Элизабет Хайд

Спросите Фанни

Пролог

«Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет», — думал Джордж Блэр.

Он не считал себя вредным человеком, но, сев в машину со старшей сестрой, будто снова превратился в тринадцатилетнего мальчишку, который усиленно ищет повод досадить Рут. Сестрица обладала властным и заносчивым характером при полном отсутствии самокритики, и потому Джорджу иногда жутко нравилось ее злить.

Когда в пятницу вечером они ехали на север из аэропорта Манчестера[1] (в серых сумерках небо потускнело, а сосновые рощи по краям шоссе казались гуще), Джордж едва успел спросить, как Рут собирается провести выходные, а сестра уже в занудной манере принялась излагать свои планы: «Во-первых… во-вторых… в-третьих…», что сподвигло его вслух поинтересоваться, как она маркирует список дел: черточками, буквами со скобкой или римскими цифрами. Ну и завелась же она!

А когда они миновали Конкорд с его башнями и золотым куполом собора, Джордж лишь слегка поддразнил Рут: с ума сойти, сколько она тратит на уход за своим тринадцатилетним золотистым ретривером! — и сестра вдруг призналась, что счета за груминг не идут ни в какое сравнение с расходами на собачью акупунктуру. Джордж даже кофе поперхнулся.

— Это Морган придумал, — сердито заявила Рут в свое оправдание, когда он наконец откашлялся.

Но подлинный апофеоз наступил, когда они свернули на длинную подъездную дорогу к фермерскому дому отца, чуть севернее парка «Франкония-Нотч», и Джордж заметил сестре: папа вряд ли обрадуется, что дочь приехала к нему на выходные с расписанием в кармане.

— Видишь ли, Джордж, — ядовито ответила Рут, глядясь в маленькое зеркало на козырьке от солнца и подкрашивая губы, — я живу на свете вовсе не для того, чтобы радовать людей.

Это категоричное заявление повисло в воздухе, как рой гнуса, и Джорджу даже не пришлось ничего говорить: Рут и сама примолкла, расстроенная собственной стервозностью.

Поделом ей.

* * *

Что больше всего раздражало Рут, так это присутствие брата. Санитар отделения реанимации вроде бы должен обладать чуткостью, но Джордж без конца пытался ткнуть ей в лицо различиями в их уровне жизни. Большой сытый Вашингтон против маленького старого Нью-Гэмпшира. Солидный доход против скромного заработка. Хиллари против Берни.[2] Обязательно было поднимать ее на смех, когда она сказала, что в понедельник закажет такси в аэропорт через «Убер»? («Столичные штучки тут не в ходу, Рут», — ухмыльнулся Джордж.) Или внушать ей чувство вины за то, что они с Морганом недавно наняли повара? Ведь по будням у них совсем нет времени, а у мальчиков футбол, музыка и домашние задания, и им мало одних суши на ужин. «Хватит относиться ко мне как к невротичной старшей сестре, — хотелось ей одернуть Джорджа. — Пора увидеть во мне человека».

Но тогда он снова обвинит Рут в том, что она читает нотации, и ей станет стыдно и очень-очень плохо.

Как назло, путешествие не задалось с самого начала, еще в вашингтонском аэропорту имени Рейгана. Рут собиралась пройти через рамку безопасности, но перед ней влез пузатый мужик. День в юридической фирме выдался тяжелый, а потому она холодно поинтересовалась, родился он мудаком или это благоприобретенное качество, и протиснулась вперед. Пассажир стал возмущаться и привлек внимание охранников, которые отвели Рут в сторону и стали водить вдоль тела металлоискателем, тогда как нахал запросто проскочил рамку. Мало того, во время посадки она обнаружила, что он не только летит в том же самолете, но и сидит прямо перед ней — и, разумеется, во время рейса мужик откинул спинку своего кресла на максимум, так что она даже не могла открыть ноутбук, и потому Рут при любом удобном случае стала толкать, пинать и дергать его сиденье. В итоге засранец пожаловался стюардессе, после чего Рут выпалила: «Он первый начал!..», но тут же поняла, что дошла до ручки.

А теперь еще и Джордж… Ей нужно столько всего сделать в ближайшие дни, но как тут сосредоточиться, если брат вознамерился приложить все силы, чтобы отравить ей выходные?

* * *

Самая младшая, Лиззи, кипела от возмущения.

Она, конечно, любит отца, но в последнее время он то и дело дергает ее по самым дурацким поводам: «Не могу найти салатник», «Пульт от телевизора не работает», «Я забыл пароль компьютера». Поскольку она живет всего в двадцати минутах езды от него — в отличие от Джорджа, осевшего в Конкорде, откуда добираться час, и Рут, которой надо лететь три часа из Вашингтона, — все это валится на нее. Неужели отец не понимает, что у нее есть своя жизнь? Что ей нужно проверять студенческие работы, писать рекомендательные письма и выполнять поручения комитета? Лиззи безропотно и даже с удовольствием приезжала к отцу каждую неделю и готовила ему большую кастрюлю рагу из оставшихся продуктов, но иногда невольно думала, что он донимает ее постоянными просьбами, поскольку считает ее род деятельности менее важным, чем у другой дочери и сына.

Хотя, если честно, не исключено, что она сама сейчас слишком остро все воспринимает: гормоны до сих пор не пришли в норму. А поскольку на выходные в отцовский дом собирались нагрянуть и Рут с целым ворохом неотложных дел, и Джордж с фотографиями последнего марафона в ноутбуке, Лиззи боялась, что просто не вынесет давления.

Может, подумалось ей, лучший способ справиться с бушующими эмоциями — полистать семейный альбом. Или перебрать письма. Почитать что-нибудь нейтральное, например материнские рецепты. Кстати, надо забрать у Гэвина поваренную книгу, которую он держит у себя уже четыре месяца. Обязательно нужно придумать какое-нибудь умиротворяющее времяпрепровождение для всей семьи, иначе Лиззи рискует сорваться.

* * *

Мюррей Блэр, которому исполнился уже восемьдесят один год, — в прошлом адвокат, член Законодательного собрания штата, конгрессмен (правда, всего два дня), а теперь фермер-любитель — в тот пятничный вечер в середине сентября ожидал приезда трех детей и надеялся на лучшее. На выходных он собирался обсудить очень важные вопросы и хотел, чтобы встреча с отпрысками прошла гладко, без распрей. Но согласие — эта изворотливая лисица, которую не могут ухватить за хвост многие семьи, — всегда находило способ ускользнуть и из дома Блэров, поэтому перед приездом дочерей и сына старик подкрепил силы двойным джином с тоником. Потом он почистил зубы, прополоскал рот, заправил рубашку в брюки, сел за кухонный стол и стал ждать, когда сила всемирного тяготения приведет драгоценных чад в его орбиту на следующие три дня.

Часть первая

2016

Глава 1

Базар-вокзал

— Входите-входите! — воскликнул Мюррей, широко распахивая дверь кухни. Он взглянул на часы: — Быстро вы добрались! Пробок не было? Рут, это и все твои вещи?

Рут поставила большую холщовую сумку рядом с дорожным несессером и поцеловала отца.

— Ты же знаешь, папа, я всегда путешествую налегке. — Она огляделась. — А где Лиззи?

— Позвонила и сказала, что будет завтра утром, — ответил Мюррей. — Ей надо проверить какие-то работы. Джордж, — он хлопнул сына по плечу и пожал ему руку, — спасибо, что забрал Рут из аэропорта.

— Симпатичный джемпер, папа, — заметила Рут. — Новый?

Мюррей с удивлением оглядел себя, как будто забыл, во что одет:

— Этот? Нет, откопал в шкафу. Весь пропах нафталином.

— Красный цвет тебе к лицу, — похвалила Рут.

Мюррей просиял. Ему было приятно, когда дочь замечала его стремление хорошо выглядеть. Не то чтобы он хотел впечатлить ее, но знал: Рут строго следит за тем, как он ухаживает за собой. Значит, теперь она поставит жирную галочку в графе «Держит фасон».

— Ужин готов, — сообщил Мюррей гостям.

На плите ждали кастрюля мясного чили и сковорода с кукурузным хлебом, приготовленным из сухой смеси, которую Рут привезла ему из Санта-Фе уже пару-тройку лет назад. Еще отец приготовил салат — впрочем, он и тут не перетрудился, просто высыпал мытую и нарезанную овощную смесь из пакета в миску.

— Давайте поедим, — предложил Мюррей.

— Только я сначала напишу Моргану. — Рут достала телефон.

— Ты уже писала ему три раза из машины, — напомнил Джордж.

— Хочу сообщить, что мы прибыли, — объяснила Рут, и ее указательный палец заплясал по экрану.

Мюррей с опаской разглядывал маникюр дочери: что за жуткий лак! Как называется такой цвет — морская волна? И это в юридической-то фирме! Все равно что когти вампира.

Рут отправила сообщение и положила телефон на стол:

— Ладно. Вот теперь я могу и выпить бокальчик.

— Ого, какая роскошь, — заметил Джордж, когда Мюррей достал из холодильника бутылку белого вина.

— Я правильно выбрал? — спросил Мюррей Рут, показывая ей бутылку.

— Погоди, ты заранее заказала отцу именно это вино? — удивился Джордж. — Серьезно?

— Отвяжись, Джордж, — ответила Рут.

Джордж взял бутылку из рук отца, пока тот не успел открыть ее, и прочитал этикетку.

— И сколько оно стоит?

— Говорю же, прекрати! — рявкнула Рут.

— Иногда можно и кутнуть, — неловко пробормотал Мюррей. Вообще-то, он и правда купил бутылку в специализированном магазине больше чем за двадцать долларов, то есть гораздо дороже того вина, которое обычно пил сам, но очень уж ему хотелось угодить дочери. В конце концов, одна бутылка его не разорит.

— Будешь, Джордж?

— Нет, обойдусь простецким пивом, — язвительно произнес Джордж, подчеркивая свой менее притязательный вкус, что было уж совсем нечестно, поскольку он знал, что Мюррей всегда держит для сына в холодильнике несколько бутылок хорошего крафтового пива.

Но Рут удержалась от ответного выпада, и все сели ужинать. До конца вечера они вели легкий, непринужденный и по большей части даже веселый разговор. Джордж рассказывал о травме колена, Рут — о футбольных лагерях, где мальчики побывали летом, и о полученных ими наградах, а еще о неделе, проведенной на берегу залива Делавэр: однажды Кайл забыл солнцезащитный крем и обгорел до волдырей, что до сих пор ужасало Рут, ведь если теперь у ребенка начнется рак кожи, вина целиком ляжет на нее. Мюррей же просто сидел и слушал. Жаль, что Лиззи не было, однако старик радовался, что за столом царит полная гармония. Похоже, Рут и Джордж действительно старались не ссориться.

Вот бы все выходные прошли так же спокойно, подумал Мюррей.

* * *

Но на следующее утро ему оставалось только недоумевать, какими пагубными ветрами за ночь надуло враждебность, потому что, когда он около восьми спустился на кухню, Рут и Джордж уже вовсю препирались, кому достанется армейская штормовка деда. За тостами они спорили о том, с каким результатом Дональд Трамп проиграет выборы. («Провалится с треском», — вещал Джордж, хотя сам Мюррей не был так в этом уверен.) За яичницей началась ругань насчет того, как повлиять на Лиззи, которая разместила в «Фейсбуке» их дурацкие детские фотографии.

К девяти часам они перешли к финансовым вопросам. Когда Мюррей второй раз варил кофе, Рут пыталась убедить брата перечислять больше денег на пенсионный счет, и Джордж, как решил Мюррей, злился не только потому, что и впрямь слишком мало откладывал на старость, но и потому, что Рут пыталась им командовать.

Базар-вокзал, как обычно называла Лиллиан их ругань. Пустое сотрясение воздуха. Споры детей напоминали перебранку участников политического ток-шоу. «Прекратите» — хотелось закричать Мюррею. Но потом ему в голову пришел настолько простой выход, что он даже подивился, как не нашел его раньше: он вытащил из уха слуховой аппарат и сунул его в карман. Вот и все; так гораздо лучше. Голоса детей отступили, и Мюррею стало хорошо и спокойно. Пусть себе спорят. Старая кофеварка потихоньку начала булькать, и Мюррею стало еще лучше. Он выглянул в окно: день был безоблачным, четыре голубые вершины горного хребта Франкония еще накрывала глубокая тень, недоступная для невысокого утреннего солнца. Над крышей амбара выглядывал склон холма со стекающим по нему светозарным желтым потоком. Три года назад Мюррей засадил три акра земли подсолнухами — это был не только дерзкий сельскохозяйственный почин, но и эксперимент с цветом. Теперь растения высотой по грудь клонили свои головы размером с обеденную тарелку под тяжестью семян. Стоя на подсолнуховом поле под лазурным небом, окруженный желтым морем, Мюррей Блэр чувствовал себя Ван Гогом.

Кофе распространял густой, богатый ореховый аромат. Мюррею пришло в голову, что армейскую штормовку можно и вовсе сдать в комиссионку.

— Папа, я к тебе обращаюсь! — крикнула Рут.

— Не ори! — гаркнул Мюррей. (А он терпеть не мог раздражаться!)

Потом Рут сказала что-то, чего Мюррей не разобрал. Он пытался придумать, как незаметно для дочери снова надеть слуховой аппарат, а она уставилась на него и чего-то ждала. Рут зорко следила за тем, выполняет ли отец все «нужно», «должно» и «следует», поскольку при одинокой жизни от многих из них зависела его безопасность; дочь, например, заставляла его постоянно носить слуховой аппарат, хотя Мюррей не понимал, при чем тут безопасность.

И все же, если честно, не по этой ли причине он попросил Рут приехать на длинные выходные? Ведь она всегда знала, как нужно, должно и следует поступать не только ей самой, но и всем остальным, так что наверняка даст совет и Лиззи. А именно: как разорвать порочные, по мнению Мюррея, отношения.

В последние полтора года Лиззи, преподававшая литературу в ближайшем колледже, встречалась с мужчиной старше себя по имени Гэвин Лэнгли, который вроде бы расстался с женой, но официально не развелся. Он был из Нью-Йорка, откуда перебрался в небольшую деревушку Шугар-Хилл и купил жилье неподалеку от Лиззи — обитый вагонкой дом девятнадцатого века, который выпотрошил и отстроил заново из местного камня и дерева. Мюррей однажды был у него, когда Гэвин приглашал соседей полюбоваться отреставрированным зданием. В тот раз старик еще ничего не знал об отношениях Гэвина с его дочерью, поэтому грыз ломтики чеддера и мечтал поскорее избавиться от тщеславных попыток хозяина дома снискать восхищение под видом установления добрососедских отношений. В конце концов Мюррей узнал о романе дочери с этим человеком, но в последние несколько месяцев стал подозревать неладное, поскольку Лиззи все больше мрачнела. С ней явно что-то происходило, а Мюррей, будучи ее отцом, не находил в себе сил на расспросы.

— Папа, сосредоточься, пожалуйста! — взмолилась Рут.

Ладно. Игнорируя бдительный взгляд дочери, Мюррей вставил слуховой аппарат, налил себе кофе и сел за старый складной стол вместе с обоими старшими детьми. Рут была в серых вытянутых тренировочных брюках, волосы она зачесала назад и заколола высоко на затылке, так что они спадали петушиным хвостом. Джордж надел черную футболку с перевернутой вверх ногами надписью: «К черту правила!»

— Ну и в чем дело? — поинтересовался Мюррей.

— Объясни, пожалуйста, Джорджу, почему надо откладывать больше на пенсию, — сказала Рут.

— И не подумаю, — покачал головой Мюррей. — Джордж не ребенок, ему сорок пять лет.

— Сорок четыре, — поправил отца Джордж.

— Между прочим, где Лиззи с кексом? — спросил Мюррей. — Она уже должна была приехать. — Он забеспокоился, как всякий раз, когда кто-то из детей опаздывал. Мало ли что случается. Вопреки всеобщему убеждению, молния очень даже способна ударить дважды в одно и то же место.

— Неужели ты думаешь, что сможешь жить на социальное пособие? — продолжала долбить брата Рут.

— У меня будет нормальная пенсия, Рут, — возражал он ей. — Я, знаешь ли, работаю.

Мюррей взглянул на часы:

— Вот взбалмошная девчонка! Позвоните ей кто-нибудь.

Джордж и Рут одновременно потянулись к своим телефонам. У Мюррея возникло впечатление, что они соревнуются, кто быстрее выполнит его просьбу. Кажется, дети из всего готовы устроить состязание.

— А пока, раз вы оба здесь, я хочу обсудить с вами создавшуюся ситуацию.

— Какую ситуацию? — насторожилась Рут.

— Отцу не нравится Гэвин, — объяснил Джордж.

— Мне тоже, — сказала Рут. — Начать с того, что он на двадцать пять лет старше Лиззи.

Мюррей потер подбородок. Он только сейчас понял, что забыл утром побриться. Рут, без сомнения, это заметила.

— Я боюсь, что он водит вашу сестру за нос, — заявил он. — Внушает ей ложные надежды. Я подозреваю, что намерения у него несерьезные, и не хочу, чтобы Лиззи страдала.

Мюррей был старомоден в вопросах взаимоотношения полов; он считал женщин более уязвимыми, склонными принимать мимолетное увлечение за любовь, а потом страдать, когда роману приходит конец. Он не знал, каким именно словом назвать нынешнюю связь дочери, зато знал, что Гэвин все еще женат, по крайней мере по документам. Авось Рут, как старшая сестра, поможет Лиззи набраться решимости, чтобы выпутаться из этих отношений.

— Поговори с ней, Рут.

— А почему не я? — обиделся Джордж.

— Летом я уже пыталась, — заметила Рут. — Она и слушать меня не стала.

— Ну, меня, старика, она и подавно не послушает, — возразил Мюррей. — А ты все-таки сестра. И женщина.

— Вообще-то Лиззи ближе общается со мной, — встрял Джордж.

— Вот сам с ней и разговаривай, — с вызовом заявила Рут.

— Прекратите оба! — Не иначе как дети проглотили бациллу разлада вместе со стаканом вечернего молока. — Это мой дом, а я терпеть не могу, когда вы ругаетесь. И мама ваша этого не любила. Так что хватит!

— Кстати говоря… — начала Рут.

— О-о, — протянул Джордж, а Мюррей вздохнул.

«Кстати говоря» означало, что Рут собирается сменить тему.

— Я заметила в ванной грибок, папа. За стойкой для раковины. Ты проверял дом на черную плесень?

— У меня нет черной плесени, — ответил Мюррей. — Только голубая.

— И все-таки тебе надо обратить на это внимание. Надо протереть стены разбавленным уксусом. К тому же под карнизами висят огромные осиные гнезда.

— Я их сброшу.

— Нет. Найми профессионалов. У тебя аллергия на пчелиные укусы, папа.

— Правда?

— Папа!

— Тогда я опрыскаю их чем-нибудь, когда сядет солнце.

— А почему не пригласить специалистов? — настаивала Рут.

— Так вот зачем ты приехала? — спросил Джордж. — Чтобы учить отца поддерживать порядок в доме?

— Конечно, нет. Но рано или поздно придется признать, что жизнь отца изменилась, и это только начало.

— Я содержу дом в чистоте, — возразил Мюррей. — Выбрасываю газеты, выношу мусор. Завелись ли у меня мыши? Ну завелись. Белки на чердаке? Может, есть парочка. Ну и что? От плесени не умирают. — Он указал подбородком на телефон Рут: — Лиззи не ответила?

Рут покачала головой.

Мюррей вздохнул. Несмотря на выпитый кофе, на него вдруг навалилась сонливость.

— Пойду прилягу, — сказал он. — Разбудите меня, когда она приедет.

Мюррей вышел из кухни и зашаркал к лестнице, стараясь вспомнить, когда его в последний раз жалила пчела.

— Вот видишь? — услышал он голос Рут. — Он уже устал. А ведь еще только четверть десятого.

* * *

В относительной тишине своей комнаты Мюррей лег в кровать, которую еще не застелил, что Рут тоже могла заметить. Несколько листьев клена за окном покраснели, и это напомнило старику, что пришла осень, а значит, и зима не за горами, и Мюррей загрустил. Зимы теперь такие длинные…

В основном они длинные потому, что из-за радикулита он больше не ходит на лыжах, напомнил он себе. На снегоступах тоже гулять нельзя, поскольку трудно удержать равновесие. Остается только сидеть дома и читать под вой северного ветра. Выходя на улицу, он рисковал поскользнуться. Если садился в машину, существовала опасность, что ее занесет. Иногда он чувствовал себя отшельником, который живет один-одинешенек и разговаривает сам с собой, просто чтобы потренировать голосовые связки.

В этом году Мюррей мечтал поехать на зиму в Мексику. Найти маленькую рыбацкую деревушку, не истоптанную туристами, где можно снять оштукатуренный домик, учить язык, ходить на рынок и есть местную пищу. Он слышал о симпатичном городе Стуатенехо на берегу Тихого океана, но, погуглив, увидел там рестораны, пляжи и прогулочные лодки, после чего решил, что место слишком людное. Подходящий населенный пункт еще придется поискать, но это ведь тоже часть удовольствия. Он уедет в январе, а вернется после весенней распутицы, в конце апреля, к цветению пурпурных триллиумов и венериных башмачков, когда пора перекапывать землю на подсолнуховом поле и заниматься многими другими приятными делами, ради которых и стоит жить в северной Новой Англии.

Мюррей разгладил складки на простыне, улегся, сложил руки на груди и почувствовал, как выравнивается дыхание. Он действительно очень беспокоился о Лиззи. Неизвестно, связано ли это с Гэвином, но в последнее время она сама не своя — нервозная, настороженная, и все твердит, что собирается бросить работу и уехать на год в Индию или Непал. Раньше она никогда ни о чем подобном не упоминала, и Мюррей заключил, что Гэвин морочит ей голову. Ох, Лиззи, неужели ты не видишь, что он просто забавляется с тобой?! Брось его, пока он не бросил тебя!

Сейчас отца главным образом беспокоила младшая дочь, но он волновался и о других детях. Рут служила в крупной юридической фирме в Вашингтоне, и Мюррея тревожило, что она слишком много работает, — как она сама однажды обмолвилась, шестьдесят — семьдесят часов в неделю. Ее муж Морган тоже был юристом, но ему как-то удавалось приходить домой к половине седьмого. «А почему у тебя так не получается?» — часто спрашивал Мюррей Рут.

Убедительного ответа она никогда не давала.

Что касается Джорджа, то он служил медбратом, а эта профессия предполагает дневную смену в четко определенные часы, и у него оставалось время на постоянные тренировки для участия в марафонских забегах. Джордж всегда отличался неуемным аппетитом и после двадцати лет сильно раздался вширь, поэтому изначально он занялся бегом, чтобы похудеть. Теперь, жилистый и подтянутый для своих 160 сантиметров роста, он бегал примерно по шесть марафонов в год. В спорте нет ничего плохого. Но Джордж работал в отделении реанимации, и Мюррей переживал, что сын слишком часто сталкивается со смертью. Несколько раз в неделю ему приходится накрывать простыней тело очередного покойника, а это, должно быть, тяжело, ведь мальчик он чувствительный. Поневоле забеспокоишься.

Однако больше всего Мюррея тревожила Лиззи. Она всегда была порывистой, склонной к всплескам эмоций и драматизации. В шесть лет она решила побрить свою Барби и безумно разозлилась, когда поняла, что волосы у куклы не отрастут. В десять она послала учительницу на хер. Учась в колледже, сбежала на зиму в Мексику, а вот теперь намеревается бросить стабильную работу и отправиться жить в Гималаи!

В такие времена Мюррей особенно жалел, что рядом нет жены — уж она-то сумела бы остудить пыл Лиззи. Взгляд его упал на фотографию в латунной рамке на секретере: тридцатипятилетняя Лиллиан в бледно-желтом сарафане сидела в плетеном кресле и призывно смотрела в объектив, держа длинными изящными пальцами сигарету. Лиззи стала так похожа на нее! Хотя у дочери были каштановые кудрявые волосы, а у матери пепельно-русые и прямые, но Лиззи унаследовала материнские голубые глаза и тонкие губы, уголки которых смотрели вверх, даже когда она злилась. Лиллиан наверняка убедила бы Лиззи выкинуть блажь из головы. Насколько помнил Мюррей, она всегда умела заставить детей слушаться. Но Лиллиан нет в живых уже тридцать два года, так что теперь вся надежда на Рут.

Мюррей размышлял, как устроить, чтобы дочери оказались во время выходных наедине, когда услышал, что во дворе остановилась машина. Наконец-то приехала Лиззи. Он поспешно встал с кровати и заправил ее. (Он гордился своей аккуратностью: неубранная постель говорит о немощи, о том, что здесь спит старик, который махнул на себя рукой. А потом того и гляди дом пропахнет мочой, и Рут первая это заметит.)

Спустившись в кухню, Мюррей выглянул из окна и увидел, как расхристанная Лиззи вылезает из машины с коробкой выпечки в одной руке и упаковкой из шести бутылок пива в другой. Дочь была в широких шароварах, которые, по мнению Мюррея, ничуть ее не украшали.

— Рановато для пива, ты так не считаешь? — спросил он, открывая перед ней дверь кухни.

— Это как посмотреть, — возразила Лиззи, решительно входя в дом.

— Ну где тебя носит? — воскликнул Джордж. — Мы проголодались как звери.

Лиззи поставила коробку с кексом на стол и открыла бутылку пива.

— С ума сойти, — проворчала Рут. — А ведь еще только половина одиннадцатого.

— Утречко выдалось еще то, — объяснила Лиззи. — Так что не хлопай крыльями.

— Что, какой-нибудь студент расстроился из-за оценки? — поинтересовался Джордж.

— Нет, — ответила Лиззи. — Я разругалась с Гэвином.

— Жаль это слышать, — произнес Мюррей, а сам подумал: «Ну слава богу».

— Сильно разругалась? — спросила Рут.

— Не то слово.

— Вплоть до того, что вы разбежались?

— Вплоть до того, что он оказался в больнице, — пояснила Лиззи.

Глава 2

Пора!

Сразу посыпалось столько вопросов — что случилось, сильно ли Гэвин пострадал, почему угодил в больницу и (от Джорджа) не пытался ли он первым ее ударить, — что Лиззи захотелось выскочить из дома, сесть в машину и укатить прочь. Куда угодно, лишь бы избежать группового допроса с пристрастием.

С другой стороны, а чего она ждала? Что они просто сядут и скажут: «Да уж, хреново, ну так и что у нас там на обед?» Разве можно винить родных, что они хотят знать все подробности и о ссоре, и о том, как Гэвин оказался в больнице?

Главное — не забывать дышать.

Лиззи одним глотком осушила полбутылки пива, но потом, под пристальным взглядом Рут, взяла себя в руки.

— Расскажи все по порядку, — попросил Мюррей.

— Ну вот, значит. Неделю назад мы с Гэвином решили расстаться, — начала она. — Я не говорила об этом, потому что… да просто не говорила, и всё.

Джордж тронул ее за плечо:

— Наверное, трудно было?

Лиззи движением плеча скинула его руку. Сейчас она не нуждалась в пресловутой способности Джорджа к сопереживанию.

— Не особо, — ответила она. — Жаль только, что он бросил мамину поваренную книгу в раковину с грязной водой. Потому что…

— Подожди. Какую книгу? — уточнила Рут.

Неожиданный поворот.

— Фанни Фармер.

Рут сдавленно пискнула.

— Он покойник, — ровным голосом заявил Джордж.

Причина столь острой и единодушной реакции на вроде бы вполне житейское событие состояла в том, что упомянутая «Поваренная книга Бостонской кулинарной школы» Фанни Фармер являлась главной опорой Лиллиан в семейной жизни; поля пестрели заметками, сделанными рукой матери, чей почерк с годами менялся от аккуратных приземистых буковок молодой старательной хозяйки до неровных завитушек и петелек изможденной женщины, которой нужно кормить четырех детей. Многие записи излагали упрощенный способ приготовления, например: «Можно взять консервированный грибной суп» или «Заменить готовой смесью для оладий». Но там были не только комментарии по поводу приготовления блюд; Лиллиан также набрасывала на полях идеи для рассказов, которые приходили ей в голову на кухне. «Люси / яичный салат / мать / ф. я.» — такие примечания ничего не говорили детям, но много значили для их матери, опасавшейся забыть свежую мысль к тому времени, когда удастся сесть за пишущую машинку в гостевой комнате на чердаке. Рассказы Лиллиан не сохранились — они давно куда-то пропали, — и потому эта книга, испещренная заметками, стала семейным памятным альбомом, драгоценным наследством, гораздо более дорогим, чем обручальное кольцо с бриллиантом или нитка жемчуга. (Особенно для Рут: она проявляла особую сентиментальность по отношению к памяти матери.) Со временем дети договорились о совместном владении книгой: каждый брал ее на год и потом передавал следующему.

В этом году она хранилась у Лиззи.

Негласное правило запрещало одалживать книгу кому бы то ни было; Лиззи нарушила соглашение, и Рут немедленно уцепилась за это обстоятельство:

— А что мамина книга делала у Гэвина?

— Он как-то увидел ее у меня дома и попросил почитать, потому что у его матери была такая же. Я подумала: что тут такого? Потом отец подхватил простуду, и я забыла о книге, а вспомнила только на прошлой неделе. Тогда я потребовала у Гэвина вернуть ее.

— Ты забыла о ней? — переспросила Рут.

— Ой, да брось ты, Рут! Если помнишь, я была несколько занята: отец сильно разболелся, а никто из вас не приехал помогать. Ясно?

Весенняя простуда Мюррея переросла в пневмонию, и он неделю пролежал в больнице под капельницей с антибиотиками, подключенный к дыхательному аппарату. Лиззи навещала его каждый вечер; к ее раздражению, Джордж был в Аризоне на очередном забеге, а Рут выступала в суде. Как обычно, все заботы об отце свалились на Лиззи — и она дорожила этой привилегией, дававшей возможность провести с ним время наедине, вот только не надо ее теперь отчитывать за то, что все остальное, вроде возвращения поваренной книги, она отодвинула на задний план.

— Ну вот, и Гэвин сказал, что книги у него нет, а я знала, что он нагло врет, и не отставала, и спор вылился черт знает во что. Он обвинил меня в преследовании и пригрозил обратиться в полицию.

— Мне все это не нравится, — заметил Мюррей.

Лиззи пропустила его слова мимо ушей. Отец имел склонность впадать в уныние на манер ослика Иа-Иа, и если она поддавалась его настроению, то начинала хандрить быстрее, чем в хмурую ноябрьскую погоду.

— Но к этим выходным я твердо вознамерилась получить книгу, — продолжала она, — чтобы мы могли пролистать ее вместе. Решила, это будет здорово. Сегодня утром я явилась к нему в дом. Вела себя очень вежливо. Пришлось поднажать, и в конце концов он сказал, что поищет книгу еще в одном месте, пошел к себе в кабинет и — что вы думаете? — нашел. Только я сразу же увидела, что она совершенно испорчена водой: страницы разбухли и изогнулись, обложка покоробилась. Вот почему он отрицал, что книга у него. Протягивает мне как ни в чем не бывало и рассказывает глупую историю про то, как он пек блины и случайно уронил книгу в раковину.

— Мы так и будем смотреть на этот кофейный кекс? — спросил Джордж.

— Ну и вот, я взяла книгу, — продолжала Лиззи, — и внезапно так взбесилась! Как будто что-то на меня нашло. Он сказал, что купит нам новое издание, но это для отмазки — он ведь знает, что все поля исписаны мамиными заметками.

— А дальше? — настороженно спросила Рут. — Ты взбесилась — и что сделала?

Лиззи отхлебнула пива.

— Я выстрелила в него, Рут.

— Очень смешно, — ответила та, но за сарказмом скрывались опасения, что это вовсе не шутка.

Лиззи почувствовала искушение позабавиться, но решила, что сейчас не время для розыгрышей.

— Шучу, — успокоила она сестру. — Вообще-то я в него не стреляла. — Тут она внезапно пожалела о том, что сделала. — Я окатила его ноутбук кипятком.

Рут драматическим жестом уронила голову на руку, и Лиззи снова пришлось защищаться.

— Ну да, я погорячилась, но компьютер стоял прямо тут же, на столе посреди кухни, около чайника. Если хотите знать, так и просился под раздачу. Вот я и схватила чайник и стала поливать ноутбук. Да перестаньте! — воскликнула Лиззи, оправдываясь. — Вы бы видели книгу! Все мамины пометки расплылись. Не удивлюсь, если он замачивал книгу на ночь!

— Не пропадать же вкусному кексу, — тихо пробормотал Джордж и потянулся за ножом.

— Погоди, я не поняла, — сказала Рут, — почему Гэвин в больнице?

— А, — небрежно махнула рукой Лиззи, — он пытался отобрать у меня чайник и ошпарил кисть и запястье. Он сразу заорал от боли, заорал, чтобы я уходила, и заорал Джессике, своей дочери, чтобы она посмотрела в интернете первую помощь при ожогах. И вроде бы если обварил руку, то надо ехать в больницу. Мне показалось, что это чересчур, но, может, у него льготы в неотложке, кто знает. Так или иначе, я ушла.

— На самом деле с кипятком не шутят, — заметил Джордж. — Одна тетка засудила «Макдоналдс» — она облилась горячим кофе и получила ожоги третьей степени.

Ожоги третьей степени? От кофе?

— Ну что еще? — с вызовом спросила Лиззи, поскольку ее сестра качала головой.

— И когда ты только научишься сдерживать свои порывы? — вздохнула Рут.

Лиззи подумала: да подавись ты своими снисходительными комментариями.

— И надеюсь, что Гэвин сохраняет копии документов на сервере, — продолжила Рут.

— Ты на чьей стороне? — возмутилась Лиззи.

— На твоей, — ответила Рут, — но и масла в огонь подливать не хочу. Он, конечно, придурок, и я рада, что ты разорвала с ним отношения, но зря ты усугубляешь конфликт. Если файлы потеряны, он тебе этого не простит. В лучшем случае придется купить ему новый ноутбук.

Мюррей прочистил горло.

— Думаю, нам всем надо успокоиться, — произнес он. — Копии у него наверняка есть. Что же касается поваренной книги вашей матери, то ее очень жаль, но от случайностей никто не застрахован. Давайте надеяться, что ожог у Гэвина не очень сильный, и вернемся к своим делам. Что до разрыва, то я тебе сочувствую, Лиззи, но думаю, что все к лучшему. Мне кажется, этот мужчина тебе совсем не подходит.

Лиззи мысленно фыркнула. Слова отца предполагали более серьезные отношения, чем ее роман с Гэвином. И она не нуждается в том, чтобы отец одобрял все ее поступки.

— Попробуйте кекс, — прочавкал Джордж, — пока я весь не съел.

— И как ты только не толстеешь? — удивленно спросила Рут.

— А как ты только не добреешь? — в тон ей ответил брат.

Лиззи потянулась за второй бутылкой пива, но Мюррей остановил ее:

— Тебе не кажется, что одной бутылки до полудня вполне достаточно?

— Я бы даже сказала, что ни одной бутылки пива до полудня вполне достаточно, — подхватила Рут.

— Ох, Рут, — вздохнула Лиззи: из-за утренних приключений у нее дико разболелась голова. Жаль, что со старшей сестрой нельзя выпить пива, а еще лучше — по паре стаканчиков бурбона. — Неужели обязательно всегда быть паинькой?

— Если хочешь, я поделюсь с тобой кусочком кекса, — предложил Джордж.

* * *

Лиззи, конечно, знала, что Рут права: до обеда пить не стоит; она отклонила предложение Джорджа, надела темные очки, чтобы свет не резал глаза и не усиливал головную боль, и вышла во двор. Она ощущала слабость и почти такую же ярость, как при утренней встрече с Гэвином. Дело в том, что порча поваренной книги стала последней каплей в бедах последнего месяца. Лиззи чувствовала себя немного обманщицей, поскольку не рассказала семье всю историю, но вся история была уж слишком болезненной.

Однако утром, прежде чем хвататься за чайник, стоило все-таки сосчитать до десяти — тогда она успела бы сообразить, что вода только что вскипела.

Лиззи взяла грабли и, хотя на землю упало всего несколько листьев, стала быстро, с остервенением чистить лужайку. Мысли вернулись на полтора года назад, когда она познакомилась с Гэвином на литературных чтениях в рамках программы по сбору средств для библиотеки. В мероприятии принимало участие всего несколько местных писателей, но Гэвин определенно был самым известным; Лиззи даже подумывала взять его рассказ, опубликованный в «Нью-Йоркере», для разбора на занятиях по короткой прозе. После чтений Лиззи подошла к нему и сказала:

— Мистер Лэнгли, я большая поклонница вашего творчества.

Он смутился, удивился, а затем взял Лиззи за руку и поблагодарил, после чего, невзирая на ораву почитателей, предложил ей выпить бокал вина и вывел ее из толпы. Уже с глазу на глаз он на полном серьезе попросил объяснить, почему ей так нравятся его произведения.

Вопрос застал Лиззи врасплох.

— Наверное, дело в том, что ваши персонажи универсальны, — в конце концов сформулировала она, чувствуя себя первокурсницей, но Гэвина ответ, казалось, удовлетворил: он расхохотался, отчего морщины на лице обозначились еще резче.

Затем он осушил свой бокал и велел ей ждать здесь, пока он принесет еще вина. И она осталась ждать. Когда они выпили еще по полбокала и обменялись очередными любезностями, он вдруг взглянул на нее серьезно, помолчал и угрюмо предложил:

— Пойдемте отсюда?

Поставив недопитое вино на столик, Гэвин слегка приобнял ее за талию и вывел из библиотеки по изрытой колесами парковке к своей машине, лоснящемуся черному «мерседесу» с мягкими откидывающимися кожаными сиденьями. Позже, на темной дороге, когда он зарылся головой ей в колени, эта кожа нежно терлась о ее голые бедра.

Лиззи знала, что он женат и пользуется определенной репутацией, но ее это ничуть не смущало. Она была одна уже целый год, с тех пор как ее бойфренд Брюс, с которым она прожила девять лет, пришел домой и объявил, что полюбил другую. Лиззи тогда поразило, какой непривлекательной она сразу себя почувствовала: старой, морщинистой, пожухлой и мертвой. Поэтому, когда уже на следующее утро Гэвин электронным письмом пригласил ее заглянуть днем к нему домой на чашку кофе, она перестроила график консультаций так, чтобы в середине дня быть не только свободной, но и голодной и возбужденной. Последнее обстоятельство, видимо, не укрылось от него, когда она пришла в просторный красный амбар с естественным освещением, где он работал, поскольку Гэвин даже не удосужился закрыть огромную дверь и сразу сорвал с Лиззи одежду, специально подобранную именно для такого случая.

Они начали встречаться раз в неделю, днем по четвергам. Вино, секс. Лиззи не стремилась к серьезным и длительным отношениям; она все еще пыталась понять, почему у нее не заладилось с Брюсом. Нет, главным образом она хотела снова почувствовать себя желанной. Не беда, что Гэвин был старше и отличался пусть и привлекательной, но грубоватой и заурядной внешностью. К тому же он обладал обаянием знаменитости, что Лиззи считала сексуальным, хоть и не хотела этого признавать. Он сыпал именами. Такой-то был его другом. Такой-то просил его написать рецензию на свою книгу. Такой-то приезжал на День благодарения. Конечно, Гэвин был женат, что заставляло Лиззи задуматься, но супруга жила в Нью-Йорке, и Гэвин уверял, будто их брак — сплошная формальность и связывают их только общие счета в банке «Меррилл Линч».

Оба ничуть не опасались влюбиться друг в друга. Тем не менее у них находилось много тем для разговоров по четвергам, особенно во время предварительных выборов в Нью-Гэмпшире; оба поддерживали Берни, но Лиззи полагала, что он может выиграть, а Гэвин так не считал. Они обсуждали литературу, статьи в «Нью-Йоркере». У Гэвина была одна неприглядная черта — непомерное самомнение, из-за чего он иногда вел себя заносчиво, но Лиззи по большей части старалась не придавать этому значения.

До последнего месяца.

В любом случае, учитывая беззастенчиво сексуальную природу их взаимоотношений и отсутствие каких-либо обязательств, Лиззи не собиралась приводить Гэвина домой и знакомить с родными. Однако отец что-то почувствовал, когда однажды в унылый воскресный день Лиззи упомянула, что не приедет посмотреть с ним по телевизору игру «Патриотс»,[3] поскольку у нее другие планы. Она надеялась, что отец не обратит внимания на фразу «другие планы», но Мюррей (который не скрывал своего желания, чтобы она нашла замену Брюсу) заключил из этих слов, что у дочери новый обнадеживающий роман, и принялся все время намекать, что пора привести кавалера на ужин, Лиззи же такая идея ужасала. Она все время находила отговорки, пока однажды днем они с Гэвином в кои-то веки не рискнули вместе заскочить в винный магазин — и туда же вздумалось заявиться Мюррею.

— Так вот с кем ты встречаешься! — воскликнул он позже вечером, и в ту минуту Лиззи вспомнила, что отец был на новоселье у Гэвина, и сразу пожалела, что осмелилась показаться с любовником на публике. — Это же не серьезно?

Лиззи замешкалась. Если она ответит «нет», отец либо сделает старомодный вывод, что они с Гэвином просто совершали променад в стиле девятнадцатого века, либо, в более современном духе, вынужден будет осознать неприятную мысль, что его дочь спит с кем попало. Но если она соврет и ответит «да, серьезно», он, чего доброго, решит, что Гэвин однажды станет его зятем. Такого никогда не будет, но сама идея может очень огорчить старика.

— Мы просто иногда вместе проводим время, — неловко вывернулась она.

И этого было достаточно, чтобы Мюррей подавил свою неприязнь и снова принялся настаивать, чтобы Лиззи привела Гэвина на ужин. Ни ей, ни ее любовнику совсем не хотелось устраивать смотрины, но в конце концов Лиззи уговорила Гэвина прийти в гости хотя бы раз — тогда, мол, отец от нее отстанет и они смогут и дальше свободно продолжать свои ни к чему не обязывающие отношения с целью удовлетворения сексуальных потребностей.

