, тяжелые бочки разбились, плеснув вверх огромное пламя, которое тотчас перекинулось на крышу, воспламенив ее.

Подошел начальник штаба гарнизона и взволнованно заговорил:

— Господин капитан, огонь охватил всю крепость и подбирается к складам со снарядами. Мы взорвемся раньше, чем успеем сгореть. У нас от силы пятнадцать минут. Солдаты и офицеры ждут вашего приказа, как нам поступить дальше.

Молчание было недолгим. Капитан Ландман чувствовал, как накаляются стены. В помещениях становилось все жарче.

— Вывесите в окне белый флаг… Мы сдаемся. У нас просто нет другого выхода.

* * *

— Не стреляйте! — на ломаном русском языке призвал голос из окна горящего равелина. На верхнем этаже, уже тронутом огнем, затрепыхался белый флаг. — Не стреляйте! Мы сдаемся!!!

— Отставить стрельбу! — выкрикнул Велесов, наблюдая за тем, как белый флаг то исчезал в клубах удушливого дыма, то вдруг появлялся вновь. — Пусть немцы выходят.

Неширокие ворота равелина, уже охваченные огнем, широко распахнулись, и из полымя, торопливо подняв руки, вышла группа человек в пятьдесят, за ней через минуту, закопченная, в тлеющем обмундировании выбежала плотная группа солдат человек в двести.

Немцы успели отойти на значительное расстояние, когда внутри равелина громыхнуло — сдетонировали снаряды, выбросив наружу каменные обломки. Равелин пал.

Глава 30

Принять капитуляцию!

23 февраля

— Товарищ генерал-майор, пробились во двор крепости «Виняры», — радостно сообщил Мотылевскому командир танкового полка. — До крепостных стен не более пятидесяти метров. Разрешите ударить залпом по штабу гарнизона крепости?

— Выстроиться в шеренгу и ничего не предпринимать, — приказал генерал-майор. — Если будет хотя бы один выстрел с их стороны, тогда сравняете крепость с землей. Хотелось бы поговорить с комендантом крепости… Предложим им сдачу. На раздумье отводим не более получаса, ждать мы тоже не намерены. Майор Бурмистров зачитает по громкоговорителю наше предложение о сдаче. В этом деле он уже поднаторел, не первую капитуляцию принимает.

* * *

Припав к оптической трубе, комендант города Позен генерал-майор Гонелл наблюдал за тем, как русские, проявив смекалку, закидывают ров различным хламом — металлическими бочками, бревнами; заполняют его камнями, покореженным металлом, обломками крепостных стен. Не в силах помешать русским, пулеметные точки умолкли.

Саперы перекинули на противоположную сторону аппарели, и по тридцатитонному мосту двинулись танки. Первый из них, будто бы пробуя перекрытие на надежность, выехал на середину моста, затем, убедившись в прочности конструкции, прибавил скорость и лихо выскочил на другую сторону рва. За ним, пренебрегая благоразумной осторожностью, выкатились остальные танки. Через какую-то минуту они будут во дворе «Виняры». И тогда все будет кончено.

Нужно успеть отдать последние распоряжения.

— Соедини меня с Берлином, — сказал комендант связисту.

— Слушаюсь, господин генерал-майор, — отвечал посеревший фельдфебель.

Это была вторая попытка за сегодняшний день переговорить с рейхсфюрером Гиммлером. Несмотря на изоляцию, до генерал-майора Гонелла доходили сведения, что несколько дней назад Адольф Гитлер переселился в бомбоубежище. Вместе с ним проживала и Ева Браун, а в смежной комнате разместился доктор Морель, без помощи которого фюрер теперь не мог обойтись ни одного дня.

Бомбоубежище, которое генералитет между собой называл «бункер фюрера», было построено два года назад по его личному приказу в парке рейхсканцелярии. Но в то время никто не мог предположить, что Адольфу Гитлеру придется поселиться в нем на постоянной основе. Прежнее бомбоубежище уже не казалось фюреру таким уж безопасным, поэтому новое вырыли на три метра глубже.

Около месяца назад рейхсканцлер назначил Гиммлера главнокомандующим сформированной группы армий «Висла». Для такого решения у фюрера были весьма веские основания: Генрих Гиммлер прослыл человеком беспощадным, даже жестоким, и фюрер всерьез полагал, что данных качеств будет вполне достаточно для восстановления фронта между Балтийским морем и Силезией. Гиммлер постоянно находился в разъездах, стремясь поднять боевой дух армий, но Эрнст Гонелл надеялся, что в этот раз ему повезет и рейхсфюрер окажется на месте.

— Господин генерал-майор, Берлин на связи, — сообщил радист.

Взяв трубку, Эрнст Гонелл твердым голосом произнес:

— Комендант города Позен генерал-майор Гонелл.

— Господин генерал-майор, это адъютант главнокомандующего штандартенфюрер Пауль. Сейчас главнокомандующий находится в отъезде. Вы что-то хотели ему сообщить? Говорите, я непременно ему передам.

Танки уже вошли во двор «Виняры», и генерал-майор слышал громыхание их могучих двигателей, лязг траков по брусчатке. В крепости уже не оставалось орудий, чтобы дать им должный отпор, — последние противотанковые пушки были уничтожены русскими гаубицами пятнадцать часов назад близ западной башни, попытавшейся противостоять русским самоходкам. Оставалось только гадать, сколько еще может продержаться гарнизон: час, а может быть, все-таки два?

Пауза затянулась. Но человек, находившийся по ту сторону телефонного провода, с ответом не торопил, давал возможность собраться с мыслями, полагая, что в этот самый момент генерал-майор обдумывает нечто важное.

— Передайте рейхсфюреру, что я и мои солдаты до конца выполним свой долг перед фюрером и рейхом. Возможно, это наш последний разговор.

Танки вошли во двор «Виняры» и, остановившись перед главной крепостью, произвели залп. Яркие вспышки выстрелов осветили двор, а в гранитные стены крепости ударили снаряды и произвели значительные разрушения: проломили стену на втором этаже, уничтожив сразу две пулеметные точки. Последние слова генерала утонули в грохоте разрывов. Русские автоматчики под прикрытием танков уже разбежались по двору, саперы деловито и быстро подкладывали фугасы под стены.

— На последнем совещании фюрер вспоминал о вас. Он отдает должное вашему личному мужеству и героизму вверенных вам солдат. Фюрер так и сказал, что если бы все воевали так, как гарнизон в Позене, то мы бы уже давно победили русских. А еще он отметил…

Через узкое окошко генерал-майор увидел, что русский танк приблизился едва ли не вплотную к зданию, и ствол, направленный на фасад, стал хищно выбирать мишень. Неожиданно ствол танка застыл напротив его окна, Эрнст Гонелл даже рассмотрел почерневшее от пороховой гари отверстие дула. Страха не почувствовал. Ощутил даже некоторое облегчение: лучше смерть в бою, чем позорное пленение.

Эрнст Гонелл даже приподнял подбородок. Траектория полета снаряда будет такова, что когда снаряд угодит внутрь здания, то его кабинет и все, кто в нем сейчас находится, будут начинены осколками, как рождественский гусь чесноком.

Прозвучавший выстрел оглушил. Гонелла контузило — ощущение такое, будто погрузился в вязкую липкую массу, из которой не существовало возврата. Миновала долгая минута, прежде чем ему удалось прийти в себя и в полной мере оценить случившееся. В стене, напротив которой он стоял, образовалось круглое отверстие, а сам снаряд разорвался в помещении за его спиной. Многочисленные осколки побили офицеров, стоявших неподалеку. Обломок камня рассек голову радисту, который теперь лежал на полу и дергался в предсмертных конвульсиях. Рация валялась у его ног. В углу комнаты произошло возгорание, и длинный шлейф белого дыма потянулся в сторону проема.

Все разбито, все убиты, не оставалось ни одного места, которое не было бы покорежено расплавленным металлом и каменными осколками. По какому-то странному недоразумению в живых и совершенно целехоньким остался только он.

«Надо же, как оно бывает…» — невольно удивился Гонелл.

Значит, судьба снова приберегла его для какого-то очередного испытания. Неожиданно обстрел прекратился. Что это еще такое? Может, он перестал слышать вследствие контузии или русские заготовили для гарнизона крепости какой-то очередной дьявольский сюрприз?

Звуки шагов, раздававшиеся в коридоре, вывели его из оцепенения (значит, все-таки со слухом у него все в порядке). В комнату грузно ввалился генерал-майор Маттерн. Посмотрев на убитых офицеров, встревоженно спросил:

— С вами все в порядке, господин генерал-майор?

— Я живой… Не повезло другим, — кивнул он в сторону двух штабных офицеров, лежавших бездыханными у самой стены. — Жаль… Они были настоящими солдатами рейха. Что у вас?

— Господин генерал-майор, считаю своим долгом сообщить вам… Русские предлагают нам почетную капитуляцию. На размышления нам отводится час, — посмотрев на часы, добавил: — Осталось пятьдесят три минуты. Если мы откажемся от капитуляции, то они продолжат расстреливать здание из танков, пока не сравняют его с землей.

— Что вы от меня ждете, Маттерн? — строго спросил Гонелл. — Вы знаете, что такое присяга?