Ужин, мягко говоря, не удался. Гэвин ни с того ни с сего вбил себе в голову, что должен завоевать симпатию старика, и ради этого вызвался переложить поленницу. Добром это не кончилось. Мюррей любил, чтобы дрова лежали именно таким образом, и уж точно не нуждался в том, чтобы какой-то человек на двадцать лет его моложе переиначивал поленницу на свой лад. Затем Гэвин совершил ошибку, спросив Мюррея о кампании по выбору его в Конгресс, которая состоялась несколько десятилетий назад, — Гэвин знал об этом, потому что изучил информацию о Мюррее в интернете. Старик оборвал его, едва Гэвин успел раскрыть рот. Со своей стороны, чтобы поддержать разговор, Мюррей проявил интерес к тому, какую книгу пишет сейчас Гэвин, — а тот ненавидел, когда об этом спрашивали, поскольку работа над новым опусом никак не клеилась, и потому в ответ последовала высокомерная реплика, что он никогда не обсуждает незаконченное произведение. Лиззи попыталась сменить тему, рассказав, что Гэвин подумывает посадить поле подсолнухов, после чего хозяин с гостем наконец-то нашли общий язык, и их беседа продлилась целых пять минут.

Окончания ее Лиззи не слышала.

— Не понимаю, что ты в нем нашла, — проворчал позже Мюррей.

Ну что она могла ответить? Что ей нравится трахаться с мистером Виагрой по бесчисленному количеству причин?

— У него самомнение зашкаливает, к тому же он слишком стар для тебя, — продолжал отец. — Его дочери, наверное, уже под тридцать. Найди себе ровесника, — заключил Мюррей нехарактерным для него категоричным тоном в духе «потому что я так сказал».

Ну и ясное дело, что Лиззи не последовала его совету.

Облако быстро набежало на солнце и затенило лужайку, белый, обшитый досками дом и примыкающий к нему сарай, где нанятый отцом работник по имени Бойд возился с трактором. Он помахал Лиззи, она ответила тем же. Бойд ухаживал за коровами. Мюррей купил стадо, когда десять лет назад вышел на пенсию и удалился в северный регион, но быстро понял, что сама идея держать молочный скот нравится ему гораздо больше, чем необходимость каждый божий день вставать в пять утра. Поэтому он и взял в помощь Бойда.

В сарае Лиззи нашла старую корзину и свалила в нее скромную кучку листьев. Они пахли прелью и тленом, и на Лиззи нахлынули воспоминания: ей снова пять лет, а Джордж и Дэниел зарывают ее в палую листву на заднем дворе. Она помнила, как тихо лежала и вдыхала пряный запах, ощущала прикосновение невесомых листьев, невыносимо щекочущих шею…

Она тряхнула головой. Как же давно это было. Лиззи заглянула через заднюю дверь в кухню. Отец, Рут и Джордж по-прежнему сидели за столом. Лиззи осознала, что все выходные придется быть настороже: Рут не дремлет. Приезжая из Вашингтона, Рут с головой погружалась в роль старшей сестры и пыталась заставить всех соглашаться с ней. Например, в последнее время она постоянно шумела по поводу того, что Мюррею пора переезжать в интернат для престарелых — по-настоящему, а не в шутку. Раньше сестры с братом все время острили по этому поводу. «Вот-вот стукнет семьдесят, папа: тебе пора!» — хихикали они, когда ему было за шестьдесят, недооценивая серьезность грядущей реальности. Дети беспощадно дразнили отца, а также друг друга. Забыл чье-то имя? Тебе пора! Потерял ключи? Пора!

Но теперь, когда Мюррею исполнилось восемьдесят один, было уже не до смеха. Сама Лиззи считала, что отцу совершенно не нужно поступаться свободой ради безопасной жизни в доме престарелых. Ведь он ничуть не потерял ясность мышления; он водил машину, ездил в магазины, готовил еду и обслуживал себя. По большей части Мюррей сам заботился о своих владениях, стриг лужайки и делал ремонт в доме. Вместе с Бойдом он ухаживал за своим маленьким стадом коров, а год назад ввел новую систему доения. И приемы у врача он не пропускал.

Но, едва переступив порог дома, Рут сосредотачивалась не на том, что Мюррей способен делать, а на том, чего он уже не может. «Вы заметили, как пахнет мусор? Вы заметили, что отец сегодня небрит? Отец еще не сменил шины на зимние, не заплатил налоги, неделю не забирал почту. И он постоянно все забывает!» Ну да, некоторые тревожные сигналы действительно появились. Несколько месяцев назад, возвращаясь на машине из Конкорда, Мюррей умудрился заблудиться на прямом шоссе: свернул с дороги не в том месте и оказался в диком темном лесу в районе Торнтон-Гор. В другой раз он поставил морковь вариться на плиту, включил горелку на максимум и ушел вынимать белье из стиральной машины, а спохватился, только когда сработала пожарная сигнализация. Кастрюля так обгорела, что ее пришлось выбросить. Рут вечно цеплялась к таким случаям. И хотя именно Лиззи навещала отца дважды в неделю, привозила ему суп, хлеб, а летом — свежие овощи из фермерского киоска; помогала выбрать новую одежду, когда все рубашки изнашивались; играла с ним в карты долгими сумеречными зимними воскресеньями, — несмотря на все это, Рут заявлялась и качала права с уверенностью, что старшей сестре лучше знать, как поступить. От этого Лиззи внутренне закипала и снова чувствовала себя беспомощной импульсивной девочкой, которая оправдывается за сгоревшую кастрюлю или залитый кипятком чужой ноутбук, а Рут только укреплялась в уверенности, что мир развалится на части, если она, Рут, не наведет порядок.

А уж как Рут любила наводить порядок! Она, по сути, была юристом с пятилетнего возраста — по крайней мере, так рассказывали Лиззи. Ребенком Рут организовывала игры с соседскими детьми и устанавливала правила. На День благодарения она предложила революционный план подачи блюд по часовой стрелке, чтобы перед каждым проходил парад яств: индейка и начинка к ней, потом картофельное и тыквенное пюре, запеченный лук и клюквенный соус, — а по мнению Лиззи, такая сервировка неизбежно вызывала чувство вины за неспособность оценить изобилие праздничного стола, поскольку Лиззи терпеть не могла все эти блюда, кроме тыквенного пирога.

Однажды Лиззи приехала к Рут в Бетезду[4] (да-да, только однажды за пятнадцать с небольшим лет) и увидела следующую картину: жалюзи опущены ровно на половину окна, почта сложена в прихожей ровнехонькой стопкой, в детских вдоль стен стоят пластмассовые коробки, каждая со своей этикеткой — «Предметы для рисования», «Спортивное снаряжение», «Белье в стирку». В доме было отведено место для каждой вещи, и ничто не нарушало заведенного порядка. Даже в спальне муж Рут каждый вечер вешал одежду на специальную деревянную вешалку с плечиками, крючками и квадратной полочкой для мелочи и ключей; у самой же Рут имелся небольшой комодик для украшений, а обувь была расставлена по цвету на полках в гардеробной, сумочки лежали каждая в своем отделении, а одежда распределялась по категориям. («Прямо как в универмаге!» — воскликнула Лиззи, а Рут вспыхнула и заявила, что это помогает быстрее собираться по утрам, чего Лиззи не понять, — и ее слова прозвучали не язвительно, но с оттенком снисходительности и явным намеком, что люди, работающие в столичной юридической фирме, выше тех, кто преподает литературу в государственном колледже северного Нью-Гэмпшира.)

«Ах, Рут, — подумала сейчас Лиззи. — Вот бы ты хоть иногда позволяла всем остальным наводить порядок».

Она снова глянула на дом, но солнце вышло из-за облака и ослепило Лиззи, так что она уже не видела кухню. Ее накрыла легкая паранойя: несомненно, родные обсуждают ее недостатки. Лиззи — вечный ребенок, не умеющий владеть собой. Легкомысленная, чересчур эмоциональная. И она невольно начала мысленно защищаться. Извините, хотелось ей сказать, но если она такая легкомысленная, то как ей удалось получить бессрочный контракт в колледже? Как она умудрилась опубликовать столько научных статей о женщинах Фолкнера? И опять же: она искренне сожалеет, что не сосчитала до десяти, прежде чем схватить чайник с кипятком, и что не продемонстрировала родственникам подлинного раскаяния, а ушла в глухую оборону. Семейные встречи чаще всего вызывали в ней все самые плохие качества.

В это время сетчатая дверь кухни хлопнула, и на заднее крыльцо вышла Рут, кутаясь в старую вязаную кофту Лиллиан. После смерти матери прошло тридцать два года, а они все еще не выкинули ее одежду. Что же это за семья, которая не может похоронить своих мертвецов?

— Не бегай от меня, — окликнула сестру Рут. — Не думай, будто я против тебя. Я целиком на твоей стороне. Мы все тебя поддерживаем. Но я все-таки надеюсь, что ожог не слишком серьезный.

— Я тоже.

— Ты действительно не переживаешь из-за разрыва?

— Это не разрыв, Рут, — возразила Лиззи. — Просто каждый пошел своей дорогой.

Рут молчала, словно ожидая признания.

— Он просто был другом с привилегиями, — объяснила Лиззи. — Что тут говорить?

— И все-таки, — сказала Рут.

Она будто чувствовала, что Лиззи не все рассказала. Сестер разделяли десять лет. Рут: замужняя женщина, счастливая в браке, мать двоих детей, сама справедливость, влиятельный адвокат в большом городе. И Лиззи: не замужем, бездетная, до сих пор немного хиппующая, хоть и работает постоянным преподавателем в небольшом государственном колледже. У них были разногласия, но Рут все же имела влияние на Лиззи, от которого та не могла избавиться, как ни старалась.

И сейчас Рут задействовала свое преимущество.

Глава 3

Для разнообразия добавить креветки

Составляя список дел на выходные, Рут не предполагала, что, кроме всего прочего, предстоит разбираться с последствиями ссоры между любовниками, в результате которой один из них попадет в больницу.

Она готовилась, во-первых, убедить Лиззи (по требованию отца), что Гэвин ей не пара, а во-вторых, убедить самого отца, что ему нужна более основательная помощь, а то и уговорить его начать присматривать дом престарелых. Она принимала в расчет чрезвычайные обстоятельства: например, возможность того, что ураган, зарождающийся у берегов Северной Каролины, двинется в глубь континента и воспрепятствует ее вылету в понедельник из Манчестера; или, не дай бог, Мюррею станет плохо. Всякое бывает: мать ее мужа Моргана умерла на диване мгновенно, как потом выяснилось, из-за резкого понижения уровня сахара в крови. Такое случается даже с практически здоровыми людьми за восемьдесят, и Рут понимала, что с Мюрреем подобное может произойти в любое время. Она всего лишь старалась предусмотреть любые варианты.

Но столь бурного скандала между Лиззи и Гэвином она предположить не могла.

Пока Лиззи сгребала листья, Рут, Джордж и Мюррей сидели за кухонным столом и обсуждали инцидент. Мюррей придерживался мнения, что испорченная поваренная книга — небольшая цена за прекращение неудачных отношений. Джорджа больше всего тревожило, что Лиззи может закрыться от всего мира (такая заботливость вообще была свойственна Джорджу, когда речь шла о младшей сестре).

Рут же подозревала, что Лиззи не все им рассказала. Она не могла сформулировать, что именно ее смущает, но опасалась, что сестра умолчала о некоторых существенных подробностях, которые способны усложнить дело.

— Считаешь, она врет?

— Не передергивай, Джордж. Просто я думаю, что она чего-то недоговаривает. Мне кажется, она завелась по другой причине.

— Ты во всем видишь скрытые мотивы, — буркнул брат.

— Я юрист, Джордж, — напомнила ему Рут. — У меня такая работа. — Она допила кофе и встала из-за стола. — Пойду потолкую с ней.

Шагая через лужайку, Рут подняла голову и увидела тучи, собравшиеся над горой Лафайет. Здесь, на севере страны, погода менялась очень быстро, и Рут вспомнились частые новостные сообщения о пропавших туристах. Однажды в августе, много лет назад, она и сама оказалась в составе заблудившейся группы. На Рут были кроссовки и легкий дождевик, когда на горе Вашингтон их компанию застала буря. К счастью, им тогда удалось найти убежище в хижине возле Облачного озера, но на следующее утро они проснулись и обнаружили, что тропу по щиколотку занесло снегом. Отец тогда был в ярости: в первую очередь из-за того, что дочь плохо подготовилась, но больше всего Мюррея злило, что ему она говорила про поход на Лафайет, а сама в последнюю минуту передумала. Под натиском родительского гнева Рут съежилась и потом целый месяц ощущала себя маленькой глупышкой.

Тучи быстро двигались. Рут почувствовала дыхание приближающейся грозы и плотнее закуталась в старый мамин кардиган.

— Трудишься? — окликнула она сестру.

— Ага, — ответила Лиззи.

— Извини, если тебе показалось, будто я защищаю Гэвина.

Рут постаралась выведать у Лиззи немного больше, но та лишь повторила, что рада окончанию отношений. Когда сестра назвала Гэвина другом с привилегиями, Рут расстроилась и одновременно почувствовала себя старомодной: у нее тоже случались когда-то ни к чему не обязывающие связи, но это современное выражение отдавало неприкрытым цинизмом.

— И больше ты ни из-за чего не злилась?

— Нет, Рут.

— Я ведь твоя сестра, — напомнила ей Рут.

— Вот и будь ко мне добрее, — парировала Лиззи. — Что было, то было. Он же полный мудак. Давно надо было с ним порвать.

Рут решила больше не напирать.

— Чем хочешь заняться днем? — спросила она. — Может, пойдем в горы? Или просто посидим и поболтаем?

— Чего я точно не хочу, так это говорить о Гэвине, — ответила Лиззи.

— Ладно. К черту Гэвина. Но почему бы тебе сегодня не остаться здесь на ночь? — предложила Рут. — Даже не помню, когда мы все вместе, с тобой и с Джорджем, последний раз ночевали в папином доме.

— Мне надо накормить соседских кошек.

— А одну ночь они не потерпят?

— Подожди, ты боишься, что я за ужином напьюсь и потом сяду за руль?

— Ну зачем ты так? Я просто хочу побыть с тобой подольше.

— Я подумаю, — пообещала Лиззи.

— А где поваренная книга?

— У меня в машине.

Рут обхватила себя руками.

— Нет, ну что за безобразие! Как можно быть таким неуклюжим? — недоумевала она.

— Гэвин заботится только о своей собственности, — пояснила Лиззи. — Когда дело касается чужих вещей, он не столь щепетилен.

Рут пришло в голову, что Лиззи, зная об этом качестве любовника, могла бы просчитать риск и не давать ему незаменимую книгу. Но она ничего не сказала.

— Решайся, оставайся на ночь, — продолжала она уговаривать сестру. — Отец обрадуется. Мы очень постараемся не ругаться.

— Мы всегда ругаемся, — заметила Лиззи. — Он слишком многого от нас ждет.

Рут, чьи сыновья тоже постоянно ссорились, подумала, что не так уж это и много — ожидать от трех взрослых детей, чтобы они провели короткие выходные в мире и согласии. Но если сейчас сказать об этом сестре, Рут угодит в «уловку-22»,[5] так что она опять оставила свои мысли при себе. Интересно, ей так и придется все выходные помалкивать?

Однако Лиззи вроде бы смягчилась:

— Только не надо считать, сколько бутылок пива я выпила.

— Обещаю закрывать на это глаза. Может, разберем старые вещи?

— Например, мамины кофты? — Лиззи кивнула на темно-синий кардиган с вывязанными косичками и узловатыми пуговицами из пряжи, в который куталась сестра.

— Мне они нравятся, — возразила Рут. — Я всегда надеваю их, когда приезжаю к отцу.

— Тебе не кажется немного странным, что мы столько лет храним мамину одежду? Даже при том, что отец переехал.

— Мама сочла бы это практичным, — ответила Рут. — Я ведь все еще ношу ее кофты. К тому же так я чувствую близость к ней. Так или иначе, я рада, что ты остаешься. Нам надо поговорить об отце.

Лиззи с раздражением фыркнула.

— Неужели никто, кроме меня, не беспокоится о том, что он живет один? — воскликнула Рут. — А если он сожжет дом? Упадет и сломает ногу? Если у него будет сердечный приступ? Ему восемьдесят один год!

— По-моему, отец в хорошей форме, — ответила Лиззи. — Я за ним приглядываю.

— А я вижу нехорошие сигналы. Сегодня он не побрился, ты заметила? Не выключил в ванной нагреватель. А вчера он чистил расческу растворителем! Я знаю, что вы считаете это преждевременным, но мне кажется, нам пора подыскивать ему дом престарелых. Мама бы этого хотела.

— Ничего не получится.

— Надо, по крайней мере, обсудить варианты! Нельзя зарывать голову в песок. — Рут взглянула на часы. — Ну ладно. Пока давай съездим в магазин. Молоко заканчивается, и на ужин надо что-то купить.

— Хорошо, — согласилась Лиззи. — Но сначала я хочу кофейного кекса. Он хорошо идет под пиво.

— Джордж все слопал, — мрачно сообщила Рут.

* * *

Да, Гэвин ее загубил.

Рут держала в руках знакомую потрепанную поваренную книгу. Бежевая обложка уже давно была заляпана жирными пятнами, а рваный корешок заклеен скотчем янтарного цвета. Но теперь по вине Гэвина переплет покорежился и выгнулся, пожелтевшие страницы склеились в толстую волнистую пачку, а мамины заметки расплылись и размазались. Рут листала страницы, разделяя их, чтобы найти рецепт макарон с сыром. «Взять твердый сыр, — написала мама много лет назад. — Для разнообразия добавить креветки».

Теперь буквы слились в грязное пятно.

Красная закладка, вшитая в корешок, была заложена на странице с рецептом сдобных булочек. У Рут сжалось сердце. Она не забыла то последнее утро в начале ноября много лет назад, в день завершения отцовской предвыборной кампании, когда мама заставляла Рут учиться печь булочки. Она смутно помнила, как огрызнулась, чтобы избежать урока по кулинарии: заявила, что не собирается быть домохозяйкой, как Лиллиан. А мать отпустила какое-то ироническое замечание по поводу глажки нижнего белья. Рут почувствовала себя ужасной дрянью, но извинилась ли она? Конечно, нет: ей было шестнадцать. А другой возможности уже не представилось, и эта мысль постоянно грызла ее — добрую женщину оскорбили, а злодей остался безнаказанным. Рут всю жизнь пыталась искупить свой грех. В гостевой комнате она устроила небольшой алтарь с фотографиями матери и ее деревянной шкатулкой для украшений, на пустом комоде лежали только серебряная расческа и щетка. Каждый год в день рождения Лиллиан Рут пекла пирог. Использовала мамины любимые сорта мыла. В мае дом всегда благоухал сиренью. Однажды, приехав погостить, Мюррей заикнулся, что Рут идеализирует образ матери, но она оборвала его. Если у Лиллиан и были недостатки, Рут не хотела о них слышать.

А булочки тогда вышли превосходные, вспомнила она сейчас.

Разумеется, больше она никогда в жизни их не пекла.

Рут вернулась в дом и молча показала книгу Мюррею и Джорджу, все еще сидевшим за столом на кухне.

— О боже, — вздохнул Джордж.

— Дети, — сказал Мюррей, — это всего лишь поваренная книга. По-моему, вы излишне сентиментальны, вам не кажется?

— Нет, — отрезала Рут.

— Нет, — подтвердил и Джордж, и они с Рут стукнулись кулаками в знак редкого согласия.

— Я уговорила Лиззи остаться на ночь, — сообщила Рут. — Ей нужно накормить соседских кошек, но к вечеру мы все будем здесь.

— Замечательно, — обрадовался Мюррей. — В семь будут показывать игру «Сокс».

— Кто подающий? — поинтересовался Джордж. — Уэхара.

— Круто.

— Бейсбол, фу, — поморщилась Рут.

Мюррей взглянул на нее:

— Ты и с Морганом так поступаешь?

— Как?

— Портишь ему удовольствие.

Рут почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она всегда словно уменьшалась в размерах, когда отец резко разговаривал с ней.

— Не нравится — не смотри, — пожал плечами Мюррей.

Рут ощутила себя десятилетней девочкой.

* * *

В тот день они так и не перебрали коробки с вещами: Лиззи заснула на диване, а Джордж уехал в город. Мюррей тоже вздремнул, поэтому Рут решила проверить, как дела на работе.

Она специализировалась в основном на крупных антимонопольных процессах и защищала компании от правительственных обвинений в ценовом сговоре. Она не особенно любила представлять большие корпорации, но с годами ее практика постепенно приобрела именно такое направление, один процесс вел к другому, и теперь по утрам она просыпалась и понимала, что увязла в колее, выбраться из которой непросто; к тому же в фирме полагались на ее квалификацию.

Не то чтобы она так уж хотела свернуть. Как партнер фирмы, Рут получала весьма солидный доход — почти в два раза больше, чем ее муж Морган, служивший юристом в Совете по охране природных ресурсов. Большая часть их совместного заработка уходила на частную школу в Бетезде, штат Мэриленд, где учились их дети, а также на выплаты по дорогущей ипотеке за дом с четырьмя спальнями и кондоминиум на берегу Делавэра — там они проводили только август, вынуждая сыновей, только что вступивших в подростковый возраст, наслаждаться волейболом на пляже, велосипедными прогулками и вечерними играми в карты с родителями, вместо того чтобы шнырять по соцсетям. Может быть, мальчишки в промежутках между уступками маме с папой и выкраивали время для «Фейсбука», но семья проводила вместе целый месяц и возвращалась в город без драк в машине, что Рут считала главным достижением.

Проверив обстановку на работе, Рут позвонила домой и узнала, что Морган разрешил мальчикам переночевать у друзей, которых Рут не одобряла: одного из них застукали с травкой, а другого недавно уличили в списывании. Между родителями новости распространяются быстро, и Рут узнала об обоих случаях от своей подруги Элисон, чьи дети рассказывали матери каждую мелочь, в отличие от Кайла и Калеба. Сыновья день ото дня становились все более скрытными в отношении того, что могло пролить свет на их социальное и эмоциональное развитие.

Рут сочла, что в ее отсутствие муж проявил излишний либерализм, не желая утруждать себя заботой о подростках. Однако Морган объяснял своё решение тем, что неважно себя чувствовал и хотел расслабиться. Но Рут полагала, что вполне можно «расслабиться» и в компании двух сыновей, поиграв с ними в видеоигры: Моргану ведь не нужно менять памперсы или купать младенцев. Однако она не стала заострять на этом внимание и удержалась от напоминания, что, когда уезжает сам Морган, она ведет мальчиков в кафе есть мороженое, а не сплавляет их чужим людям.

— У тебя усталый голос, — сказала она вместо этого. — Тяжелый день?

— Не очень.

— Чем ты занимался?

— Писал комментарии.

— Целый день?

— Нет, только утром.

— Ладно, — ответила Рут. У нее появилось нехорошее предчувствие. — А потом ты что делал?

Морган немного помолчал.

— У меня была встреча.

— Да? И где?

— В Капитолии.

Теперь замолчала Рут. «В Капитолии» для нее означало встречу с женщиной по имени Шарлин, с которой у Моргана была интрижка несколько лет назад. Связь длилась недолго, но, как любой роман на стороне, внесла в их отношения недоверие и расшатала брак.

— Ясно, — только и произнесла она.

— Я с ней не виделся.

— Я тебя об этом не спрашивала.

— Но ты мне все-таки не доверяешь.

«Нет, Морган, после того как ты два месяца трахал эту бабу в каком-то клоповнике, а потом бросил ее и все рассказал мне, и я неделями ходила как в тумане, привыкая к роли обманутой женщины, — нет, я больше тебе не доверяю».

— Не важно, — отмахнулась Рут. — Но я чувствую, как ты устал. — Так они теперь и общались: сплошные «не важно» да «ничего особенного».

Морган прочистил горло.

— Ну а как у вас там?

— Лиззи в пух и прах разругалась со своим бойфрендом, то есть уже бывшим бойфрендом, хотя вряд ли его вообще можно так называть, — стала рассказывать Рут, закрывая дверь в спальню с двумя кроватями, поскольку Джордж вернулся, а с лестницы послышались шаги Лиззи. — Там у них черт ногу сломит, все очень сложно. А теперь Гэвин попал в больницу.

— Значит, она ему врезала?

Через стенку Рут слышала, как Джордж и Лиззи в соседней комнате над чем-то хохочут, и почувствовала себя отщепенцем. Она вкратце обрисовала Моргану, как было дело, но в пересказе история выглядела глупо. Поваренная книга — всего лишь сборник рецептов. Получалось, что семейка у них придурковатая. Морган даже не понял, в чем провинился Гэвин.

— А разве нет других кулинарных книг?

Конечно, есть. Лиллиан смотрела передачу «Французский шеф-повар», а потом купила книгу «Уроки французской кулинарии» в двух томах и, наблюдая, как Джулия Чайлд[6] на экране отхлебывает вино, делала пометки на полях. Но французские изыски Лиллиан — потофё или бёф бургиньон — семья не особенно жаловала.

Рут стала оправдываться:

— Нельзя относиться к чужой книге как к макулатурному томику с развалов. — Потом решила распрощаться: — Ну ладно, мне надо готовить ужин. Позвоню тебе позже.

Морган кашлянул.

— Только не очень поздно. Я сегодня рано лягу спать. Хочу задушить болезнь в зародыше.

Морган часто что-нибудь «душил в зародыше» — он очень заботился о себе.

Рут мельком подумала, избавилась ли Шарлин от своего глупого южного акцента.

В соседней комнате Джордж и Лиззи валялись на двуспальной кровати с балдахином, смотрели видео на телефоне Джорджа и заливались смехом. Когда Рут хотела присоединиться к ним, брат закрыл приложение.

— Ты такие шутки не любишь, — объяснил он.

Обидно.

— Да ладно тебе, — сказала Рут, вклиниваясь между ними, и тут заметила разводы на обоях. Неужели крыша течет? Возможно, черная плесень тут повсюду, а не только в ванной. — Покажите мне что-нибудь веселое.

Джордж снова включил видео — эпизод из старой передачи «Субботним вечером в прямом эфире» с Джоном Белуши и Ларейн Ньюман. Рут громко захохотала. Джордж и Лиззи, которые смотрели сюжет уже по второму разу, теперь смеялись сдержаннее.

Это тоже было обидно.

Разница в возрасте все-таки дает о себе знать, подумала Рут. Она была старше Джорджа на четыре года, Лиззи — на десять лет, а Дэниела — всего на полтора. На многих детских фотографиях они стояли в ряд, выстроившись по старшинству, все примерно одного роста, за исключением малышки Лиззи. Иногда Рут думала, что Лиззи родилась неожиданно. Жаль, что у мамы уже не спросишь. У Рут было много вопросов к Лиллиан: «Случались ли у вас с отцом кризисы? Как ты поступила бы, если бы он завел роман? Правда ли, что Дэниел был самым трудным из нас? И о чем ты писала там наверху, в гостевой комнате?»

Ответов на эти вопросы не было и никогда не будет: Лиллиан и Дэниел умерли, рассказы потерялись.

Лучше всего Рут запомнила, что Дэниел считался семейным клоуном. За ужином, в машине и в кафе он всегда острил или кого-нибудь пародировал — учителей, почтальона, врача. Рут казалось, что он теснит ее с законного места старшей сестры, но ей нравились его шутовство и та легкость, с которой он мог всех рассмешить. Во время своей предвыборной кампании Мюррей таскал их на благотворительные ужины в церкви; дети их ненавидели («опять тушеная фасоль и капустный салат?!»), но Дэниел отлично изображал набожных грудастых старушек, мирно дремлющих после бесплатной трапезы.

— Перестаньте! — одергивала детей Лиллиан, но и сама невольно смеялась, давя окурок в маленькой пепельнице, когда они заезжали на церковную стоянку в «блэрмобиле».

— Ведите себя прилично, — наставлял Мюррей. По торжественному случаю он был в отглаженных брюках цвета хаки и легкой голубой рубашке с пуговками в уголках воротника. — Возможно, скоро вы будете членами семьи конгрессмена.

— А можно мы потом поедем в «Макдоналдс»? — спрашивал двенадцатилетний Джордж.

— Нет, — отвечала Лиллиан. — Ешьте фасоль и хот-доги.

Мюррей глушил мотор; двигатель сначала тикал и сопел, потом умолкал.

— Смотрите, приехали с Девятого канала, — говорил Дэниел.

— Нас будут снимать? — беспокойно спрашивала Рут. Ей было шестнадцать лет, и все лицо у нее цвело прыщами.

Лиллиан смахивала собачью шерсть с пиджака мужа.

— Напоминаю всем, что надо пользоваться салфетками. Неприятно будет, если вы попадете в камеру все перемазанные.

— Фасоль — это скрытая угроза… — начинал Дэниел.

— В церкви никаких шуток про фасоль, — обрывал его Мюррей. — Ну что, поехали! Чего мы хотим?

— Равноправия! — со стоном откликались дети. — Доступного здравоохранения!

— А когда мы этого хотим?

— Прямо сейчас!

После церкви они все же заезжали в «Макдоналдс» — неуемный оптимизм Мюррея брал верх над материнской рачительностью, — ели жареную картошку и бургеры, уже не беспокоясь о салфетках, и возвращались в большой дом в Конкорде с жирными пальцами и кетчупом в уголках ртов.

Рут не раздражали предвыборные мероприятия. Она была уверена, что отец выиграет, и с удовольствием представляла, как будет жить в Вашингтоне, посещать Белый дом, Капитолий и мемориалы исторических личностей, про которых пишут в книгах. Воображала, как пойдет в школу для детей конгрессменов (тогда еще не появилось понятия «конгрессвумен») вместе с девочками в клетчатых юбках и мальчиками в строгих синих пиджаках, проявляющими живой интерес к общественной жизни. Мечтала о том, как наведается в Белый дом и станет задавать вопросы, которые привлекут внимание какого-нибудь важного человека, и он отведет ее в Овальный кабинет познакомиться с самим президентом — Рональдом Рейганом или Уолтером Мондейлом, в зависимости от результатов тогдашних осенних выборов.

А потому, когда как-то вечером отец между делом упомянул, что в случае избрания снимет квартиру-студию, Рут приуныла.

— Студию? — озадаченно переспросила она.

— Или двухкомнатную квартиру.

— Разве мы с тобой не едем?

Мюррей, склонившийся над ворохом газет на обеденном столе, с удивлением поднял на нее взгляд:

— Ты же не думаешь, что я стану выдергивать семью с корнем из привычной обстановки? Срывать вас из школы в середине учебного года? Нет, дети, вы останетесь здесь с матерью, а я буду приезжать на выходные. Так лучше всего. Вам не придется расставаться с друзьями, бросать кружки.

Рут не возражала бы против расставания с друзьями. В тот момент она уже мечтала укатить к чертям из захолустного Конкорда, где половина детей даже не знала, что от каждого штата выдвигается по два сенатора, а количество представителей в Конгресс пропорционально численности населения. Она хотела жить в Вашингтоне, где люди способны говорить не только о хоккее.

Но в тот вечер она сообразила, что надежда у нее только одна: Мюррей снимет небольшую квартиру, где, если повезет, будет складной диван, и тогда Рут сможет навещать отца во время школьных каникул. Она быстро внесла поправки в свои фантазии. Она поедет в столицу на поезде; сэкономит деньги, подаренные родными на Рождество, и потратит их на мягкий чемодан вместо дурацких «самсонайтов» из серого пластика, которые родители хранят на чердаке. А еще обзаведется маленькой кожаной сумочкой на длинном ремешке через плечо и симпатичным плащиком на весну, сочетающимся с новыми туфлями. И сделает остановку в Нью-Йорке, чтобы купить тональный крем и замазать прыщи.

Последнее предвыборное мероприятие, которое они все вместе посетили той осенью, состоялось в начале ноября — воскресный митинг около Капитолия штата. Хотя листва уже опала, погода стояла теплая, солнце светило вовсю, и Рут знала, что на фотографиях будет щуриться. Когда она произносила свою тщательно подготовленную речь, голос у нее сначала чуть дрожал, но потом выровнялся, и она смогла использовать технику модуляции, которой научилась на уроках английского. Потом на трибуну вышел отец. Он говорил, конечно же, о здравоохранении, а также о государственной поддержке беременных и детей, расширении дошкольного образования, повышении налогов для богатых — все эти возвышенные идеи рисовались в мозгу Рут, как мечты о рождественском утре. Стали собираться тучи, но Рут все равно сняла джемпер и аккуратно набросила его на плечи, пытаясь небрежно связать рукава на груди, как студенты с картинок в рекламном проспекте Джорджтаунского университета. Отец продолжал говорить. Солнце скрылось. Толпа ликовала.

Никто не знал, что скоро температура упадет ниже нуля, дороги обледенеют, а стволы фруктовых деревьев подмерзнут, и в результате следующей весной яблони не зацветут. Даже синоптики такого не предвидели — хотя Джордж позже и уверял, что догадался о внезапном похолодании по отсутствию в небе птиц.

«Я знал, что случится беда», — говорил он.

* * *

Теперь, когда Лиззи и Джордж куда-то ушли, Рут растянулась на своей кровати и убивала время в «Фейсбуке». У нее было девяносто семь друзей — относительно ничтожное число, включающее многих одноклассников: в старшей школе она их презирала, но теперь они, на удивление, вроде бы стали приличными людьми, и от этого она стыдилась своего подросткового снобизма.

Без ведома Моргана Рут поддерживала связь в соцсетях с несколькими бывшими бойфрендами. Приглашения в друзья пришли не от нее, а от них, и она сочла, что не принять их будет грубостью. Рут узнала, что один из них, Эйб, болен раком, другой стал республиканцем правого крыла, а третий начал закидывать ее сообщениями, и в конце концов она перестала отвечать.

Сегодня в ленте появился новый пост Эйба. Он все еще жил недалеко от Конкорда, и несколько лет назад Рут даже столкнулась с ним в универмаге «Таргет». Тогда он выглядел здоровым как бык, и она порадовалась за него. Рут попыталась вспомнить, почему они расстались. Вообще-то ему немножко не хватало целеустремленности, что противоречило ее амбициозной натуре: сама Рут уже поступила в юридическую школу. Но только ли из-за этого?

Ах, ну да. Морган.

Она читала пост Эйба, сопровождавшийся фотографией гор. «Захватывающая поездка на мотоцикле ранним утром по „Франкония-Нотч“, — писал он. — Лоси, орел, зрелые яблоки в садах. Вот за что я люблю Гранитный штат!»[7]

Под влиянием минутного настроения Рут отправила ему сообщение: «Дома на выходных. Пересечемся?» Какого черта. Она же не собирается снова крутить с ним роман. Они просто встретятся и поболтают.

Ну, может, она все-таки немного злится на Моргана.

Три подскакивающие точки, и быстрый ответ: «В лагере на Лафайете. Кофе завтра утром?»

«10?» — написала Рут.

Ответ: значок «лайк».

Рут тут же пожалела, что назначила свидание. Зачем она только навязалась. Да и гаденько как-то. Нужно отменить.

«Ой, да просто выпей с ним кофе, — сказала она себе. — Это всего лишь встреча старых друзей».

— Рут! — позвал ее снизу Джордж.

Она вышла на площадку.

— А бумагу можно гладить? — спросил Джордж.

— Откуда я знаю?

— Мы хотим прогладить страницы поваренной книги, — объяснил он. — Думали, ты знаешь, разумно это или нет.

— Я тебе не Марта Стюарт,[8] — ответила Рут. Домашние почему-то считают ее ходячей энциклопедией по ведению хозяйства. — А где отец?

— Еще спит, — сказал Джордж.

Рут взглянула в зеркало. Выпрямила спину. Взбила волосы. Оскалилась, проверяя, не пожелтели ли зубы.

— По-моему, в его возрасте столько спать ненормально! — крикнула она, спускаясь по лестнице.

— Ты просто паникерша, — отмахнулся Джордж.

Глава 4

Идеальный брак

Собственно говоря, Джордж и сам частенько бил ложную тревогу, но в основном когда дело касалось его младшей сестры Лиззи: он считал, что она нуждается в защите — от чудовищ и призраков, от мальчиков, от его соседей по комнате, которые без приглашения приезжали во время каникул. Лиззи родилась восьмимесячной, с весом чуть больше двух килограмм двухсот грамм, и развивалась так медленно, что педиатр посоветовала Лиллиан прекратить давать ей грудь и перейти на молочные смеси, на что мать согласилась весьма неохотно — незадолго перед тем грудное вскармливание стало очень популярным.[9] Джордж помнил, как поил Лиззи из бутылочки и учился вызывать у нее отрыжку. Он очень серьезно относился к этому заданию, прижимая маленького головастика к плечу и похлопывая по спинке, чтобы из желудка вышел воздух.

Лиззи начала расти немного быстрее, но никогда не была, как говорила ее мама, дюжим ребенком — это определение скорее относилось к Джорджу, который, согласно записям в детском альбоме, весил при рождении ни много ни мало четыре килограмма девяносто пять грамм и все детство отличался лишним весом. И неудивительно, поскольку Джордж любил поесть. Он уплетал за обе щеки вермишель с маслом и сладкие хлопья, ростбиф с кровью и любые сырые овощи, которые резала мама, литрами хлестал молоко, уминал пироги. Лилиан говорила, что, дай ему волю, он слопает весь дом со всеми его обитателями.

«Какой же ты обжора!» — в шутку укоряла его мама, нежно обнимая.

Но его младшая сестра всегда оставалась крошкой, и поскольку Джордж был на шесть лет старше и уже при появлении на свет весил вдвое больше, то чувствовал необходимость заботиться о ней. Дэниел, двумя годами старше Джорджа, не хотел таскать за собой мелких на прогулки с друзьями, а Рут занималась музыкой и танцами, а в остальное время сидела уткнувшись в книгу.

И потому Джордж, взяв Лиззи под крыло, учил ее завязывать шнурки, свистеть, делать кувырок через голову, кататься на велосипеде, нырять — всему на свете, и неустанно проверял, нет ли у нее на пути камней, в постели — пауков, а в сладких смесях — арахиса, на который у нее была аллергия.

Иногда мальчишки-шестиклассники пинали во время перемены на школьном дворе мяч прямо в младших девочек. Лиззи, собственно, помощь не требовалась — даже в детском саду она уже умела послать мяч назад с не меньшей силой; но Джордж подкарауливал обидчиков после школы и грозился поколотить, если они еще раз направят снаряд в его сестру. В старших классах, после катастрофы, Джордж стал еще более бдительным и анатомически четко выражал свои намерения: когда его одноклассник назвал девочек из средней школы спелыми вишенками, которые только и ждут, чтобы их чпокнули, Джордж шваркнул нахала об стену и предупредил, что оторвет ему яйца, если тот посмеет хотя бы взглянуть на его сестру с такими намерениями.

С годами Лиззи все больше и больше тяготилась опекой брата. Ей хотелось, чтобы он не драматизировал события. Пусть мальчишки сколько угодно болтают о вишенках — она сама решит, кому и когда позволить чпокнуть свою. Однажды она даже потребовала, чтобы Джордж не вмешивался в ее жизнь.

— Не лезь в мои дела! — крикнула она.

— Я не хочу, чтобы ты страдала, — ответил Джордж.

— Да куда уж там, ты же вечно висишь у меня на плече!

Джордж очень обижался, когда Лиззи отказывалась от его помощи. Он считал свои поступки правильными, и порой его возмущало, что сестра не ценит заботу. Когда Лиззи училась на втором курсе Университета Нью-Гэмпшира, она случайно проговорилась брату, что собирается принять экстази перед концертом, и Джордж, недавно поступивший на работу медбратом в соседнем Портсмуте, уверился, что она совершит какую-нибудь глупость, например выпьет целую ванну воды. Он попросил одного приятеля присмотреть за сестрой, но тот скорешился с другом Лиззи, и они исчезли, оставив ее одну; в тот вечер, когда Лиззи возвращалась домой, на нее напал серийный маньяк, за которым полиция гонялась уже два месяца, и тот факт, что он ее не изнасиловал (без сомнения, благодаря брелку сигнализации для личной защиты, который дал ей Джордж), был слабым утешением, поскольку Лиззи пришлось давать против злоумышленника показания в суде, а эта морока как раз совпала с подготовкой к сессии, и в результате Лиззи сдала экзамен по поэзии эпохи романтизма на тройку.

Плохая оценка сама по себе привела ее в уныние. Но когда Лиззи узнала от приятеля Джорджа, что брат приставил его наблюдать за ней, то пришла в бешенство.

— Я боялся, что у тебя будет гипергидратация, — робко объяснил Джордж.

— Заведи свою личную жизнь! — крикнула Лиззи.

Могла бы проявить чуть больше понимания.

* * *

Что касается Гэвина, то Джордж видел его всего несколько раз, но у него сложилось резко негативное впечатление, в основном из-за привычки престарелого ловеласа хвастаться знакомствами (Пол Саймон,[10] чтоб тебе скиснуть!), а также потому, что Гэвин все время, с первой же встречи в доме Лиззи как-то в воскресенье, называл его Грегом. Тогда Джордж заехал, чтобы отдать сестре старую байдарку (и дураку было понятно, чем эти двое занимались до его прихода), и Гэвин, вероятно в посткоитальной рассеянности, то и дело говорил: Грег то да Грег это. «Ты любишь охоту, Грег?», «Ты любишь рыбалку, Грег?». Достал! Каждая деталь изобличала эгоцентричного засранца: он не предложил Джорджу помочь отнести лодку на задний двор, а когда Джордж вытащил из машины пилу для обрезки сучьев, не выказал ни малейшего интереса к тому, что надо пилить, — вместо этого выхватил свой айфон и уткнулся в него, качая головой над какими-то забавными сообщениями. Не иначе как от Пола Саймона.

Зато Джорджу удалось поговорить с сестрой наедине.