Генерал-майор Маттерн невольно сглотнул. Каждому солдату в крепости было известно, что Эрнст Гонелл убежденный нацист. Даже сейчас, когда все лежало в руинах — мосты, здания, форты, город, да и сам Третий рейх, который, по убеждению фюрера, должен был просуществовать не менее тысячи лет, он не желал покидать поля боя, не мог изменить себе и тем самым настойчиво тащил в ад остатки гарнизона. Маттерн почувствовал, что находится на краю гибели. Солдаты, которые какой-то час назад рьяно вытягивались пред ним по стойке смирно при одном его появлении, незамедлительно расстреляют его по приказу коменданта. Даже при крушении империи, находясь посредине царящего хаоса, Эрнст Гонелл продолжал держать в своих руках абсолютную власть и, судя по затяжной минуте, отпускать ее не собирался.

Генерал-майор Маттерн невольно сглотнул подступивший к горлу ком и ответил треснувшим голосом:

— Господин комендант, как и всякий военный человек, я давал присягу моему фюреру, и никто не имеет права упрекнуть меня в том, что я ее нарушил.

— Проводите меня к раненым, — неожиданно пожелал Гонелл и бодрым шагом стал спускаться по лестнице в подвал, где находился госпиталь.

Маттерн отступил от дверей и, грузно переваливаясь, поспешил за Гонеллом.

Спустившись на этаж ниже, комендант остановился у амбразуры и посмотрел во двор. Двенадцать русских танков, выстроившись полукругом, направили стволы на здание. Позади них, спрятавшись за броню, находились русские инженерно-саперные батальоны. Бойцы были вооружены автоматами, а некоторые из них держали в руках огнеметы и фаустпатроны. До крепости пятьдесят метров, с такого расстояния не промахиваются. Крепость была обречена, как и люди, находившиеся в ней.

За те несколько минут, что танки успели похозяйничать во дворе форта «Виняры», было разбито шесть пулеметных точек, обрушены два этажа с западной стороны форта, разрушены четыре стены (две с восточной и две с центральной), предоставившие полный доступ к сердцевине здания. Оставалось только удивляться, почему русские не воспользовались таким положением дел: в ближайшие два часа они могли уничтожить весь гарнизон крепости. Неужели из чувства гуманности?

В подвальном помещении, куда был перемещен госпиталь, невзирая на уличную прохладу, было тепло. Нестерпимо пахло застоялым гноем, свежей кровью, прелым сеном, всевозможными выделениями, разлагающейся плотью, и весь этот дух был замешен на устойчивом запахе лекарств, каковой присутствует во всяком лечебном учреждении.

Раненых было много. Коек для них не хватало, а потому они лежали на каменном полу, занимая все помещения и коридоры. Кто-то из тяжелораненых просто орал, стараясь заглушить криком боль; другие, стиснув челюсти, силились не показать слабость, а третьи, тихо постанывая, умирали.

Навстречу Эрнсту Гонеллу вышел начальник госпиталя майор медицинской службы Фридрих Бергер. Почерневший, осунувшийся, с красными воспаленными глазами от бессонницы, он выглядел, несмотря на свои сорок лет, почти стариком.

— Как дела с ранеными? — поинтересовался Гонелл, продолжая оглядывать удручающую картину.

— Очень плохо… Медикаментов практически нет… С бинтами выкручиваемся, как можем: стираем, сушим, зашиваем. Очень высокая смертность. И самое скверное, большинству из них я ничем не могу помочь. Порой здесь стоит такой крик от болей, что лучше лежать под снарядами, чем слышать, как они мучаются. Извините меня за прямоту, господин генерал-майор, но мне непонятно, что будет завтра с ранеными… Я вот, как могу, спасаю раненых солдат, делаю все возможное, чтобы не дать им умереть, а русские придут и расстреляют всех выживших разом?

Рядом с доктором стояли два санитара в несвежих, запятнанных кровью белых халатах, одетых поверх гимнастерок. Они хоть и не воюют, но доля у них тоже не легкая. Каждый день приходится видеть смерть: на поле брани, когда они вытаскивают из-под обстрелов раненых на своих плечах; в госпиталях, когда те умирают от отсутствия лекарств.

— Сколько здесь раненых? — спросил комендант.

— Около тысячи человек. Пятьсот умерших. Для морга мы отвели весь нижний этаж.

— Сколько раненых выживет?

— Половина раненых тяжелые. Ранения в голову, в живот, в грудь… Со своей стороны, я сделал все возможное, чтобы спасти их. Но, сами понимаете, качественные полостные операции можно сделать только в госпитале, где есть подходящее оборудование и необходимые медикаменты. У нас нет ни первого, ни второго. Госпиталь разбомбили, а нужных медикаментов нет давно. Многие из тех, кто должен выжить, окажи им своевременную помощь, тоже умрут. И это обиднее всего… Очень мало обезболивающих, я их выдаю только в крайнем случае… Если выживет хотя бы половина из тяжелораненых, то я буду считать свершившееся большой удачей. От меня теперь мало что зависит, больше от самих раненых и от Господа Бога.