— Давно ты с ним?.. — начал он, когда они с Лиззи осматривали ветки, которые надо спилить.

— Он не бойфренд, если именно это тебя интересует, — ответила сестра.

— А кто же?

— Друг, — сказала Лиззи. — Я бы сказала, с привилегиями.

— Ага, прекрасно. — Джордж взглянул наверх, прищурился и стал пристраивать полотно пилы туда, где ветка отходила от ствола. — Смотри, чтобы потом не пожалеть.

— Если ты так беспокоишься, то стоило бы поговорить про Брюса.

— Не думаю, что старикан «с привилегиями» — это выход.

— Отвали, Джордж.

— У него еще нет Альцгеймера? Просто интересуюсь, поскольку он не в силах запомнить мое имя.

— Ему шестьдесят пять. Он не старикан, и Альцгеймера у него нет.

— Ха-ха, год до пенсии, — заметил Джордж. Он еще раз потянул пилу на себя, и ветка упала на землю.

— Я ухожу! — крикнул Гэвин с заднего крыльца. — Пока, Грег. — И он помахал рукой.

— Счастливо, Говин, — ответил Джордж.

После этого Джордж почти не встречался с Гэвином, поскольку Лиззи ясно дала понять, что не собирается вводить этого человека в семью. Гэвин не ходил с ними на байдарках в День поминовения, не был на дне рождения Мюррея в июле, когда Джордж привез немецкий шоколадный торт из любимой кондитерской отца в Конкорде, а Лиззи собрала корзину для пикника. Джорджа беспокоило, что его сестра тратит драгоценное (читай: детородное) время на человека, с которым ей ничего не светит, но что может сделать старший брат, когда сестра уже выросла?

Ничего, мрачно признавал Джордж.

* * *

В тот теплый сентябрьский день после обеда Джордж поехал в город встретиться со старым другом, надеясь уговорить его утром в воскресенье выйти на пробежку. Он знал, что родные могут воспринять это как неуважение — в первую очередь так подумает Рут, особенно учитывая ссору Лиззи с Гэвином; но Джордж считал, что во время семейных сборов иногда ради сохранения рассудка надо вырываться из дома. Ничего страшного, если в воскресенье отец и сестры позавтракают без него.

Но друга не оказалось дома, и Джордж расстроился: слинять на рассвете без оправдания в виде уговора с товарищем будет трудно. Он представил себе, как утром Рут навязывает всем планы совместного времяпрепровождения и как он лезет от этого на стенку. Дай ей бог здоровья, но выносить сестру в больших количествах он не мог.

Все-таки придется бежать одному. Приняв решение, Джордж воспрял духом и отправился назад в дом отца. Он уже собирался сворачивать на шоссе, но тут увидел знак, указывающий дорогу к местной больнице. Джордж взглянул на часы: два пополудни. Сначала он подумал, что Гэвина, наверное, уже отправили домой, хотя он мог и застрять в приемном отделении: порой пациенты ждут там часами.

Джордж понимал, что лучше не вмешиваться, но его подстрекала мысль, что он способен остудить горячий конфликт между сестрой и бывшим любовником. Заехать. Сказать свое веское слово. Намекнуть мужику, что нужно просто искренне извиниться и хоть чуть-чуть вырасти в глазах семьи — ведь родные Лиззи точно знали, что он цинично воспользовался молодой женщиной, переживающей кризис среднего возраста. Так Джордж видел ситуацию.

Решено!

Заехав на больничную парковку, он заглушил мотор и немного посидел, подыскивая слова, которые скажет Гэвину, если застанет его в приемном покое. «Я слышал, ты испоганил нашу семейную кулинарную книгу». Или: «Поделом тебе — за то, что целый год играл чувствами моей сестры». Он понятия не имел, что говорить.

Обычно Джордж проявлял в конфликтах мягкость; ему часто приходилось иметь дело с агрессивными людьми, чьи родственники оказывались в реанимации, и он умел сохранять спокойствие, но сейчас у него кулаки сжимались от ярости. Джордж сделал глубокий вдох и достал из бардачка недокуренный косяк. Одна долгая затяжка — чтобы сдержать свой гнев во время разговора с Гэвином. Потом он затушил папиросу, сунул ее назад в бардачок и вышел из машины.

Лиззи устроит скандал, но плевать.

* * *

Гэвин еще находился в приемном покое. Больница была небольшой, и Джордж просто подошел к регистратуре и увидел, что полинялый плейбой в шортах и сандалиях «Велкро» с рельефной подошвой сидит на кровати за полузадернутой занавеской: в левой руке торчит капельница, а правая замотана бинтом и прижата к груди. Темные кустистые брови выглядели неопрятно и напоминали отростки оленьих рогов. Рядом с ним сидела девушка в дымчато-белой блузке; Джордж решил, что это дочь Гэвина, поскольку она выглядела так молодо, что, казалось, еще не имела права голосовать.

Гэвин поднял взгляд.

— Убирайся! — рявкнул он.

Джордж почувствовал, как по затылку пробежал холодок, и крепко сцепил пальцы.

— Я пришел с миром. Как рука?

— Я сказал — вон!

— Сначала объясни мне, как ты умудрился уронить нашу поваренную книгу в раковину с водой.

— Твоя сестра психичка, — огрызнулся Гэвин. — Я положил книгу на стол и потянулся за чем-то. Подумаешь, уголки промокли — тоже мне трагедия. Но сестрица у тебя полный неадекват. Знаешь, что она сделала?

— С ноутбуком?

— Ему кранты.

— Вы квиты, — пожал плечами Джордж. — Серьезно, как рука?

— Ужасно. Ожог второй степени, — ответил Гэвин. — А я правша.

— А капельница зачем? — Джордж кивнул на пакет с раствором и на трубки, спускающиеся к согнутой левой руке Гэвина. По опыту Джордж знал, что при ожогах второй степени капельницы не ставят.

— У меня диабет. Я не следил за уровнем сахара в крови, и врачи меня отругали. А вдруг мне понадобится пересадка кожи?

— Это вряд ли, но мне все равно жаль, что так случилось.

Гэвин хмыкнул:

— Еще бы. Ты знаешь, что она меня преследует?

Мысль о том, что он не знает всех фактов, безмерно встревожила Джорджа.

— Ты мне не нравишься, — заявил он Гэвину. — И никогда не нравился. Ты встречался с моей сестрой безо всяких обязательств. «Зачем покупать, если можно взять напрокат?» — так ведь раньше говорили? Но ты воспользовался ею, когда она была очень уязвима.

Телефон у девушки звякнул, и она апатично покосилась на экран.

— Ты считаешь, что твоей дочери подобает присутствовать при этом разговоре? — спросил Джордж, кивнув на нее.

— Пошел ты, — буркнула девушка, даже не взглянув на него.

— Сбегай купи мне кофе, дорогая, — попросил Гэвин, выуживая из бумажника купюру.

Девушка бочком протиснулась мимо Джорджа, сердито покосившись на него. Ей было лет семнадцать-восемнадцать, пушистые каштановые волосы убраны в неаккуратный хвостик. Под блузкой выделялись соски.

Когда она исчезла за занавеской, Гэвин стал демонстративно разматывать бинты перед Джорджем, который стоял в ногах кровати со скрещенными на груди руками.

— У тебя когда-нибудь был ожог второй степени?

— Вообще-то нет.

— Ну так вот, боль адская. Я бы снял повязку и показал тебе, что сделала твоя сестрица, но врачи рассердятся. Выглядит как гамбургер. Знаешь, что я тебе скажу по поводу Лиззи? Мы начали встречаться по ее инициативе. Я не говорю, что совсем ни при чем, и я спал со многими женщинами, но твоя сестра — она как бульдозер.

— Не надо подробностей.

— Просто хочу, чтобы ты знал: она не была невинной жертвой, как ты, вероятно, думаешь. Ей тридцать восемь лет, и она сама бросилась на меня. И, раз уж об этом зашла речь, надеюсь, у нее есть хороший адвокат.

Джордж нервно выдохнул:

— Это еще зачем?

— Она не рассказала тебе, что намеренно пыталась меня ошпарить? Сначала облила ноутбук, а потом плеснула кипятком в меня. Не надо было бросаться на спасение компьютера: если бы я остался в стороне, то не сидел бы теперь в этой сраной больнице.

— Хочешь сказать, что она напала на тебя? Чушь собачья!

— А ты что, там был? Спроси у Джессики — она все видела.

— Я такой брехни в жизни не слышал.

— Ну, дело твое, чувак, хочешь верь, хочешь нет. Но я подаю в суд. Я уже разговаривал с полицейским. Кроме того, не знаю, какие законы в этом штате относительно преследования, но и такое обвинение я тоже выдвигаю. Она звонит мне днями и ночами. Приходит ко мне домой в слезах. Даже к Джессике пристает. Черт бы побрал твою сестрицу, — проворчал он. — В следующем месяце я собирался идти в поход по тропе инков. Думаешь, рука у меня заживет к тому времени?

Джордж проигнорировал вопрос.

— Если ты подашь в суд, история попадет в соцсети, — предупредил он. — Тебе оно надо?

Гэвин пожал плечами:

— Что ж, пусть народ увидит торжество справедливости.

— Скажи-ка мне вот что, поборник справедливости, — сказал Джордж. — А твоя жена действительно знает обо всех твоих шашнях?

— Вот только не надо ворошить мой брак. Жене сто раз плевать на мои измены, — заявил Гэвин. — У нее у самой в Нью-Йорке любовник. Хотя, подозреваю, ты не имеешь представления, каково это — быть женатым тридцать лет.

— Не имею, но я рад, что избавлен от такого брака, как у тебя.

— А какой брак был бы у тебя?

Джордж сам удивился, насколько резко его заткнул этот вопрос. Сразу пришла на ум поездка на машине с озера в жаркий августовский день: отец посвистывает, мама тихо подпевает своим глубоким голосом. Вспомнилось, как мать смахивала собачью шерсть с отцовского плеча перед самым его выступлением. Как отец приносил матери пачку «Уинстона», когда она была в саду, и велел детям не шуметь, чтобы мама могла спокойно заниматься своими оранжевыми лилейниками.

«Как у моих родителей», — ответил бы он Гэвину, если бы этот человек не внушал ему такого отвращения. И Джордж осознал, как далек от своего идеала. Будучи марафонцем, он бегал от многого, в том числе и от долговременных отношений. Он подумал о Саманте, с которой встречался летом. Учитывая, как он поступил с ней месяц назад, от счастливой семейной жизни его отделяли миллионы световых лет.

— Не думай, что знаешь решение чужих проблем, — сказал Гэвин. — То, что происходит между мной и Джоанной, — это наше дело. Привет, детка.

Джордж глянул через плечо и увидел Джессику, которая принесла кофе Гэвину и витаминную воду для себя. Девушка снова злобно зыркнула на Джорджа. Пора было уходить.

— Если ты подашь в суд, — произнес он, — я сразу опубликую всю историю в «Твиттере».

— Да мне все равно.

— Будь тебе все равно, ты бы не избегал водить мою сестру по ресторанам и не боялся бы, что вас с ней увидят на публике.

Гэвин закрыл глаза.

— Шел бы ты по своим делам.

— Благополучие моей сестры — это и есть мое дело, — ответил Джордж.

— Да пошли вы оба, — ответил Гэвин.

* * *

Обратная дорога к дому отца была извилистой и кочковатой после заморозков, и Джордж ехал медленно. Он был раздражен. Правду ли сказал Гэвин? Джордж еще больше разозлился, представив, как подойдет к Лиззи с вопросом, правда ли, что она намеренно облила сукина сына кипятком. Джордж мог вынести скандал с Рут, но в разногласиях с Лиззи пасовал.

Маленькая бытовая ссора. Но что, собственно говоря, произошло? Он выслушал обе стороны, все эти «она сказала» и «он сказал», но у Гэвина есть свидетель, а у Лиззи нет. Джорджу не очень хотелось это признавать, но Лиззи отличалась импульсивностью. Однажды она закрыла дверь в автобус, когда водитель при минусовой температуре надевал цепи на шины; в другой раз украла коробку с булочками, предназначенную для продажи на школьной ярмарке. «Ты правда считала, что тебя не поймают?» — спросил ее вечером за ужином разгневанный Мюррей — его, кажется, больше расстраивала не сама кража, а то, что Лиззи ее не продумала и попалась.

Джордж не исключал, что сестра могла под влиянием порыва ошпарить Гэвина. Хорошо еще, что она не плеснула кипятком ему в лицо.

Джордж ехал по длинной покатой дороге к отцовскому дому. Он заметил несколько веток, сломанных вчерашней грозой и упавших на дорогу, и остановился, чтобы убрать их. Хозяйство на самом деле приходит в упадок, и Рут не упустит случая заявить об этом, потому что любит высказывать свое мнение открыто и во всеуслышание. У Джорджа другой характер. Он предпочитает тонкий подход и намеки. И он категорически против того, чтобы помещать отца в дом престарелых. Может быть, лет через пять… но восемьдесят один год — не такой уж серьезный возраст для человека, который пашет землю и собирается осваивать пока не обработанные поля на своей маленькой ферме.

Надо бы Джорджу наезжать сюда почаще. Встать в воскресенье пораньше и нагрянуть к завтраку. Привезти отцу воскресный выпуск «Таймс» и мороженое из «Бен и Джерри». Остаться на весь день, помочь по дому и сыграть несколько партий в карты. Джордж уже давно думал об этом, но так и не собрался и потому злился теперь на себя.

Он дал себе обещание исправиться.

Когда он вернулся, отец спал, а Рут разговаривала по телефону за закрытой дверью спальни с двумя кроватями. Вместо того чтобы приступить к Лиззи с расспросами, как следовало бы, он некоторое время посмотрел с ней видео на «Ютьюбе». Попытался угодить Рут, когда она влезла между ними. И жалел, что перед тем, как войти в дом, не сделал еще одну затяжку.

Однако, когда к крыльцу подъехала полицейская машина, он был ужасно рад, что от него не пахнет травкой.

Глава 5

Разнос

Мюррей дремал, прикорнув с библиотечной книгой на груди. Ему снилось, что он на предвыборном митинге, и вдруг неизвестно откуда появился духовой оркестр, и все люди потянулись слушать вместо него музыкантов. Лиллиан уже выходила на трибуну, чтобы прочитать один из своих рассказов, как вдруг Мюррей услышал стук в дверь.

— Приехала полиция, — сообщил Джордж.

Мюррей ощутил во рту горький вкус, словно раскусил желудь. Он провел языком по зубам и почувствовал налет. Дали бы хоть пять минут, чтобы привести себя в порядок. Полицейские, конечно, не виноваты, но старик был раздражен, что его не предупредили о визите.

— Сейчас приду, — ответил он.

— Впустить их?

— Конечно, — сказал Мюррей. — И будь повежливее.

Он посмотрелся в зеркало, прошелся расческой по редеющим волосам и стер засохшую в уголках рта слюну. Случались минуты — и сейчас наступила одна из них, — когда он не мог связать лицо, которое знал, с тем, что видел в зеркале. Сегодня оттуда глянул его отец — с длинным носом, глубокой вертикальной складкой между бровями и вялой обвисшей кожей под подбородком. Лицо глубокого старика. Откуда оно взялось? И куда делся настоящий Мюррей?

Он заправил рубашку в брюки и затянул ремень. Мюррей так и знал, что дело дойдет до полиции. Он никому ничего не сказал, но подозревал, что Лиззи чего-то недоговаривает и утреннее происшествие вовсе не было случайностью; с точки зрения Гэвина все может выглядеть совершенно иначе. Мюррей жалел, что не успел поговорить с Лиззи с глазу на глаз, чтобы знать, чего ожидать, когда полиция станет задавать ей вопросы.

Внизу в прихожей стояли два полицейских из отделения Шугар-Хилла.

— Здравствуй, Мюррей, — сказал тот, что повыше.

— Остин, — кивнул ему Мюррей. — Боб.

Старик знал обоих. Комичная пара: Остин высокий и тощий, как телефонный столб, Боб приземистый и кряжистый. Когда-то Остин пережил операцию по исправлению заячьей губы, но до сих пор сильно шепелявил на букве «с» — казалось, воздух выходит сразу с обеих сторон рта.

— Мы, собственно, ищем твою дочь, — объяснил Остин. — У нее с другом произошла ссора, в результате чего тот оказался в больнице.

Мюррей откашлялся. Он не имел привычки лгать представителям закона, но испытал внезапный соблазн сказать этим двоим, что Лиззи здесь нет.

Но Боб, словно в ответ на его мысли, спросил:

— Это ее машина стоит у крыльца?

Мюррей извинился и побрел наверх, где нашел Лиззи и Рут, сидящих бок о бок на одной из кроватей, как двое детей, ожидающих наказания. На голом деревянном полу поперек комнаты лежал широкий луч солнца. Обе кровати были заправлены: Рут отличалась аккуратностью.

— Полиция хочет задать тебе несколько вопросов по поводу Гэвина, — сказал Мюррей Лиззи.

— С чего бы?

— По обвинению в вандализме, — указала Рут. — Ты ведь залила кипятком его ноутбук, помнишь?

Лиззи закатила глаза.

— К тому же не исключено, что Гэвин представил им историю совсем иначе, — добавил Мюррей. — Ты все нам рассказала?

— Да ну вас, — вставая, отмахнулась Лиззи. — Как было, так и рассказала. Не знаю, что им там наплел Гэвин, но наверняка наврал.

Рут убрала волосы назад и заколола их.

— Так дай показания, — предложила она. — Но если я скажу тебе молчать, не отвечай.

— Только не вставай в позу, — предупредил Мюррей старшую дочь. — Это сразу задаст неправильный тон.

При дневном свете он заметил, что у Рут сильно обозначились носогубные складки. У Лиллиан они тоже были, но не такие глубокие. Его всегда поражала мысль, что дочь уже старше своей матери.

Снова спустившись, он жестом предложил полицейским сесть на диван. Лиззи плюхнулась в кресло-качалку, а Рут устроилась на низком пуфике рядом с ней. Она все еще была в тренировочных брюках, и Мюррей подосадовал, что она выглядит не вполне профессионально. Сам он решил не садиться. Притворившись, будто чешет ухо, он настроил слуховой аппарат погромче.

— Добрый день, Элизабет, — произнес Остин. — Похоже, у тебя с твоим другом мистером Лэнгли утром произошла ссора. Можешь рассказать нам, что случилось?

— Могу. — Лиззи прочистила горло. — Я приехала к нему, чтобы забрать книгу. Это не простая книга, а сборник рецептов нашей матери, поэтому наша семья очень ею дорожит, а Гэвин продержал ее у себя долгое время, месяца четыре. Он пошел в кабинет и принес книгу. И оказалось, что она совершенно испорчена водой! Как будто он уронил ее в ванну. Переплет перекошен, страницы склеились. Хотите посмотреть? — предложила она.

— Попозже, — ответил Боб.

— Не сейчас, — подтвердил Остин.

Мюррей взглянул на Джорджа, появившегося на пороге кухни, и порадовался, что сын хоть сейчас не жует.

— Ну ладно, — сказала Лиззи. — Я признаю, что очень расстроилась, когда увидела книгу. И захотела ему отомстить. Там на столе стоял электрический чайник, я взяла его и вылила горячую воду на ноутбук. Зря, конечно, и я возмещу ущерб. Хотя вернуть нам поваренную книгу он не сможет, — хмуро добавила она.

Это правда, подумал Мюррей, утраты неравноценные. Память о матери не исчисляется в денежных единицах.

Лиззи продолжала:

— Ну вот, Гэвин пришел в ужас и, что неудивительно, бросился ко мне, стал отбирать чайник, и вода брызнула ему на руку. Сам виноват, — заключила она.

— По словам мистера Лэнгли, вы пытались облить его кипятком.

Лиззи с возмущением выпрямилась:

— Что?! Он подошел ко мне и стал вырывать из рук чайник! Не сунься он под струю, не обжегся бы!

— То есть вы утверждаете, что не пытались его ошпарить?

Тут встряла Рут:

— Она ведь уже ответила.

Мюррей положил руку на плечо Рут, призывая ее помолчать. Они не в суде.

— Видите ли, мистер Лэнгли описывает события иначе, — сообщил Боб. — Мы пытаемся разобраться в фактах.

— Я не нападала на него, — надменно, словно ее обвиняли в убийстве, произнесла Лиззи. — Это все выдумки.

Остин и Боб переглянулись.

— Как его рука? — поинтересовалась Лиззи.

— У нас нет полномочий заглядывать в медицинские документы, — ответил Остин. — Но мне сказали, что ожог очень сильный.

Мюррей счел, что разговор окончен.

— Джентльмены, — произнес он и указал на дверь.

Когда полицейские ушли, отец собрал детей на кухне. Джордж открыл пачку чипсов.

— Клянусь, — уверяла Лиззи, — он все придумал. Я не бегала за ним с чайником, это бред!

— Точно? — переспросила Рут.

Мюррей добавил:

— Потому что, если все-таки бегала, нам надо знать.

— Он все представил как дешевую мелодраму! — взорвалась Лиззи. — Послушайте, Гэвин пытался выхватить у меня чайник, и вода попала ему на руку. Головой надо было думать. Я не бегала за ним.

— Иначе это умышленное нанесение телесных повреждений, — вставила Рут. — По крайней мере, попытка.

— Так что, мое слово против его слова? — спросила Лиззи. — Дай мне тоже, — попросила она Джорджа, который взял одну из привезенных ею бутылок пива.

— Однако у него в свидетелях дочь, — напомнила Рут.

— А что делает ее надежным свидетелем? — закричала Лиззи. — Она подтвердит любые слова отца, если он ей велит!

Мюррей достал бутылку джина, насыпал в стакан кубики льда и на глаз плеснул джина. Потом добавил немного тоника и пожалел, что нет лайма, — он перевел весь вчера, пока ждал детей.

Рут взглянула на него с удивлением:

— Ты теперь пьешь джин?

— Да, — ответил Мюррей. Он нашел в холодильнике лимон и отрезал ломтик. — Налить тебе, Рут?

— Ненавижу джин, — поморщилась она.

— Когда ты снова начал пить джин? — поинтересовался Джордж, тоже удивленный.

— У меня в шкафу стоит бутылка, — сказал Мюррей. — Что тут плохого?

— Просто как-то странно, — заметила Рут.

Джин любила Лиллиан.

— Точно не хочешь? — переспросил Мюррей.

— Абсолютно, — отказалась Рут. — И вообще, почему вы все пьете? Еще только четыре часа.

— Да нет, уже около пяти, — возразил Джордж.

— Ну, хотя бы один из нас должен остаться трезвым, — произнесла Рут.

Лиззи и Джордж чокнулись бутылками.

— Черт с вами, — сдалась Рут. — Немного вина не повредит.

— И что, мне придется сесть в тюрьму, потому что я говорю одно, а Гэвин другое? — спросила Лиззи.

— Не исключено, — ответила Рут.

— То есть он может сочинить что угодно и меня арестуют?

— Если полиция ему поверит. — Вдруг Рут резко повернулась к Лиззи. — Ну зачем ты все это устроила? — раздраженно воскликнула она. — Я приехала на выходные, чтобы приятно провести время всем вместе. Обязательно нужно было драться со своим бойфрендом, чтобы он попал в больницу, а тебе грозила тюрьма?

— Перестань, Рут, — остановил ее Джордж. — Что сделано, то сделано.

— Но как только мы собираемся вместе, она вечно что-нибудь выкаблучивает! В прошлый раз попала в аварию на мотоцикле, и мы почти все время проторчали в больнице. До этого подожгла сажу в дымоходе. А помните дилеров амфетамина, которые взорвали соседний дом?

— Ну это не ее вина, — возразил Джордж.

Рут на мгновение закрыла глаза.

— Знаю, — проговорила она. — Извините. Но я рассчитывала, что самой большой проблемой на этих выходных будет мой разговор с Лиззи, когда я стану убеждать ее порвать с Гэвином.

Все замолчали. Тишину нарушил Мюррей, который смущенно кашлянул.

— Эх, Рут.

Лиззи помрачнела.

— Так вот зачем ты приехала? Чтобы устроить мне разнос?

Мюррей осушил свой стакан.

— Папа попросил поговорить с тобой, — объяснила Рут. — Гэвин тебе совсем не подходит.

— Значит, тогда радуйтесь, что это закончилось.

Мюррей погремел кубиками льда. Его выдали. «Могла бы держать язык за зубами», — подумал он. Хотя потом ему пришло в голову, что Рут специально ждала момента, чтобы бросить заготовленную бомбу и намекнуть Лиззи, что Мюррей больше доверяет старшей дочери, а не младшей. Как ни горько это признавать, но Рут не назовешь милым человеком.

Отец опять почувствовал взгляд Лиззи.

— Ну что? — спросил он.

— Ты думаешь, мне двадцать лет? — с вызовом бросила она.

— Просто мне казалось, что Рут может пролить свет на те обстоятельства, которые мне неизвестны. Я ведь уже говорил тебе, что не одобряю твоей связи с Гэвином.

— Ни разу не говорил!

Мюррей хотел возразить, но его вдруг осенило: может, он только собирался, но так и не высказал свою мысль вслух. В последнее время с ним такое часто случается.

— Ну, я знаю, что Джордж пытался образумить тебя, — оправдывался он. — И предположил, что к словам сестры ты отнесешься внимательнее.

Рут, надувшись, сложила руки на груди.

— Как будто меня кто-нибудь слушает!

— Да прекрати ты, Рут! — одернул ее Джордж.

— Вы все прекратите! — прикрикнул Мюррей. — Думаю, нам нужно успокоиться и подождать, что будет дальше. Возможно, Гэвин оклеветал тебя от злости, Лиззи, хотел отомстить. А когда узнает, что ты готова возместить ему испорченный компьютер, то остынет. Поймет, что рука скоро заживет и жизнь вернется в свою колею. А пока давайте приятно проведем время всей семьей. Хватит ругаться! Что мы за родственники, если не можем пережить жалкие выходные без склок и раздоров.

Мюррей уже забыл, когда последний раз делал детям внушение. А он ненавидел читать морали! Пока Лиллиан была жива, этим занималась она; мать изображала плохого копа, а отец — хорошего; она отчитывала отпрысков, а он потом давал им логическое объяснение, почему не стоит поступать так или этак. Вместе они отлично справлялись. Конечно, чаще всего нагоняй устраивали Дэниелу; потом его место заняла Лиззи, в подростковом возрасте начавшая куролесить, так что после смерти Лиллиан Мюррей был вынужден взять на себя новую роль: «О чем ты только думала? Зачем украла сигнальные столбики с дороги и перенесла их в другое место? Зачем направила машины в фальшивый объезд? Как тебе пришло в голову бегать голышом по футбольному полю?»

— Не ставьте меня в глупое положение, — обратился он к сыну и дочерям. — Вы уже не дети. Мы столкнулись с серьезной ситуацией. Давайте вести себя по-взрослому.

— Ты говоришь совсем как мама, — тихо заметил Джордж.

— Точно, — согласилась Рут. — Особенно когда она наставляла нас во время предвыборной кампании.

— И разгоняла по комнатам, — добавил Джордж.

— Если бы я так поступал, никто бы из вас ко мне не приезжал, — ответил Мюррей. — Я был бы самым одиноким человеком на свете.

В этот миг по телевизору началась реклама Хиллари, а за ней реклама Трампа. Избирательная кампания была в разгаре.

— Бабуин, — буркнул Мюррей.

— Фашист, — подхватила Рут.

— Ему ни за что не выиграть, — презрительно фыркнул Джордж. — Видели Нейта Силвера?[11]

— Неизвестно, — возразил Мюррей. — Не будь так уверен.

— Только бы не октябрьский сюрприз,[12] — сказала Лиззи.

— Только бы не брексит,[13] — добавила Рут.

Потом включили рекламу молодого республиканца, баллотирующегося в Конгресс. Мюррей с детьми посмотрел клип, который показывал кандидата с семьей в походе по лесу; младший ребенок сидел у отца на плечах. «Свежие лица, новые идеи», — гласил титр. Мюррей почувствовал знакомую горечь сожаления.

— Какие у него шансы? — поинтересовалась Рут.

— Неплохие, — ответил Мюррей. — Преимущество в шесть пунктов.

Воцарилось молчание. Преимущество в шесть процентных пунктов было во время выборов и у Мюррея.

— Но кто знает, — сказал он, выключая телевизор. — Всякое может случиться.

Часть вторая

1984

Глава 6

Команда Блэр

Было самое жаркое и влажное 4 июля в истории, и Лиллиан Блэр в голубом платье стояла на трибуне рядом с мужем, изнемогая от полуденного зноя и беспокоясь о том, что публика заметит темные полукружья у нее под мышками.

Здесь, на импровизированной сцене, находилась вся семья Мюррея, выдвинувшего свою кандидатуру в Конгресс: Рут в собственноручно сшитой новой зеленой юбке, Дэниел в грязных штанах, Джордж с вывернутыми внутрь коленями и в великоватых для него старых брюках старшего брата и маленькая Лиззи, самая симпатичная из всех, в свободном сарафанчике, который пузырился от задувавшего снизу ветерка. Что касается Лиллиан, то у нее ныли ноги от высоких каблуков, а пепельно-русые волосы торчали как солома, несмотря на все утренние усилия завить их щипцами.

— И мы должны остановить возмутительный рост военного бюджета, — щурясь в толпу, говорил Мюррей (в рубашке с закатанными рукавами), — и направить эти средства на добрые цели: образование детей, заботу о бедных и обеспечение прочности мостов, чтобы они не рухнули под колесами наших машин!

Внезапно Лиллиан услышала в голове первое предложение нового рассказа: «Джули Энн читала материалы дел по конституционному праву, когда муж спросил, что на ужин».

Фраза была восхитительно хрустальной, и Лиллиан поймала себя на том, что машинально шепчет эти слова; ей даже пришлось остановить себя, пока сторонники Мюррея не сочли ее чокнутой дамочкой, что-то бормочущей себе под нос. Ей нередко слышались зачины рассказов; после долгого затишья (начавшегося с рождением Рут) они теперь являлись ей часто и неистово, порой в неудобное время, и приходилось записывать их на всем, что подвернется под руку: на салфетках, на оборотной стороне чеков; иногда она чирикала на полях поваренной книги, словно комментируя свою ежедневную пахоту, пока варятся яйца вкрутую для картофельного салата на шестерых. Если дети ее не донимали, иногда удавалось улизнуть на третий этаж в гостевую комнату, где на шатком столике стояла пишущая машинка «Смит-корона»; там, с сигаретой в углу рта, Лиллиан, если повезет, успевала напечатать набросок целого рассказа. Золотое время.

Но сейчас, несмотря на пришедшее на ум начало новой истории, ей требовалось играть другую роль. Мюррей привлек ее поближе к себе, и она широко заулыбалась толпе.

— Спасибо! — пророкотал он в микрофон. — Спасибо вам всем большое!

— Отстой, — пробормотал Дэниел, которому несколько месяцев назад исполнилось пятнадцать.

— Можно я помашу? — спросила шестилетняя Лиззи, дергая Лиллиан за подол. Ей нравилось внимание публики.

Лиллиан взяла ее на руки, и они обе стали махать собравшимся.

— Мы похожи на кучку задротов, — процедил Дэниел.

— Умолкни, Дэниел, — не переставая махать, шикнула на него Лиллиан.

Тогда Дэниел ущипнул Джорджа, который самозабвенно хлопал в ладоши. Мальчишки начали пихать друг друга. Все так же широко улыбаясь, Лиллиан развела их в разные стороны и встала между ними.

— Ну как я выступил? — спросил Мюррей, когда аплодисменты закончились и народ стал расходиться.

— Превосходно, — заверила Лиллиан.

— А что у нас на ужин? — поинтересовался Джордж.

— Папа должен ехать на пикник, — сказала Лиллиан, — и мы рассчитываем, что вы все тоже там будете.

— У меня на шесть кое-что намечено, — заявила Руг, разглаживая юбку: дешевый хлопок постоянно мялся, и этот факт вместе с прыщами отравлял шестнадцатилетней девочке жизнь.

— А у меня прямо сейчас, — подхватил Дэниел.

— Значит, оба придете к пяти часам, — предупредил их Мюррей. — Всего на полчаса. Салют! — воскликнул он, отходя от семьи и приветствуя группу сторонников. — Спасибо, что пришли! Бобби Ди! Сколько лет, сколько зим! Состыкуемся как-нибудь за обедом, а?

Лиллиан раздражал его выбор лексики. Дома он так не выражался, так зачем же менять стиль речи при общении с избирателями? Звучит неестественно. Надо указать ему на это вечером. Впереди четыре месяца выступлений, пикников с жареной рыбой, встреч за чашкой кофе и митингов во время заводских пересменок, и Лиллиан хотелось, чтобы Мюррей представлял себя таким, какой он есть, а не притворялся своим в доску парнем.

Тем временем она подталкивала детей — кроме Дэниела, который уже скрылся на своем велосипеде, — к «шеви-вэну», припаркованному на самом солнце. Она открыла боковую дверцу, и масса горячего воздуха бросилась ей в лицо вместе с вонью от грязных носков, скисшего молока и тухлой ветчины из недоеденного сэндвича. Лиллиан подумала: «Позволит ли мне совесть заставить детей убирать в машине в такой жаркий день, когда большинство семей отправится на пляж или в бассейн?»

Без сомнения.

— Это нечестно, — сопел Джордж, позже днем таща пакет с мусором к гаражу.

— Да, а как насчет Дэниела? — вытирая лоб, спросила Рут. — Что ты его заставишь делать? Несправедливо, что он смотался до того, как ты решила загрузить нас работой.

— Дэниел тоже получит задание, — пообещала Лиллиан, хотя она старалась не давать поручений старшему сыну: обычно он так нудил, что легче было сделать все самой. В последний год ее веселый мальчик с отменным чувством юмора стал крайне неприятным подростком. В свои пятнадцать он считал, что весь мир у него в большом долгу. Лиллиан подозревала, что перемены настроения связаны с какой-то девочкой, но Дэниел не рвался откровенничать, а Лиллиан не собиралась лезть ему в душу.

— Спасибо, — сказала она трем постным физиономиям, когда салон машины был убран. — Кто хочет мороженого?

Родители рассчитывали вечером повести детей смотреть фейерверк, но в шесть Рут ушла встречаться с друзьями, а Дэниел вообще не появился на барбекю, так что на стадион «Мемориал филд» мать с отцом сопровождали только Джордж и Лиззи, но и Джордж, пообещавший младшей сестре сахарную вату, заметил друзей и улизнул.

Лиллиан расстелила на траве старое покрывало. Вокруг кружила туча комаров, и мать побрызгала Лиззи спреем от насекомых. Лиззи не нравилось, что братья и сестра ее бросили.

— Смотри, что у меня есть, — сказал Мюррей и достал упаковку бенгальских свечей. Обнимая Лиззи сзади, он поджег одну из свечей и, держа своей большой широкой ладонью маленькую пухлую ручку дочери, помог ей написать огнем в воздухе ее имя. Когда начался салют, все трое улеглись на покрывало и стали смотреть представление — расцветающие в небе красные и синие хризантемы, шипящие и взмывающие вверх ракеты, вспышки со спиральными хвостами и беззвучные залпы со всполохами, возникающими после громкого хлопка.

В темноте Лиллиан чувствовала, как Мюррей сжал своей теплой ладонью ее руку.

— Не бросай меня сейчас, — прошептал он.

— А ты не подведи меня, — шепотом ответила она.

— Я буду дома к выходным, — пообещал он.

«Не говори „гоп“, пока не перепрыгнешь, — подумала Лиллиан. — Там будет видно».

Хлопок, россыпь огней — и кудрявые завитки дыма спиралью устремились к земле.

— Как громко! — закричала маленькая Лиззи, ерзая от восторга.

* * *

Лиллиан Холмс было всего двадцать три года, когда она заключила брак с Мюрреем Блэром в мировом суде Бостона. Отец Лиллиан, банкир Джон Холмс, на церемонии обошелся без дробовика, но такой вариант не исключался: новость о беременности дочери он воспринял с огромным разочарованием пуританина. В противоположность ему родители Мюррея, либеральные демократы из консервативного Нью-Гэмпшира, безумно радовались, что их тридцатидвухлетний сын наконец остепенился и скоро на свет появится внук, которого они станут баловать.

В то время Мюррей учился на втором курсе юридической школы в Бостоне. Он познакомился с Лиллиан летом, когда она проходила практику в юридической фирме в центре города. Мюррей сразу же пригласил ее на свидание, и вскоре они начали встречаться.

Свою секретарскую работу Лиллиан ненавидела. Она окончила колледж Смит по специальности «английская литература», считала себя прежде всего писательницей и даже трудилась над романом. Иногда она задерживалась в конторе, чтобы воспользоваться пишущей машинкой «Ай-Би-Эм селектрик» с юрким печатным шариком. В конце концов Лиллиан получила строгий выговор от начальницы отдела и перестала эксплуатировать машинку в личных целях, но таскала бумагу и другие канцелярские принадлежности, рассудив, что крупная юридическая фирма должна быть счастлива спонсировать будущего мастера слова.

Они с Мюрреем встречались почти полгода, когда Лиллиан вдруг обнаружила отсутствие в нужный срок месячных.

— Не может быть! — ахнула она, когда врач сообщил ей новость. Пара тщательно предохранялась.

— Презервативы не гарантируют полной безопасности, — пожал плечами врач. — Увы.

Это было перед самым Рождеством, и Мюррей уже уехал домой к родителям в Нью-Гэмпшир. В тот же вечер Лиллиан позвонила ему и все рассказала.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Лилиан знала, что выбор невелик. Шел 1967 год. У женщины с нежелательной беременностью в то время было только два пути: сделать подпольный аборт в США или лететь в Пуэрто-Рико. Вернее, три: еще она могла прибегнуть к народным средствам. Мысль о подпольном аборте Лиллиан ужасала: одной ее подруге в процессе такой операции занесли инфекцию, и девушка осталась бесплодной, у другой открылось кровотечение, отчего несчастная едва не умерла. Денег на поездку в Пуэрто-Рико у Лиллиан не было, а предпринять меры самостоятельно она не осмеливалась.

К тому же она сомневалась, что вообще хочет делать аборт. Ей пришло в голову, что оставить ребенка — лучший выход из трудной ситуации. Она не пыталась подцепить на крючок Мюррея, вовсе нет, она действительно любила его, но ей представилось, что материнство более совместимо с сочинением романа, чем набор на машинке юридической зауми с девяти до пяти. Ведь вполне можно писать, пока ребенок спит.

— У меня есть деньги, — сказал Мюррей.

— Я не хочу делать аборт, — ответила Лиллиан. — Женись на мне.

— Жениться? — Мюррей немного подумал. — Что ж, пожалуй, я готов. Я все равно собирался сделать предложение после получения диплома.

— Я сама сделала ему предложение, — рассказывала потом Лиллиан детям каждый раз, когда они требовали подробностей женитьбы родителей. Им никогда не надоедала эта история. — И никто не вставал на колено: я предложила ему стать моим мужем по телефону. Мы получили разрешение на регистрацию брака и обратились в мировой суд. Я была в зеленом платье.

— А я хочу быть настоящей невестой, — заявляла Лиззи. — В настоящем платье.

— Не расстраивай маму, — говорил ей Джордж.

— Я ничуть не жалею о том, что все произошло именно так, — возражала Лиллиан. — К тому же зеленый цвет мне идет.

После быстрой гражданской церемонии молодожены и их родители отправились на ужин в ресторан в центре Бостона. Мать и отец Мюррея радовались, а Джон Холмс был в дурном настроении.

— Учись прилежно, — велел он новоиспеченному зятю, оплачивая счет. — Теперь тебе надо содержать семью.

— Я очень счастлив, — ответил Мюррей.

— Надеюсь, это правда, — буркнул Джон Холмс.

— Я никогда еще ни в чем не был так уверен, — сказал Мюррей.

* * *

После того как в 1969 году Мюррей получил диплом, молодые супруги переехали в Конкорд, столицу штата Нью-Гэмпшир, где Мюррей поступил на работу в юридическую фирму отца. Первые полгода они жили на верхнем этаже душного дуплекса с длинным узким просевшим крыльцом. Лиллиан неустанно присматривала настоящий дом. Однажды после мучительной поездки в супермаркет с полуторагодовалой Рут, которая все норовила вылезти из тележки для продуктов, юная мама ехала по обрамленной деревьями улице, заметила знак «Продается» и остановила машину.

Чуть поодаль от дороги стоял трехэтажный дом с широкой террасой по периметру и окнами с мелкой расстекловкой. К углу на уровне второго этажа примыкала круглая башенка под старину. Со всех сторон дом окружал просторный двор, в саду цвели пышные белые гортензии, а плакучая катальпа затеняла качели на крыльце.

Вернувшись в дуплекс, Лиллиан позвонила Мюррею.

— Приезжай скорее, — сказала она.

Мюррей смог уйти с работы в четыре; а в пять в залитой солнцем хозяйской спальне молодая пара договорилась с агентом недвижимости о цене в тридцать две тысячи долларов.

Дом идеально подходил для большой семьи: пять спален, обширный двор и большая игровая комната в подвале, где можно покувыркаться в плохую погоду. В тот день Лиллиан еще этого не знала, но она была уже снова беременна, и вскоре родился Дэниел, затем вечно голодный Джордж, а потом, спустя шесть лет, крошечная Лиззи, после чего Лиллиан наконец убедила Мюррея сделать вазэктомию.

Детство маленьких Блэров прошло на воздухе, с гонками на велосипедах, играми с соседями в прятки и «захват флага», с матчами по тачболу в пламенеющие октябрьские дни. Если Мюррей приезжал домой не очень поздно, то можно было видеть, как неторопливыми июньскими вечерами на задней лужайке он, закатав рукава рубашки, подает мяч юным бейсболистам, в то время как Лиллиан, сидя на заднем крыльце, наслаждается после ужина джином с тоником.

С тех пор как родилась Рут, Лиллиан не написала ни строчки. Ее роман лежал в коробке в гараже. Оказалось, что материнство несовместимо с писательством, особенно когда рождается один ребенок за другим. Никто из малышей не хотел спать, постоянно надо было разбираться в ссорах. Да и о чем она могла написать, даже будь у нее время? Об опрелостях? Лиллиан думала о рассказе Тилли Олсен «Пока я стою и глажу», который читала в колледже, и испытывала одновременно и надежду, и чувство неполноценности. По правде говоря, она страшно боялась неудачи.

И потому, вместо того чтобы писать — и потерпеть неудачу, — Лиллиан стала образцовой матерью. Она вступила в молодежную волонтерскую лигу и каждую среду работала в комиссионном магазине, где между делом могла покупать хорошие пальто детям и таким образом экономить. Также она состояла членом родительского комитета и готовила горы печенья для школьных ярмарок. Зимой по воскресеньям она возила детей кататься на лыжах на ближайшую гору Санапи; в летнюю жару, если дети не гостили у родителей Мюррея на побережье или в доме Холмсов в Вермонте, она ездила с ними на озеро Ньюфаунд.

«Очень счастлива, — написала она в опроснике для выпускников колледжа Смит. — О большем не могу и мечтать».

* * *

Но в откровенном разговоре Лиллиан, скорее всего, призналась бы, что, пока дети были маленькими, в ее жизни зияла внушительных размеров дыра. Время от времени она поднималась на третий этаж в гостевую комнату, куда складывали всякую всячину. Там она переставляла ломаные стулья, наугад разбирала коробки, сундуки и чемоданы с пальто, предназначенными для сдачи в комиссионку, и представляла, что здесь будет ее рабочий кабинет. Вынести все барахло. Покрасить стены в белый цвет. Поставить только один стол с пишущей машинкой «Смит-корона», на которой она писала курсовые в колледже.

Однажды Лиллиан упомянула о своей мечте в разговоре с Мюрреем. Муж ухватился за эту идею: по его словам, он всегда жалел, что у нее нет места для работы, а старые вещи можно запросто перенести в гараж. Они освободят комнату уже в выходные, обнадежил он жену.

Казалось бы, Лиллиан должна была плясать от счастья. Но нет.

— Я имела в виду, как-нибудь потом, — поспешно проговорила она, осушая стакан с джином. — Прямо сейчас в этом нет необходимости.

— Что ж, как только скажешь, — ответил Мюррей.

Лиллиан убеждала себя: нужно радоваться, что муж отнесся к ее предложению с таким воодушевлением. Но его энтузиазм задел другую струну, напомнил о том, чему Лиллиан старалась не придавать значения: что Мюррей часто пытался верховодить, дирижировать их жизнью. Он был хорошим человеком, но отличался категоричностью мнений. Особенно по финансовым вопросам — например, если они не находили согласия, как потратить лишние деньги, Лиллиан чаще всего приходилось отступить, смутно сознавая подразумеваемый факт, что, раз Мюррей содержит семью, последнее слово остается за ним. И потому они покупали новые водосточные трубы вместо штор или катались в отпуске на лыжах на севере, вместо того чтобы провести неделю на солнце.

И дело было не только в самом Мюррее. Лиллиан любила родственников мужа, но они тоже нередко тянули одеяло на себя. Взять, например, тот же отпуск. Обычно Лиллиан и Мюррей одну летнюю неделю проводили в доме Холмсов на озере в северном Вермонте, а другую — в доме Блэров на побережье в Нью-Гэмпшире. Не возникало сомнений, какой из этих домов больше любили дети. Джон Холмс установил в своем летнем коттедже спартанский распорядок: на завтрак овсянка, перед сном чтение Эдгара По. А вот родители Мюррея жили с одной-единственной целью: вместить в каждые сутки как можно больше удовольствий, что подразумевало пикники с жареными моллюсками на берегу океана, серфинг, волейбол и дурацкие настольные игры по вечерам.

— А почему нельзя провести обе недели в доме на берегу? — часто жаловался Дэниел.

— Ой, мне так нравится пляж! — восклицала Лиззи, вытаскивая изо рта чупа-чупс.

— У бабули гораздо веселее, — соглашалась Рут.

— Мама, ты плачешь? — спрашивал Джордж.

Суть в том, что при таком положении вещей Лиллиан иногда казалось, будто замужество ее проглотило. Вот и на сей раз Мюррей слишком уж рьяно выразил готовность обустроить ей рабочий кабинет. Лиллиан хотела снова писать, но Мюррей не понимал одного: будь у нее комната и все условия, ей пришлось бы предпринять попытку. А в этом случае оставался риск оказаться перед пустой страницей и осознать, что сказать ей нечего.

К такому она не была готова.

* * *

Но природа не выносит пустоты, особенно если замешаны амбиции. Однажды летним вечером, после долгого дня на озере и утомительного пути домой по жаре, Лиллиан и Мюррей сидели на заднем крыльце. Лиллиан накормила семью болонской колбасой, зерненым творогом и фруктовым салатом и уложила трехлетнюю Лиззи спать. Мюррей сделал себе и жене коктейль «Том Коллинз», и они оба наблюдали, как старшие отпрыски вместе с другими окрестными детьми балуются в пластиковом бассейне у Гисонов в соседнем дворе — чаша высотой метр двадцать и три с половиной метра в диаметре не предназначалась для банды из девяти шалунов, и Мюррей беспокоился, как бы они не испортили лужайку, выплескивая наружу столько воды. Лиллиан просматривала пришедшие днем письма.

— Я тут подумал… — начал Мюррей.

— Прекрасно, — перебила Лиллиан. — Еще один счет от стоматолога. У этого Чака ни стыда ни совести! Брать деньги за то, что вытащил из зубов кусок попкорна!

— Я сегодня обедал с Робертом, — продолжил Мюррей. — Он приезжал в город на прием к врачу. — Роберт был другом отца Мюррея и жил на севере штата. — Он говорит, мне пора баллотироваться в Конгресс.

— Тебе ни за что не выиграть, — без обиняков ответила Лиллиан. — Ты демократ.

В то время Нью-Гэмпшир был преимущественно республиканским; со времен Гражданской войны от штата выбрали в Конгресс всего несколько демократов.

— Я так ему и сказал, — усмехнулся Мюррей. — Но Роберт считает, что попробовать все же стоит.

— Не хочу я переезжать в Вашингтон.

— И не надо. В случае успеха я сниму там квартиру и буду приезжать домой на выходные.

— А я, значит, останусь одна с детьми?

— Ну… да, — признал Мюррей.

— Почему бы тебе не выдвинуть кандидатуру в Законодательное собрание штата? Твоего отца это вполне удовлетворяло.

Видимо, в ее голосе прозвучал оттенок раздражения, потому что Мюррей поинтересовался:

— Чем ты недовольна?

— Ты еще спрашиваешь? А как же мои планы?

— Писать книгу? Я ведь тебе говорил: я в любое время могу освободить для тебя комнату. Но ты все время откладываешь.

— Ну, может быть, сейчас я уже готова.

— Так что же мы медлим! — нетерпеливо воскликнул Мюррей.

— Но все равно ты хочешь оставить меня с детьми. Как я смогу чем-нибудь заниматься, если ты будешь мотаться каждую неделю в Вашингтон? — Лиллиан встала. — Рут! — закричала она. — Дэниел! Джордж! Пора спать!

— Я просто подумал замахнуться повыше, — объяснил Мюррей. — Ты ведь понимала, что рано или поздно нечто подобное произойдет.

Он был прав: Лиллиан с самого начала знала, что у него есть склонность к политической деятельности.

— Но не сейчас, — произнесла она, теперь уже откровенно ворчливо. — Я пока не хочу быть женой кандидата в Конгресс. Я и так чувствую себя домохозяйкой с рекламного плаката.

— Не злись, пожалуйста, — попросил Мюррей.

— Я не злюсь.

— А вид такой, будто злишься.

— Я устала, день был долгий и жаркий. Теперь у меня песок в трусах и квадратная голова от детского визга. Извините, что никому не понравился ужин, но было слишком душно, чтобы готовить.

— Мне понравился ужин, — возразил Мюррей.

— Разве тебя накормишь колбасой? Тебе нужен стейк.

Мюррей замолчал.

— Вот видишь? — заметила Лиллиан. — В последнее время вы постоянно мною недовольны. Все вечно жалуются! Попробуй-ка заботиться о детях, водить их по врачам, ездить на беседы с учителями, каждый вечер готовить ужин и следить, чтобы Рут не портила глаза, читая при слабом освещении, Дэниел не пропускал бассейн, Джордж не съел все припасы в доме, а Лиззи не сбежала кормить уток в парке. Нет, ты попробуй!

— Я же не говорю, что это просто, — поспешно сказал Мюррей. — Я знаю, что ты трудишься не покладая рук.

Лиллиан затушила сигарету.

— Я бы выпила еще, — заявила она, отдавая Мюррею свой стакан. — Стоять! — приказала она мокрым детям, которые взбирались по ступенькам. Она принесла из сушилки полотенца и бросила им: — И вытирайте ноги, мне в доме не нужна трава Гисонов.

* * *

Через несколько месяцев после того разговора Лиллиан проснулась среди ночи в холодном поту. Какой яркий сон! Купание в ночи, соседский бассейн, стрекот сверчков… Впервые с тех пор, как она родила детей, слова и образы нахлынули на нее. Лиллиан тихо встала с кровати, сняла ночную рубашку и обтерлась полотенцем, потом накинула халат, на цыпочках спустилась по лестнице и нашла принадлежавший Мюррею линованный блокнот. Будто на автопилоте, она записала: «На следующий вечер после того, как соседи уехали в отпуск, миссис Кларнер пошла купаться голышом в их бассейне». Потом она перечитала написанное. Кто эта миссис Кларнер? Что заставило ее пробраться в соседский бассейн? А был ли мистер Кларнер?

«Муж заметил это, — продолжала она, — но вместо того, чтобы отругать жену за вторжение на чужую территорию, на следующий вечер пошел купаться вместе с ней, а потом они занимались любовью на соседской кушетке».

Внезапно Лиллиан захотелось написать целый рассказ, стремительно стуча по клавишам со скоростью девяносто слов в минуту. Она нашла фонарик и отправилась в небольшой, отдельно стоящий гараж — еще одно хранилище старых вещей. Они никогда не ставили туда машину. Лиллиан водила лучом фонарика по свалке садовых инструментов, лыж, велосипедов, рождественских украшений и мусорных ведер. А, вот он — серый пластиковый футляр под хозяйственной полкой.

Вернувшись в дом, Лиллиан поставила футляр на кухонный стол и открыла его. Внутри покоилась «Смит-корона» — молочно-голубого цвета с кремово-белыми клавишами. Лиллиан провела по ней пальцами и вспомнила, как в своей крошечной душной комнате в общежитии колледжа печатала курсовые работы на специальной очищаемой бумаге для пишущих машинок.

Лиллиан отогнула скобы, вытащила машинку и тяжело опустила ее на стол перед собой. Сколько же лет прошло! Лучше не думать. Она вырвала из блокнота страницу и вставила ее в валик каретки, с удовлетворением чувствуя, как с каждым поворотом все больше захватывается бумага. К ее удивлению, клавиши не западали; лента была суховата, буквы «а» и «о» получались густо-черными из-за скопившейся на литерах грязи, но в целом машинка работала неплохо. Лиллиан начала печатать, сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Слова одно за другим сыпались с кончиков пальцев. Нет — они слетали, а когда Лиллиан приближалась к концу строки, машинка тихо звякала, требуя передвинуть каретку, чтобы начать новую строку.

Она напечатала уже четыре страницы, когда вдруг подняла взгляд и увидела в дверях Лиззи в пижаме.

— Ой! — воскликнула Лиллиан. — Ты меня напугала.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась Лиззи.

— Пишу, — ответила Лиллиан.

— А что пишешь?

— Рассказ, — призналась Лиллиан.

— А ты мне его прочитаешь?

— Иди спать, — велела Лиллиан. — Ночь на дворе.

— Но ты ведь не спишь.

— Да, но мне завтра не надо в садик.

Лиззи прошлепала к матери и попыталась забраться к ней на колени, но Лиллиан была непреклонна. Разве в три часа ночи она не имеет права уделить время себе?

— Иди в постель, — повторила она, вставая. Лиззи протянула вверх руку и попыталась нажать на клавишу, которая застряла. Лиллиан хотела было позволить дочери напечатать строчку из букв, но передумала: не следует девочке привыкать баловаться с машинкой.

— Это не игрушка, — строго произнесла она. — Это мамина машинка, и трогать ее нельзя. Ты меня поняла? Теперь иди спать!

В конце концов ей пришлось отвести Лиззи наверх и уложить в постель — видимо, дочка того и добивалась. Потом Лиллиан вернулась на кухню и продолжила работу. К рассвету она исписала больше десяти листов. Брак Кларнеров развалился. Соседи подали на них в суд. С ними произошло еще много ужасных событий, и Лиллиан была в восторге.

* * *

С той ночи начался новый период в жизни Лиллиан. Они с Мюрреем наконец освободили гостевую комнату на третьем этаже и покрасили ее. Лиллиан перетащила туда старый стол для шитья и водрузила на него пишущую машинку, упаковку бумаги и стакан для карандашей. Кроме прочего, она перенесла туда свои книги и расставила их по темам: современный американский роман, Джеймс Джойс, русская литература. А еще купила себе электрический чайник, чтобы не спускаться на кухню, и тяжелую стеклянную пепельницу, которую не нужно вытряхивать каждые пять минут.

Утром, как только старшие дети отправлялись в школу, а Лиззи в детский сад, Лиллиан поднималась в свой кабинет и садилась писать. Наверху не было телефона, а если он звонил внизу, она не обращала внимания. Перезвонят. Она прикуривала одну сигарету от другой. Разговаривала сама с собой. В половине двенадцатого золотое время заканчивалось, и Лиллиан ехала за Лиззи.

Детям разрешалось входить в кабинет только в случае крайней необходимости. Однажды Дэниел разбросал запасы бумаги, и Лиллиан рассвирепела, словно подверглась нападению вандала.

— Мне что, повесить на двери табличку «Не входить!»? — кричала она.

— Уважайте маму, — наставлял детей Мюррей.

Лиллиан не стремилась показывать членам семьи свою работу, поскольку понимала, что в писательской деятельности пришлось опять начинать с азов. К тому же в ее рассказах присутствовали описания секса. Из-за этой скрытности каждый относился к занятию Лиллиан по-своему.

«Маман кропает книжонку», — презрительно говорила Рут друзьям, маскируя обиду на то, что мать отказывается поделиться своими сочинениями с дочерью, у которой одни пятерки по английскому.

«Какая разница, чем она там занимается», — отмахивался Дэниел, поскольку не представлял, что мать делает наверху, и не собирался даже пытаться.

«Мамина работа», — уважительно отзывался Джордж.

«Мамино личное пространство», — с долей трепета объясняла Лиззи.

«Только обо мне не пиши», — шутил Мюррей.

* * *

Что же касается желания Мюррея избираться в Конгресс, то после того первого обсуждения мало что изменилось; республиканцы по-прежнему заправляли делами в штате, а Мюррей вкалывал в юридической фирме. Но в феврале того года, когда Лиззи пошла в детский сад, один из членов Палаты представителей оказался замешан в скандале на сексуальной почве, и друзья стали подталкивать Мюррея: сейчас или никогда. Основываясь на опросах общественного мнения, Мюррей решил — вернее, всего лишь предположил, — что во втором избирательном округе Нью-Гэмпшира люди могут предпочесть демократа. И сделал вывод, что у него есть неплохой шанс.

Лиллиан насторожилась. Она знала, что из нее не выйдет хорошей жены кандидата в Конгресс. К тому же она не хотела жертвовать своим «золотым временем». Лиллиан и так разрывалась на части: как и раньше, нужно было готовить, стирать и убирать в доме, а если дети болели и не спали всю ночь, то она сидела рядом с ними и на следующий день клевала носом за рабочим столом. Из занятий по литературе она помнила, что многие знаменитые писательницы вообще отказались от мысли иметь детей, а те, кто все же решился, остановились на одном ребенке. Может, она обречена со своим выводком из четырех отпрысков?

Что ж, делать нечего — только попытаться. Три часа в сутки быть неумолимой и эгоистичной. Если Мюррей хочет баллотироваться в Конгресс, пускай. Они и с этим справятся.

— Хорошо, — сказала она мужу. — Но за мной остаются три часа в день в кабинете.

— Шесть часов, — поправил ее Мюррей. — Ведь следующей осенью Лиззи пойдет в школу.

Шесть часов, чтобы писать! Лиллиан не верила своему счастью. Возможно, она даже откопает свой роман из коробки в гараже.

Совместить душевные потребности и жизненную необходимость будет трудно, но возможно.

Итак, Мюррей выдвинул свою кандидатуру. Однажды вечером они провели с детьми беседу о том, как важно хорошо себя вести, пока идет предвыборная кампания.

— Я не требую безупречности, — сказал им отец. — Но никакой полиции, понятно? Никаких наркотиков. И никаких беременностей.

— Папа! — воскликнула зардевшаяся Рут.

— Это для пущей ясности, — добавил Мюррей.

Вечером 4 июля Мюррей и Лиллиан вернулись после фейерверка в душный дом. Уложив хнычущую Лиззи спать, они включили у себя в спальне вентилятор и легли поверх постельного белья, наслаждаясь прохладой и ласковым потоком воздуха, овевающим их усталые конечности. Ожидая возвращения остальных детей, супруги разрабатывали план предстоящей кампании. Несмотря на жару, Лиллиан проявила изобретательность и открытость неординарным идеям. Муж и жена договорились, что по выходным вся семья в одинаковых сине-белых футболках будет ездить по избирательному округу. Осенью они начнут посещать церковные ужины, сельские ярмарки, пятничные футбольные матчи. Ради избрания Мюррея они станут одной командой.

Командой Блэр.

Глава 7

«Зиппер»

Самым насущным вопросом после Четвертого июля стал выбор места отдыха в августе. Поскольку Мюррей планировал в течение двухнедельного отпуска устроить блиц-кампанию, разумнее всего представлялось провести каникулы в доме на побережье. Лиллиан не могла с этим поспорить; в конце концов, дом родителей мужа был всего в часе езды от Конкорда, а коттедж на озере — далеко, на севере Вермонта.

Поскольку она не рассчитывала заниматься сочинительством во время суматошного семейного отдыха, то согласилась принять активное участие в кампании Мюррея. Тем более что веселые дедушка с бабушкой согласились развлекать детей, пока супруги будут разъезжать по штату. В те две недели Мюррей с Лиллиан вставали в шесть, принимали душ, выпивали по чашке кофе, а в семь их забирали два помощника на скромном «шевроле» и везли, например, в Конкорд на встречу с госслужащими, на митинг в общинных землях Кина, в Клермонт, чтобы лицо Мюррея знали в долине реки Коннектикут, и назад в Конкорд на ранний вечерний пикник электриков с жареной рыбой. Посетив все запланированные мероприятия, Мюррей, Лиллиан и два ассистента возвращались в дом на берегу и удалялись в гостиную, чтобы поужинать пиццей и обсудить дальнейшую стратегию. Рейтинг Мюррея показывал заметное и крепкое преимущество перед соперником — тем самым, который умудрился вляпаться в сексуальный скандал.

— Кстати говоря, — сказал как-то Мюррей.

— Что? — насторожилась Лиллиан. Она не любила разговоры, которые начинались с таких слов.

— Мартин считает, что тебе тоже следует встречаться с избирателями. — Мартин Тобин работал главным помощником Мюррея.

Лиллиан идея не понравилась. Она всегда чувствовала себя скованно, когда нужно было произносить речи; гораздо больше ее привлекало изложение мыслей на бумаге. Но в те дни, постоянно улыбаясь рядом с Мюрреем, она сравнивала себя с Пэт Никсон.[14] «Пожертвуй комфортом ради мужа, — говорила она себе. — Заставь себя». Мартин предложил ей пообщаться с народом на неформальных встречах за кофе, и на второй неделе августа Лиллиан стала по расписанию посещать мероприятия в Сейлеме.

— Постарайся сосредоточиться на проблемах образования, — наставлял ее Мюррей накануне выступления перед членами профсоюза учителей. — Поговори о программе «Успешный старт»[15] и Дополнительной программе питания для женщин и маленьких детей. Веди непринужденный разговор. Только не упоминай о праве носить оружие. То же самое с абортами: даже не заикайся об этих чокнутых.

Он имел в виду пару, которая на прошлой неделе устроила протест у абортария в Манчестере. Они держали в руках плакаты с фотографиями зародышей и в какой-то момент преградили дорогу молодой женщине, которая, взглянув на снимки, заколебалась. Видимо, митингующие решили, что смогут обратить ее в свою веру. Управляющий клиникой собирался прогнать их, но тут пара ворвалась внутрь и стала кричать в приемной на девушек, пришедших с бойфрендами, с матерями и поодиночке. Между протестантом и одним из посетителей завязалась потасовка, и администрация вызвала полицию, чтобы удалить нарушителей порядка с частной территории.

Представления Мюррея о праве на выбор были вполне черно-белыми. Порой он вспоминал тот вечер в декабре, когда Лиллиан позвонила ему и сообщила о беременности, и хотя он не мыслил жизни без Рут и ничуть не жалел о женитьбе на Лиллиан, но как было бы прекрасно, если бы у них тогда нашелся безопасный и законный выход. Теперь же, имея четырех детей, которые однажды могли попасть в такое же затруднительное положение, он часто мысленно благословлял судью Блэкмана за его решение на процессе Роу против Уэйда.[16]

Но Мюррей также добивался расположения избирателей-католиков, поэтому, будучи убежденным сторонником права на аборт, не хотел рисковать и подчеркивать свою позицию. Лиллиан считала это трусостью.

— Те «чокнутые» должны сидеть в тюрьме, — заявила она. — Они устроили драку. И тебе следует говорить об этом. Если люди являются противниками абортов, ты все равно не получишь их голосов.

Она услышала в голове начало статьи: «Представьте: вам шестнадцать лет, и вы беременны. Вас тошнит. Ваш бойфренд сам еще ребенок. У вас нет ни денег, ни образования, ни поддержки родителей». Лиллиан вытащила из сумочки блокнот, набросала несколько слов и убрала блокнот назад, чтобы потом все обдумать.

— Я просто предупреждаю, чтобы ты избегала скользких тем, — пояснил Мюррей. — Приходится быть прагматичным. Не хочу, чтобы газетчики разделали тебя под орех.

Следующим утром к семи часам Лиллиан нарядилась в отглаженные брюки цвета хаки и белый свободный джемпер, скрывающий небольшое брюшко, которое появилось у нее после рождения четырех детей. Родители Мюррея слегли с каким-то летним вирусом, так что Рут везла младших детей на весь день на пляж Олд-Орчард-Бич.

Лиллиан выдала последние указания:

— Никакой сахарной ваты, если только вы не хотите сами оплачивать стоматолога. И помните: ваш отец избирается в Конгресс. Ведите себя так, чтобы не поставить его в неловкое положение.

— Я прослежу, — пообещала Рут.

— Ой, спасибо, сестрица, — произнес Дэниел издевательским фальцетом.

— А что сегодня на ужин? — поинтересовался вечно голодный Джордж.

— Китайская еда, — ответила Лиллиан.

— А я уже достаточно выросла, чтобы покататься на «Зиппере»? — спросила маленькая Лиззи.

— Нет! — отрезала Лиллиан.

— Ты достаточно выросла, чтобы покататься на детской машинке, — сказал Дэниел.

Лиззи показала ему язык.

— Никто не будет кататься на «Зиппере», — объявила Лиллиан. — От него тошнит. Вот возьмите. — Она раздала всем по пятидолларовой купюре. — Развлекайтесь, увидимся за ужином.

На встрече в школе Сейлема присутствовало около тридцати учителей. Лиллиан, к собственному ужасу, поначалу остолбенела перед аудиторией; еле дыша, она заговорила надтреснутым голосом, но быстро взяла себя в руки и поблагодарила всех за усилия по воспитанию следующего поколения мыслящих граждан. Потом она завела речь о необходимости раннего обучения детей и назвала цифры, показывающие преимущества программ вроде «Успешного старта». Упомянула о сокращении бюджета, которое предложил президент Рейган, и подчеркнула, что Мюррей будет бороться за увеличение финансирования образования.

Но затем она сразу перешла к ответам на вопросы, решив, что это легче, чем ораторствовать. Кто-то спросил о надбавках за результативность, и Лиллиан объяснила, что без законодательного регулирования они приведут к вознаграждению по протекции. Другой слушатель задал вопрос об атомной электростанции в Сибруке, и Лиллиан искусно ввернула слова об опасности атомной энергетики и особо отметила, что нужно начинать изучать альтернативные источники энергии, которые не приведут к авариям вроде инцидента на Три-Майл-Айленд.[17]

Все шло гладко, пока не поднял руку парень за задним столиком.

— Возможно, вопрос не по теме, — произнес молодой человек, — но, как я понял, мистер Блэр оправдывает убийство невинных детей?

Лиллиан отхлебнула горького кофе и поставила пластиковый стаканчик на стол.

— Если вы говорите об абортах, то речь идет о зародыше, — спокойно поправила она. — Давайте не будем путать определения.

Человек поднял вверх фотографию:

— Это зародыш? — На снимке был изображен семимесячный плод: как его ни называй, у него были руки, ноги, большая, как у инопланетянина, голова, и он сосал палец.

У Лиллиан взмокла шея. Вечно эти люди лезут со своими фото, которые только размывают понятия. Жаль, что она не захватила с собой снимка шестинедельного эмбриона.

— Как ваш муж может одобрять убийство такого ребенка? — поинтересовался активист.

Лиллиан заправила за ухо выбившуюся прядь.

— Он одобряет и поддерживает, — осторожно начала она, — право женщины принимать трудное решение, когда ей рожать и рожать ли вообще. Как сформулировал Верховный суд.

— Но ведь речь о ребенке, — настаивал вопрошавший. — Аборт лишает его жизни, следовательно, аборт — убийство. Как вы можете это опровергнуть?

— Хватит, Ричард! — воскликнул учитель, сидевший за соседним столом. — Если хочешь, чтобы мистер Блэр знал твое мнение, напиши ему письмо.

— Нет, — возразила Лиллиан. Эссе, которое она записала в блокноте Мюррея прошлой ночью, вдохновляло ее. — Ничего страшного. Я скажу вам, что здесь неправильно. Неправильно, когда мужчина вроде вас указывает женщинам вроде меня, что мы можем, а чего не можем делать со своим телом. Если, допустим, мою дочь изнасилуют и она забеременеет, считаете, она должна девять месяцев вынашивать, а потом восемнадцать лет кормить, одевать и учить этого ребенка? Я придерживаюсь другого мнения. Я не вижу, чтобы активисты вроде вас предлагали меры помощи одиноким женщинам. Вы выступаете не за жизнь, а только за рождение. Так что бросьте вашу херню на тему «аборт — это убийство» и голосуйте за моего мужа, который, по крайней мере, попытается выделить больше денег в помощь тем невинным детям, которые уже рождены на свет.

В помещении повисла неловкая тишина, прерываемая только покашливаниями. Сердце у Лиллиан бешено колотилось. В дальнем конце комнаты репортер лихорадочно что-то записывал.

Мюррей ее убьет.

Лиллиан оглядела аудиторию. Похоже, все чего-то ожидали. Извинений? Она не станет извиняться за свои убеждения.

А вот грубить, пожалуй, было необязательно.

— Я немного вышла из себя. Может, перейдем к другой теме?

Послышалось шарканье, снова покашливание. Новых вопросов никто не задавал. Лиллиан отпила еще кофе.

— Что ж, тогда на этом и закончим, — приветливо предложила она.

Собирая свои бумаги, Лиллиан обернулась к Мартину, который с мрачным видом передал ей сумку. Аудитория начала расходиться, но несколько человек, включая и учителя, вставшего на ее защиту, подошли к ней.

— Ричард всегда такой, даже на педсоветах, — объяснил доброжелатель. — Ему нравится мутить воду.

— Мне следовало выбирать выражения, — вздохнула Лиллиан.

— Вы ведь живой человек, — успокоил он.

«И то правда, — думала Лиллиан, когда они ехали в Конкорд, чтобы присоединиться к Мюррею на обеде в доме престарелых. — Нечего стыдиться. Я человек. Ну погорячилась. С кем не бывает?»

— Как все прошло? — спросил Мюррей при встрече.

— Да понимаешь… — начала Лиллиан.

Мюррей взглянул на Мартина, и тот объяснил, что какой-то человек привязался к ней насчет абортов.

— Стервец явно хотел скандала, — с вызовом заявила Лиллиан.

— И ты его не разочаровала?

— Ну…

— Все совсем плохо? — спросил Мюррей Мартина. — А пресса была?

Еще как была. На следующее утро «Манчестер юнион лидер», ультраконсервативная газета штата, опубликовала фотографию Лиллиан с перекошенным ртом и дала заголовок: «Жена кандидата в Конгресс набросилась на противника убийства детей». В зачине статьи говорилось об «агрессивном выпаде вспыльчивой дамочки» против трезвого и уравновешенного активиста Ричарда.

Однако к утру супруги уже забыли эту историю, поскольку, когда после всех встреч они приехали в дом на берегу, у них появились более насущные заботы. В Олд-Орчарде Дэниел сбежал с друзьями и потратил свои пять долларов на литр водки. Мало того что его вырвало на «Зиппере», но, вылезая из вагончика, он споткнулся, грохнулся лицом вниз на бетон и выбил два передних зуба. Журналисты, ходившие по пятам за четырьмя детьми Блэра от одного аттракциона к другому (сам редактор придумал название статьи «Как веселятся дети кандидата в Конгресс» — ведь это всем интересно), сделали фотографию окровавленного Дэниела, которого тащили Рут и Джордж, а сзади семенила Лиззи, несшая два выбитых зуба брата в огромном стакане с колой. Затем репортеры проследовали за ними в медицинский центр Мэна, где детей Блэра встретил полицейский, в оперативном порядке выписавший штраф за распитие спиртных напитков несовершеннолетним лицом, прежде чем медсестра поставила Дэниелу капельницу.

Теперь вся семья собралась в гостиной в доме на побережье. Дэниел лежал на диване с набитым марлей ртом; стоматолог в приемном отделении больницы просто вставил ему зубы назад в десны. Родители Мюррея показались из своей спальни, ослабленные и взъерошенные из-за болезни, а возможно, из-за настойки «Перно», которую отец Мюррея считал панацеей.

Мюррей метался туда-сюда по потертому плетеному ковру.

— Как ты мог! — восклицал он.

— Я фефо фафу глотофкоф, — прошамкал Дэниел.

— Ничего себе пару глоточков! У тебя в крови обнаружили три и одну десятую промилле алкоголя!

— Фто?

— Это значит, что ты был пьян в стельку, — объяснил Мюррей. — И часто ты этим занимаешься?

— Это я нашла его зубы, — прошептала Лиззи матери.

— Молодец, — вполголоса похвалила ее Лиллиан.

— И положила их в свою колу, — гордо произнесла Лиззи.

— Умница, правильно сделала, — ответила Лиллиан. Она размышляла над тем, какой случай привлечет больше внимания: как надрался Дэниел или как она нахамила мистеру Зародышу.

— Может, мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? — с отчаянием в голосе спросила мать Мюррея.

— Рут, а ты куда смотрела? — приступил Мюррей к дочери. — Ты обещала следить, чтобы никто не разбегался.

— Дэниел сказал, что пойдет в сортир. Что мне было делать — идти за ним в мужской туалет? — Рут полыхала праведным негодованием; она видела свою большую заслугу в том, что помогла Дэниелу, когда тот навернулся, и сумела отвезти его в больницу, не получив штраф за превышение скорости. Собственно, она была собой очень довольна.

Лилиан хотелось выпить, но она считала непедагогичным пить в присутствии Дэниела, поэтому пошла на кухню, налила в кофейную кружку немного водки и вернулась в гостиную, держа кружку обеими руками и дуя на нее, словно там был горячий чай.

— Ты понимаешь, что это попадет в новости? — спросил Мюррей Дэниела. — И как, по-твоему, я буду выглядеть? Все скажут, что моя семейка сорвалась с цепи.

Лиллиан подумала, что от кандидата на выборную должность не требуют идеальной семьи. Взять хотя бы детей Кеннеди. Но она все же признала, что ее выпад на встрече с учителями и выходка Дэниела неудачным образом совпали.

— А мы будем есть? — поинтересовался Джордж.

— Нельзя так напиваться! — бушевал Мюррей, мечась по комнате. — Ты понимаешь, сколько клеток мозга убил? Невероятная глупость! Да еще и эгоистичный поступок. Ты вообще думал о ком-нибудь, кроме себя?

— Ну ифини! — постарался оправдаться Дэниел. — Я не фнал, фколько фофно фыфить!

— А теперь знаешь? — Мюррей покачал головой.

Лиллиан подумала, что он слишком насел на парня. Ей было жалко Дэниела. В конце концов, ему всего пятнадцать лет. У него выбиты зубы, расквашено лицо. Зачем его еще больше мучить?

Она закурила сигарету и пробормотала:

— Лежачего не бьют.

Мюррей обернулся к жене и сурово произнес:

— Он должен извлечь из этого урок, Лиллиан. И осознать, что он не единственный человек на планете.

— А я считаю, что не нужно так усердствовать, — возразила Лиллиан. — По-моему, он уже все понял.

— А можно мне попробовать водки? — спросила Лиззи. — Она правда по вкусу как вода?

Мюррей сердито зыркнул на нее. Все валится из рук. Какой сумасшедший день!

— Думаю, пора ужинать, — сказала Лиллиан.

Хотя Дэниела при одном упоминании еды чуть не стошнило, все же трапеза отвлечет всех от неприятных событий и даст возможность успокоиться. Она пошла в кухню, открыла коробки с китайской едой и позвала семейство.

— А пельменей нет? — поинтересовался отец Мюррея.

— Я вспомнила, как учительница нам говорила: если у вас выпал зуб, положите его в стакан с колой, — рассказывала Лиззи бабушке. — А у меня в руках была кола, вот я и бросила туда зубы Дэниела.

— Ты очень умная девочка, — похвалила ее мать Мюррея. — Хотя, по-моему, зубы нужно класть в молоко.

Лиллиан свернула блинчик со свининой му-шу и положила себе на тарелку жареного риса, хотя аппетита у нее не было. Вместе с семьей она прошла в гостиную, где родные расселись кто куда, держа тарелки на коленях. Мюррей начал успокаиваться, и слышалось только звяканье вилок о фаянс. Почему бы журналистам не сфотографировать вот эту картину? Семья Блэр справляется с кризисом. Сын-подросток получает важный жизненный урок. Рейтинг Мюррея стал бы подниматься, а не падать. Все бы увидели, что у них обыкновенная семья. И они продолжили бы агитацию в своем округе.

— Что завтра? — спросила Лиллиан Мюррея. — Что у нас по расписанию?

Мюррей вздохнул. Лиллиан буквально видела, как у него чуть не сорвался с губ раздраженный ответ вроде: «Слет в торговом центре „Полный провал“», но муж только сказал, что намерен взять выходной. Это не повредит. К тому же Дэниела надо отвезти к эндодонтисту и узнать его мнение.

В тот вечер, лежа в кровати, Лиллиан снова стала прокручивать в голове свою перепалку с противником абортов. Она была довольна, что не промолчала в ответ на провокацию, а постояла за себя. Если это снизит рейтинг Мюррея среди католиков, ну и пусть. А проблемы с Дэниелом рассосутся. Команда Блэр не обязана всегда быть идеальной.

В доме спокойствие. В соседней комнате похрапывают родители Мюррея. Дальше по коридору Рут, скорее всего, читает с фонариком, а рядом с ней крепко спит Лиззи. Еще дальше в комнате мальчиков Дэниел, наверное, судорожно мастурбирует, а Джордж мечтает о завтраке. С улицы доносится только плеск Атлантического океана, волны нежно гладят берег, убаюкивая жителей ближайших домов.

Всех, кроме Лиллиан. Она выскользнула из кровати, пошла на кухню и перечитала статью, которую набросала вчера ночью. Слишком ханжеская, решила Лиллиан. И какая-то абстрактная. Она налила себе еще водки и подумала о своем опыте — о том, как в 1968 году узнала, что беременна; о своей подруге, которая чуть не умерла от потери крови во время подпольного аборта. А если бы она, Лиллиан, не любила Мюррея и не хотела выйти за него замуж? И, начав писать, она слилась воедино с девушкой из своей статьи и прошла вместе с ней по тускло освещенной лестнице на второй этаж в квартиру с вытертым линолеумом на полу, дребезжащими от ветра окнами и ветхой простыней на обеденном столе вместо скатерти. Она стискивала зубы во время операции и едва добралась на автобусе до дома, где повалилась в кровать, а когда два дня спустя оказалась в приемном отделении больницы Святого Иосифа, где ее осыпали упреками все подряд, что отказалась дать адрес врача, делавшего аборт, потому что, если бы не он, на кого еще ей рассчитывать?

Так гораздо лучше, подумала Лиллиан, откладывая ручку. Непонятно, статья это или рассказ, да и не важно. Лиллиан была довольна.

Было три часа, когда она вернулась в комнату и скользнула в кровать рядом с Мюрреем, лежавшим к ней спиной. Летом он спал в футболках, а не в стариковских пижамах, которые его мать дарила на каждое Рождество. Лиллиан хотела рассказать ему о статье, но боялась сглазить. Поэтому она только прижалась к мужу, вдыхая его сладкий, чуть перечный запах.

Мюррей засопел и заснул еще крепче.

Глава 8

Че!

Идея «блэрмобиля», зародившаяся Четвертого июля, превратилась в реальность после произошедшего с Дэниелом. Мюррей хотел, чтобы народ Нью-Гэмпшира видел, что у них нормальная семья, которая вместе проводит выходные — изучает окрестности, ужинает, время от времени останавливается выпить кофе с пирогом и купается в девственном озере, каких много в этом штате, — в противоположность, скажем, той семье, где своенравный подросток напивается до чертиков в парке аттракционов, а его мать хамит противникам абортов.

Шестнадцатилетняя Рут с восторгом восприняла официальную роль. Однако Дэниел счел эту принудительную семейную спаянность как наказание и не хотел верить, что родители собираются заставить его по субботам разъезжать вместе с ними. Джордж предложил нанести на борт старого синего минивэна пацифик; Мюррей наложил запрет на эту затею, но позволил сыну наклеить на бамперы сине-белые стикеры. Лиззи удовлетворилась разрешением взять с собой Барби.

Несмотря на внутренние разногласия, они были довольно фотогеничной компанией. Мюррей сидел за рулем, Лиллиан согласилась не курить в машине, а дети оттачивали искусство демонстрировать белоснежные улыбки — результат многолетних и разрушительных для семейного бюджета усилий ортодонтов.

Сложность заключалась в том, что даже такая просторная машина оказалась мала для семьи из шестерых человек, чтобы путешествовать долгими часами с многочисленными остановками, и все друг друга раздражали. Перебранки обычно вспыхивали в первый же час поездки. У Дэниела воняли носки, и сам он тоже вонял. Джорджу надо было репетировать для участия в школьном оркестре, и он брал с собой трубу. Рут кричала, что у нее лопаются барабанные перепонки. Лиззи без конца пела одну и ту же песню прямо в ухо Мюррею. Рут тошнило от запаха ног Дэниела. Лиллиан в конце концов не выдержала и закурила.

Мюррей высказал сомнение, что все семьи столько ругаются.

— Вы ведь с братом тоже ссорились, — напомнила ему Лиллиан. — Твоя мама говорила, что ей приходилось даже разнимать драки. У нас, по крайней мере, еще кулаки в ход не идут.

— Это пока, — буркнул Мюррей. — Подожди, когда в Джордже заговорит тестостерон.

— Если они начнут драться, я оболью их из садового шланга, — пообещала Лиллиан.

Временное решение — по крайней мере, для путешествия в «блэрмобиле» — было очевидным. Дэниелу принять душ и не снимать обувь. Никому не брать с собой вонючих пакетов с попкорном. Никаких сигарет. Никаких музыкальных инструментов. Книги разрешаются, аудиоплееры тоже. Общий разговор допускается, если только он не переходит в спор, в случае чего Лиллиан объявляет игру в молчанку: «Кошка сдохла, хвост облез. Кто промолвит, тот и съест». Только с такими ограничениями всем удастся пережить день в дороге.

Весь сентябрь по субботам они колесили по второму избирательному округу Нью-Гэмпшира. Иногда Мюррей позволял вести машину Рут. Они посетили Гановер, районы Белых гор и Великих северных лесов, заезжали на обувную фабрику и завод по производству шерсти. На мясокомбинате их угостили болонскими сэндвичами. Когда кроны деревьев пожелтели, «блэрмобиль» начал застревать в пробках вместе с отдыхающими из Нью-Йорка, приехавшими на природу пошуршать листьями.

— И ради этого я бросил футбол? — выражал недовольство Дэниел.

— Ты не был лучшим игроком в команде, — напомнила ему Рут.

— Потому что у меня разбито колено, — огрызнулся в ответ Дэниел.

— Бедный калека, — поцокала языком Рут.

— Играем в молчанку, — прекратила перепалку Лиллиан.

Тем временем им приходилось постоянно иметь дело с журналистами. За семейными ужинами Лиллиан поражалась, чего только не способны раскопать борзописцы. Репортеры обнаружили, что в колледже Мюррей входил в организацию «Студенты за демократическое общество». Что как-то летом в Бостоне Лиллиан встречалась с членом «Черных пантер».[18] «У нас было всего одно свидание», — протестовала она, но внимание газетчиков все равно переключилось на ее обеспеченное детство и спекуляции по поводу того, что ее связь со студентами-радикалами в колледже являлась формой бунта против привилегированного происхождения.

Мюррей резко сложил газету.

— Это не репортаж, а чистые домыслы! — возмутился он. — Кому какое дело, с кем ты проводила время в колледже?

— Не надо было мне давать интервью, — сказала Лиллиан.