Переговорив с доктором, комендант вместе с Маттерном вернулся в небольшую комнату на третьем этаже в глубине здания, где размещался штаб. До окончания ультиматума, предъявленного русскими, оставалось двадцать минут.

Эрнст Гонелл выглядел угрюмым.

— Что вы скажете на это, Маттерн?

— В гарнизоне около десяти тысяч солдат и около тысячи пулеметов. Немало винтовок и автоматов. Три склада с боеприпасами и два с продовольствием. Свой последний час мы встретим очень достойно, и прежде чем погибнуть, успеем унести с собой в могилу немало русских.

Генерал-майор Гонелл отрицательно покачал головой:

— Последнего боя не будет. Русские просто расстреляют остатки гарнизона из танков и пушек, а потом в здание войдет их пехота, чтобы добить уцелевших раненых… Если русские гарантируют, что окажут медицинскую помощь всем раненым, мы примем капитуляцию… Осталось пятнадцать минут. Будете вести разговор о капитуляции от моего имени. Как вы свяжетесь с русскими?

— Мы должны в окне башни вывесить белый флаг, а потом вести разговор о сдаче, — произнес Маттерн, обескураженный неожиданным решением коменданта.

— Хорошо. Пусть будет так. Сколько человек со стороны русских придут на переговоры?

— Трое.

— Возьмите с собой еще двух офицеров. Если русское командование даст вам слово, что они окажут помощь нашим раненым, выпустите зеленую ракету. Если нет… Мы примем последний бой и умрем вместе с ними.

— Я выполню все в точности, как вы сказали, господин генерал-майор, — охотно ответил Маттерн.

— А сейчас идите и вывесите белый флаг.

* * *

До окончания перемирия оставалось десять минут. Немцы молчали. В форте все замерло. Кругом темень. Может быть, немцы придумали какую-нибудь очередную уловку?

Подняв трубку, генерал-майор Мотылевский скомандовал:

— Артиллерию выдвинуть на позиции. По сигналу световой мины танкистам ударить залпом.

— Товарищ генерал-майор, немцы вывесили белый флаг, — немного взволнованно произнес начальник штаба, разглядывая форт «Виняры» в бинокль.

Теперь и комдив видел, как в одном из окон разбитой башни колыхнулось белое полотнище.

Крутанув ручку телефона, генерал-майор снял трубку и приказал:

— Стрельбу не возобновлять. — Он, аккуратно положив трубку на рычаг, слегка звякнувший, повернулся к Бурмистрову. — Возьмешь с собой двух человек и примешь у немцев капитуляцию. Главные условия: сдать все имеющееся у них оружие и выйти из крепости с поднятыми руками.

— Есть, принять капитуляцию! — ответил майор Бурмистров, не сумев сдержать вздоха облегчения.

* * *

Битва за Познань шла к завершению. На линии соприкосновения с противником установилась долгожданная тишина. Настрелялись, набабахались. Казалось, что уже ничто не может нарушить тишину. Но затишье было обманчивым, если что-то пойдет не так, бой может возобновиться. Во всяком случае, сотни единиц военной техники собрались перед Цитаделью не для того, чтобы салютовать.

Неожиданно огромными слипшимися хлопьями, что не столь уж часто случается ранней весной, повалил снег. Ни дуновения ветерка, ни случайного выстрела, ничего иного, что могло бы омрачить торжественность наступившего дня.

Генерал-майор Гонелл подошел к амбразуре. Прямо в центре двора стояла русская гаубица «Б-4», которая в последние часы, прячась за домами, вела интенсивный обстрел форта, доставляя немало неприятностей гарнизону.

Генерал-майор Маттерн в сопровождении двух офицеров вышел из форта «Виняры» и направился в сторону бронетранспортера, подле которого была назначена встреча. Грузный, нелепый, с косолапой медвежьей походкой, даже среди хаоса, царившего на поле боя, он был смешон.

Навстречу генерал-майору Маттерну вышли трое русских: один худощавый молодой майор и двое рядовых автоматчиков в бушлатах. В русских не было ничего особенного. Лица простоватые, незлобные, каковые он не раз наблюдал в русских селах. У автоматчика, что повыше, весь нос и щеки были усыпаны крупными веснушками, что делало его похожим на типичного пруссака.

Стороны сошлись в центре двора, недалеко от русских танков. Разговор был недолгим. Первым заговорил русский офицер. Потом он вдруг расстегнул полевую сумку, вытащил из кармашка лист бумаги и принялся что-то чертить. Генерал-майор Маттерн, выражая одобрение, кивнул. Еще с минуту они постояли, о чем-то разговаривая, а потом так же быстро, как и встретились, разошлись.