— Что за черные пантеры? — спросила Лиззи. Накануне она побрила Барби электрической бритвой Мюррея и теперь пыталась исправить ошибку, приклеивая волосы назад скотчем. — Они водятся в Нью-Гэмпшире?

— Ты встречалась с «черной пантерой»? — удивилась Рут. Шел 1984 год, и на уроках истории в школе они изучали события шестидесятых.

— Однажды, — ответила Лиллиан. — Ничего серьезного.

— И она была совсем черной? — интересовалась Лиззи.

— Нет, серо-буро-малиновой, — съязвила Рут.

— Рут! — одернула ее Лиллиан. — Чернее не бывает.

— Наверняка дедушке это не понравилось, — заявил Дэниел, которого всегда будоражили маленькие семейные разногласия.

— Да, не понравилось, — кивнула Лиллиан. Она умолчала о том, что парень отказался пожать руку ее отцу. Ей до сих пор было неловко.

Лиззи вдруг шарахнула головой Барби по столу.

— Не получается! — крикнула она.

— Дай я попробую, — предложила Лиллиан, беря куклу. — Дорогая, нужно думать, прежде чем что-то делаешь.

— Зачем я только на свет родилась! — заныла Лиззи, пряча голову в коленях Лиллиан.

Джордж вышел из кладовки с пустой банкой из-под арахисового масла.

— Закончилось, — сообщил он.

— Потому что ты ешь его как мороженое, — заметила Рут.

— Я растущий организм, — заявил Джордж.

— Ты неандерталец, вот ты кто, — возразила Рут.

— Что у тебя на подбородке, Рут? — вмешался Дэниел, чтобы поддержать младшего брата. — Очередной прыщик?

Рут нервно коснулась подбородка.

— Не трогай, — предупредила Лиллиан. — Только хуже сделаешь.

— Я прямо вижу, как он растет, — дразнил сестру Дэниел. — Фу, уже побелел.

Рут расплакалась и выбежала из комнаты.

Лиллиан вздохнула.

— Разве обязательно издеваться над сестрой, Дэниел?

— Она назвала Джорджа неандертальцем, — ответил Дэниел. — Смотри. — И он начал жонглировать тремя мандаринами.

Лиззи тоже попробовала, но фрукты тут же попадали на пол.

— Никто мне так и не ответил, — пожаловалась девочка, собирая их.

— Я забыла, о чем ты спрашивала, дорогая, — сказала Лиллиан.

— Что такое черная пантера?

— Радикал, — бросила Рут, вернувшаяся с пятном густого оранжевого тонального крема на подбородке.

— А что такое радикал? — спросила Лиззи.

И Рут принялась рассказывать про различные политические группировки в Соединенных Штатах, про либералов и консерваторов, радикалов левого крыла и правого, организациях «Студенты за демократическое общество» и «Студенческий координационный комитет ненасильственных действий», антивоенное движение, Общество Джона Бёрча,[19] Пэтти Херст[20] и так увлеклась своей ролью оратора, что не заметила, как все вышли из комнаты, кроме Джорджа, который, обнаружив новую банку арахисового масла, сделал себе целую горку тостов и принялся намазывать их один за другим, уничтожая запас, который Лиллиан приготовила на следующую неделю.

* * *

Тем временем выборы приобретали напряженность, поскольку избирателей теперь интересовали не столько сексуальные скандалы, сколько ужасающая всех перспектива выдвинуть в Конгресс демократа. Оппонент Мюррея неустанно дискредитировал его пригодность к государственной службе. В каком-то году Мюррей не заплатил налог за дом (правда). Он действует от лица мафии (курам на смех). Он представляет интересы наркоманов (частично правда: однажды он защищал человека с зависимостью и устроил его в специализированную бостонскую клинику на лечение). Он объединяет фонды своих клиентов (ложь). Каждое обвинение требовало ответа, что отнимало у Мюррея время, которого и так не хватало даже на обсуждение серьезных вопросов.

О Лиллиан журналисты накопали еще больше грязи. «Юнион лидер» до нелепости раздул тот факт, что ее видели выходившей из нового отеля «Копли плаза» в Бостоне с пакетами из дорогих магазинов, намекая на мотовство и несоответствие стилю Мюррея, приближенному к «синим воротничкам». Это было несправедливо: просто мать повезла Лиллиан по магазинам в честь дня рождения — и они, черт возьми, покупали вещи только на распродажах. Другой репортер, вдохновившись этой историей, заметил, что однажды она запросила налоговую скидку в связи с использованием жилья под офис. На вопрос, каким бизнесом она занимается, Лиллиан ответила, что она писательница: «Хотите прийти посмотреть мой кабинет? Полюбоваться на стопку писем с отказами из издательств?»

Но к следующему вопросу она оказалась совсем не готова. Они сидели в кафетерии на Мэйн-стрит в Конкорде. Репортер открыл коричневый конверт и подвинул к ней через стол сложенную пожелтевшую газету. Это был экземпляр «Дэйли Гэмпшир газетт», на первой полосе которой красовалась черно-белая фотография любительского, но очень убедительного изображения Че Гевары, нарисованного на южной стене Торговой палаты Нортгемптона в штате Массачусетс. «Студенты колледжа Смит арестованы за вандализм» — гласила подпись, и в прилагаемой статье рассказывалось, как Лиллиан Холмс вместе с двумя другими студентами повязала полиция, когда они раскрашивали лохматую бороду кумира.

— Желаете прокомментировать? — спросил журналист.

— Да бросьте вы, — ответила Лиллиан. — Мне было двадцать лет. Почему вы не спрашиваете меня о помощи семьям с детьми-иждивенцами? Или о волонтерской работе в столовой для нищих?

— Ну и ну! — ернически покачал головой репортер.

— Идите ко всем чертям, — буркнула Лиллиан и потянулась за газетой, но собеседник быстро забрал ее.

— Вы признали свою вину? — поинтересовался он.

Собственно, по совету отцовского адвоката она действительно призналась во всем и была приговорена к четырем месяцам общественных работ и к оплате затрат на пескоструйную очистку стены.

— Интервью окончено, — сказала Лиллиан. — Пишите что хотите. Вот мое заявление: «Учась в колледже, я была подвержена многим идеям, часть которых можно отнести на счет юношеского идеализма. Я не поддерживаю и никогда не поддерживала коммунистический режим на Кубе». Всё. Вы довольны?

Репортер быстро заносил ее слова в блокнот.

— Я получил все, что мне надо, — произнес он.

— Очень хорошо, — Лиллиан встала, — тогда идите в жопу. — И она вихрем вылетела из кафетерия.

Когда она приехала домой, то уже успокоилась, но, увидев Мюррея, снова расстроилась: муж не знал, что ее привлекали к суду за вандализм. Мюррей и сам только что вернулся и переодевался наверху.

— Как прошло интервью? — спросил он, ослабляя галстук.

Лиллиан поведала ему о стычке с репортером.

— Погоди-ка, ты малевала портрет Че на стене Торговой палаты?

— Вообще-то это была фреска. — Она постаралась сдержать оттенок гордости в голосе. По ее мнению, фреска удалась на славу, особенно если учесть, что Лиллиан не художник.

— И тебя арестовали?

— Я заплатила штраф, — объяснила Лиллиан. — И оттрубила на общественных работах.

— Почему ты никогда мне об этом не рассказывала?

— Даже не знаю, — пожала плечами Лиллиан. — Прости.

У Мюррея выдался неудачный день. Пришли результаты нового опроса.

— Извинения не спасут меня на выборах, — возразил он. — Особенно теперь, когда люди узнают, что я женат на коммунистке.

— Я не коммунистка! — воскликнула Лиллиан. — И никогда ею не была!

— А выглядит так, будто была, — сказал Мюррей. — Для некоторых кругов в этом штате Джо Маккарти живет и здравствует. Черт бы их всех побрал.

Когда он злился, уголки рта напряженно поднимались вверх, как у учителя начальной школы, и тогда муж казался Лиллиан совсем несимпатичным. Она постаралась убедить себя, что любой человек в гневе некрасив, но внутри у нее как будто щелкнул переключатель, и теперь она не могла вспомнить, почему вообще когда-то находила Мюррея привлекательным. (Хотя сейчас, наверное, и она его не особенно восхищала.)

Тут раздался стук в дверь. Мюррей чуть приоткрыл ее. Лиззи сообщила, что Джорджа вырвало хот-догами.

— Мы разговариваем, Лиззи, — ответил Мюррей. — Мама скоро придет.

— Он не добежал до туалета, — добавила Лиззи.

— Дай нам минуту, — сердито потребовал Мюррей.

Когда Лиззи ушла, Лиллиан села на кровать и обхватила себя руками.

— Мне надо было тебе сказать, — повторила она. — Еще в самом начале.

— Так почему же ты молчала?

Она попыталась представить свой образ мыслей в двадцать три года, когда она летом встретила Мюррея в юридической фирме. Видимо, она сочла тогда, что юный студент-юрист плохо о ней подумает. Но не могла же она предположить, что обстоятельства ее ареста догонят их в далеком будущем во время политической кампании.

— Не знаю, — сказала она.

Мюррей бросил на нее недовольный, но смягчившийся взгляд.

— У нас, конечно, не было вечера взаимных признаний, — заметил он. — И все же следовало понимать, что кто-нибудь может раскопать эту историю. Пока она не попала в газеты, нужно рассказать об этом детям. Прямо сейчас. Черт возьми.

В ужасном настроении после нахлобучки от мужа Лиллиан вышла из комнаты и отправилась в кухню, чтобы приготовить ужин. Они только что постелили на пол линолеум под кирпич; пока в доме суетились рабочие, распорядок дня у нее сбился. Лиллиан выложила пироги-полуфабрикаты на противень. Она злилась и на Мюррея, и на себя и боялась, что репортер упомянет, как она послала его в жопу. Тогда, памятуя еще и о случае на встрече с учителями, люди сделают вывод, что она привыкла сквернословить.

А ведь так оно и было на самом деле. И, откровенно говоря, сейчас она этим даже гордилась. Ей стоило бы вообще поменьше стесняться в выражениях.

Лиллиан добавила в тоник еще джина.

Когда все расселись за столом, получив по пирогу и пытаясь, не разломав, вытащить их из алюминиевых форм, Лиллиан поведала детям о своей сегодняшней выходке.

— Так держать, мама, — одобрил Дэниел.

— Хочешь сказать, что у тебя есть судимость? — настороженно спросила Рут и тут же добавила: — И мне придется писать об этом в заявлении о приеме в колледж?

— Ни в коем случае, — ответил Мюррей. — И не думайте, что это дает вам право выкидывать фортели, — проворчал он.

— Мне уже лучше, — сказал Джордж, из-за тошноты приговоренный к куриному бульону. — Можно мне пирога?

— Даже не думай, — отрезала Лиллиан: ей пришлось убирать рвоту, пока пеклись пироги, и она не собиралась после ужина заниматься тем же.

«Она их выпорола всех и загнала в постель».[21]

Как оказалось, репортер «Юнион лидер» исхитрился связать с Че Геварой самого Мюррея. В газете опубликовали фотографию фрески Лиллиан под крупным жирным заголовком с именем Мюррея, и, если не вчитываться, складывалось впечатление, будто он сам нарисовал портрет Че буквально пару дней назад. Мюррей раздраженно сложил газету; Лиллиан снова обиделась; Дэниел купил себе экземпляр, чтобы принести его на урок обществознания; а Рут написала статью для школьной газеты о том, как ошибки молодости могут настичь нас двадцать лет спустя. Взносы в кампанию Мюррея резко упали, как и количество его сторонников по предварительным опросам. Лиллиан, которая копалась в памяти в поисках еще каких-нибудь проступков, способных (как указала Рут) настигнуть ее, была слишком занята, чтобы писать, и, конечно, когда в тот день она добралась до кабинета, сочла свою писанину за последний месяц никуда не годной: персонажи одномерные, рассказы слишком цветистые и почти бессюжетные. Она проклинала кампанию и поймала себя на мысли, что желает Мюррею проиграть, чтобы жизнь вернулась в привычную колею.

* * *

В первую субботу ноября, за четыре дня до выборов, помощники Мюррея запланировали большой митинг перед зданием Капитолия штата. Мюррей выразил пожелание, чтобы там присутствовали все члены семьи.

— Кампания почти закончилась. Никто больше не станет копаться в нашем прошлом, — объявил он.

— Не понимаю, каким образом мое присутствие на трибуне может повлиять на твоих избирателей, — ворчал Дэниел. Он стал таким обидчивым в последнее время. Лиллиан скучала по клоуну.

— Мы семья, — возразил Мюррей. — И держимся вместе.

— А можно мне сказать что-нибудь в микрофон? — спросила Лиззи.

— Кому надо выступить, так это мне, — заявила Рут. — Я, по крайней мере, знаю слабые места этой кампании.

— Если хочешь выступить — пожалуйста, — разрешил Мюррей.

— Правда? — Получив желаемое, Рут нервно заулыбалась.

— Конечно, — ответил Мюррей. — Напиши небольшую речь, минут на пять, и обсудим.

Так Рут начала готовить речь и практиковаться каждый вечер в ванной. За два дня до митинга она репетировала ее перед семьей.

— Никаких комментариев с галерки, — предупредил Мюррей других детей, когда они собрались в гостиной. — Уважайте сестру. Она усердно трудилась над текстом и должна выглядеть уверенно.

— Чушь какая-то, — буркнул Дэниел, падая на диван.

— Что тебя гложет, сын? — забеспокоился Мюррей. — Что бы мы ни делали, ты все критикуешь. У тебя проблемы в школе?

Дэниел сложил руки на груди и исподлобья уставился на родных. Джордж вошел в комнату с миской попкорна, как будто они собрались смотреть фильм.

— Ладно, Рут, — дал отмашку Мюррей. — Давай послушаем.

Рут встала перед камином. Она была еще в школьной форме — клетчатой юбке в складку, белой рубашке и пиджаке. Внезапно застеснявшись перед членами семьи, она развернула веером карточки с подсказками, закрыла глаза, пошевелила губами и начала:

— Я вышла на трибуну, потому что верю в своего отца. — Она обращалась к морю, расстилавшему за диваном. — Я верю в то, что он отстаивает. — Дальше она коснулась всех тезисов программы Мюррея, и Лиллиан вдруг с удивлением осознала, что у Рут есть талант к ораторскому искусству. Она представила себе будущее и увидела Рут юристом, а может быть, даже кандидатом на выборную должность, и вообразила, какую испытает гордость оттого, что они с Мюрреем привили дочери эту способность с самого начала. Лиллиан окинула взглядом всех своих детей, и, хотя предвыборная кампания теперь вызывала у нее только досаду, ее вдруг охватило безмерное чувство любви к ним всем: к Рут, спокойной, хладнокровной и уверенной в себе; к Дэниелу, которому сейчас нелегко, но он минует трудный период и снова станет смешить людей, поднимать им настроение и внушать более оптимистичный взгляд на жизнь; к Джорджу, который будет заботиться о других с тем же пылом, с каким всегда опекал младшую сестру; к резвой маленькой Лиззи, которая наверняка будет презирать правила и делать все, что вздумается. Стихийная материнская любовь поднималась, точно дым, из самого нутра через грудную клетку к горлу, и вместе с ней приходил ужас утраты, потому что жизнь таит в себе столько опасностей. Внезапно Лиллиан уверилась, что, несмотря на ежедневные бытовые препирательства, однажды ее дети будут тесно связаны, как фрагменты мозаики, и когда они с Мюрреем уйдут в иной мир, все четверо сплотятся, станут опираться друг на друга и любить братьев и сестер до конца дней. И она приложила к этому руку и может похлопать себя по плечу за отличную работу.

Глава 9

Снег

В день последнего митинга, в субботу перед выборами, Лиллиан встала рано и увидела, что лужайка покрыта инеем: ночью резко похолодало. Циннии потемнели, но выносливые хризантемы выстояли, лишь посеребрились кончики красных и желтых лепестков. Лиллиан сварила крепкий кофе и расположилась у окна, наслаждаясь последними красками осени перед долгой серой зимой.

У нее было полчаса, прежде чем встанут Мюррей и дети, поэтому она поднялась на третий этаж в гостевую комнату, села за стол и взяла в руки конверт, пришедший со вчерашней почтой: не один из тех недобрых стандартных бежевых конвертов с возвращенной рукописью и отказом в публикации, которые она привыкла получать, а тонкий, кремового цвета, с личным письмом на плотной бумаге от редактора «Нозерн ревью» — небольшого журнала, куда, в числе прочих, она посылала свои рассказы. Лиллиан развернула письмо и прочитала его в пятый, а то и в шестой раз.

Уважаемая мисс Холмс!

Нам очень понравился Ваш рассказ «Да кому какое дело?», и мы хотели бы опубликовать его в «Нозерн ревью».

Тем не менее мы считаем, что в текст стоит внести некоторые изменения, которые, по нашему мнению, послужат большей стройности повествования. Я перечислил их в приложении. Прошу Вас рассмотреть их и сообщить нам, согласны ли Вы принять их к сведению.

В любом случае, мы очень рады, что получили от Вас этот рассказ, и надеемся на сотрудничество с Вами.

Искренне Ваш,

Маршалл Вон, редактор

Лиллиан перечитала приложенный список. Такие незначительные поправки! И они действительно улучшат сюжет — ну кто же в здравом уме будет возражать?! Лиллиан отчаянно хотелось провести все утро в кабинете и написать новый, сильно улучшенный вариант рассказа. Но придется подождать до понедельника, когда дом снова окажется в ее распоряжении.

Она убрала письмо и приложение в конверт и сунула его между страницами в пачке черновиков. Она еще не поделилась новостью с Мюрреем: он готовится произнести речь, и все ее слова влетят в одно ухо и вылетят в другое. Она сообщит ему сегодня вечером, после митинга. Муж, скорее всего, даже не слышал о таком журнале, но наверняка разделит ее радость.

Было уже полвосьмого, и Лиллиан спустилась в кухню и налила себе вторую чашку кофе. Послышалось шарканье, и через мгновение в кухню вошла Рут во фланелевой ночной рубашке, босая и нечесаная, и открыла шкаф.

— Хлопья закончились, — требовательно объявила она, словно Лиллиан могла щелчком пальцев обновить запасы.

— Возьми что-нибудь другое, — предложила мать, разливая апельсиновый сок. Хватило только на три стакана. Черт.

Рут сморщилась, но тут же просветлела:

— Я знаю! Приготовь булочки!

Лиллиан распределила сок по четырем стаканам.

— Ох, Рут, у нас сегодня такой тяжелый день, — запротестовала она.

— Пожалуйста!

Лиллиан хотела было отказать, но на самом деле — почему нет? Она пекла булочки десятки раз. Смешать в миске несколько яиц, молоко, муку, смазать маслом формы для кексов, налить туда тесто и через полчаса достать из духовки золотистые подушечки. Их любят все, особенно Дэниел. Может, сегодня удастся его развеселить.

Кроме того, это отличная возможность для Рут научиться печь.

Лиллиан потянулась за своей главной помощницей на кухне — поваренной книгой Фанни Фармер, которую подарила ей мама, а той — ее мама, и открыла на странице с нужным рецептом, заляпанной жирными пятнами в процессе многократного использования. Рядом со списком ингредиентов теснились написанные почерком Лиллиан комментарии, как увеличить количество булочек. Надо же рассчитывать еще и на Джорджа. Кроме того, там имелись заметки о способе приготовления: «Духовку предварительно разогреть. Не просеивать муку!»

Внезапно к Лиллиан пришла идея рассказа. «Элеанор: до белого каления / Люси», — записала она на полях.

— Доставай миску, — велела она Рут.

Дочь с вызовом взглянула на нее:

— Я собиралась в душ.

— Вот поставим противень в духовку, и пойдешь, — сказала Лиллиан. — Тебе надо научиться самой их печь.

— Не хочу я учиться печь булочки, — проворчала Рут.

— Ну пожалуйста.

— Я ненавижу готовить, — заявила Рут. — Когда я вырасту, то найму кухарку. Не обижайся, мама, но я не хочу быть простой домохозяйкой, как ты.

У Лиллиан перехватило дыхание. Простой домохозяйкой? Неужели все шестнадцатилетние девочки так жестоки? Она с трудом взяла себя в руки.

— Хочешь булочки — приготовь сама, — отчеканила она, и до Рут, видимо, дошло, как прозвучали ее слова, потому что она опустила голову и не стала спорить. — Сначала яйца. — И Лиллиан прошлась вместе с Рут по всему рецепту, заглядывая дочери через плечо. — Не страшно, если останутся небольшие комочки. — Тем временем она разложила по двум противням для кексов вощеные бумажные формочки. — Не мелочись, наполняй гнезда на две трети, — посоветовала она, когда Рут стала наливать тесто в углубления. — Большие булочки вкуснее.

После того как Рут поставила противни в духовку, Лиллиан разрешила ей идти в ванную.

— Только возьми с собой часы, чтобы не передержать булочки. Мне надо вымыть пол, намолоть муку и погладить твоему отцу рубашку.

Рут выскользнула из кухни.

Не прошло и часа, как все сидели за столом и ели горячие булочки.

— Спасибо, мама, — с полным ртом прошамкал Дэниел.

— Благодари не меня, а Рут, — возразила Лиллиан, откидываясь на спинку стула и закуривая сигарету.

— Маленькая домохозяйка, — подколол сестру Дэниел.

— Пошел ты, — отмахнулась та.

— Во сколько сегодня митинг? — спросил Мюррей.

— В три, — ответила Лиллиан. — Оденьтесь нарядно. Опрятные брюки. Никаких кроссовок. Рут, твоя речь готова? Хочешь еще раз отрепетировать?

Рут помотала головой.

— А я тебя проинструктирую, — усмехнулся Дэниел.

— Как будто ты что-нибудь понимаешь, — съязвила Рут.

— Вот видите, что бывает, когда я стараюсь быть милым, — пожаловался Дэниел.

Рут повернулась к отцу:

— Я выступаю до тебя или после?

— До, — ответил он. — Ты у меня на разогреве. Не забывай говорить в микрофон. Лиллиан, я тебя очень прошу не дымить за столом.

Лиллиан потушила недокуренную сигарету. Когда закончится эта кампания, надо бы бросить дурную привычку.

— Все ставят свои тарелки в посудомойку, — скомандовала она.

Дэниел взглянул на Джорджа, который щедро мазал последнюю булочку джемом.

— Ты бы хоть сначала остальным предложил, — упрекнул он брата.

* * *

В конце концов пришлось ехать к зданию Конгресса на двух машинах, поскольку Джордж в последний момент заляпал рубашку джемом и Мюррей начал беспокоиться, что опоздает. Лиллиан считала, что две машины — это напрасная трата бензина, но, раз Мюррей так нервничает, пусть едет вперед.

Никогда еще погода не менялась так быстро, как в тот день. Утро было солнечное, но к началу митинга на севере стали собираться тучи. Лиллиан оглядела толпу. Последнее мероприятие! Пришло меньше людей, чем они ожидали, но кое-где все-таки мелькали сине-белые плакаты. Лиллиан сделала вывод, что семья Блэр привлекательно выглядит на трибуне: в середине они с Мюрреем, рядом с ними с одной стороны Лиззи и Дэниел, с другой — Рут и Джордж. Дэниел широко расставил ноги, Лиззи обнимает лысую Барби, Рут сжимает свои карточки с тезисами, а Джордж не знает, куда деть руки.

Пока Рут произносила речь, резко похолодало. Когда к микрофону подошел Мюррей, начало моросить, а к концу его выступления повалил мокрый снег. Несмотря на весь энтузиазм в отношении кандидата, избиратели ринулись к своим машинам.

А вместе с ними засобиралась и семья Блэр. Рут и Джордж хотели остаться в городе, а Мюррею надо было встречаться с ветеранами зарубежных войн, так что Дэниел и Лиззи сели в минивэн с Лиллиан.

— Можно я поведу? — спросил Дэниел. На прошлой неделе ему исполнилось пятнадцать с половиной, и он только что получил ученические права.

— Не сегодня, — ответила мать. Дороги уже покрылись слякотью, и на водительское место села сама Лиллиан. — Живее, — поторопила она детей.

— Ты не забыла, что мне надо остановиться у дома Дженнифер? — напомнил ей Дэниел.

— Зачем?

— Лабораторная по биологии.

— А это не может подождать до завтра? Дорога в ужасном состоянии. — Дженнифер жила на вершине Скул-стрит-хилл — крутого холма, на который Лиллиан не хотела взбираться в такую погоду.

— Нет, не может, — раздраженно ответил Дэниел.

Даже утренние булочки не задобрили его.

— Почему?

— Потому! — огрызнулся он.

Лиллиан устало вздохнула. С другой стороны, дело не только в лабораторной работе. Если она побоится подниматься на Скул-стрит-хилл, придется весь вечер терпеть упреки Дэниела. Ничего, не так уж много и намело.

— Ладно, — согласилась она. — Только мигом.

И действительно, она благополучно заехала на холм и притормозила возле дома Уайтов. На улице сгустились ранние сумерки, и окна были освещены. На лужайке стояли два предвыборных плаката: Мюррея и Мондейла-Ферраро. Уайты принадлежали к новой волне демократов в Конкорде, бывшим либеральным республиканцам, которые разочаровались в администрации Никсона, сменили партию и в 1976 году проголосовали за фермера, который выращивал арахис.[22] Сами Уайты щедро вкладывались в кампанию Мюррея.

Барбара Уайт, приятельница Лиллиан по работе в комиссионке, открыла Дэниелу дверь и стала энергично махать Лиллиан, приглашая ее в дом.

Та опустила окно, и в салон ворвался холодный воздух.

— Не могу! — крикнула она. — У меня в машине замерзшая малышка, и надо ехать готовить ужин!

— Заводи ее внутрь, у нас растоплен камин! — ответила Барбара. — Приехали Карлсоны!

— Ты не против? — осведомилась Лиллиан у Лиззи.

— Нет, — сказала Лиззи, желая угодить матери.

— Ну слава богу! — воскликнула Лиллиан, обнимая дочь. — Всего десять минут, — пообещала она. — Не дольше.

— А где Мюррей? — спросила Барбара у двери.

— Встречается с ветеранами зарубежных войн, — объяснила Лиллиан. — Сегодня у нас был последний митинг. Слава богу, что эти выборы почти закончились.

— Лиллиан, здравствуй, дорогая, — поприветствовал ее Чак Уайт, чмокнув в щеку. Он был семейным стоматологом, и его улыбка демонстрировала идеальные зубы, ровные и белые, безо всяких заостренных клыков. На Хеллоуин он раздавал детям зубные щетки. — Невооруженным глазом видно, что тебе просто необходимо выпить «Манхэттен».

Лиллиан и Лиззи отряхнули снег с обуви на коврике в прихожей. Гостиная Уайтов была декорирована более сдержанно, чем дом Блэров, — туго обитая мебель и журнальный столик со стеклянной столешницей, на котором стояли корзинка крекеров и жаровня с некой закуской, будто прямиком из журнала «Домоводство». Лиллиан уселась в мягкое кресло около камина. Позади нее Лиззи, прячась, повисла на спинке. Чак протянул девочке имбирный эль с коктейльной вишенкой в стакане.

— Скажи «спасибо», — напомнила Лиллиан.

— Спасибо, — послушно повторила Лиззи.

Они обменивались шутками, говорили о детях, а потом разговор зашел о президентских выборах. Все с печалью отметили низкий рейтинг Мондейла.

— Не верится, что нам светит еще четыре года с Джиппером[23] во главе страны, — заметил Чак.

Джо Карлсон высказался в том духе, что Мюррей, возможно, единственный толковый кандидат на выборах в Конгресс.

— Отправь его в Вашингтон, путь задаст им там жару, — ободрил он Лиллиан.

— Когда мы поедем домой? — прошептала Лиззи.

— Скоро, — ответила Лиллиан.

— Иди поищи Дэниела и Дженнифер, — предложила девочке Барбара Уайт.

— Да-да, и помешай им заниматься тем, чем они там занимаются, — с усмешкой протянул Чак.

Лиззи расплела руки, оторвалась от кресла и убежала. Чак подмигнул Лиллиан:

— Всегда полезно иметь младшую сестру, которая войдет в самый неподходящий момент.

Лиллиан удивило, насколько беспечно Чак относится к тому, что его дочь остается наедине с Дэниелом; она была уверена, что, окажись Рут в такой же ситуации, Мюррей не находил бы себе места.

Но когда Лиззи вернулась и сообщила, что дверь заперта, Чаку стало не до смеха. Он подошел к лестнице и крикнул наверх:

— Дженнифер! Открой дверь!

— Извините, — сказала Лиллиан.

— Ты не виновата, — ответил Чак. — Парни есть парни. Им всем в этом возрасте хочется одного. Дженнифер! — снова крикнул он. — Мне что, подняться?

— Я схожу, — встала с места Барбара.

— Нет, я сам, — возразил Чак. — Извините. — И он рванул вверх по лестнице, перешагивая через две ступени, ибо, несмотря на усилия обратить все в шутку, на кону стояла репутация его дочери, и пусть Лиллиан и Мюррей ему и друзья, но у их сына Дэниела есть некий аппарат, который легко может эту репутацию разрушить.

Лиллиан услышала, как Чак постучал, потом подергал ручку; шаги, скрип открываемой двери. Лиллиан надеялась, что Дэниел хотя бы в штанах: от мысли, что его с голой задницей спустят с лестницы, ей стало нехорошо.

Но ничего подобного не случилось, и никто не скидывал подростка к ногам старшего поколения. Лиллиан учуяла запах дыма и поначалу взглянула на камин, решив, что ветер задул в комнату через дымоход. Но потом сообразила, что горящее дерево так не пахнет.

Она подняла взгляд и увидела, что Чак за шиворот тащит Дэниела вниз по лестнице, а большие неуклюжие ноги сына заплетаются. На лице мальчишки застыло ошарашенное, придурковатое выражение.

— Вряд ли эта история будет выглядеть красиво в прессе, — прошипел Чак.

Лиллиан не понравилась подразумеваемая угроза Чака обратиться в газеты. Она встала и уперла руки в бока. С одной стороны, ей хотелось напуститься на Дэниела прямо сейчас, но с другой, пожалуй, разумнее по-быстрому и с достоинством удалиться, а в машине всыпать ему по первое число.

— Что это так странно пахнет? — спросила Лиззи.

— Спроси у Дэниела, — ответила Лиллиан, сверля взглядом сына, старательно отводившего глаза.

— Где Дженнифер? — строго спросила Барбара.

— Я приказал ей оставаться наверху и подумать о своем поведении, — ответила Чак. — Пускай попотеет.

Лиллиан была в бешенстве. Неужели эти двое действительно думали, что могут обдолбаться в доме Уайтов, когда внизу сидят пятеро взрослых?

— О чем, черт возьми, ты думал, Дэниел? — вполголоса вопросила она.

— А что тут такого? — хихикнул Дэниел и как ни в чем не бывало потянулся за крекером, но Лиллиан шлепнула его по руке.

— Например, то, что это противозаконно, — ответил Чак. — Скажи мне: травка твоя или Дженнифер?

— Я отказываюсь от дачи показаний, — сдавленно фыркнул Дэниел, и Лиллиан захотелось свернуться клубочком и умереть.

— Ты понимаешь, что из-за тебя нас всех могут арестовать? — воскликнул Чак. — Как домовладелец, я по закону отвечаю за все, что обнаружено в моем доме!

Лиллиан сомневалась, что Чак — в конце концов, он не юрист, а стоматолог — прав в анализе ситуации. Она подумала, что надо посоветоваться с Мюрреем, а пока ее идея быстро удалиться представлялась наиболее целесообразной.

— Надевай пальто, — велела она Лиззи.

— А что натворил Дэниел? — поинтересовалась девочка.

— Спроси у него сама, — ответила Лиллиан.

— Буга-буга, — произнес Дэниел, растопырив пальцы.

— Ты тупее своей шестилетней сестры, — бросил ему Чак.

Лиллиан, которая застегивала пальто Лиззи, выпрямилась:

— Что-что?

— Твоего сына больше на порог не пустят в нашем доме, — заявил Чак.

— А кто сказал, что эту дрянь принес Дэниел? — спросила Лиллиан.

— Ну уж точно не Дженнифер, — огрызнулся Чак.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лиллиан. — Они сейчас все курят травку. — Ей, например, точно было известно, что дочерей-двойняшек Джо и Нэнси Карлсон застукали за тем же занятием.

— Только не моя Дженнифер, — возразил Чак.

— О боже, — вздохнула Лиллиан. — Какой же ты кретин, Чак. И, кстати говоря, твои расценки просто возмутительны.

— Я могу подать на тебя в суд, — пригрозил Чак.

— Давай прямо сейчас, — дерзко предложила Лиллиан. — Подай на меня в суд. С меня и взять-то нечего. На выход, оба, — подтолкнула она детей к двери, негодуя на Чака, но упрекая себя (снова) за несдержанность.

Дорожка к дому уже покрылась льдом, и замерзшая слякоть хрустела под ногами. Пока они дошли до машины, никто не упал, и Лиллиан была благодарна судьбе хотя бы за это.

— Садитесь.

Дэниел забрался на переднее сиденье, Лиззи назад. Лобовое стекло обледенело, и Лиллиан пришлось чистить его, но в легком пиджаке она мерзла на пронизывающем ветру, а потому отскребла только два неровных овала и бросила.

— Независимо от того, чья была трава, от отца тебе достанется, — сказала она Дэниелу, плюхнувшись на холодное кресло. — Сначала водка, теперь травка… Что дальше, Дэниел? ЛСД?

— А у нас нет ничего поесть? — спросил Дэниел.

— У меня есть лакричный леденец. — Лиззи протянула ему конфету, к которой прилипли крошки и мусор.

Лиллиан завела мотор и включила дворники, которые только размазали иней по стеклу.

— Черт возьми! — выругалась Лиллиан. — Нам вообще не стоило туда заезжать. А теперь мне придется вести машину по льду и снегу. Ты хотя бы взял материалы для лабораторной?

— А? — откликнулся Дэниел.

— Понятно. Тебя ждут очень большие неприятности, охламон, — пообещала Лиллиан. — Сядь на место, Лиззи.

— А Дженнифер — твоя девушка? — спросила Лиззи Дэниела.

— Дэниел наказан, — бросила Лиллиан Лиззи через плечо. — Не разговаривай с ним, пожалуйста. И не вскакивай, я сказала! — Она включила передачу, и колеса захрустели по замерзшей жиже. — На машине еще стоит летняя резина, — продолжала Лиллиан. — Я пытаюсь помочь тебе с домашним заданием, и вот как ты меня благодаришь — куришь траву? Лиззи, сколько раз тебе говорить? Не прыгай!

Но Лиззи, вероятно, решила, что, раз Дэниел плохо себя ведет, ей тоже, можно: она стояла на коленях за креслом брата и что-то шептала ему в ухо.

— Заткнись и сядь на место! — прикрикнул на нее Дэниел. — Ты слышала, что мама сказала?

Они приближались к вершине Скул-стрит-хилл. Лиллиан проверила тормоза. Машина чуть скользила, и, спускаясь по холму, Лиллиан снизила передачу. Другой автомобиль, буксуя, поднимался наверх.

Вдруг сын и дочь затеяли потасовку и принялись шлепать друг друга, отчего Лиллиан пришла в ярость. «Почему мои дети не могут вести себя спокойно, когда мы едем по такой опасной дороге? — думала она. — Почему они не прекратят свои бесконечные драки? Почему не могут хоть раз подумать обо мне?» Она выкинула назад правую руку, чтобы растащить драчунов, и в пылу бешенства чуть повернулась, отчего руль крутанулся на четверть, машина вильнула к ряду кленов, обрамляющих улицу, и оказалась между деревьями и встречным автомобилем. Поддавшись панике, Лиллиан забыла все, что нужно делать, когда теряешь управление на скользком склоне, и поступила с точностью до наоборот, то есть ударила по тормозам и стала выворачивать руль. Минивэн широко и медленно закружился; и чем сильнее она жала на тормоза, тем большую невесомость чувствовала, поскольку заднюю часть машины неумолимо заносило в сторону.

«Словно скользишь по бархату», — успела подумать Лиллиан.

Часть третья

2016

Глава 10

Сила притяжения

Долгое время после аварии Лиззи полагалась на Рут совершенно во всем. И Рут не возражала. Она каждое утро помогала сестре выбрать наряд. Собирала ей обед в школу. Проверяла домашние задания и подделывала записки от отца. Окончив выпускной класс, Рут поступила в колледж и уже не могла все время быть рядом, но жила всего в двух часах езды, благодаря чему исправно посещала и концерты в музыкальной школе, где Лиззи училась играть на пианино, и ее балетные выступления в платьях с воздушными юбочками. Когда у Лиззи начались месячные, это Рут советовала ей, какие прокладки покупать (Мюррей не подумал запастись такими вещами).

Но приблизительно в то же время Лиззи начала особенно остро чувствовать, как ей недостает матери. В двенадцать ей очень не хватало мамы, которая, вооружившись бумажной салфеткой, отчитывала бы ее за слишком густой макияж и на которую можно было бы жаловаться друзьям. Лиззи скучала даже по сигаретному дыму, пропитывавшему весь дом. Искренне скучала.

Мюррей же понятия не имел, как справляться с девичьим бунтом. Если подумать, то подростковых проблем Рут он даже не заметил. Но Лиззи иногда вела себя как настоящий бесенок. Она рыдала из-за стрижки. Орала на Джорджа, когда тот съедал последний кусок чизкейка. Грубила учителям. Растерянный Мюррей лишил ее карманных денег; когда это не помогло, запер ее дома; когда и это не помогло, заставлял ее ездить с ним в дом на побережье по выходным делать ремонт, хотя побаивался давать ей в руки молоток.

По существу, Лиззи ненавидела мать за то, что та умерла, и не собиралась облегчать жизнь Мюррею. О, она доставляла ему массу неприятностей: кражи в магазинах, наркотики. Она научилась заводить машины без ключа и открывать замки шпилькой. Мюррей заработал язву. Ярость Лиззи стала остывать только к двадцати пяти, после того как Джордж и Рут на Рождество сделали ей втык и убедили Мюррея отказать дочери в деньгах, если она не возьмется за ум. Им удалось пристыдить Лиззи. Она вырыла яму, свалила туда весь свой гнев и утрамбовала. Поступила в аспирантуру. Встретила Брюса. Поклялась заботиться об отце, и, когда появилась работа в университете штата на севере Нью-Гэмпшира — недалеко от того места, где Мюррей, уйдя на пенсию, купил фермерский дом, — Лиззи ухватилась за нее и радовалась, что сможет быть рядом и помогать отцу в старости, готовить блюда, которые готовила ее мать, подменять его во время сбора семян подсолнечника. Она чувствовала себя преданной дочерью, какой никогда не была, и это делало ее счастливой. Единственное, что она ненавидела, — ход времени, поскольку годы неумолимо утекали один за другим.

* * *

В субботу вечером, после того как дом покинули хмурые полицейские Остин и Боб, трем детям Блэр удалось приготовить ужин, почти не поссорившись, что очень обрадовало Мюррея. И оттого, что настроение отцу может поднять столь незначительное обстоятельство, Лиззи расстроилась и испытала чувство вины.

— За моих детей, — провозгласил Мюррей, поднимая стакан.

— За тебя, папа, — сказала Рут, в свою очередь поднимая бокал с вином. — За лучшего отца на свете.

В середине ужина Лиззи вдруг вспомнила про соседских кошек. Она вскочила и схватила сумочку и ключи:

— Мне все равно надо забрать из дома вещи для ночевки.

— Ты ведь не планируешь навестить Гэвина, правда? — спросил Мюррей. — Мне не хотелось бы так думать.

— Может, мне поехать с тобой? — предложила Рут.

— Может, вы перестанете намекать мне, что я психопатка? — парировала Лиззи. — Вернусь через час.

Сев в машину, она открыла окна и вдохнула прохладный осенний воздух, чтобы успокоить нервы, но на подъездах к Шугар-Хиллу снова начала мрачнеть. Вдали от семьи, от счастливого стука вилок о тарелки, она стала гадать, с кем разговаривали полицейские и не приперли ли они к стенке Джессику, чтобы услышать ее вариант случившегося — разумеется, в пользу Гэвина. Лиззи мало общалась с девчонкой, но те пару раз, что они встречались, Джессика, учившаяся в частной школе в Нью-Йорке, была угрюмой и вела себя высокомерно, с пренебрежением относилась к провинции, не высовывала носа из своего айфона и не расставалась с розовыми пакетиками витамина С. Лиззи не сомневалась, что надменная девица могла представить ее сорвавшейся с катушек маньячкой, вознамерившейся портить имущество и калечить людей.

Тут уж ничего не изменишь, напомнила себе Лиззи. Значит, нет смысла и беспокоиться.

Когда она открыла дверь соседского дома, кошки уже вопили. Лиззи насыпала корма им в миски, проверила, есть ли вода, и вычистила лотки. Потом она подъехала к своему дому и собрала пижаму, халат и туалетные принадлежности. У нее есть контрольные, которые надо проверить до понедельника, и…

Господи, вдруг подумала она. А если ее арестуют?

У Лиззи никогда не было настоящих проблем с законом, она ничего не знала о полицейских процедурах, если не считать криминальных фильмов, и теперь представляла себя в оранжевом комбинезоне, сидящей в камере на холодном цементном полу. Отпустят ли ее под залог? И что она скажет своим студентам, если не отпустят?

В ужасе от этих мыслей, Лиззи сунула пачку контрольных в сумку и выключила в доме свет. В машине она снова стала убеждать себя, что волноваться бессмысленно. Кто знает, что может случиться? Гэвин так же непредсказуем, как она сама. Лиззи задумалась, что он делает сегодня вечером, и поколебалась у выезда на улицу. Может, притормозить у его дома? Продемонстрировать беспокойство по поводу ожога. Это не значит, что она согласна на примирение, но, возможно, проявления заботы будет достаточно, чтобы он снял свои обвинения.

«Нет, — сказала она себе. — Держись от него подальше. Эмоции еще бурлят. Сворачивай направо и выезжай на шоссе. Только не налево. Ни в коем случае не сворачивай налево. Даже если от этого будет зависеть твоя жизнь».

И свернула налево.

Дом Гэвина находился в трех километрах и прятался за большими елями. Лиззи не стала заворачивать на подъездную дорожку и таким образом возвещать о своем прибытии, а съехала на обочину, чтобы обдумать свои слова. Она заглушила мотор и выключила фары. Первый этаж дома был освещен, и Лиззи увидела Джессику, хлопочущую на кухне. Она представила, как девушка разогревает в микроволновке готовый замороженный ужин, наливает Гэвину красное вино в его любимый широкий бокал, а тот вращает его и оценивает букет — Лиззи никогда не утруждала себя этим обрядом, что обычно злило Гэвина. Она воображала, как Джессика поправляет подушечку под перебинтованной рукой отца, приносит ему лекарства, стакан воды.

В это время звякнул телефон: пришла эсэмэска. «Где ты?» — писала Рут.

«Уже еду», — ответила Лиззи.

«Давай скорее».

«Ладно. А к чему такая спешка?»

«Хочу кое о чем поговорить, пока все здесь».

«Потому что завтра меня могут замести в кутузку?»

«Хватит. Отец устал. Он хочет после игры лечь спать».

«Тогда перестань мне писать, чтобы я могла вести машину».

Рут не ответила. Лиззи уставилась на телефон. Она снова закипала и начала придумывать сообщения Гэвину.

«Брось врать полиции. Я на тебя не нападала. И мне совсем тебя не жалко. Сам виноват».

Или: «Мне по барабану».

Или: «Плевать с высокой колокольни».

Или: «Мне по херу».

Гэвин заслужил, чтобы как можно больше людей говорили ему подобное.

Его жена наверняка так и выражалась. Ну и брак у них! Ни капли любви не осталось, но после стольких лет они до сих пор не разведены. Лиззи видела Джоанну однажды летом, когда та приезжала из Нью-Йорка забрать плетеное кресло, которое Гэвин хранил в сарае. Гэвин не позаботился о том, чтобы Лиззи в это время не было в доме, и ей пришлось выдержать удивленный взгляд, когда бывшая вышла из «приуса» и столкнулась с Лиззи, направлявшейся к своей машине после четвергового дневного свидания.

— А вы которая из них? — спросила Джоанна. Ее темные волосы были гладко зачесаны назад и безжалостно стянуты, как у старой балерины. Дряблые мочки ушей отягощали тяжелые серьги.

— Я Лиззи. — «Курва Лиззи».

— Так, значит, вы нынешняя счастливица? Скажите, Гэвин все еще утверждает, будто я хочу ободрать его как липку? Так вот, это неправда. Жадный сукин сын. Прилюдно бросается деньгами, а экономит на самом необходимом. Покупает дорогое вино, но когда надо платить за обучение Джессики, тут же оказывается, что ему не переводят роялти. Так что наслаждайтесь хотя бы вином, цыпочка! — воскликнула она, энергично рубя руками воздух. — Привет, Гэвин.

Лиззи бросила взгляд через плечо и увидела Гэвина, галантно стоявшего в дверях с чашкой эспрессо в руках, хотя дело уже шло к вечеру.

— Джоанна, дорогая, — кивнул он. — Ты знакома с моей подругой Элизабет?

— С очередной твоей сожительницей?

Гэвин спустился по широким шероховатым плиточным ступеням. В солнечные дни Лиззи нравилось сидеть на них, ощущать их тепло. Сейчас ей сидеть там совсем не хотелось.

— А где твой мужик? — поинтересовался Гэвин.

— Мой «мужик», как ты выражаешься, — которого, кстати, зовут Колин — занят делами поважнее, чем тащиться в Тмутаракань забирать кресло, которое ты должен был привезти мне еще на День благодарения. Непонятно, почему ты не поселился в Вермонте, — с ехидством покачала головой Джоанна. — В этом штате на каждом шагу плакаты с рожей Трампа. Вермонт, по крайней мере, отдает предпочтение Берни.

— Живи свободным или умри,[24] — ответил Гэвин. — Не обижай Элизабет, она местная.

— Мне пора, — сказала Лиззи.

— О, не уезжайте! — воскликнула Джоанна. — Нам с Гэвином как раз надо поговорить о моей грядущей гистерэктомии. Не то чтобы я переживаю о потере матки, но по какой-то причине страховая компания считает, что операция мне не нужна. Так что, Гэвин, дорогой, придется тебе в следующем месяце раскошелиться. И не говори мне, что у тебя нет денег: я видела в выписке с твоего счета неслабый перевод перуанскому гиду, а человек, который в состоянии выложить десять тысяч долларов за поездку в Мачу-Пикчу, явно может позаботиться о здоровье жены. Разве не так, Лиззи?

— Как мне жаль слышать, что тебе нужна гистерэктомия, дорогая, — продолжал игру Гэвин. — Хотя ты говоришь об этом с тех пор, как родилась Джессика, и у меня есть подозрение, что деньги тебе понадобились именно сейчас, поскольку ты ремонтируешь кухню в квартире, за которую я все еще плачу половину.

— Ну разве не радость, что вы не являетесь женой этого человека? — обратилась Джоанна к Лиззи.

— Мне надо проверять контрольные, — пробормотала Лиззи. Она работала в летней школе. — Так что прошу меня извинить.

— О, идите, детка. Думаю, мы с Гэвином переживем полчаса наедине. — Джоанна театрально вздохнула. — Только обещайте не верить ему, когда он станет рассказывать обо мне всякие гадости, потому что этот человек — патологический врун.

Ну и едкий разговор! Теперь, сидя в машине возле дома Гэвина, Лиззи пыталась нейтрализовать ядовитые воспоминания — а гнев все еще кипел на медленном огне. Она постаралась вспомнить о лучших качествах Гэвина; определенно они должны присутствовать — не могла же она пасть настолько низко. Она мысленно расставляла галочки по списку: он не спешил в постели, уделял ей внимание; делал маленькие сюрпризы: книжка, бутылка шампанского, картина. А однажды принес травку, они дико развеселились и смотрели «Южный парк» и мультфильмы про Дональда Дака. Вопреки тому, что говорила Джоанна, Гэвин был щедрым.

В последнее время они даже стали разговаривать о личном. Однажды после секса Гэвин развалился на смятой постели, разбросав ноги, дряблым животом кверху, а она лежала на боку, перебирая жесткие волоски у него на груди. На жарком дворе сверчки призывали самок; в небе тяжело нависли тучи, предвещая грозу. Вдруг Гэвин стал рассказывать, что в детстве заикался. Учительница заставляла его писать правой рукой (Гэвин был левша), а одноклассники смеялись над ним.

— Я огрызался, — пояснил он. — Вопил: «Ид-д-д-дите к ч-ч-ч-черту!» Это было самое страшное ругательство, которое я знал в восемь лет. — Он усмехнулся воспоминаниям.

— Как ты научился говорить? — Лиззи трудно было представить, что крупный, уверенный в себе мужчина, на каждом выступлении окруженный толпой обожательниц, был когда-то мальчиком-заикой.

— Стал снова писать левой рукой, — ответил он. — Вот и всё. Твоя очередь. — Он похлопал Лиззи по бедру. — Прогулка в прошлое.

Это было непривычно для них; они редко интересовались прошлым друг друга. Но она осторожно начала делиться воспоминаниями и вдруг обнаружила, что не может остановиться. Мама, которая быстро и решительно стучит на пишущей машинке. Веревка, натянутая поперек лестницы и преграждающая путь в гостевую комнату третьего этажа, когда мама работает. Отец, репетирующий на заднем дворе заключительную речь. «Блэрмобиль». Церковные ужины. Дэниел.

Авария.

— Тяжело тащить такой груз, — только и заметил Гэвин, когда она закончила рассказ о том, что сделала в тот вечер.

И все же сама природа их отношений в конце концов привела любовников к конфликту. У Гэвина был мотоцикл, и однажды в знойный тягучий день, вместо того чтобы валяться в постели, они доехали до малоизвестной лесной дороги и пошли по старой заросшей тропе к водопаду Гравити, где ледяная вода переливается через плоские гранитные плиты, отшлифованные временем и стихией. Люди составили осколки породы в замысловатые пирамиды, отчего водопад стал казаться мистическим местом, где можно уснуть и проснуться от раскатистого грохота только через двадцать лет.

В тот день там никого не было, и Лиззи с Гэвином устроили небольшой пикник, наслаждаясь вином и копченой рыбой. Кричали голубые сойки, и сквозь густую летнюю листву проникали лучи солнца. Гэвин лег на спину на теплом камне, закрыл глаза и пробежался вверх пальцами по голой ноге своей спутницы. Лиззи почувствовала возбуждение и вдруг села, сняла футболку, расстегнула бюстгальтер и легла, ощущая горячий камень и прохладное влажное дуновение с реки. Она закрыла глаза. Пальцы Гэвина достигли края шорт, и она развела ноги, потом шорты полетели прочь, а он уже двигался внутри нее, и когда она вскрикнула, птицы вспорхнули и улетели в знойное марево.

Дома он осторожно промыл ссадины у нее на спине. Обычно они так не рисковали, но Лиззи посчитала в голове числа и заключила, что день, скорее всего, безопасный. Настолько безопасный, что она даже не упомянула об этом Гэвину, он тоже ничего не сказал, и они просто отдались капризу, напоминающему о прежней страсти, пусть и не имеющей никакого отношения к любви. У Лиззи проскользнула мысль, разумно ли решаться на незащищенный секс, зная, что последствия нежелательны, но она сказала себе, что два трезвых взрослых человека отвечают только перед собой.

Теперь Лиззи вспоминала тот день и проклинала водопад Гравити, когда дом Гэвина вдруг засиял неживым голубым светом. Лизи вздрогнула. Прожекторы. Он установил их после того, как в прошлом году к нему кто-то вломился. Неужели Джессика что-то услышала?

Словно в ответ на ее вопрос, на крыльце появилась призрачная фигура Джессики.

Сердце у Лиззи выпрыгивало из груди. Приезжать сюда было большой ошибкой. Большой ошибкой было думать, что она сможет разговаривать с Гэвином. Но если сейчас завести мотор, Джессика услышит, и тогда к списку обвинений, которые выдвинет против нее Гэвин, добавится еще и слежка. Лиззи пожалела, что сидит не в своем прежнем «Фольксвагене-жуке» — тогда она могла бы поставить нейтральную передачу, откатить машину подальше и только тогда завести мотор; но у старого «сааба», на котором она теперь ездила, автоматическая коробка передач, и там ничто не работает, пока не запущен двигатель. В ужасе Лиззи наблюдала, как Джессика спускается с крыльца и направляется к ней, а луч прожектора двигается вправо, влево, а затем прямо, ползет по капоту и наконец светит через ветровое стекло прямо Лиззи в глаза.

Не ожидая продолжения, Лиззи сорвалась с места и помчалась по грунтовой дороге прочь из Шугар-Хилла в городок Франкония, где остановилась у мигающего фонаря и перевела дух. Слава богу, никто за ней не гнался. Она вычислила, что Джессика видела машину, может быть, секунды три и вряд ли сможет описать ее, а если учесть, что автомобиль черного цвета, возможно, девчонка вообще его не разглядела.

Но если все-таки разглядела, то пожалуется отцу. А чья еще черная машина может сейчас маячить возле его дома?

Звякнул телефон.

«Папа забыл имя Гэвина. Вот видишь?»

* * *

Когда она приехала в дом отца, на кухне уже было все вымыто и родные сидели в гостиной, где Мюррей смотрел игру «Сокс». Джордж развалился на диване, изучая что-то в ноутбуке. Лиззи взяла себе пиво и присоединилась к ним. Она не поручилась бы, что Рут подняла брови, но сестра точно покосилась на бутылку, и этого было достаточно.

— Ну давай, Рут, скажи вслух, — бросила вызов Лиззи.

— Что сказать?

— Что я слишком много пью.

— Я не обязательно так думаю, — сделала поправку Рут. — Просто меня удивляет, что ты пьешь после ужина.

— Значит, пить до ужина в порядке вещей, а если я пью после ужина, то я алкоголик?

— Ой, перестань, — отмахнулась Рут. — Я не говорила, что ты алкоголик.

Мюррей закричал:

— Браво, Большой Папа![25] — и радостно выкинул кулак в воздух.

— Просто, по-моему, тебе надо следить за тем, сколько литров в день ты пьешь, — произнесла Рут. — Кстати говоря…

— О господи, — с мученическим выражением лица вздохнул Джордж. — Что теперь?

Рут распустила волосы и сложила руки на коленях.

— Раз мы все здесь, я считаю, пора поговорить об отцовском будущем. Мы должны знать, какие существуют варианты, и подготовить план действий.

В воздухе повисло неловкое молчание, хотя Мюррей, кажется, не слышал ее слов: он развалился в кресле и выковыривал остатки еды из зубов.

— Я не предлагаю предпринимать меры прямо сейчас, — продолжала Рут. — Но, по-моему, самое время подыскивать интернат.

— Ты торопишь события, — возразила Лиззи.

— Послушай меня, — не сдавалась Рут. — Морган не разговаривал со своими родителями на эту тему, а потом Джейни умерла, и некому стало присматривать за Хербом. Он перестал готовить и питался только хлопьями, но когда брат Моргана предложил ему переехать в дом престарелых, отец отнесся к этому как к полной чепухе. Они ругались месяцами. Херб похудел на девять килограммов.

— И, кажется, умер через два месяца после переезда в интернат, — напомнил Джордж. — Уверен, что от горя.

Рут проигнорировала его замечание.

— Что касается нашего отца, то я не собираюсь просто вырывать его из привычной обстановки. Но он стареет, и ему требуется более основательная помощь, так что нам надо подумать, чем все это может закончиться.

— Я вообще-то здесь, — не отрывая глаз от экрана, произнес Мюррей. — Если вы не заметили.

Рут виновато взглянула на него, отчего Лиззи испытала злорадство, но тут же устыдилась своих чувств.

— Но, папа, ты даже домработницу не хочешь пригласить, — не сдавалась Рут.

— А разве у меня грязно?

— Нет, чисто, но в какой-то момент тебе не захочется пылесосить. У тебя ведь есть деньги. Найми кого-нибудь. И еще я считаю, что тебе не стоит лазить по лестницам, — набравшись уверенности, продолжила Рут. — Ты можешь упасть и сломать бедро, — повысила она голос, когда Мюррей закатил глаза. — Знаешь, что бывает, когда люди ломают бедро? Они лежат в больнице полтора месяца. Теряют мышечную массу, а это начало конца. Спроси вот у Джорджа. Правда ведь, Джордж?

— О господи, Рут! — воскликнула Лиззи, поскольку ей показалось, что сестра перегибает палку. — Тебе не кажется, что ты слишком сгущаешь краски?

— Главное — все спланировать, — возразила Рут. — Если предвидеть сложности, их можно избежать. А если закрыть на них глаза, будет только хуже.

— Закон Рут, — усмехнулся Джордж.

— Если ты живешь в восьмистах километрах отсюда, это не значит, что никто не заботится об отце, — сказала Лиззи. — Я бываю здесь как минимум раз в неделю, и Джордж тоже…

— Когда не мотается в Аризону, — перебила Рут.

— Ничего себе! — возмутился Джордж. — А кто ездит в Мексику каждый год? А кто прошлым летом в одиночку на две недели летал в Европу?

— Я уже говорила вам: в случае чего я села бы на ближайший самолет. К тому же я никогда не расстаюсь с телефоном.

— Я тоже, — сказал Джордж.

— А вот я, например, никогда не езжу так далеко в отпуск, — подчеркнула Лиззи. — У меня нет денег, чтобы кататься за пределы штата, а теперь мне могут и вовсе запретить покидать район.

— Мы отклонились от темы! — прикрикнула Рут. — Проблема, которую мы обсуждаем, — это отец. Да-да, ты, папа. Что, если ты поскользнешься в душе? У тебя там даже поручня нет!

Лиззи стало стыдно за то, что она сама не подумала об этом.

— Я могу привинтить, — вызвался Джордж.

— Нет, я сам могу привинтить! — воскликнул Мюррей, поворачивая к спорщикам кресло. — Слушайте, я ценю вашу заботу, но кого, скажите на милость, касается, куда я качусь? Это мое дело. И я намереваюсь остаться здесь как минимум на десять лет. Вы не отправите меня в дом престарелых, дети, и точка. Понятно? Я не хочу есть за одним столом с незнакомцами, мастерить скворечники и делать зарядку в компании старых развалин! Даже когда совсем одряхлею, — добавил он. — Вы, ребятишки, видимо, иногда забываете, чего я лишился в жизни. Я потерял жену и сына. Я не хочу потерять никого из вас, но не хочу и остаться без собственного дома. Вам это, может быть, и кажется несущественным в общем масштабе, но для меня дом очень важен. Договорились?

— Договорились, — бодро закивала Рут. — Я рада, что ты высказал свое мнение. А как насчет помощи по хозяйству? Я волнуюсь, что ты начнешь питаться от случая к случаю. Не хочешь нанять кухарку?

— Я люблю готовить, — возразил Мюррей. — Я воспринимаю кулинарию как приключение.

— Никому не нравится торчать у плиты каждый день, — настаивала Рут. — Я не говорю, что нужна полноценная домработница, — просто женщина, которая будет приходить пару раз в неделю и готовить тебе ужин.

— Если понадобится, я сам разберусь, — отрезал Мюррей. — От этого разговора у меня повышается давление, Рут. Нам сейчас хватает и проблем Лиззи, а ты еще поднимаешь такую неприятную тему и заставляешь меня ворчать.

— Как будто я спрашиваю, как вас похоронить, — буркнула Рут.

Не поднимая взгляда от ноутбука, Джордж произнес:

— Лично я хочу, чтобы меня кремировали и развеяли прах над Хартбрейк-Хилл[26] в Бостоне. Это к сведению.

— О, Кей Райст! — воскликнул Мюррей, снова возвращаясь к игре.

— Лиззи, — повернулась Рут к сестре, — а ты, раз уж зашла речь?

— А я не хочу это обсуждать, — ответила Лиззи. — Меня угнетают такие разговоры. Папа ясно выразился. Никакого дома престарелых. Никакого «тебе пора». Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Ну, если хочешь, можно обсудить вероятное обвинение в нанесении вреда здоровью, — ядовито произнесла Рут.

Джордж издал стон и спросил:

— А ты только и умеешь мусолить проблемы, да? Ты хоть иногда шутишь, Рут? Рассказываешь анекдоты? Или мир для тебя — это сплошная опасная зона?

Рут коснулась подбородка, словно Джордж сообщил ей, что у нее выскочил прыщ. Вид у нее был обиженный.

— Я умею смеяться, — возразила она. — Если ты считаешь, что я не замечаю смешного в жизни, то ты ошибаешься. Только я не привыкла ржать в голос.

— Тогда работай над собой, Рут, — поддел Джордж. — Противно видеть, как ты вводишь людей в заблуждение.

Рут, казалось, сейчас расплачется. Мюррей, видимо, почуял это в напряженной тишине, потому что оторвался от телевизора.

— Пожалуйста, не катите бочку на Рут, — попросил он, и Лиззи поняла, что, несмотря на видимую увлеченность игрой, он слышал каждое слово. Еще одно очко в его пользу. — Она просто старается смотреть на вещи по-взрослому. Рут, извини, если мы все ведем себя как дети. Хорошо, что ты думаешь о будущем. Но теперь, когда мы всё решили, может быть, оставим эту тему и сосредоточимся на насущной проблеме?

«То есть на мне», — хмуро подумала Лиззи.

— Просто Морган выбивался из сил в той истории с отцом, — шмыгнула носом Рут. — Не знал, как заставить его принять очевидное.

— Так будем решать проблемы по мере их поступления, — сказал Мюррей. — А пока еще рано. Я не поеду в дом престарелых. И не хочу никакой помощи. У меня есть Бойд, и этого достаточно.

— Ура, Большой Папа! — заорал Джордж.

Мюррей обернулся так стремительно, что кресло чуть не опрокинулось.

— Обожаю этого парня, — заявил он.

* * *

В десять часов Мюррей пожелал детям спокойной ночи и велел не засиживаться допоздна.

— На завтрак будут французские тосты, — пообещал он.

Дети остались на кухне. Рут заварила чай, Джордж сделал себе сэндвич, а Лиззи открыла очередную бутылку пива, стараясь не обращать внимания на осуждающий взгляд старшей сестры.

Но она хотела, чтобы Рут с профессиональной точки зрения оценила ситуацию с Гэвином.

— Что касается нанесения вреда, — произнесла она. — Я не пыталась ошпарить Гэвина. Но полиция все-таки собирается арестовать меня?

— У Гэвина есть свидетель, — напомнила ей Рут. — Это многое меняет.

— А что будет, если меня арестуют?

Рут обрисовала ей процесс: тюрьма, рассмотрение вопроса о содержании под стражей, выход под залог, предварительное слушание.

— Хотя такой случай вряд ли дойдет до суда, — заключила она. — Ты согласишься на сделку. Я плохо знаю Гэвина, но, может, просто предложить ему компенсацию за ноутбук? Тогда он забудет об обвинениях?

Лиззи переглянулась с Джорджем.

— Гэвин порой бывает очень упертым, — ответила она. — Он любит, чтобы все плясали под его дудку.

— Тогда, я полагаю, он заупрямится и выдвинет против тебя обвинения.

— И получится его слово против моего?

— Как я уже сказала, есть еще показания дочери, — повторила Рут.

Джордж громко рыгнул.

— Если честно, его дочь не кажется мне надежным свидетелем.

Лиззи нахмурилась:

— Откуда ты знаешь?

— Я с ней встречался, — объяснил Джордж.

— Когда? — спросила Рут, тоже сдвинув брови: ее беспокоило, что какие-то обстоятельства ей неизвестны.

— После обеда я ездил навестить Гэвина, — признался Джордж. — Он лежал в приемном покое с перевязанной рукой. И его дочь была там. Нервная какая-то девица.

— Ну, для полицейских это не важно, — заметила Рут. — Ей надо только дать правдоподобные показания.

— И как он? — поинтересовалась Лиззи у Джорджа.

— Накачан лекарствами и взбешен. Ему поставили капельницу, потому что у него сахар не в порядке. Хватит качать ногой, Рут. Раздражает.

— Ты сказал ему, что Лиззи заплатит за новый ноутбук?

— А надо было?

— Нет, — ответила Рут, — хотя это могло бы помочь. Я тебя не критикую, — поспешно добавила она.

— Я тоже тебя не критикую, но мог бы и посоветоваться со мной, — сказала Лиззи Джорджу. Ей не понравилось, что Джордж разговаривал с Гэвином сам.

— Это было спонтанное решение, — ответил Джордж. — Не злись.

Все трое замолчали. Рут нервно дергала ногой.

— Я так взвинчена, — призналась она.

— Хочешь курнуть? — предложил Джордж.

— Нет, не хочу.

Вокруг глаз Джорджа собрались лукавые морщинки.

— Когда ты последний раз курила, Рут?

— Не знаю, двадцать лет назад. Я устала чувствовать себя параноиком.

— Травка теперь совсем другая, — подначивал Джордж. — Тебе нужно обязательно попробовать.

— Я — за, — сказала Лиззи.

— Тогда давай выйдем на улицу, — предложил Джордж.

Прихватив куртку, Лиззи вышла следом за Джорджем на подъездную дорожку. Был приятный вечер — холодный, но не морозный, с осколком луны в небе. Листья на деревьях шуршали, и земля отдавала тепло, которое накапливала весь день. В кустах шевелилась какая-то мелкая живность, и пахло древесным дымом: поблизости кто-то развел костер. Потом сумерки прорезал огонек зажигалки, и в воздухе повис запах конопли.

Лиззи затянулась и задержала дым в легких. Они с Джорджем тихо стояли рядом. Брат с сестрой всегда умели молчать друг с другом. После аварии она нередко приходила спать к нему в постель, и часто они просто лежали в темноте, не говоря ни слова. В другие ночи он рассказывал ей о мальчиках, пропавших в море, о мальчиках без родителей, о мальчиках, заблудившихся в дремучем лесу. «А где в твоих рассказах девочки? — обычно спрашивала Лиззи. — И хватит про сирот».

Она выпустила воздух из легких; голова закружилась, Лиззи перегнулась пополам и вдруг, повинуясь внезапному порыву, улеглась на землю прямо здесь, на плотно утоптанной подъездной дорожке. Джордж устроился рядом под углом к ней, и они лежали макушка к макушке, точно две спицы в колесе. В небе Лиззи увидела хвост падающей звезды.

Поскольку через два дня после процедуры был ее день рождения, гнетущее настроение только усилилось: она ощущала себя старой как мир. В то утро она лежала в кровати, все еще с болями, и проклинала Гэвина. Но гнев застрял у нее в горле. Ничто не поможет. Что было, то прошло. И она ненавидела любовника за это.

— Не засыпай, — сказал Джордж.

— Я не сплю, — ответила Лиззи. — Видел падающую звезду?

— Да. Жаль, что Рут не вышла с нами.

— Жаль.

Молчание.

— Как ты считаешь, она счастлива? — спросил Джордж.

Лиззи ненадолго задумалась.

— По-моему, у Рут масса нереализованных способностей, о которых никто не знает.

— Как мрачно.

— Наверное, это из-за травки.

— Но ты, по-моему, права, — согласился Джордж. — Мне кажется, что у них с Морганом не очень-то нежные отношения.

— Почему?

— Вчера в машине Рут все время звонила ему, а когда нажимала на отбой, принималась ворчать: «Морган мог бы сейчас поменьше работать» и «Если Морган вспомнит, что мальчиков надо везти на футбол, это надо где-то записать». Хоть бы она его бросила.

— И свою работу.

— И свою манеру всем указывать, как поступить.

— Хотя, может, не все сразу, — заметила Лиззи.

— Кстати, а что это за затея с Непалом? — поинтересовался Джордж. — Ты ведь не собираешься уходить с работы?

— Нет, — вздохнула Лиззи. — Мне, наверное, просто попался плохой класс в летней школе. Надо будет запомнить на будущее: не думать вслух при отце.

— Особенно если речь идет о переезде на другой конец света. Он очень волнуется за нас.

— «Из четверых детишек теперь осталось трое»,[27] — промурлыкала Лиззи. — Это история его жизни.

На кухне Рут погасила свет, и в небе появился миллион новых звезд.

— Ты когда-нибудь попадал в тюрьму? — спросила Лиззи.

— Нет.

— Значит, я буду первой из нас всех.

— Если только Рут ничего не скрывает.

Они оба захихикали над мыслью о Рут, сидящей в тюрьме.

— Дэниел наверняка тебя бы в этом переплюнул, — сказал Джордж. — Он прямо-таки напрашивался на неприятности. Помнишь, как он напился водки?

Лиззи ответила:

— Я помню, как его вырвало на меня, а больше ничего. Но мне было всего шесть лет.

«Отвяжись! Сядь на место, пиявка!»

— А помнишь его пародии? — продолжал Джордж. — Как он изображал Рональда Рейгана, Джонни Карсона.[28] Вот ведь был приколист!

И оба надолго замолчали, глядя в небо и размышляя о масштабах Вселенной в контексте потери брата.

— А еще его задание по физике, помнишь? Он занял весь первый этаж, конструируя катапульту, и во время испытаний разбил окно. Я так хотел быть на него похожим, — вздохнул Джордж. — Таким же веселым, всегда в центре внимания. Но, хоть убей, не мог выдать ни одной шутки. Мама любила Дэниела, — добавил он.

— Она любила всех нас, — возразила Лиззи. — Она всегда так говорила.

— Да, но Дэниела больше. Так, конечно, не должно быть, но я не мог не заметить. Хоть и не обижался. Просто хотел, чтобы она была счастлива, а Дэниел делал ее счастливой.

— Завидую, что у тебя осталось столько воспоминаний, — призналась Лиззи. — Жаль, что я провела с ними обоими так мало времени.

— А что ты помнишь про маму?

— Помню, как она читала мне стихи из большой книги, — ответила Лиззи. — «Он каждый день приходит в дом. Одет он в жалкие лохмотья…»[29] Мы читали, пока вы с Дэниелом были в школе. Но потом мама сказала, что ей нужно личное пространство, как она это называла, и натянула веревку поперек лестницы на третий этаж. «Дальше не ходи, — говорила она мне. — И не трогай веревку». Я всегда боялась, что меня ударит током.

— Грустно, — заметил Джордж.

— А потом я однажды дотронулась до веревки, и ничего не произошло. И я пошла наверх. Слышно было, как быстро стучит пишущая машинка. Я заглянула в комнату. На полу валялась смятая бумага, мама сидела за столом — во рту сигарета, между бровями отвратительная глубокая складка — и печатала. Потом я, наверное, выдала себя, потому что мама прямо-таки подпрыгнула на стуле. «Не пугай меня так! — крикнула она. — Иди вниз!»

«Лиззи, я сказала, сядь!»

— Тебе когда-нибудь бывает ее жалко? — спросила Лиззи.

— Маму? Нет! С чего бы?

— Она видела себя писательницей. Столько работы, и все впустую.

— Но она была нашей матерью, — сказал Джордж. — Она могла похвастаться нами.

— Ей этого не хватало. — Лиззи не понаслышке знала, какое значение имеет публикация твоего труда — хоть рассказа, хоть научной статьи, — как важно представить плоды своих усилий людям. — Она писала-писала и не получила никакого признания.

— Жаль, что отец не помнит, куда дел все ее произведения, — произнес Джордж.

Лиззи хмыкнула.

— На удивление, он может сказать, где лежит каждый оплаченный чек, но не знает, где мамины рассказы.

Ее одолевал дурман, и Лиззи пожалела, что так накурилась. Она столько лет прожила без матери, что ее отсутствие стало казаться по большей части нормальным — если не считать таких вечеров, как сегодня, когда кто-нибудь вроде Джорджа пробивал в материи жизни дыру и открывал дорогу половодью воспоминаний. Лиззи пришло на память, как мать на вечеринке в блестящем платье поднимает ее на руки, чтобы показать дочь улыбающейся публике. Как она стоит у кухонного стола, разбивает в миску яйца, покачивая бедрами при каждом движении, и выпускает дым кольцами, чтобы Лиззи нанизывала их на палец. Лицо матери запомнилось молодым и симпатичным. Какой она была бы сейчас?

— Как ты думаешь, отцу надо переезжать? — спросила Лиззи.

— Ни в коем случае! Но ему нужно больше помогать.

Лиззи согласилась.

— Он в самом деле забыл имя Гэвина?

— Это Рут так сказала?

— Да.

— Только на миг. Назвал его Кельвином.

— Кельвин!

— Очень похоже. Но он сразу поправился.

— Тогда беспокоиться не о чем. Имена все забывают.

— Даже сам Гэвин, — кивнул Джордж. — Все время зовет меня Грегом.

— Знаешь, — улыбнулась Лиззи, — если забыл имя — это еще ничего. Вот если забыл, кто ты есть, — тебе пора!

Глава 11

Ар бисхен фулла марг

Не только Лиззи и Джорджу пришлось в те выходные столкнуться с измененным сознанием. На следующее утро Мюррей проснулся в растерянности, не понимая, где он, словно после ночного кошмара, хотя никаких снов не помнил. Он лежал в кровати, смотрел в окно на клен и думал: «Откуда взялся этот клен? Какой месяц на дворе? Какой сегодня день недели? Где дети? Где Лиллиан?»

Но уже через пару секунд вспомнил: Лиллиан давно умерла. Потом он сел в кровати — клен склонился налево. Мюррей помигал и увидел, что дерево медленно выпрямляется. Старик свесил ноги с кровати, нащупал тапочки и, держась за стены, прошаркал в ванную.

Только включив свет и взглянув в зеркало, он понял: и в самом деле произошло нечто весьма скверное. Правая сторона лица обвисла, как часы на картине Дали, а под правым глазом набрякла складка кожи пепельного цвета. Мюррей попробовал улыбнуться — улыбка вышла кривобокой и нелепой, а язык показался куском мяса.

Он вспомнил, что у него в гостях дочь Рут.

— Моль! — крикнул он. — Кому! — И стукнул кулаком в стену.

В ванную вбежала Рут, торопливо завязывая поношенный розовый халат. Через мгновение примчалась Лиззи в длинной футболке.

— Что случилось?! — закричала Рут. — Лиззи, зови Джорджа!

Мюррей шлепнул себя по щеке, надеясь вернуть к жизни омертвевшую мышцу. Джордж вошел, взглянул на отца и велел сестрам вызывать скорую.

— Папа, — спокойно обратился он к Мюррею, — ты знаешь, какой сегодня день?

— Ар бисхен фулла марг! — воскликнул Мюррей.

В первую очередь Джордж усадил отца на табуретку, стоявшую возле ванны. Потом дал ему какую-то таблетку. Мюррею никак не удавалось ее проглотить, поскольку работала только одна сторона рта, но, пролив порядком воды, он все-таки принял лекарство.

— Где твой тонометр? — спросил Джордж.

Мюррей указал на бельевой шкаф. Врач говорил ему, что нужно ежедневно измерять давление, но Мюррей не следовал предписаниям; на самом деле он так и не научился пользоваться чертовым аппаратом. Джордж нашел прибор, обернул вокруг запястья отца манжетку и стал смотреть на мигающие цифры. Когда аппарат издал сигнал, Джордж записал показания, но не назвал их Мюррею, да тот и не хотел их знать: давление наверняка намного выше нормы.

— У тебя что-нибудь болит, папа? — спросил у него сын.

Мюррей помотал головой. Он никогда не видел Джорджа за работой. Временами Мюррей посещал врачей в больнице в центре Конкорда и встречал в кафетерии Джорджа в униформе санитара, с аккуратно собранными в густой короткий хвостик волосами. Но сын ни разу не принимал его как пациента, и теперь Мюррей с удовлетворением отметил, как спокойно и рассудительно тот себя ведет.

Тем временем прибыла скорая: пятеро мужчин протопали наверх, как пожарная бригада, в ботинках и парусиновых жилетах, с тяжелыми пластиковыми ящиками в руках, и принялись одновременно задавать множество вопросов, измерять давление и ставить капельницу. Мюррей мог только кивать и мотать головой, а когда его потащили вниз на каталке, он подумал, не настал ли конец привычной ему жизни, не произошло ли то самое событие, которое отправит его в дом престарелых; не зря Рут все время твердила, что рано или поздно ему понадобится особый уход, — возможно, уже нет «рано или поздно»; возможно, осталось только «здесь и сейчас», и у Мюррея было ужасное чувство, что между вчерашним вечером и сегодняшним утром он потерял и самостоятельность, и авторитет в качестве старейшины семьи. С этого момента, с упавшим сердцем подумал Мюррей, дети станут распоряжаться его судьбой.

Его вывезли на улицу, спустили по ступеням крыльца, погрузили в карету скорой помощи, и он посмотрел в окно. За стеклом стояли трое его детей, сбившиеся вместе: Джордж в спортивном костюме, Лиззи в джинсах и Рут в том же самом поношенном розовом халате. Родители Лиллиан подарили его дочери на Рождество, вспомнил Мюррей (по крайней мере, воспоминания остались при нем!). Он так и видел, как жена со свисающей с губ сигаретой сидит на обитом ситцем диване в освещенной солнцем гостиной в Конкорде и открывает большую коробку из магазина «Джордан Марш». В то же Рождество они купили детям новые лыжи и комбинезоны, а когда выходные закончились, Мюррей и Лиллиан начали присматривать дом в Белых горах, чтобы проводить там уик-энды и школьные каникулы; они надеялись, что свежий воздух и физическая активность уберегут детей-подростков от неприятностей.

Хочешь рассмешить Бога? Расскажи ему о своих планах.

Кто это сказал?

Джордж приник к квадратику дневного света:

— Мы поедем следом. Ты поправишься, папа.

Конечно, подумал Мюррей без малейшего раздражения, потому что знал, что так всегда говорят глубоко больному человеку, хотя прекрасно понимают, что дни его уже сочтены. Он хотел попросить Джорджа — вообще-то, всех трех детей — не волноваться, но побоялся, что изо рта снова вырвется какая-то абракадабра, и просто показал большие пальцы.

— Вам не холодно, мистер Блэр? — поинтересовался врач.

Мюррей помотал головой. Ему было удобно. Но как только машина тронулась, закружилась голова и стало тошнить, поэтому он закрыл глаза. Ему представлялся дом в Конкорде весной, когда в саду начинали зеленеть деревья и зацветали рододендроны. Мюррею не нравился их тревожный лиловый оттенок, и он порывался их обрезать, но вскоре они увяли, и во дворе обосновались красные и желтые тюльпаны — леденцовый сад, как он это называл, — и действительно, на третий или четвертый день рождения Лиззи, он точно не помнил, Лиллиан воткнула в землю гигантские спиральные леденцы на палочках для стайки девочек, пришедших на праздник в пышных юбочках и черных лакированных туфельках. А еще он видел, как его дети, вереща от восторга, резвятся в струях оросителя в тот субботний день, когда он сидел на заднем крыльце и читал протоколы судебных заседаний. Потом его мысли снова обратились к Рождеству, когда на перилах были развешаны гирлянды, а высокая бальзамическая пихта наполняла дом хвойным ароматом.

Здоровой рукой Мюррей потер щеку, жалея, что не получилось побриться. Теперь он будет выглядеть как дряхлый старик, а он вовсе не такой. У стариков течет слюна, у них мутные глаза, и они носят подгузники. Машина снизила скорость, сделала большой поворот и вскоре резко остановилась. Двери распахнулись, каталку вывезли наружу, холодный воздух лизнул шею, из носа потекло, и Мюррею отчаянно, больше всего на свете захотелось, чтобы ему дали салфетку, прежде чем капля жидкости на конце носа кристаллизуется, заморозит его вены и превратит его в глыбу голубого льда на белой простыне, в то время как вокруг него люди будут выкрикивать цепочки цифр, которые никогда не сложатся вместе.

* * *

Лежа внутри аппарата МРТ и мучаясь от ритмичного грохота, Мюррей пытался успокоиться. Он вспомнил, как Лиллиан прямо перед его речью прошептала что-то смутно двусмысленное.

Вспомнил случай с иском о получении травмы в результате падения, где фигурировали магазин «Кей-март», банка томатного соуса и стодвадцатикилограммовая женщина в розовом спортивном костюме с начесом.

Вспомнил Рут, которая позвонила ему сообщить, что поступила в Йельскую школу права.

Джорджа, выигравшего художественный конкурс в седьмом классе.

Жонглирующего Дэниела.

Вспомнил кухню в Конкорде, дверцу холодильника, увешанную фотографиями, рисунками и справками для школы, и мечту иметь хотя бы одно, всего одно не загроможденное вещами место в своем доме, своем замке.

* * *

— Это недолго, — заверил его врач МРТ.

* * *

— Уже скоро, — сказала сестра.

* * *

И затем, когда его отвезли обратно в приемное отделение, Мюррей будто по волшебству почувствовал улучшение. Словно начало проходить действие новокаина: лежа на больничной кровати, он снова принялся массировать омертвевшую щеку — но, к его удивлению, она уже не была такой безжизненной. Он скорчил гримасу и ощутил, как напряглись лицевые мышцы. Потом широко открыл рот, поднял и опустил брови.

— Рут, — прошептал он в виде эксперимента. — Джордж. Лиззи. Дэниел. Ля-ля-ля. Та-ра-рам, та-ра-рам, та-ра-рам. Эники-беники ели вареники. Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять.

Ну надо же! Какое чудо! Мюррей продолжал проговаривать все известные ему детские считалочки, когда вошла врач — миниатюрная смуглая женщина индийского происхождения с тугим узлом волос на затылке. Ей же не больше пятнадцати лет, подумал Мюррей.

— Вижу, функция речи уже восстанавливается, — сказала врач с мелодичным акцентом. — Как насчет Геттисбергской речи?[30]

— «Восемьдесят семь лет назад наши отцы основали на этом континенте новую нацию…» — отчеканил Мюррей. — Вы тут не видели трех детей или, скорее, взрослых?

Доктор, улыбаясь, вглядывалась в мониторы и что-то заносила в свой ноутбук. Потом осмотрела Мюррея, послушала сердце, проверила артерии на шее. Поводила перед лицом пациента рукой и посветила в глаза фонариком. Проверила коленные рефлексы и попросила со всей силы упереться ей в ладонь.

— У вас был микроинсульт, также называемый транзиторной ишемической атакой, — объяснила она.

Мюррей уже слышал раньше этот термин, но никогда не придавал ему значения. Врач продолжала рассказывать, что ТИА может быть предвестником обширного инсульта, поэтому она хочет назначить Мюррею антикоагулянты и оставить его в больнице на сутки, чтобы понаблюдать за течением заболевания и при необходимости провести дополнительные анализы.

Мюррей уже собирался пошутить: «Накрылись выходные медным тазом», но не успел произнести эту довольно неблагодарную реплику, как послышались шаги, и за шторку ввалились его дети: Рут с букетом цветов, Лиззи с четырьмя чашками кофе в держателе и Джордж с коробкой пончиков.

— Надеюсь, кофе мне можно? — спросил Мюррей у врача.

— Ты разговариваешь! — воскликнула Рут.

— «Восемьдесят семь лет назад наши отцы…» — продемонстрировал Мюррей свои способности. — Дайте сюда кофе.

— Не спешите, — предостерегла доктор. — И пончики есть не стоит, иначе подскочит уровень сахара в крови. Как только вас разместят в палате, то сразу накормят завтраком.

Она ушла, и дети столпились вокруг кровати. Мюррей рассказал о диагнозе и о рекомендации врача остаться на сутки в больнице.

Джордж нахмурился:

— Они не собираются перевозить тебя в Конкорд?

— Об этом речи не было, — ответил Мюррей.

— У нас там есть инсультное отделение, — объяснил Джордж и вышел.

— Ничего страшного, — щебетала Рут. — Мы можем посидеть здесь, как сидели бы в гостиной. Правда, Лиззи?

— Легко, — ответила ее сестра. — Только мне надо проверить студенческие работы. Если, конечно, меня не заметут в тюрягу.