Высоко вверх взлетела зеленая ракета — сигнал к общей сдаче гарнизона. Достигнув звездного купола, она неожиданно рассыпалась, оставив после себя лишь сверкающую точку, которая некоторое время блистала, а потом сгинула во мраке.

Эрнст Гонелл, комендант сдавшегося города, смотрел в амбразуру на позиции русских, танки, стоявшие во дворе; спину удалявшегося майора и понимал, что эта картина будет последняя в его жизни. Весьма мрачные образы. Оторвавшись от амбразуры, он взял со стола лист бумаги, подписал приказ о капитуляции и вызвал к себе адъютанта.

— Генрих, это приказ о капитуляции… Передашь его генерал-майору Маттерну.

На лице лейтенанта застыло удивленное выражение. Офицер что-то хотел спросить, но не отважился.

— Слушаюсь, генерал-майор! — Забрав приказ, адъютант вышел из комнаты.

Оставшись в одиночестве, Эрнст Гонелл подумал о жене. Он готов был отдать остаток жизни, чтобы хотя бы еще раз увидеть ее, прикоснуться к ее нежному лицу. Но знал, что ничего более не будет, — впереди его ожидает лишь темнота, где не будет никаких воспоминаний. Впрочем, как не будет и его самого. Эрнст Гонелл снял со стены стяг рейха, положил его себе на плечи, обернулся им и расстегнул скрипучую кобуру…

Не стоит торопиться. Последним, что он увидит в своей жизни, должны быть любимые образы жены и сына. Достав из кармашка френча фотографию, на которой жена держала на руках малолетнего сына, генерал-майор поднес «Вальтер» к виску и нажал на спусковой крючок.

Глава 31

Гарнизон капитулировал

Телефон внутренней связи зазвонил длинной заливистой трелью. Подняв трубку, генерал-полковник Чуйков произнес:

— Слушаю.

— Товарищ командующий, докладывает генерал-майор Мотылевский… Гарнизон форта «Виняры» капитулировал. Только что группе майора Бурмистрова сдался в плен генерал-майор Маттерн вместе со всем своим штабом.

— А что Гонелл? — спросил Чуйков.

— Комендант подписал приказ о капитуляции и застрелился.

— Жаль… Очень бы хотелось с ним побеседовать. Он был сильным противником… В любом случае, это большой успех. Подготовьте список бойцов, достойных награды, а их будет немало, — произнес командующий и положил трубку.

О завершении операции по взятию города-крепости Познани следовало немедленно доложить командующему фронтом маршалу Жукову.

* * *

Внимательно выслушав доклад Чуйкова, маршал Георгий Жуков посетовал:

— Значит, комендант застрелился?

— Так точно, товарищ командующий. Полчаса назад.

— Жаль, что застрелился… Достойный был противник. Он бы мог много рассказать любопытного. Хорошо, сейчас доложу о вашем успехе товарищу Сталину. — Подняв трубку высокочастотной связи, маршал Жуков произнес: — Соедините меня с товарищем Сталиным.

— Иванов слушает, — с легким грузинским акцентом проговорил Верховный главнокомандующий.

— Товарищ… Иванов. Докладываю: город-крепость Познань полностью находится в наших руках. Полчаса назад генерал-майор Маттерн сдался нашей штурмовой группе вместе со всем своим штабом. А комендант города генерал-майор Гонелл застрелился, предварительно подписав приказ о капитуляции.

— Комендант крепости был закоренелый нацист и не нашел для себя ничего лучшего, как приставить пистолет к голове. Уверен, что таких случаев по мере продвижения к Берлину будет все больше. Каковы наши потери при взятии крепости?

— Около пяти тысяч солдат и офицеров.

— А сколько погибло немцев?

— Сейчас мы проводим расчеты, но цифры очень разнятся. Предположительно около двадцати тысяч убитыми. За все время операции около семнадцати тысяч солдат и офицеров взято в плен.

— Сколько пленных было взято при штурме Цитадели?

— Около десяти тысяч немецких солдат. Можно смело утверждать, что это блестящая операция восьмой гвардейской армии.

— Блестящая? Кхм, возможно… Мне тут подготовили одну интересную записку… Знаете, какое количество боеприпасов было потрачено, чтобы овладеть этим городом-крепостью?

— Даже не догадываюсь, товарищ Иванов.

— Пять тысяч тонн, или по-другому четыреста вагонов.

— Немало.

— Охотно соглашусь с вами. А сколько было выпущено патронов?

— Мне трудно предположить.

— А я вот вам скажу… Шесть миллионов винтовочных патронов и пять миллионов автоматных патронов. Сто тридцать тысяч ручных гранат и семь тысяч трофейных фаустпатронов.

— Конечно, это много, но даже при таком количестве вооружения ни одна армия мира не сумела бы взять столь укрепленный город.

— Это верно. Наша Красная армия в этой войне многому научилась, — согласился Иосиф Виссарионович. — Если брать нашу армию времен начала войны, то вряд ли она справилась бы с такой задачей.

— Наша армия при взятии Познани показала самые лучшие свои стороны и использовала их с максимальной пользой. После Сталинградского сражения были созданы штурмовые бригады, которые весьма эффективно проявили себя и при освобождении города-крепости Познань.

— Взятие Познани важно для нас со стратегической точки зрения. Теперь нам ничто не помешает отправлять через познаньский железнодорожный узел составы с вооружением нашим частям, стоящим на Одере… Красноармейцами при взятии крепости накоплен немалый боевой опыт, так что в дальнейшем мы будем его использовать и при взятии других городов-крепостей, а их еще впереди немало… Будем считать взятие города-крепости Познань генеральной репетицией перед штурмом Берлина… Сегодня у нас День Красной армии, и красноармейцы встретили его в лучших традициях русского воинства. Москва тоже поздравит наших славных бойцов с Днем Красной армии и взятием Познани салютом — двадцатью залпами из двухсот орудий.

* * *

Несколько дней назад Гитлеру сделали операцию на голосовых связках по удалению фистулы, образовавшейся вследствие того, что на совещаниях ему приходилось часто кричать. Несмотря на сложность операции, она прошла без осложнений, но фюрер должен был молчать, в противном случае мог потерять голос. Об обстановке на фронтах ему докладывали адъютанты, а сам он вел диалог с генералами исключительно письменно: писал на листках блокнота возражения, замечания, при надобности отчитывал.

Адольф Гитлер находился в скверном настроении. На востоке по всей линии фронта — в Померании, Силезии, в Восточной Пруссии, в Богемии, на территории Венгрии — шли жестокие бои, уничтожавшие остатки техники и последние людские ресурсы. Передовые части русских прорвались к Одеру и теперь находились восточнее Берлина, всего-то в каких-то 80–90 километрах.

Час назад фюрера проинформировали о том, что город Позен заняла восьмая армия генерала Чуйкова, а остатки гарнизона сдались в плен. На Западном фронте англо-британские войска вторглись на территорию Германии и продолжили наступление.

Через сорок минут должно состояться совещание Генерального штаба сухопутных войск, на котором генерал пехоты Отто Вёллер должен предоставить наброски плана перехода в наступление по всем районам Западной Венгрии с целью защиты нефтеносных месторождений. А также самым серьезнейшим образом обеспечить безопасность границ в Восточной Австрии.

Перед началом совещания Отто Вёллер должен был показать свой план фюреру для ознакомления. Встреча с генералом пехоты была согласована до операции, когда Гитлер еще мог говорить. Сейчас ситуация выглядела иначе.

Адольф Гитлер поднял со стола блокнот и написал на нем несколько строк, вырвав листок, протянул его адъютанту. Прочитав написанное, тот ответил:

— Так точно, мой фюрер, он пришел еще полчаса назад. Мы сказали ему, что вы не можете его принять, поскольку профессор фон Эйкен запретил вам разговаривать, но генерал ответил, что ему нужно только одобрение фюрера.

Кивнув, Гитлер написал в блокноте еще несколько строк, вырвал листок и протянул адъютанту. Вытянув за краешек листок бумаги из пальцев фюрера, адъютант пробежал глазами по написанному и ответил:

— Я ему передам, что вы пообщаетесь с ним во время совещания. И он не должен забывать, что главные бои с русскими еще впереди. И серьезный отпор они получат именно в Венгрии.

Адольф Гитлер в знак одобрения кивнул и закрыл блокнот.

* * *

Ранним утром Прохор получил от Веры письмо. Не в виде фронтового треугольника, а в праздничном конверте, что само по себе было знаменательно, с изображением товарища Сталина, на конверте красными буквами были написаны пророческие слова: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

Некоторое время Прохор держал конверт в руках, опасаясь прочитать худшее. А потом отважился…

«Здравствуй, мой милый, здравствуй, мой ненаглядный Прохор, — прочитал Бурмистров первые слова, от которых перехватило горло, а глаза заволокло пеленой. Живая! — Как бы я хотела ласточкой взлететь с больничной койки, перелететь через тысячи километров, чтобы посмотреть на тебя хотя бы одним глазком. Убедиться, что ты живой и здоровый, увидеть твои глаза, посмотреть на твою улыбку и вернуться обратно. Ты сейчас там, где свистят пули и взрываются снаряды, а я лежу на койке в полной безопасности. Врачи в один голос говорят, что операция прошла удачно и мои дела идут на поправку. Я и сама вижу, что рана затягивается и боль стихает. Ранение оказалось легче, чем думалось поначалу, жизненно важные органы не задеты, а значит, я буду жить дальше. Врач показал мне этот осколок, а я просила оставить его мне, и сейчас он лежит на тумбочке. Совсем маленький, совершенно не опасный на вид, даже странно, что он сумел принести мне столько неприятностей. Теперь я всегда буду носить его с собой в кармане гимнастерки. Уверена, что он убережет меня от других ранений.