Мюррей удивился, но потом вспомнил, за что Лиззи могут арестовать.

— Ноутбук Гэвина, — сказал он. — Ты облила его кипятком.

— А он заявил, что я покушалась на него, — мрачно добавила Лиззи.

У Рут пискнул телефон, и Мюррей услышал, как старшая дочь выругалась себе под нос. Напечатав сообщение, она сунула аппарат в сумочку. Мюррей был ей благодарен.

— У меня есть предложение, — произнесла Рут. — Давайте забудем про Гэвина, если только он действительно что-нибудь не предпринял. Не хочу, чтобы над нами висела эта тень. Если он выдвинет обвинения, тогда и будем разбираться. Но до тех пор давайте наслаждаться обществом друг друга.

Мюррей подумал, что Рут проявляет нехарактерное спокойствие; обычно она так себя накручивает в ожидании худшего, что редко способна наслаждаться чем бы то ни было.

— Хорошая мысль, — одобрил он.

Вернулся Джордж, и Рут спросила, что сказала врач по поводу Конкорда.

— Страховка покрывает перевозку больных только в случае обширного инсульта, — ответил он.

— Безобразие, — заметила Рут.

— Я уверен, что здесь обо мне хорошо позаботятся, — успокоил их Мюррей. — Не сомневайтесь в моем враче. Мне она понравилась. — Помолчав, он попытался сменить тему: — Рут, расскажи, какие новости в Вашингтоне.

Рут немного подумала.

— Ну… мы собираемся сделать пристройку к дому, — наконец сообщила она.

— У вас и так огромный дом, — сказала Лиззи.

— Морган хочет тренажерный зал, — объяснила Рут. — Сейчас его гребной тренажер вместе со всеми утяжелителями стоит в общей комнате. Там повернуться негде. Так что я бы не возражала против помещения, куда можно все это перенести. А еще там можно поставить беговую дорожку.

— А вы не посещаете спортзал? — поинтересовалась Лиззи.

— Перестали, — ответила Рут. — Морган счел, что невыгодно покупать абонемент: мы не часто туда ходили.

— Но ты ведь любишь плавать, — напомнил Мюррей. — Вы и бассейн хотите пристроить?

— Вряд ли у нас хватит денег.

— То есть пристройка будет в основном для Моргана? — уточнил Джордж.

— Почему? Я тоже буду ею пользоваться, — сказала Рут.

— И когда вы начнете строительство? — полюбопытствовал Мюррей. Ему не нравилось, что у Рут нет возможности плавать. Сам он жалел, что всегда настаивал на своем в ущерб интересам Лиллиан. Почему последнее слово всегда должно было оставаться за ним? Почему он не позволял ей купить новые шторы, когда она хотела? Порой он вел себя как сущий деспот.

— Следующим летом, — ответила Рут. — Еще мы планируем устроить там «тещину комнату». Я не говорю, что это для тебя, папа, но зимы здесь такие долгие и унылые. А в Вашингтоне пожилому человеку жить удобнее. В марте уже зацветают растения.

Мюррей постарался вспомнить название того городка в Мексике. Интересно, можно ли там арендовать машину? Было бы любопытно осмотреть окрестности. Нужно ли там менять водительское удостоверение? Или делать прививки? Можно ли пить тамошнюю воду? Следует ли беспокоиться по поводу наркокартелей? Он представил, как выучит начатки испанского и сможет разговаривать с соседями. «Как вы варите этот рыбный суп? — спросит он. — Есть ли в городе англоязычный врач?»

— У тебя была бы своя ванная, — говорила в это время Рут.

Мюррей вернулся из теплой и влажной страны на тропике Рака в больницу.

— Не надо для меня специально ничего делать, — сказал он дочери.

— А я смогу использовать комнату как кабинет, — поспешно добавила Рут. — Так что она будет не специально для тебя. Просто подумай.

— А хочешь, поедем со мной в Чили, — предложил Джордж. — В апреле у меня забег в Сантьяго.

Мюррею в равной степени не хотелось жить зимой у Рут и стоять в Сантьяго в толпе в ожидании, когда мимо промчится Джордж. Ему хотелось сделать что-то ради себя, не быть ни отцом, ни юристом, ни представителем штата, ни даже мелким фермером. Идея перезимовать в маленьком мексиканском городке казалась превосходным способом изменить жизнь. Не то чтобы он не любил детей — он любил их до боли. Но на нем постоянно висели обязанности сына, потом мужа, потом отца четверых отпрысков, и вечно не хватало времени побыть просто человеком.

— С чего вы все взяли, что я собираюсь куда-то ехать на зиму? — спросил Мюррей. Может, он высказывал свои мечты о Мексике вслух? Он не хотел пока посвящать детей в свои планы. Они будут его отговаривать. Главным аргументом станет: «Ты не знаешь испанского». Это правда. Но он пройдет курс «Розетта стоун»,[31] а остальное доберет в живом общении. «А если ты заболеешь?» А теперь еще и: «Что, если у тебя случится настоящий инсульт?»

— Мы просто обсуждали это по пути сюда, — объяснила Рут.

— Я их не поддерживаю, — заверила отца Лиззи. — Я знаю, что ты хорошо переносишь холода и не против остаться здесь.

Мюррея поразило, как плохо дети представляют, чего он желает на самом деле.

* * *

Около девяти часов пришли санитары и отвезли его койку на лифте на второй этаж в двухместную палату. Вторая кровать была пуста.

— Это единственная палата без других пациентов, — сообщила сестра. — Считайте, что вам повезло.

Мюррей выбрал кровать у окна с видом на гору Лафайетт. Привезли завтрак: манная каша, консервированные персики и тепловатый чай. Негусто, но Мюррей не расстроился. Поев, он сообщил детям, что устал и не хочет, чтобы они провели весь день у его кровати.

— Отправляйтесь на прогулку, — посоветовал он. — А после обеда приходите.

После бурных возражений дети согласились уйти, и Мюррей остался один. Если не считать писка кардиомонитора, в палате было тихо. Мюррей закрыл глаза. Он мог сколько угодно мечтать о поездке в Мексику, но дело в том, что он никогда не перестанет беспокоиться о детях. Не перестанет бояться самого худшего, ибо то, что случилось однажды, всегда может повториться, и потому каждый раз, когда один из них садится за руль у него на глазах, Мюррей автоматически возвращается в тот снежный вечер тридцать два года назад, когда в ярко освещенном приемном отделении его встретил врач со скорбным лицом.

Но Мюррей волновался и без конкретного повода. Возможно, его дни сочтены, и в каком состоянии он оставляет детей? Удовлетворены ли они своей жизнью? Счастливы ли они? Все ли он сделал для них? И не слишком ли много? Он часто совал Лиззи сто долларов, поскольку у нее была очень маленькая зарплата, и теперь гадал, не попала ли дочь в зависимость от его щедрости. Конечно, после его ухода в распоряжении детей окажется его собственность и каждый унаследует солидную сумму, но Мюррей не мог избавиться от назойливой мысли: прежде чем покинуть сей мир, ему следует убедиться, что Лиззи крепко стоит на ногах…

Его разбудил яркий свет. К телу тянулись провода от кардиомонитора, и, к своему облегчению, Мюррей увидел, что соседняя кровать по-прежнему пуста. Он взглянул в окно на горную гряду. Учась в колледже, он работал летом в хижине «Гринлиф» на горе Лафайетт. В его обязанности входило ежедневное приготовление завтраков и ужинов на тридцать человек, и раз в неделю надо было ездить в город за пополнением припасов и привозить по тридцать килограммов продуктов — груз тяжелый, но вполне подъемный, когда тебе двадцать лет.

Однажды он взял с собой в хижину Лиллиан. Она никогда не увлекалась походами, но смело встретила крутой каменистый маршрут. Это было лето перед тем, как она забеременела. Мюррею пришлось ее подбадривать. Когда добрались до хижины, она закурила на террасе. Чертова привычка! Он все время боялся, что у нее будет рак легких. Лиллиан часто говорила, что собирается бросить, но всегда находила отговорки. Новый ребенок. Карапуз, за которым надо бегать. Подростки. Сам Мюррей никогда не курил и не мог понять, почему так трудно отказаться от сигарет. На следующий день после аварии он выбросил из дома все пепельницы до единой.

Что ж, по крайней мере, рака легких Лиллиан избежала.

Тут вошла сестра и сообщила, что разносят обед. Она проверила жизненные показатели Мюррея и сказала, что у него будет сосед.

— Простите, что приходится подселять к вам второго пациента, — извинилась она.

Мюррей, вообще-то, не возражал. Он подумал, что неплохо поболтать с человеком, который не является членом семьи. Дети! Может, ему так только кажется, но, похоже, они могут говорить, напрямую или косвенно, исключительно на одну тему: «Что мы будем делать с отцом».

Он как раз доедал желе, когда услышал в коридоре голоса. Кто-то горячо утверждал, что уровень сахара у него не так уж и высок. Скоро дверь в палату отворилась, и пациент, которого ввезли на каталке, взглянул на Мюррея и с тоской закрыл глаза.

— Они что, издеваются? — произнес Гэвин.

Глава 12

Двое в цилиндрах на одном мотоцикле

Рут приходилось уговаривать себя, что врачи этой маленькой больницы в северном Нью-Гэмпшире компетентны, умны и находятся в курсе последних исследований транзиторной ишемической атаки и что нет необходимости настаивать на перевозке отца в инсультный центр Конкорда или в медицинский центр Дартмут-Хичкок для получения квалифицированной помощи. Учиться отступать Рут было трудно, но она понимала, что выбрала правильный подход: увлечение скептицизмом и паранойей принесет окружающим только еще больше тревог, а результат будет, скорее всего, тот же: Мюррей останется лежать в двухместной палате провинциальной больницы на севере страны, глядя в окно на хребет Франкония.

Однако у Рут имелся серьезный опыт общения с некомпетентными врачами. Когда Кайл сломал бедро во время футбольного матча, доктор заявил, что делать рентген не нужно, поскольку ни отека, ни синяка нет и мальчик не особо реагирует, когда ногу двигают. Кайл же не реагировал исключительно потому, что на футбольном поле, когда он кричал от боли, бригада скорой помощи накачала его анальгетиками. Только после того, как Рут устроила скандал, другой врач назначил рентген, показавший очевидный перелом (что нисколько не удивило Рут). И это в Бетезде, штат Мэриленд!

Поэтому теперь она набрала в поисковике через телефон симптомы Мюррея, изучила все сведения об инсультах и ТИА и удостоверилась, что местный врач выбрала правильный порядок действий. Однако нельзя терять бдительности: пока Рут согласится с решением доктора, но, если у Мюррея будет еще один приступ, она добьется, чтобы его немедленно транспортировали в город.

Господи, ну разве это не подтверждает ее доводы в пользу дома престарелых!

* * *

Еще находясь вместе с Мюрреем в приемном отделении, Рут получила сообщение от Эйба, который спрашивал, остается ли в силе договоренность о свидании в десять. Конечно, встреча совершенно вылетела у Рут из головы. Она ответила, что у нее семейные неурядицы, и испытала облегчение оттого, что не нужно встречаться с бывшим бойфрендом.

Но теперь, когда Мюррей получил место в палате и выпроводил детей, она оказалась перед выбором: снова связаться с Эйбом или пустить дело на самотек. Рут подумала и решила ничего не предпринимать. Идея изначально была дурацкой по многим причинам: а) на троих у них одна машина, и если попросить Джорджа и Лиззи подбросить ее в кафетерий, они начнут задавать вопросы и раздуют целую историю; б) ей вообще не стоило писать Эйбу, она просто расстраивалась из-за Шарлин; в) между ними больше нет ничего общего, и придется искать темы для разговора; и г) у него рак, а она никогда не знала, что говорить таким людям.

Рут достала телефон и набрала: «У меня все-таки появилось свободное время». Руки у нее дрожали.

«„Крупный помол“, 10:30», — ответил Эйб.

— У меня просьба, — сказала она Джорджу и Лиззи, когда они выходили из больницы. — Можете высадить меня около кафе под названием «Крупный помол»?

— Ты нас бросаешь? — удивился Джордж.

— С кем ты встречаешься? — поинтересовалась Лиззи.

Рут объяснила.

— Эйб! — воскликнул Джордж. Они с Лиззи обменялись взглядами.

— Не начинайте, — предупредила Рут. — Я всего лишь иду пить кофе. Но отцу все-таки не говорите. Он сделает из мухи слона.

Она представила живот Эйба с длинным шрамом от операции по удалению аппендицита.

В машине Лиззи они поехали в город и остановились около «Крупного помола» — крошечного кафетерия, зажатого между тату-салоном и тайским рестораном. Рут попросила забрать ее через час. Внутри было темно и тесно — одни посетители пялились в ноутбуки, другие читали воскресные газеты.

Увидев ее, Эйб просиял. Волосы у него за последние два года поредели, но мускулистые руки и ноги невольно привлекали внимание: он был в велосипедной майке, шортах из лайкры и похожих на башмачки эльфа черных кроссовках на липучках. С широкой улыбкой он без обиняков объявил Рут, что рак находится в стадии ремиссии, но его сразила новая болезнь.

— Мышечная атрофия! — чуть ли не с восхищением пояснил он. — После четырех часов на велосипеде я отрубаюсь. Через пять лет мне придется опираться на ходунки, — признался он как ни в чем не бывало, словно они обсуждали пластику десны.

Рут испытала отвратительное чувство. Она призналась себе, что таила слабую надежду на возможность флирта, обмена долгими выразительными взглядами, — не столько в отместку Моргану, сколько потому, что, как и Лиззи после романа с Гэвином, она словно потеряла часть себя из-за связи Моргана с Шарлин и хотела узнать, безвозвратно или нет. Теперь она стыдилась своей вульгарной затеи: этот человек борется за жизнь, и с ее стороны стрелять глазками над чашкой латте невероятно пошло.

— Мне очень жаль, — проговорила она, имея в виду не только его недуг.

Эйб снова просиял.

— Неприятно, конечно, но эта зараза меня не убьет. Пока могу, наворачиваю километры на велике.

Рут рассказала ему про мальчиков, про свою работу и постоянную занятость.

— А как ты развлекаешься? — поинтересовался Эйб.

— Развлекаюсь? Ну, читаю, кино смотрю… — Прозвучало не особенно весело. — И еще мы много путешествуем. — Тоже не бог весть какое развлечение, поскольку ей все равно приходится следить за детьми, которые вечно забывают лыжи, или Морганом, который нервничает из-за низкого пульса. К сожалению, она не могла сказать, что рисует, или играет на пианино, или стала мастером спорта по плаванию. Рут понимала, что Эйб тоже оценивает ее, и ей хотелось прямо сейчас достать телефон и записаться в поход по Гималаям с группой подруг. Вот это было бы развлечение.

Собственно, она чувствовала себя жалкой.

— Надеюсь, жизнь перестанет быть такой сумасшедшей, когда мальчики пойдут в колледж, — пробормотала Рут.

— Ты должна заботиться о себе, Рут, — сказал ей Эйб.

— Да я забочусь! — запротестовала она. Но голос звучал фальшиво. Она заботилась обо всех на свете, кроме себя. Рут вспомнила, как мать холодными зимними утрами взбалтывала яйца, чтобы накормить детей завтраком перед школой. Но потом у Лиллиан было четыре, пять или шесть часов на себя, и она проводила их в комнате на третьем этаже. Писала. Творила. Хоть никогда ничего и не опубликовала. Была ли она больше довольна своей судьбой, чем Рут?

Еще один вопрос, который навсегда останется без ответа.

Скоро время истекло. Рут и Эйб встали и обнялись, и она пообещала, что напишет, когда в следующий раз будет в этих краях, а он — что позвонит, если когда-нибудь окажется в Вашингтоне.

— Передавай привет своим, — сказал Эйб и вышел, поскрипывая липучками, на улицу, где на парковке был пристегнут его велосипед.

Глядя, как он отъезжает, Рут подсчитала: Калебу четырнадцать, Кайлу двенадцать — до колледжа шесть лет.

* * *

Дома у Лиззи все трое собрались на кухне.

— Садитесь, — предложила Лиззи и стала прибираться.

Джордж тем временем проверял сообщения на телефоне, а Рут оглядывала обстановку. Все еще в некотором смятении после встречи с Эйбом, она пребывала не в лучшем настроении и поймала себя на осуждении. Ее не волновало, что Мюррей помог Лиззи с первоначальным взносом за дом, потому что отец помогал и ей, хотя в принципе они с Морганом не нуждались в деньгах. Но ей не нравилось большое высохшее пятно над покоробленными половицами, а также разбитое стекло в гостиной, заделанное куском картона. Выглянув в окно кухни, Рут увидела, что от клена отломилась большая ветка, оставившая рваную рану, которую нужно подровнять и покрыть защитным средством. «В самом деле, Лиззи! — подумала она. — Было бы жаль потерять такое дерево — единственное, что придает твоему гипсокартонному сарайчику некоторую солидность».

Но она промолчала. Сегодня, когда Мюррей в больнице, а сестре после вчерашней выходки угрожает арест, порицание за плохое ведение хозяйства казалось неуместным.

Рут только вздохнула.

Она заставила себя проявить к сестре снисхождение и даже похвалила стеллаж из шлакобетона.

— Здорово, что у тебя много книг, — сказала она. — Морган считает, что книги загромождают дом, поэтому нам пришлось раздать большинство из них. Я по ним скучаю. Ой, смотри-ка, у тебя есть мамин сборник сказок. — Она присела, взяв с полки потертый томик. — Отлично. Я рада, что он у тебя. — Рут помолчала. — Только не отдавай его Гэвину, — пошутила она.

Само собой вырвалось.

— Это не смешно, Рут, — осудил ее замечание Джордж.

Черт.

— И еще мне нравится, как ты расставляешь тарелки на открытых полках, — поспешно добавила Рут. — В таком французском деревенском вкусе. Приятно, что ты соблюдаешь чувство меры: один набор тарелок, один набор стаканов. Морган сплавил книги, но не смог избавиться от посуды, которую унаследовал от бабушки, хотя она совсем не в нашем стиле — золотая окантовка и все такое — и занимает кучу места в серванте; но когда я предлагаю продать сервиз через интернет, он возражает: мол, а вдруг однажды мы устроим большой прием на День благодарения и пригласим всех друзей…

— Рут, — прервал ее Джордж, — хватит сравнивать. Никто не критикует тебя за твой образ жизни.

— Я просто рассказываю Лиззи, что мне нравится в ее доме.

— Только почему-то это выглядит как хвастовство, — ответил Джордж. — Мы все разные: Лиззи преподаватель, я медбрат, а ты юрист. Все мы хороши по-своему.

Его слова привели Рут в раздражение.

— Вот не надо устраивать тут доморощенный психоанализ. — Она действительно хотела провести мирное утро с братом и сестрой, но Джордж все время вставлял палки в колеса, и это вывело ее из себя. — Кстати говоря, — начала она, — я знаю, что вы не желаете ничего слышать, но кто-нибудь из вас был у отца в подвале? Там повсюду мышиные экскременты и воняет дохлятиной. Думаю, надо вызвать дератизатора.

— Я поставлю ловушки, — пообещала Лиззи. — Все равно дератизатор сделает то же самое.

— Ладно, — сказала Рут, — но…

— Что «но»?

Рут понимала, как все будет выглядеть на практике. Лиззи поставит ловушки и забудет о них, а Мюррей даже не будет знать, где они. В результате дом совсем провоняет дохлыми мышами.

Поэтому она сказала напрямик:

— Вот только дератизатор будет приходить и проверять свои ловушки.

— И что это значит? — подбоченилась Лиззи.

Рут проследила взглядом за комком пыли, который перекатился в угол.

— Так что же ты имеешь в виду, Рут? — настаивала Лиззи.

Рут не отказалась бы закурить. Она относилась к тому счастливому типу курильщиков, которым хватает одной-двух сигарет в неделю, но в семье об этом никто не знал.

— Я думаю, что порой ты слишком занята собственной жизнью и уделяешь отцу меньше внимания, чем хочешь изобразить.

Лиззи надулась:

— Вообще-то, я бываю там чаще тебя.

— Допустим, — кивнула Рут, — но что ты делаешь, когда бываешь там?

— Готовлю еду, — резко отозвалась Лиззи, — мою холодильник, играю с отцом в карты и помогаю ему с подсолнухами. Но ты права: я не отрабатываю навыки уничтожения грызунов.

— Значит, он оставляет еду тухнуть в холодильнике? Вот видите? — Она переводила взгляд с Лиззи на Джорджа и обратно. — Он не должен жить один, особенно если учесть, что случилось сегодня утром.

— Ему ничто не помешает забывать еду в холодильнике и в пансионате «Сосны», — заметил Джордж.

— Я говорю о другом. За последние два дня я уже сто раз это повторила и не понимаю, почему вы оба так сопротивляетесь, — я говорю о том, что ему не следует жить одному. Особенно теперь. А вдруг у него случится настоящий инсульт и никого не будет рядом? В таких случаях нельзя просто сидеть и ждать, нужна неотложная помощь. В «Соснах» он сможет дернуть за веревочку — и скорая тут как тут.

— Значит, купим ему сигнальное устройство вроде тех, что вешают на шею, — сказала Лиззи.

— И все равно помощь приедет не скоро. Кроме того, отцу нужна круглосуточная забота. Я бы предпочла иметь план, а не принимать решение в последнюю минуту.

— Ты, видимо, забыла, Рут, что я работаю в больнице и знаю все виды медицинских услуг, — заметил Джордж. — Можно договориться об уходе на дому. И я готов переехать чуть поближе.

Рут покачала головой:

— Вы оба зарываете голову в песок.

— Погоди-ка, — произнес Джордж. — А ты забыла, что сказал отец вчера вечером? Он совершенно ясно выразился, что не хочет переезжать. Как бы тебе понравилось, если бы тебя вышибли из собственного дома? «Эй, папа, забирай любимое кресло, а диван оставь, для него там места нет». И что он будет делать в интернате целый день? Он там со скуки помрет.

— Иногда в таких заведениях есть сады, и старики в них работают, — не растерялась Рут.

— Тоже мне радость — выращивать морковку в корыте. Ему нравится сажать подсолнухи целым полем, а не копаться в грядках с редиской, — возразил Джордж. — Думаешь, ему разрешат притащить трактор в дом престарелых? Тебя здесь не было, когда папа его купил: он радовался, как ребенок в Рождество. Я думал, он доедет на нем до самого Вермонта. Нельзя сбрасывать со счетов качество жизни.

Рут не стала опровергать этот аргумент. Но сколько еще отец сможет ухаживать за полем подсолнухов? Его нынешний образ жизни нужно сопоставлять с преимуществами дома престарелых — причем прямо сейчас, пока не случилось ничего страшного и они могут предотвратить непоправимое. Она считала, что размышляет разумно. Ясно же как день: надо оценивать затраты и выгоды. Неужели брат с сестрой этого не видят?

Рут решила зайти с другого боку.

— Давайте поездим по интернатам, — предложила она. — Я могу остаться еще на пару дней. Отправимся в Конкорд и устроим своеобразный тур. Может, когда отец побывает в таких учреждениях, то перестанет их бояться.

— Я не могу, — ответила Лиззи. — Я буду в тюрьме.

«Ой, пожалуйста, не надо драматизировать», — подумала Рут. У нее было отчетливое впечатление, что Лиззи все еще не хочет признать безрассудность своего поступка, и Рут устала от инфантильности сестры.

— Теперь ты видишь, как твое маленькое приключение осложняет жизнь?

— Все никак не успокоишься, да? — огрызнулась Лиззи.

— Да нет, — покачала головой Рут, — просто размышляю.

— О чем ты размышляешь?

— Может, и приступ у отца случился из-за переживаний по этому поводу.

— Ну хватит, Рут! — гаркнул Джордж.

— Я просто говорю, что Лиззи следует признать свою вину.

— Встать, судья Рут идет! — саркастически воскликнула Лиззи.

— Может, это и совпадение, — продолжала Рут. — А может, и нет, кто знает.

— Да пошла ты! — рявкнула Лиззи.

— Перестаньте обе, — попытался утихомирить сестер Джордж.

Рут резко встала.

— Наверное, пора ехать в больницу.

— Когда вы грызетесь как собаки? — скривился Джордж. — Нет уж, спасибо.

— Ну что ж, я буду рада поговорить с отцом наедине, — ответила Рут. — Если вы не возражаете.

— Катись, — бросила Лиззи. — Нет никаких причин проводить вместе целый день.

Будучи юристом, Рут умела быстро переходить от нападок к пожатию рук и шуткам, но ее порядком утомили выкрутасы сестры. Она ведь не предлагает расставаться до конца дня! Она-то надеялась более подробно обсудить семейные дела и предполагала, что они с Лиззи прекратят грызню хотя бы ради отца. Только по этой причине она и подняла неприятную тему.

Было бы невежливо напоминать Лиззи, что ради визита сюда она, Рут, потратила четыреста долларов, потеряла двадцать оплачиваемых рабочих часов и пропустила две игры в футбол, в которых участвуют ее дети.

— Ладно, — процедила она. — Поехали.

Лиззи схватила ключи и направилась к двери. Рут пожалела, что не взяла напрокат машину.

* * *

Прежде чем зайти в палату, Рут остановилась у сестринского поста, чтобы узнать, есть ли какие-то изменения в самочувствии отца. Какое у него сейчас давление? Когда его последний раз осматривал врач? Медсестры оказались не слишком дружелюбными, но Рут это не особенно волновало. Кто-то же должен наблюдать за динамикой состояния пациента.

Потом она прошла по коридору к палате. Дверь была полуоткрыта. Внутри разгоралась дискуссия.

— …Тропой инков в списке моих планов на всю жизнь, и мне пришлось внести значительную сумму, так что, если я не поеду, она должна хотя бы возместить мне и эти потери.

— Ладно, но уголовные обвинения? Нужно ли идти таким путем?

— С ожогом второй степени? Сто пудов.

Рут распахнула дверь. Сосед Мюррея бесстрастно взглянул на нее.

— Ни хрена себе, как вы похожи, — заметил он.

— А вы, должно быть, Гэвин, — ровным голосом проговорила она.

— Это моя дочь Рут, — представил ее Мюррей. — Старшая из всех. Адвокат.

— Фу-ты ну-ты, — уронил Гэвин.

— Вас положили в больницу из-за ожога? — вежливо спросила Рут.

— Нет, они заявляют, я не слежу за сахаром. Просто смех. Что я могу сделать, если сахар время от времени зашкаливает? Хотя, конечно, ожоги по всей руке не на пользу диабетику. Знаете, что мне нравится в вашей сестре? Она ведет себя как подросток.

Лиззи не говорила, что Гэвин диабетик. Рут вспомнила о принципе ответственности за ущерб независимо от тяжести последствий. Непредвиденные обстоятельства.

— Ну если она ведет себя как подросток, почему вы вообще связались с ней? — спросила Рут. — Человек вашего возраста, женатый, почти пенсионер… Это у вас такой образ жизни — трахать женщин в два раза моложе?

— Рут, — одернул ее Мюррей.

— Нет-нет, пусть выпустит пар, — усмехнулся Гэвин.

Рут нашла его замечание оскорбительным. Как ответила бы мама? Рут была уверена: Лиллиан не дала бы наглецу спуску.

— Я не «выпускаю пар», — возразила она. — Я говорю то, что считаю нужным. Вся эта история с моей сестрой вообще не должна была случиться. Вы использовали Лиззи, сыграли на ее чувствах. А если бы она влюбилась в вас? Вы будто специально нарывались на неприятности. Может, именно пикантность вас и возбуждает, но это непотребство. Скажите спасибо, что она не страдает по поводу разрыва.

— Не похоже, что она не страдала, когда пришла за поваренной книгой, — заявил Гэвин. — Мне она показалась весьма расстроенной.

— Да, потому что вы испортили семейную реликвию! — Тут Рут задалась вопросом, можно ли подать иск о халатности, приведшей к порче имущества.

— Ой, да перестаньте вы, — отмахнулся Гэвин. — Это всего лишь сборник рецептов. К тому же дело вовсе не в нем.

— И в чем же, по-вашему?

— Спросите Лиззи.

Что еще Лиззи утаила? Рут повернула помолвочное кольцо бриллиантом к ладони, чтобы не забыть спросить сестру. А пока придется обходиться теми сведениями, которые у нее есть.

— Что касается обвинений в нападении, — продолжила она, — то Лиззи рассказывает другую историю. Она говорит, что вы пытались выхватить чайник и как раз поэтому вода попала вам на руку. Она не хотела вас ошпарить.

— Конечно, она будет отрицать. А чего вы ожидали? Но моя дочь была там и все видела, а факт в том, что ваша сестра практически плеснула в меня кипятком. Мне пришлось скрутить ее, и вот результат. — Он помахал мумифицированной лапищей.

Нарастающее чувство неловкости заставило Рут отвести взгляд от собеседника. Неужели ее сестра действительно была в такой ярости? Если да, то по какой причине?

— Это досадное недоразумение можно уладить, заплатив за новый ноутбук, — предложила она. — Нет необходимости прибегать к закону. Правда, папа?

Мюррей, чистивший ниткой зубы, что-то пробурчал.

— Вы оба ошибаетесь, — заметил Гэвин. — Поскольку, если честно, я хочу, чтобы она поволновалась о том, что может попасть в тюрьму.

— Очень взрослый поступок с вашей стороны.

— Ой, умерьте свою спесь.

— Нет, я все-таки еще кое-что скажу, — возразила Рут. — Все это время вы были женаты. Уверена, супруга не очень рада вашим развлечениям.

— Глупое предположение, — ответил Гэвин. — Я точно так же могу допустить, что и ваш брак — туфта. Вы ведь замужем? Брак — это сложный институт. Люди живут вместе по самым разным причинам.

— И каковы ваши?

— Финансовые, если хотите знать правду. И раз уж вы такая праведница, скажите мне: а на чем держится ваш брак? Дайте догадаюсь. Двое детей. Двойной доход. Дорогая ипотека, Малая лига по бейсболу, занятия музыкой, домашние задания, ужин каждый вечер, и это еще пятьдесят на пятьдесят. Вы всё рассказываете друг другу? У вас остается время для занятий любовью? Что вас связывает?

Рут не знала, что сказать. Если честно, слова Гэвина уязвили ее, ведь он был прав, особенно в контексте разговора с Эйбом. Она действительно многого не рассказывала Моргану. Начиная со всяких мелочей: например, как ее раздражает, что он стрижет ногти над раковиной в кухне. Не говорила и о более существенном: скажем, о страхе проснуться в семьдесят лет и понять, что в юридической фирме она угробила всю жизнь на споры с людьми и попытки оградить крупные корпорации от радаров Министерства юстиции.

Да. Она не говорила об этом Моргану из опасения, что он, со своей стороны, тоже начнет перечислять, что ему не нравится в их браке, и потом она помянет Шарлин, а он скажет: «Ты никогда мне этого не забудешь, да?», и однажды вечером они посмотрят друг на друга поверх зубных щеток и осознают, что, возможно, весь их брак — пустая затея.

Потому что, в самом деле, что их связывает, кроме детей? Точно не секс — они всегда очень устают к ночи. И не общие увлечения — Морган ездит на мотоцикле, бегает, ходит на лыжах, но всегда только с товарищами, без нее, поскольку она совсем не в той физической форме и не может соответствовать. Общие ценности, подумала Рут, но тут же вспомнила о том вечере в доме на побережье, когда Морган, непривычно игривый, захотел секса и собирался разрешить мальчикам скачать фильм, хотя они договорились не использовать во время отдыха никаких цифровых развлечений. Казалось бы, малость, но для Рут она означала, что Морган готов отказаться от принципов ради собственного удовольствия.

Внезапно ей захотелось прямо сейчас позвонить Моргану, сесть в самолет, прилететь домой и упасть в постель с мужчиной, за которого она вышла замуж, — не с тем, кем он стал сейчас, а с тем, в кого она влюбилась двадцать лет назад в юридической школе: кто дурачился, когда все остальные угрюмо грызли гранит науки и волновались о том, чья была лиса;[32] кто кругами катался по двору на мотоцикле в цилиндре и пообещал достать ей такой же головной убор, если она сядет позади и уедет с ним; кто пригласил ее к себе в квартиру на третьем этаже и заварил китайскую лапшу, а потом, когда они лежали в постели, провел пальцем по ее вздернутому носу и признался, что ждал этого момента с самого первого дня, когда на занятии по контрактному праву ее вызвали изложить факты о судебном случае и она опозорилась перед всей группой.

— Не отвечайте на мой вопрос, — сказал Гэвин. — Я и так догадываюсь, что все не так, как было раньше. У вас есть работа, двое детей, вы заколачиваете бешеные деньги, и вам в голову не приходит бросить привычный образ жизни только потому, что земля больше не уходит из-под ног.

Откуда он все это знает? Некоторые факты могла рассказать ему Лиззи, но она не в состоянии влезть сестре в душу. Чаще всего даже сама Рут блуждала в потемках собственной души.

— Ни хрена вы не знаете о моей жизни, — холодно проговорила она.

— Именно об этом я и толкую, — ответил Гэвин. — Вот и вы не учите меня жить.

Не желая выдать свое потрясение, Рут перевела взгляд на отца и увидела, что он закрыл глаза и сложил на животе руки с дряблой рябой кожей и проступающими голубыми венами.

— Папа, — позвала она. — Ты спишь?

Не открывая глаз, Мюррей подстроил слуховой аппарат.

— Пойду попрошу, чтобы Гэвина перевели в другую палату, — сказала Рут. — О чем они только думали, когда клали его сюда?

— Как будто сестры знают о наших взаимоотношениях, — усмехнулся Гэвин. — Но ради бога, я не против. Я бы предпочел лежать в палате, где никто не напоминает мне о вашей сестре. Девица больна на всю голову. — Он покачал головой: — Ну и водевиль!

* * *

Прежде чем пойти к медсестрам, Рут позвонила Моргану. На мобильный он не ответил, поэтому Рут набрала номер домашнего телефона. Трубку взял младший сын, Кайл.

— Где отец? — спросила она.

— Не знаю, — промямлил Кайл.

— То есть его нет дома?

— Наверное.

— И он не сказал вам, куда ушел?

— Может, Калебу и сказал.

— Позови Калеба к телефону.

Через минуту подошел Калеб.

— У меня очень странно болит колено, — пожаловался он. — Когда я сгибаю его, простреливает до самых пальцев.

У Калеба все время что-нибудь болело, и Рут в конце концов заключила, что лучший рецепт — одна доза сочувствия, одна доза талейнола и запрет пользоваться интернетом.

— Где отец? — спросила Рут.

— Сказал, у него встреча.

— В воскресенье?!

— Не ори на меня, мама, я просто передаю его слова. И у меня дико болит колено.

— Он сказал, когда вернется?

— Нет. А ты когда приедешь?

— Не знаю. У дедушки случился небольшой удар. — Она ожидала, что Калеб ужаснется, но он принял новость равнодушно. — Я собиралась вернуться завтра вечером, но, возможно, придется остаться чуть подольше и помочь дедушке. Но я бы очень хотела поговорить с отцом.

— Позвони ему на мобильный.

— Звонила, не отвечает.

— Мама, расслабься. Так а что мне делать с коленом?

— Прими талейнол и приложи лед, — велела Рут. — И в «Гугле» ничего не смотри.

— Я уже посмотрел, — ответил Калеб, и ей показалось, что она услышала шмыганье носом. — С боли в ногах начинается рак костей.

— У тебя нет рака костей, Калеб, — вздохнула Рут. — У тебя болезнь роста. Пожалуйста, попроси отца, чтобы он мне позвонил, когда придет домой.

Она нажала на отбой и представила, как Морган в ванной дешевого отеля старательно намыливается, чтобы, прежде чем идти домой, смыть запах другой женщины, а Шарлин в номере сует в карман его джинсов магнитный ключ — своего рода визитную карточку, которую Рут найдет через неделю, складывая вещи в стиральную машину.

Глава 13

Тик-так

Больше всего на свете Джордж не любил сравнений. У кого круче дом, лучше машина. Кто зарабатывает больше денег. Кто быстрее бегает марафон. Кто любимый ребенок. По-простому говоря, Джордж ненавидел членомерство.

У него был нюх на подтекст. Он мог засечь подсчеты еще до того, как собеседник успевал сообразить, что взвешивает свои и чужие достоинства. И когда Рут начала хвалить книжные полки Лиззи и декор ее кухни, Джордж оборвал сестру, поскольку знал, что она думает примерно следующее: «Какое счастье, что я зарабатываю достаточно, чтобы жить в деревянном каркасном доме в два этажа со встроенными лакированными шкафами и непротекающей крышей. Слава богу, что я не обречена прозябать в северном Нью-Гэмпшире в окружении простаков, поддерживающих Трампа. Как же замечательно, что я старший и самый серьезный ребенок в семье, потому что мне бы не хотелось стать жертвой эмоционального всплеска, заставляющего поливать кипятком компьютер бывшего любовника».

Что-то в таком духе.

С точки зрения Джорджа, после отъезда из родительского дома Рут вела себя крайне заносчиво. Сначала она поступила в небольшой колледж в Мэне, где научилась смаковать томалли.[33] После этого отправилась в юридическую школу Нью-Хейвена и стала использовать в телефонных разговорах слова вроде «безотносительно». А потом получила работу в крупной юридической фирме в Вашингтоне и теперь явно не собиралась возвращаться к своим новоанглийским корням. И все бы ничего, если бы Рут не пыталась вставлять в любой разговор намеки на свой изысканный образ жизни. Она произносила на французский манер самые расхожие названия вроде «круассан» или «Буэнос-Айрес» («Буэнозэ-эр»). В ресторане она просила положить в салат именно яйцо пашот (которое Джордж считал отвратительным) или добавляла: «И будьте любезны принести соус сирача» — видимо, с намерением невзначай обронить, что пристрастилась к нему на Бали.

«И без крутонов, пожалуйста», — добавляла она, что раздражало Джорджа, поскольку он считал низкоуглеводную диету полной чушью и с удовольствием сыпал гренки в чили.

Он несколько раз приезжал к ней в гости и с неохотой признавал, что они с Морганом действительно живут стильно. У них были даже приспособления, улучшающие вкус вин: аэраторы, обогащающие кислородом только что открытое красное. Около гостевой комнаты находилась отдельная ванная с полотенцесушителем и двумя махровыми белыми халатами. На столик в прихожей Рут всегда ставила свежие цветы и меняла их каждую неделю на новый изысканный букет; в секционном диване в гостиной мог бы утонуть великан. Дом Рут напоминал бутик-отель, и гребной тренажер Моргана напротив огромного плоского телевизора вовсе не портил впечатления.

Сам Джордж снимал небольшую квартиру в районе Конкорд-Хайтс. Поскольку все деньги он тратил на путешествия, то так и не накопил на покупку дома, что ничуть его не волновало, зато волновало Мюррея, который все время предлагал сыну «одолжить» некую сумму на первоначальный взнос. «Я просто вычту ее из твоей доли наследства», — говорил отец, но Джордж не хотел владеть домом. У него не было желания конопатить окна и беспокоиться о замерзших трубах. Ему нравилась его жизнь, свободная и не связанная обязательствами во всех смыслах слова; четыре дня в неделю он ходил на работу в больницу, потом отправлялся на скромную тридцатикилометровую пробежку или дома общался через интернет с другими бегунами.

Включая, до последнего времени, Саманту. Разведенная сорокадвухлетняя Саманта жила в Бостоне с дочерью восьми лет. Джордж познакомился с ней в прошлом июне во время марафона в Колорадо, где они вместе задавали темп. У Джорджа, как и у Лиззи, были длительные отношения после тридцати, но они развалились несколько лет назад, поскольку его девушка хотела детей — а Джордж нет. Он считал, что дети делают человека слишком уязвимым: родителям есть что терять.

А если приемный ребенок? — размышлял Джордж в том июне и летом даже позволил себе несколько раз поужинать с Самантой. В начале августа они вместе пробежали марафон, потом провели ночь в гостинице. Отношения выглядели многообещающими.

Но через неделю Джордж вдруг испугался. Саманта пригласила его поехать с ней и ее дочерью на пляж, и пока Джордж наблюдал, как девочка резвится в волнах, он мог думать только о подводных течениях. В небе собрались тучи, и он начал бояться грозы. Когда они ели бургеры, Джордж волновался о кишечной палочке. Он сделался паникером даже рядом с восьмилетней девочкой, которую видел первый раз в жизни. Что же будет, если он привяжется к ней или заведет своего ребенка!

Так что на следующие выходные у Джорджа неожиданно появились планы, а когда Саманта предложила в День труда[34] пойти в поход, он соврал, что уезжает к отцу. Ее он не пригласил, а сам провел уик-энд за колкой дров и укладыванием поленниц и вечером улегся спать в одиночестве с ноющими от усталости плечами.

* * *

Вскоре после полудня Джордж и Лиззи вернулись в больницу, сочтя, что у Рут было достаточно времени, чтобы поговорить с отцом наедине. Выходя из лифта, они увидели, что Рут спорит с медсестрой. Она лихорадочно замахала брату и сестре.

— Догадайтесь, кого положили в палату к отцу!

Лиззи побледнела:

— Почему он еще здесь?

— Не знаю, что-то с сахаром в крови. Не могу понять, почему они вдруг решили положить его в палату к отцу, хотя пытаюсь исправить положение. Вот такие дела. Уверена, у папы подскочит давление.

Лиззи направилась к палате.

— Подожди, Лиззи, — окликнул ее Джордж. — Мне кажется, тебе не надо туда ходить.

— Совершенно не надо, — согласилась Рут. — Он все еще угрожает выдвинуть обвинения.

Лиззи обернулась:

— Ты, блин, издеваешься?

— Как я и говорила: его слово против твоего, но у него есть свидетель, — напомнила Рут.

— Стерва, — выругалась Лиззи.

Джордж видел, к чему все идет: Гэвин будет упираться, Лиззи проглотит любую его наживку, и Мюррея хватит удар.