На конверте я тебе оставила обратный адрес на тот случай, если надумаешь мне ответить. Очень скучаю без тебя. И хотелось бы вновь увидеть твою улыбку.

Крепко целую, твоя Вера».

Сунув письмо в конверт, Бурмистров положил его в полевую сумку.

По радио послышались музыкальные позывные, после чего прозвучал зычный и громкий голос Левитана:

— Внимание, говорит Москва! — Торжественно и четко выговаривая каждое слово, Левитан продолжал: — Сегодня, двадцать третьего февраля, войска Первого Белорусского фронта после месячной осады и упорных боев завершили разгром окруженной группировки противника и полностью овладели городом-крепостью Познань — стратегически важным узлом обороны немцев на Берлинском направлении. В ходе боев в Познани войска фронта взяли в плен двадцать три тысячи немецких солдат и офицеров во главе с комендантом крепости генерал-майором Маттерном и его штабом, а также захватили следующие трофеи: самолетов — триста шестьдесят пять, танков и самоходных орудий — тридцать два…

Вошел командир полка Крайнов.

— Давай по маленькой, что ли? — вытащил он армейскую флягу. — Спиртику по случаю раздобыл. Информбюро нас упомянуло.

— Слышал, — глухим голосом ответил Прохор, находясь под впечатлением прослушанного. — Вот именно, что упомянули. Целый месяц в Познани воевали. Столько событий за это время случилось, — посетовал он. — Столько людей потеряли, а Информбюро сообщило всего-то в нескольких словах… Такого-то числа после упорных боев взят город-крепость Познань.

— Бодрей держись, Прохор, следующая станция — Берлин! — весело проговорил подполковник Крайнов. — Не только мы воюем, и на других фронтах солдаты стараются. Тоже свои головы под вражьи пули подставляют, чтобы всю эту нечисть с корнем выкорчевать. А знаешь, я ведь на тебя представление написал на орден Суворова III степени… Пить за будущий орден раньше времени не станем… А вот за то, что сумели выбраться живыми из этой передряги, за это можно. Ведь не всем же так повезло, как нам.

— Не всем, — мрачно согласился майор Бурмистров, ополаскивая водой из котелка две покоцанные кружки и ставя их на стол. Полускладным обоюдоострым клинком на куске фанеры нарезал шматок сала на тонкие одинаковые дольки. Толстовато поделил на несколько кусков каравай хлеба.

Спирт весело забулькал, разлившись на донышках кружек. Крайнов, завернув крышку на фляге, убирать ее не стал, положил перед собой.

— Давай за победу и за то, чтобы дожить до нее! — предложил он тост.

Две кружки встретились над столом, слегка звякнув. Спирт горячей волной разошелся по телу. Подхватили куски сала и аккуратно уложили их на хлеб. Энергично и дружно стали жевать.

— Послушай, Никита. Мне нужно в отпуск дня на три… По семейным обстоятельствам.

— Ты же не женат, — заулыбался подполковник. — Какие такие у тебя могут быть семейные обстоятельства?

— Вот поэтому и беру отпуск, что не женат. Должен же я наконец как-то решить этот вопрос.

— Будет тебе отпуск. На десять дней не обещаю, но вот на пять будет! Сейчас мы на переформирование пойдем. Самое время. Неужели жениться надумал?

— Надумал.

— И кто же та счастливица, которой удалось такого парня захомутать?

— Старший лейтенант медицинской службы.

— Ох, и повезло же женщине! А куда ехать-то собрался?

— В Москве она сейчас.

— Ишь как ты решил! Все за один раз. И родственников навестишь, и семьей обзаведешься… Ладно, пойду я. Дела у меня еще есть. — Открыв полевую сумку, он достал из нее лист бумаги с напечатанным на нем текстом. — Это приказ товарища Сталина от двадцать третьего февраля. Велено прочитать в каждом подразделении. Нашего замполита зацепило слегка, так что сейчас я как бы вместо него. Держи. Как прочитаешь, заходи ко мне, а я попробую о твоем отпуске с командиром дивизии поговорить… Уж очень ты нужный человек! Барышня действительно стоит того или… — Заметив, как Прохор нахмурился, он поторопился поправиться: — Да шучу я! Чего ты так набычился?

* * *

Через полчаса майор Бурмистров собрал перед штабом весь личный состав штурмового инженерно-саперного батальона. От прежнего состава осталась половина. Сметены вражеским огнем, как лавиной. Кто-то убыл навсегда, а кто-то по ранению. Лишь небольшая часть из них вернется в строй. Многих из убывших он почти не помнил, они выбывали сразу после первого боя, едва познакомившись с командиром батальона.

Лица молодые и не очень, но все, как один, серьезные и усталые. За несколько часов, что выдались на отдых, они успели смыть с лица грязь, пороховую гарь и немного вздремнуть. Понимали, что их собрали не для того, чтобы отправить в бой, а для чего-то другого, поэтому выглядели расслабленными.

— Сегодня, в честь двадцать седьмой годовщины Красной армии, я зачитаю вам приказ Верховного главнокомандующего Красной армии и Военно-морского флота товарища Сталина, — громко произнес майор Бурмистров. Подняв руку с листком бумаги, зачитал: — «Двадцать седьмую годовщину Красной армии мы встречаем теперь в обстановке новых, исторических побед над врагом. Гитлеровцы кичились, что более сотни лет ни одного неприятельского солдата не было в пределах Германии и что немецкая армия воевала и будет воевать на чужих землях. Теперь этому немецкому бахвальству положен конец.

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, сержанты, офицеры и генералы! Надо помнить, что чем ближе наша победа, тем выше должна быть наша бдительность, тем сильнее должны быть наши удары по врагу».

Сложив листок, майор Бурмистров добавил:

— Сегодня, двадцать третьего февраля, советское правительство поздравит вас с Днем Красной армии, а также со взятием города-крепости Познани. И в Москве в вашу честь произведут салют — двадцать залпов из двухсот орудий!

Примечания

1

РДГ — ручная дымовая граната.

2

Не стреляйте! Мы сдаемся! (нем.)

3

Сложите оружие и выходите! Мы принимаем вашу капитуляцию! (нем.)

4

Кто ты такой? (нем.)

5

Я гражданский человек, столяр (нем.).

6

Что ты здесь делаешь? (нем.)

7

Артиллерия стреляла. Я спрятался от нее в подвале (нем.).

8

Почему не в фольксштурме? Там постарше тебя воюют (нем.).

9

У меня психическое заболевание (нем.).

10

Не очень ты похож на психа (нем.).

11

Почему вы соврали? Вас опознали польские рабочие. Вы майор пехоты, командир батальона. Дезертировали с позиций (нем.).

12

Я действительно майор пехоты Ганс Шальке, и я хотел бы, чтобы со мной обращались согласно Женевской конвенции от 27 июля 1929 года об обращении с военнопленными (нем.).

13

Майор… Вы должны вернуться в крепость и убедить своих коллег сдаться. В случае принятия нашего условия все немецкие солдаты останутся в живых. Мы даем вам три часа, чтобы обдумать наше гуманное предложение. Если наше предложение будет отклонено, весь гарнизон крепости будет полностью уничтожен (нем.).

14

Я категорически против! Вы не можете отправить меня на верную смерть! Я немецкий военнопленный (нем.).

15

Я согласен. Когда мне идти? (нем.)

16

От советского командования к солдатам и офицерам крепости. У нас к вам гуманное предложение.

17

Польская кампания вермахта (1939).

Content

Евгений Сухов
Люди крепче стен

Глава 1 Неслучайная встреча

Глава 2 Будь женой

Глава 3 Завтра атака

Глава 4 Артиллерийская прислуга

Глава 5 Не переживай, не впервой!

Глава 6 Разведка боем

Глава 7 Капитуляция форта «радзивилл»

Глава 8 Больше вас не задерживаю

Глава 9 Пленный офицер

Глава 10 Начало штурма

Глава 11 Падение форта

Глава 12 Второй день рождения

Глава 13 Бункер Гитлера

Глава 14 Грозный пятиугольник

Глава 15 Полевая разведка

Глава 16 Это только начало

Глава 17 Чувство вины

Глава 18 Артиллерийская атака

Глава 19 Мы еще повоюем

Глава 20 Хороша жизнь, вот только бы пули не летали!

Глава 21 Наше время пришло

Глава 22 Мне нужно невозможное

Глава 23 Верное назначение

Глава 24 Будет вам, фрицы!

Глава 25 Разрешите выполнять

Глава 26 Сделаем в лучшем виде

Глава 27 Будет вам два танка

Глава 28 Окруженный равелин

Глава 29 Мы сдаемся

Глава 30 Принять капитуляцию!

Глава 31 Гарнизон капитулировал

Примечания