— Не ходи туда! — крикнул он. — Подумай об отце, Лиззи.

По лицу Лиззи вдруг разлилось выражение недоверия.

— Он собирается отправить меня в тюрьму, — с удивлением констатировала она. — Из-за него у меня будет криминальное прошлое. Просто невероятно.

Джордж был счастлив, что Рут не полезла в бутылку и не заявила что-нибудь вроде «сама виновата».

— Тебя не отправят в тюрьму, — заверила сестру Рут. — Получишь пару лет условно с испытательным сроком, и то если сукин сын действительно подаст иск. А у меня, если честно, возникло впечатление, что он просто пытается напугать тебя. Это пустые угрозы. Подожди, я еще раз попрошу медсестер перевести Гэвина в другую палату.

— Давай лучше я, — предложил Джордж.

Рут удивилась, потом сконфузилась.

— Ладно, — согласилась она.

На сестринском посту Джордж узнал, что мистера Лэнгли поместили в палату к мистеру Блэру, чтобы диабетик не подхватил инфекцию: больница маленькая, и другие палаты в этом крыле заняты заразными пациентами.

— Увы, им никуда друг от друга не деться, — развела руками медсестра. — Придется этим двоим уладить свои разногласия, что бы там между ними ни произошло.

Джордж так и передал Рут и Лиззи.

— Знаете что, — сказал он, — сходите в кафетерий или еще куда-нибудь, а я посижу с отцом. — Пускай у сестер будет возможность помириться после утренней стычки. — А я задерну занавеску между ними. Я уже имел беседу с Гэвином. Больше мне нечего ему сказать.

— Не говори ему, что Лиззи здесь и что к нам приходили из полиции, — проинструктировала его Рут. — Но можешь упомянуть, что у Лиззи есть адвокат.

Джордж устало прикрыл глаза.

— Тебе обязательно контролировать каждый шаг?

— Я понимаю значение каждого шага, — возразила Рут.

Джордж вздохнул.

— Знаю. Но ты можешь просто немного помолчать? — И, не давая Рут шанса нагрубить в ответ, он оставил своих сестер у лифта и направился в палату к отцу.

Гэвин поднял взгляд от электронной книги:

— Супер. Опять ты.

Проверяя показания мониторов, Джордж держал руку на плече Мюррея. У них с отцом не было, что называется, демонстративных родственных отношений; Мюррей обычно не стремился обниматься, разве что во время прибытия или отъезда по важным поводам. Но, будучи медбратом, Джордж знал целебную силу прикосновения и не собирался менять свои профессиональные привычки только потому, что пациентом оказался его отец. Мюррей вытянул шею:

— Я еще жив?

— Насколько я могу судить, — кивнул Джордж.

— А я? — спросил Гэвин. — Может, это все дурной сон?

Джордж не удостоил его ответом. Он придвинул стул, сел рядом с отцом и дал ему пластиковую кружку с крышкой и гофрированной на сгибе трубочкой:

— Попей.

Мюррей послушно взял в рот трубочку. Он совершал это простое действие с особым старанием, говорившим о неуверенности, необходимости сосредоточиться. Несколько капель пролилось на щетинистый подбородок, и Мюррей смахнул их, после чего вытер палец о простыню.

— Помнишь прибор для измерения давления, который есть у тебя дома? — спросил Джордж.

Мюррей кивнул.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты каждое утро им пользовался. И еще тебе придется носить браслет с тревожной кнопкой.

— А что это?

— Такое приспособление, чтобы ты мог подать сигнал о помощи, если упадешь.

— Хватит обращаться со мной как со стариком, — буркнул Мюррей.

— Ладно, — ответил Джордж. — Я согласен.

Он встал и задернул занавески вокруг кровати Мюррея. Хотя Гэвин все равно мог слышать их, это давало иллюзию приватности.

— Послушай, я не хочу, чтобы ты переезжал в дом престарелых, — объяснил Джордж. — Но ты должен рассуждать трезво. В случае удара помощь нужно оказать очень быстро.

— Мой дядя умер от удара, — заметил Гэвин из-за занавески.

— Я многого не прошу, — продолжал Джордж. — Только измеряй давление и носи сигнальное устройство. Тогда мы не будем волноваться. Ты ведь не хочешь, чтобы твои дети все время сидели как на иголках?

— Хорошо, — согласился Мюррей. — Но не уговаривай меня не забираться на лестницу и бросить работу в подсолнуховом поле.

— Следующей весной ты снова хочешь посадить подсолнухи? — полюбопытствовал Гэвин.

Джордж выглянул в щель между занавесками. Халат Гэвина распахнулся на груди, обнажив жесткие седые волосы.

— А ты возражаешь?

— Я просто интересуюсь подсолнухами, — ответил Гэвин.

— Тогда посмотри про них в интернете, — бросил Джордж через плечо.

— Они требуют много воды, — сказал Мюррей. — И птицы любят их клевать.

— А когда ты их сажаешь? — осведомился Гэвин.

— Когда появляется мошкара — где-то в середине мая. Высаживать надо с севера на юг, чтобы они поворачивались к востоку.

Джордж начал раздражаться и, чтобы справиться с этим чувством, спросил себя: «Что плохого в том, что два старикана хотят говорить о подсолнухах?»

— В Вермонте есть одна фирма, где из масла делают морилку, — сообщил Мюррей. — Подсолнечное масло сейчас очень востребовано, если ты интересуешься продажей.

— Нет, — ответил Гэвин. — Я хочу делать биодизельное топливо.

Джордж обернулся:

— Да? Бросишь писать?

— Нельзя сидеть за столом целый день, — пожал плечами Гэвин.

— Тогда выращивай свои подсолнухи, но информацию добывай сам! — рявкнул Джордж и резко задернул занавески.

— Я все равно слышу все, что вы говорите, — заметил Гэвин.

Джордж злился. Он намеревался подольше поговорить с отцом по поводу его здоровья, ведь теперь Мюррею волей-неволей придется его слушать. Когда, например, он последний раз делал колоноскопию? Обследовался на предмет рака кожи? Но обсуждать эти темы в присутствии Гэвина совсем не хотелось.

Внезапно Джордж ощутил, как трагически утекает время. Он еще столько всего не сказал отцу. Как сильно он его любит. Что в возрасте восьмидесяти одного года хочет быть похожим на него — активным и имеющим увлечения вроде выращивания подсолнухов. Ему хотелось спросить, каково это — войти в последнюю стадию жизни. Есть ли у Мюррея список поступков, которые обязательно нужно совершить? Боится ли он смерти? Верит ли в загробную жизнь? И главный, самый важный вопрос: как ему удалось пережить потерю жены и ребенка?

Но как задавать такие вопросы, когда рядом греет уши Гэвин?

Джордж взял отца за руку. Мюррей вздрогнул, отдернул ее, но потом успокоился и позволил сыну держать свою ладонь. Кончиками пальцев Джордж аккуратно массировал основание большого пальца на руке отца, потом перешел на тыльную сторону кисти и стал делать пальцами расслабляющие круговые движения. Он заметил, что мизинец не выпрямляется. Вероятно, артрит; Джордж не знал, что у Мюррея больные суставы. Чего еще он не знает о своем отце?

Мюррей закрыл глаза и через некоторое время повернулся и дал сыну другую руку. Джордж придвинулся ближе и стал массировать ее тоже, машинально двигая пальцами. Он вспомнил, как в детстве отец учил его держать биту и замахиваться, помнил запах отца летними вечерами — терпкий запах мускуса и джина. Теперь руки у Мюррея загрубели, пальцы стали узловатыми, и от старика шел несвежий, кислый дух.

Словно прочитав его мысли, Мюррей спросил, не может ли Джордж найти ему зубную щетку.

— И я бы не отказался от чашки кофе, — добавил он. — Если тебе удастся пронести ее потихоньку от медсестры.

— Пока тебе нельзя пить кофе, папа, — напомнил Джордж. — А щетку я достану. — Он слегка сжал плечо отца и вышел из палаты. Возможность сказать важные слова была упущена, и, хотя Джорджу очень хотелось свалить всю вину за это на Гэвина, он знал, что главная причина кроется в его сдержанности по отношению к отцу, когда дело касалось эмоций.

«Будь честнее, — велел он к себе. — Хватит ждать. Скажи Рут, что на самом деле уважаешь ее. Скажи Лиззи, что не можешь всегда стоять за нее горой. Скажи Саманте, что ты просто немного испугался».

И еще надо сказать отцу, что после его смерти трое его детей сохранят семейные узы.

Глава 14

Одна и одна десятая

Никто не любит лежать в больнице. Там шумно: непрестанные звонки, колокольчики, свистки, сообщения по трансляции. Никакого уединения. Микробы. Отвратительная еда. Уколы с утра до ночи.

Тем не менее Мюррей благодарил случай за возможность попасть сюда — даже притом, что в двух шагах от него лежал Гэвин Лэнгли. Здесь он чувствовал себя защищенным от своих детей: тут они не посмеют пилить его. А также не будут ссориться в присутствии посторонних, это ведь неприлично.

К тому же здесь за ним ухаживали. Мюррей вспомнил, как после рождения Лиззи врач оставил Лиллиан в больнице подольше. Мюррей тогда еще удивился, что Лиллиан не возражала: разве ей не хочется домой, в собственную постель? Чтобы быть в кругу любящих ее людей? Она ничего не сказала ему, а Мюррей только сейчас догадался: в больнице тебе приносят завтрак, обед и ужин в постель; кто-то меняет младенцу подгузники; нет голодных ртов, которые требуют еды; нет справок от родителей, которые надо подписывать; никто тебе не помешает принять душ; можно спать, сколько хочешь.

Теперь Мюррей все понял. Это приятно: не думать, что приготовить на сегодня, и не убирать за собой. Потому что, по правде говоря, в последнее время ему стало тяжело. По временам наваливалась усталость, и было трудно, например, симулировать интерес к филе лосося, которое он купил с самыми лучшими намерениями, но пережарил, откусил пару раз и выбросил остатки в мусор. Порой его озадачивала чековая книжка. Иногда он не мог понять инструкции автоответчика: надо нажать двойку или тройку?

Так что пребывание в таком месте, где не нужно контактировать с реальным миром, определенно сулило облегчение — даже если приходилось делить палату с Гэвином.

Который читал электронную книгу. Мюррей книг не захватил и жалел об этом. А Гэвин подготовился. К тому же недавно к нему приходила дочь и принесла латте. Мюррей концептуально возражал против того, чтобы платить пять долларов за кофе, но в данный момент он бы с удовольствием выпил чашечку, тем более что все, включая Джорджа, вознамерились отказывать ему в кофеине.

В конце концов из-за отсутствия книги Мюррей стал проявлять непоседливость. Джордж ушел около часа назад, чтобы присоединиться к Рут и Лиззи; они собирались заказать две пиццы и около шести принести их в больницу. Сейчас, глядя в окно, Мюррей видел, как лежащие на горах мягкие тени темнеют и превращаются перед сумерками в синие и лиловые. Дома в это время он бы помогал Бойду доить коров, думал бы об ужине, предвкушал вечер с детьми.

Наконец он не выдержал:

— Что ты читаешь?

— Кто, я?

— Ну а кто еще?

— «Сердце тьмы».[35]

Мюррей обдумал его выбор.

— Отличная книга, но тяжеловата для чтения в больнице, тебе не кажется?

— Каждый год ее перечитываю, — ответил Гэвин. — Я ужасно обрадовался, когда сняли «Апокалипсис сегодня».[36]

Мюррей знал, что Гэвин был во Вьетнаме, но тот ясно дал понять, что не любит об этом говорить. Сам Мюррей родился в 1935 году и был слишком молод для участия в войне в Корее и слишком стар для Вьетнама.[37] Когда он встречал ветеранов тех войн, то всегда чувствовал потребность извиниться, что появился на свет не вовремя.

Он не ответил на слова Гэвина и уставился в окно. Рассмотрел облако, формой напоминавшее летающую тарелку, оглядел голубую ель и решил, что океан туманным утром бывает такого же цвета. «Тоже мне, поэт», — посмеялся он над собой.

— Так что, может, тебе почитать вслух? — спросил наконец Гэвин.

— Я не скучаю, — возразил Мюррей. — Читай себе спокойно.

Гэвин отложил электронную книгу.

— Сколько тебе лет, Мюррей?

— Восемьдесят один. А тебе?

— Шестьдесят пять. — Гэвин потянулся к своей кружке с водой, такой же, как у Мюррея, с больничным логотипом. У Мюррея возникло нелепое впечатление, что они играют в одной спортивной команде.

Он сказал:

— Тебе не кажется, что ты староват для женщины тридцати восьми лет? Я говорю о своей дочери.

— Я знаю, о ком ты говоришь, — буркнул Гэвин. — Считаешь меня недоумком?

— Нет. Я считаю, что ты совершаешь неразумные поступки. На мой взгляд, это все равно как младенца совращать.

— Двадцать семь лет разницы — сущая ерунда. К тому же она прекрасно знала, на что шла.

— И на что она шла?

— Мне жаль тебе такое говорить, но мы никогда не стремились к тому, что называют долговременными серьезными отношениями.

— И это меня тоже беспокоит, — сказал Мюррей. — Считай меня старомодным, но как ты называешь такие связи — забавой?

— Забавы у студентов.

— Но тут ведь то же самое.

— Мы не были влюблены, но получали удовольствие в компании друг в друга. Давай тут и остановимся, я и так слишком много тебе сказал.

«Наверное, он прав», — подумал Мюррей. Он одновременно хотел и не хотел знать больше. Сама мысль о романе дочери еще заставляла его испытывать неловкость.

Шею сковало, и он подумал, отчего: давление или очередная ишемическая атака?

Тем временем Гэвин откинул одеяло и принялся изучать свою ногу, на удивление тонкую для такого крупного мужчины. Часть кипятка попала на голень, оставив злое красное пятно.

— Как ожоги? — поинтересовался Мюррей, радуясь, что обсуждение сексуальной жизни дочери закончено. — Болят?

— Еще бы, — ответил Гэвин. — Знаешь, на руке потребуется пересадка кожи, так что в дополнение к уголовным обвинениям я предъявлю гражданский иск о компенсации ущерба, и твоей дочери придется выплатить мне миллионы.

— Так уж и миллионы, — усомнился Мюррей, который занимался несколькими случаями по поводу изуродованных рук. — К тому же Лиззи не миллионерша. В самом деле, разве обязательно подавать в суд? Зачем привлекать закон?

— Из принципа, — заявил Гэвин. — Она гонялась за мной, как дикое животное.

— Давай прекратим. Если ты не против. У меня от этого разговора повышается давление, — сказал Мюррей.

— Дыши глубже, чувак. Рано или поздно тебе придется разбираться.

— Не придется, поскольку меня только что хватил удар.

— Микроудар. Ты говоришь как моя мать: «Не спорь со мной, у меня от тебя мигрень». Таким образом она избегала конфликтов.

Мюррей попытался представить Гэвина маленьким мальчиком, который, болтая ногами, ест сэндвичи с арахисовым маслом.

— Она еще жива?

— Условно говоря. Альцгеймер.

— Что ж, — сказал Мюррей, — жаль это слышать. — И, к собственному удивлению, почувствовал, что ему действительно жаль. — А отец?

— Умер тридцать лет назад, пошел на лодке и утонул. А твои родители?

— У матери был рак легких, — ответил Мюррей, — а через неделю после ее смерти у отца случился сердечный приступ.

Тогда стояла долгая хмурая зима. Мать лежала с кислородной маской, а отец ухаживал за ней, шаркая по дому в мягких стариковских тапочках. Они удалились в коттедж на берегу, и Мюррей проводил там с ними много воскресений, глядя на холодный серый Атлантический океан. Отошли в прошлое семейные праздники, долгие летние дни, когда они все вместе строили песчаные замки, собирали моллюсков и загорали, отчего чувствовали себя подтянутыми, веселыми, живыми. Сидя в коттедже со своими престарелыми родителями, Мюррей не мог представить более унылого места и всегда с радостью возвращался в свой дом с видом на Белые горы.

Гэвин шумно отхлебнул воды и поставил кружку на тумбочку, потом откинулся на подушку и закинул левую руку за голову.

— Раз уж мы тут застряли вдвоем, можно провести время с пользой.

— Что ты предлагаешь — петь походные песни?

— Нет, — ответил Гэвин. — Давай подумаем. Ага, вот: расскажи мне о себе какой-нибудь секрет, Мюррей. Удиви меня.

— С чего бы?

— Потому что мне скучно.

— Тогда ты первый.

— Ладно, — сказал Гэвин. — Во Вьетнаме я однажды пристрелил собаку. У нее было бешенство, шла пена изо рта. Вот я ее и пристрелил, а труп бросил там же. Всё. Твоя очередь.

Мюррей облизал губы. Они пересохли и потрескались; казалось, вот-вот лопнут.

— А что за собака? — уточнил он.

— Какая разница?! Дворняга! Бешеная дворняга. Я выстрелил ей в голову, она еще две минуты дергала лапами, а потом застыла. И теперь чертова псина мне снится, — добавил Гэвин. — Давай, твоя очередь.

Мюррей растерялся: он не знал, о чем рассказывать. Все в его жизни, кажется, было предсказуемо, ничего удивительного. Конечно, кроме того, что случилось в тот вечер тридцать два года назад.

— Если не можешь ничего вспомнить, тогда расскажи, о чем ты жалеешь, — не отставал Гэвин. — Все о чем-нибудь жалеют. Мне, например, жаль, что я не переехал в Канаду. Тогда меня не послали бы во Вьетнам и я не убил бы ту проклятую собаку. Еще жалею, что не завел детей пораньше. И что в девять лет не запретил кузену трогать мою пипиську.

— Сочувствую.

— А как насчет тебя? Ага, знаю: ты жалеешь, что подал в отставку и вышел из Конгресса, после того как тебя избрали. Угадал?

— Я не успел принести присягу, поэтому не подавал в отставку. Просто снял свою кандидатуру.

— Ну все равно. И что?

— Нет, я не жалею, что не поехал в Вашингтон. Вместо этого я служил в Законодательном собрании Нью-Гэмпшира. Тридцать лет. Я сделал много хорошего.

— И тебе этого достаточно?

— То есть?

— Масштабы-то разные. Наверное, иногда ты жалел, что не присоединился к большим ребятам в Вашингтоне?

Мюррей начал раздражаться:

— А что еще мне оставалось делать? Я только что потерял жену и сына. Мне надо было растить трех детей. Я не мог сбежать в Вашингтон и бросить их на няню.

Гэвин, казалось, задумался над его словами, и Мюррей закрыл глаза. Он хотел еще поспать. У Гэвина, однако, были другие планы.

— Расскажи мне о кампании, — потребовал он. — Это ведь тяжелое испытание для семьи. Все время на глазах у публики и прочее.

Мюррей вспомнил, как Дэниел навернулся лицом вниз около «Зиппера» и его сняли фотографы; подумал обо всех тех субботах, когда они колесили по штату в «блэрмобиле». Страдала ли его семья? Он вспомнил срывы Лиллиан: как она отбрила противника абортов во время встречи с учителями и как наорала на репортера, раскопавшего случай о вандализме в Нортгемптоне. Должно быть, трудно держать себя в руках, зная, что в любую минуту можешь что-нибудь ляпнуть. И все-таки она никогда не жаловалась.

— Все не так страшно, — произнес Мюррей.

— А чем занималась твоя жена?

— Она была домохозяйкой, — ответил Мюррей. — Но работала не покладая рук, — поспешно добавил он, поскольку слово «домохозяйка» все еще напоминало о Бетти Крокер:[38] печенье, мастика для пола и виртуозно застеленные кровати. Не стоило так называть жену. Рут права — как он мог забыть?

— О, мне известно, что это значит, — заявил Гэвин. — Моя мать занималась семьей и домом, и тех, кто говорит «всего лишь домохозяйка», надо пристрелить. Но она ведь еще и писала?

— Откуда ты знаешь?

— Элизабет упоминала.

— Да, писала, — подтвердил Мюррей.

— Что именно?

— Короткие рассказы.

— Где-нибудь публиковалась?

Неизбежный вопрос. Раньше он иногда думал: было бы легче говорить людям, что Лиллиан писательница, если бы она публиковалась. Мюррей не гордился такими мыслями, но ему правда хотелось бы показать экземпляр «Атлантика» и сказать: «Видите? Здесь напечатан рассказ моей жены».

Не в первый раз ему подумалось: сними он с Лиллиан часть домашних обязанностей, она, возможно, сумела бы что-нибудь опубликовать. Но он этого не сделал. Конечно, он ободрял жену, но на нее беспрестанно обрушивались домашние заботы вроде ремонта подвала, которые целиком поглощали ее. Он ни разу не вызвался съездить в магазин или приготовить ужин; если кто-то из детей болел, он никогда не предлагал посидеть с ними, чтобы Лиллиан могла уделить час-другой себе.

Теперь Мюррей с грустью размышлял об этом.

Он оправдывал свое поведение тем, что был кормильцем, содержал семью. Но сейчас, в разговоре с Гэвином, он подумал: если бы он дал Лиллиан больше свободного времени или хотя бы нанял домработницу, те часы, которые жена проводила в гостевой комнате на третьем этаже, могли бы вылиться во что-то ощутимое. Даже восхитительное.

— Нет, не публиковалась, — сказал Мюррей Гэвину. — Жалею, что я не догадался облегчить ей жизнь.

— Был слишком занят своими делами? Относился к себе слишком серьезно?

— Можно сказать и так.

— Ладно, а о чем ты еще жалеешь?

— Зачем мы играем в эту игру? — сердито спросил Мюррей. — Я не люблю оглядываться, предпочитаю смотреть вперед.

— Мне просто интересно, — пояснил Гэвин. — Все о чем-то жалеют. Это многое говорит о человеке.

— Тогда спроси медсестру, о чем сожалеет она, — буркнул Мюррей, — а меня оставь в покое.

— Как хочешь. — Гэвин взял электронную книгу и снова стал читать.

Мюррей, внутренне закипая, откинулся на кровать. Гэвин отворил дверь, которую старик предпочитал держать на замке, а теперь створка застряла и не закрывалась. Черт бы побрал эту больницу и этого Гэвина.

— Знаешь, о чем еще я жалею? — подал голос Гэвин.

— О чем?

— Что не был строг с дочерью. Ты видел ее. Она не особенно вежлива, да? Избалована. Жаль, что я не научил ее хорошим манерам. Видел бы ты, как она разговаривала вчера с твоим сыном. Мне было стыдно.

— А у нас в семье хорошее воспитание считалось обязательным, — заметил Мюррей, гордясь, что может похвастаться. — Когда дети брали трубку телефона, они должны были сказать: «Дом Блэров. Говорит Рут». Хотя роль злого копа играла Лиллиан, — признался он. — Только когда речь шла о Дэниеле, мы менялись местами: Лиллиан всегда ему потакала.

Он унесся в мыслях к тому дню, когда произошла авария: Дэниел вынудил их отправиться на митинг в двух машинах, чтобы ему не пришлось оставаться в городе (или, не дай бог, идти домой пешком), пока отец встречается с ветеранами зарубежных войн. Сам Мюррей был против: зачем тратить лишний бензин, но Джордж заляпал рубашку джемом, и Лиллиан воспользовалась поводом, чтобы угодить Дэниелу, так что Мюррей выехал раньше других. Теперь он раскаивался, что в тот день не настоял на своем и не усадил всю семью в одну машину.

Вот о чем он жалел.

Только делиться этими мыслями с Гэвином он не собирался.

— Лиззи когда-нибудь рассказывала о своей матери? — неожиданно заинтересовался Мюррей.

— Никогда.

— А о Дэниеле?

— Только про аварию.

— И что она говорила?

— А это уже женские сожаления. В основном она раскаивается, что затеяла с Дэниелом драку в машине, и винит себя в аварии.

— Чепуха, — заявил Мюррей. — Она не виновата. Лиллиан привыкла к детским стычкам. Она на них и внимания не обращала.

— Нетрудно представить, — продолжал Гэвин, словно Мюррей ничего не говорил. — Ты пытаешься вести машину, а дети бесятся — это очень отвлекает. Возможно, она вышла из себя. Однажды я вез дочь и ее друзей в лагерь, а они вдруг начали драться подушками. Прямо на заднем сиденье! По всему салону летали перья, я ничего не видел, и пришлось съехать на обочину — ну и разозлился же я. А в другой раз…

— Не мог бы ты замолчать? — попросил Мюррей. — Лиззи не виновата в аварии.

— Но ведь тебя там не было. Откуда тебе знать?

— Не важно откуда.

— Считаешь себя господом богом?

— Поверь мне, — настаивал Мюррей. — Это не ее вина.

— Но она определенно думает иначе. У них случилась потасовка, а потом — ба-бах — и темнота. Тут не поспоришь, правда?

— Ну, Лиззи не владеет всеми фактами, — возразил Мюррей.

— Какими фактами?

— Важными, понятно?

— Не хочешь говорить мне, скажи хотя бы своей дочери. Помоги ей снять с плеч груз того, в чем она, возможно, не виновата. Ну что там за секрет? Думаешь, я устрою по этому поводу пресс-конференцию? Вы, жители Новой Англии, такие скрытные даже по самым не…

— Лиллиан была пьяна, — перебил его Мюррей.

Гэвин замолчал.

— Да. Моя жена была пьяна.

Помолчав еще немного, Гэвин спросил:

— Насколько?

— Одна и одна десятая промилле. Шел снег, она выпила пару коктейлей и потеряла управление машиной на крутом спуске. Может, дети и дрались или она отвлеклась, но основная причина аварии состояла в том, что она села за руль в нетрезвом виде, — так мне сказали.

Гэвин, казалось, обдумывал услышанное без осуждения.

— А как вышло, что такие подробности не просочились в газеты? Ты ведь избирался в Конгресс, а это случилось как раз перед выборами.

— Потому что… — начал Мюррей. Черт с ним со всем — кому теперь есть до этого дело? Прошло больше тридцати лет, ему восемьдесят один год, и в любой момент у него может случиться удар. — Потому что коронер был моим другом.

— И что, он изменил токсикологический анализ?

— Да.

— По твоей просьбе.

— Конечно.

Гэвин присвистнул.

— И никто не узнал, что она была пьяна?

— Ну, были некоторые предположения, особенно у тех, кто поил ее коктейлями, — на мой взгляд, они и есть настоящие преступники, но это отдельный разговор. В любом случае, официально ее пьяной не признали. Содержание алкоголя записали как ноль целых три десятых.

— И за все эти годы никто не рассказал правду?

— Мы все были друзьями. Меня жалели. Зачем кому-то порочить имя Лиллиан?

Гэвин стал медленно кивать.

— А дети — они тоже ничего не знают? Потому-то Элизабет и считает себя виноватой?

— Сейчас никто, кроме тебя, не знает о том, что отчет подменили, — ответил Мюррей. — Тот коронер уже умер. Возможно, мне еще придется пожалеть о своей откровенности. Буду тебе признателен, если ты сохранишь это в тайне.

— Зачем мне трепаться? Может, я иногда и веду себя как заноза в заднице, но не делаю людям гадостей без оснований.

— Я серьезно, — предупредил Мюррей.

— Я тоже. Но, если тебе интересно мое мнение, надо обязательно рассказать об этом детям.

— Расскажу, — пообещал Мюррей, — но только когда сам сочту нужным. А ты не вмешивайся.

— По-моему, чем скорее, тем лучше. Расскажи им, когда они вернутся сюда. Возможно, ты уже на смертном одре, знаешь ли.

Мюррей усмехнулся:

— Вряд ли. — Он взглянул на часы: дети должны принести пиццу через полчаса.

Его очень опечалило, что дочь возложила на себя груз ответственности за аварию. И поскольку она никогда даже не заикнулась об этом, Мюррей внезапно со всей очевидностью понял, какой он никудышный отец. Когда разговор касался тех событий, он сразу замыкался в себе и к нему было не подступиться. Теперь, по прошествии многих лет, собственное молчание казалось ему ужасным недомыслием. Определенно стоило еще тогда все рассказать Рут, которая в шестнадцать лет могла понять необходимость хранить тайну; а со временем следовало раскрыть обстоятельства аварии и Джорджу с Лиззи.

Но он выбрал другой путь — вообще не говорил на эту тему; отчасти потому, что не хотел пятнать в глазах детей образ матери, но в основном из боязни выдать гнев, который с трудом держал в узде. У него было много вопросов, которые неизменно угрожали свести его с ума, например: «Почему она просто не сказала Чаку: нет, спасибо? Почему не позвонила мне? Почему не уследила за тем, сколько пьет? Почему, почему, почему?» А если он придет в ярость, то и дети тоже разволнуются; их вопросы смешаются с его вопросами и породят неуправляемое негодование и скорбь, которые, как опасался Мюррей, разрушат семью.

Поэтому он хранил молчание.

Через некоторое время после аварии он предъявил претензии Чаку Уайту. Ему требовался козел отпущения. «О чем ты думал, накачивая ее коктейлями?» — спросил Мюррей. Семейный дантист попятился, стал защищаться: «Я ее не накачивал. К тому же откуда я знал, что пара коктейлей ударит ей в голову? Мы все заходим в бар, выпиваем, а потом едем домой. Она не казалась пьяной. И в любом случае, она ведь могла не садиться за руль». Это правда, думал сейчас Мюррей, в то время правила были другими. Тогда, в 1984 году, о запрете на вождение в нетрезвом виде и не слыхивали: если держишься на ногах — езжай себе на здоровье.

Мюррей, разумеется, сменил стоматолога.

— Признайся, — сказал Гэвин, — ты ведь видишь, что я прав. Расскажи детям. В самом деле, старик, что тебе терять?

Он действительно был прав, и Мюррей это понимал. И все же от одной только мысли о разговоре с детьми на столь болезненную тему у него учащался пульс — он чувствовал, как скачет сердце, и слышал писк кардиомонитора. Чтобы успокоиться, он повернулся на бок к окну, закрыл глаза и представил тот город в Мексике, который собирался отыскать. Гэвин еще что-то сказал, но Мюррей не ответил. Он рисовал в воображении песчаный пляж, ласковые волны, почти ощущал соленый влажный воздух: запахи рыбы и кокоса; солнце огромным пылающим шаром опускается в Тихий океан. Эти образы, почерпнутые из журнала «Путешествия и досуг», который он читал много лет, убаюкали его, и, когда Гэвин снова что-то сказал, он опять не ответил, а потом сосед, видимо, сообразил, что лучше заткнуться, и палата погрузилась в тишину. Тогда Мюррей поплыл на спине в теплых водах океана, полных разноцветных рыб, а над головой летали гигантские пеликаны.

Через некоторое время пришла медсестра проверить показания приборов. Мюррей открыл глаза. Сестра была в униформе с бабочками. Мюррей поинтересовался, не появилась ли отдельная палата.

— Ты все-таки хочешь избавиться от меня? — усмехнулся Гэвин. — После всего, что мы пережили вместе?

— Я хотел бы остаться с детьми наедине, когда они придут, — объяснил Мюррей.

Но сестра ответила, что на шоссе произошла авария и скоро привезут еще троих пациентов.

— Так что нет, — заключила она.

— Может, дадите моему соседу снотворное? — пошутил Мюррей.

Молодая медсестра не обладала чувством юмора. Она подняла одеяло Гэвина и осмотрела его ногу.

— Или давайте я поменяюсь с кем-нибудь из другой палаты? — предложил Мюррей.

— Да брось ты, чувак, — сказал Гэвин. — Нам друг от друга никуда не деться. Когда можно будет посмотреть меню для ужина? — спросил он сестру.

— Скоро, — ответила та. Когда она выходила из палаты, бабочки на униформе запорхали.

— Знаешь, наверное, сыграло роль и то и другое, — произнес Гэвин.

— О чем ты? — не понял Мюррей.

— Опьянение и потасовка, — пояснил Гэвин. — И еще плохая погода. Все вместе.

— Вождение в нетрезвом виде затмевает все остальное, — отчеканил Мюррей. — Слушай, не заставляй меня жалеть, что я тебе рассказал.

— Не будь параноиком, — отмахнулся Гэвин. Он, морщась, обернул вокруг ноги одеяло, потом, прищурившись, вгляделся в перебинтованную руку, словно просвечивал ее рентгеном.

Мюррей отвернулся.

— Надеюсь, здесь подают оссобуко,[39] — обронил Гэвин.

Глава 15

Разломы

Лиззи никогда бы не произнесла этого вслух, но она считала, что заплатить за пиццу должна Рут, поскольку она богатая; и Рут заплатила, хоть и обмолвилась, что отец, скорее всего, постарается возместить расходы, — что показалось Лиззи непорядочным со стороны сестры, опять же поскольку Рут далеко не бедствует. После утренней ссоры между ними установилось хрупкое согласие, однако обвинение в том, что Лиззи послужила причиной отцовского приступа, все еще витало в воздухе. Так ли это на самом деле? Действительно ли она провоцирует все несчастья в семье? Ради сестры и брата она пыталась до конца дня игнорировать упрек, чтобы снова не завестись. Итак, они купили пиццу, и по пути в больницу Лиззи с Рут прикладывали все усилия, чтобы Джорджу не удалось отхватить кусок.

И к тому же у Лиззи был более насущный повод для беспокойства, а именно — встреча с Гэвином. Когда они поднялись по лестнице на второй этаж, она решила подождать в коридоре.

— Наверное, мне не стоит находиться с ним в одном помещении.

Никто не возражал, Джордж даже обещал вынести ей немного пиццы. И вина — Рут тайком пронесла в своей большой сумке бутылку.

— А что вы скажете, если Гэвин спросит, где я?

— Что ты скоро придешь. Пусть теряется в догадках, — сказала Рут. Старшая сестра обожала строить планы.

Лиззи уселась в холле в потертое кресло прямо около двери в палату отца, а брат с сестрой вошли внутрь. «Ш-ш-ш», — услышала она голос отца, и у нее появилась надежда, что Гэвин дрыхнет без задних ног и она сможет проскользнуть внутрь. Но потом она услышала, как Гэвин кашляет, ворчит и чмокает губами; поэтому пришлось остаться на месте, а изнутри донесся звук вынимаемой из бутылки пробки. Лиззи надеялась, что Джордж вынесет ей немного вина, поскольку в голове у нее опять закипали мысли о том, какой же все-таки Гэвин козел.

— Надеюсь, я приглашен на вечеринку? — услышала она его голос.

Ничего себе! Какая наглость!

— Нет, — ответил Мюррей. — Где Лиззи?

— Скоро придет, — ответила Рут.

— Надеюсь, она не прячется где-то из-за меня, — заметил Гэвин. — Ой, спасибо, Рут. Хоть у одного члена семьи хорошие манеры. Что это, «пино-нуар»?

Предательница!

— Не слишком ли много, Рут? — Это Джордж. — Ему и на один глоток хватит.

— Рут, может, задернешь занавеску у Гэвина, чтобы у нас было хоть подобие приватности? — предложил Мюррей.

Лиззи услышала, как звякнули кольца занавески. Она решила, что может безопасно проникнуть внутрь, если только воздержится от разговоров, поэтому открыла двери, прижав палец к губам, помахала отцу и на цыпочках проскользнула в палату. У Мюррея так и не было возможности побриться; щетина отросла неравномерно, и старик напоминал неопрятного уголовника.

Лиззи осторожно взяла из рук Джорджа стакан с вином и начала красться к двери.

— Так-так-так, — сказал Гэвин из-за занавески.

— Етицкий корень! — в сердцах воскликнул Мюррей. — Тебе известны какие-нибудь правила приличия?

Лиззи медленно раздвинула занавески на половине Гэвина. И вот он, голубь сизый: полусидит в кровати, спинка поднята под углом сорок пять градусов. Лохматые брови примяты и неряшливы, как на дешевой маске для Хеллоуина, морщины по всему лицу — ни дать ни взять постаревший ковбой Мальборо, на которого он, наверное, когда-то хотел быть похожим. Ворот больничной пижамы в цветочек оттопыривался, обнажая дряблый индюшачий зоб у основания шеи. Гэвин поднял бокал в знак приветствия, и Лиззи показалось, что рука у него дрожит.

И чем ее привлек этот мужчина?

Гэвин указал подбородком на стакан Лиззи:

— Только не поливай вином мою электронную книгу, ха-ха-ха.

И Лиззи захотелось выплеснуть содержимое стакана ему в лицо. Но она лишь спросила:

— Как рука?

— Надо же, какая забота, — скривился Гэвин. — Или изображаешь вежливость, чтобы я не засудил тебя? Ты в курсе, что мне нужна пересадка кожи?

— Слышала, — ответила Лиззи. Она ощутила чувство власти над Гэвином уже просто потому, что была в уличной одежде, а он лежал тут в девчачьей ночной рубашке. — Не надо было отбирать у меня свой дурацкий чайник.

— А не надо было обливать мой ноутбук. У тебя есть хороший адвокат?

— Даже два.

— Члены семьи не в счет.

— Ты что, действительно собираешься подавать в суд? — прищурилась Лиззи.

— Гэвин, Лиззи, — попыталась остановить их Рут. — Ваша грызня не пойдет отцу на пользу.

— Я не намерена спускать тебе клеветнические заявления, будто я покушалась на тебя, — сказала Лиззи. — Мне плевать, что там была твоя дочь. Она — как это говорится? — необъективный свидетель. И не надо забывать: ничего не случилось бы, не испогань ты мамину поваренную книгу.

Гэвин откинул голову на подушку.

— Черт возьми, это всего лишь кулинарная книга! Я знаю, что в ней были заметки твоей матери, но ей-богу, не слишком ли много шума из-за досадной неприятности? Я подозреваю, что дело совсем в другом.

— Да, черт тебя подери, — подтвердила Лиззи.

— В чем другом дело? — спросил Мюррей.

— Ни в чем, папа, — сказала Лиззи.

— И ты убеждаешь себя, будто я заставил тебя так поступить, — продолжал Гэвин. — Что полная брехня.

— Так и есть: заставил, — запальчиво бросила Лиззи.

— Хватит! — Рут встала. — Я больше не могу вас слушать, у меня голова заболела. А у отца, я уверена, подскочило давление. Какой бы секрет вы ни обсуждали, прекратите оба сейчас же. Я объявляю игру в молчанку.

Лиззи злобно уставилась на Гэвина, а тот пренебрежительно пожал плечами.

— У меня есть предложение, — сказал Джордж. — Почему бы вам просто не извиниться друг перед другом — и все дела? Гэвин, скажи, как ты сожалеешь о том, что уронил книгу в раковину. Лиззи, извинись за то, что облила ноутбук кипятком. Пусть каждый останется при своем мнении: пыталась Лиззи плеснуть воду на руку или все вышло случайно. И покончим с этим.

— Молодец, Джордж, — похвалила удивленная Рут.

— Гэвин? — позвал Джордж.

— Я подумаю, — пробурчал тот. — Но ничего не могу обещать.

— Лиззи?

— Забудь, — ответила Лиззи. — Ему слишком за многое придется извиняться. Я даже не знаю, с чего начать. И нет, я не согласна на такие условия. Лучше вернусь в коридор, — сообщила она своей семье. — Мне вообще не стоило сюда входить. — И она откинула длинные волосы назад, чтобы они не липли к разгоряченной шее. — Все это не способствует пищеварению, как сказала бы мама.

— Подожди, — окликнул ее Гэвин, глядя на Мюррея. — Прежде чем ты уйдешь, твой отец хочет что-то тебе сказать.

Мюррей повернулся и в ярости уставился на него:

— Что?!

— Эх ты, чувак, — покачал головой Гэвин.

— Мне совершенно нечего сказать, — пробормотал Мюррей. — Лиззи права: место крайне неподходящее для серьезного разговора. И прошу не называть меня чуваком, — добавил он. — Я ненавижу это слово.

— Ну и семейка, — присвистнул Гэвин. — Я считаю, вам всем следует почаще делиться наболевшим, чтобы скрытые помыслы не проявлялись в таком извращенном виде.

— Прекрати, Гэвин, — предупредил Мюррей.

— Нет, ну правда: ты целый век хранишь свой большой секрет. Дети уже выросли. Они должны знать.

— О чем? — забеспокоилась Рут.

Мюррей гневно уставился на Гэвина:

— Не смей вмешиваться в нашу жизнь! Я не нуждаюсь в твоих советах. И в ободрении тоже. Я скажу им, когда сочту нужным, и уж точно не в твоем присутствии.

— Что за большой секрет? — не унималась Рут.

— Рут, — вполголоса произнес Джордж, — не лезь.

— Но сейчас представился такой удачный случай, — напирал Гэвин. — Все собрались, а если ты вдруг расчувствуешься и подскочит давление, медработники сразу окажут тебе помощь. Я бы на твоем месте не ждал ни минуты. Хотя бы ради Лиззи. Не стоит заставлять ее и дальше нести бремя вины.

«Бремя вины?» — подумала Лиззи.

— За аварию, — словно ответил на ее мысли Гэвин. — Я случайно проговорился твоему отцу, что ты считаешь себя виновницей.

— Я тебя убью! — прошипел Мюррей Гэвину.

— Это действительно была моя вина, — заявила Лиззи. — Но я бы предпочла, Гэвин, чтобы ты не распространялся о наших разговорах с глазу на глаз.

Мюррей печально покачал головой:

— Ты не виновата в аварии, Лиззи.

Лиззи не хотела спорить с отцом. Она-то знала, что именно послужило причиной несчастного случая, но не собиралась вдаваться в подробности — их лучше оставить для разговора с психотерапевтом, которого она посещала раз в месяц.

— Я должен был уже давно открыть вам некоторые обстоятельства, дети, — с грустью произнес Мюррей.

— Хочешь сказать, что за рулем был Дэниел? — вклинилась Рут. — Это бы все объяснило.

— Нет, — ответил Мюррей. — Дэниел не был за рулем. — Он помолчал и взглянул в окно. — Вела машину ваша мать. И она была пьяна.

— Наконец-то! — произнес Гэвин.

Но дети Блэр ответили на новость молчанием. Рут поморгала, а затем взгляд у нее словно остекленел. Джордж, опиравшийся на подоконник, взъерошил волосы.

На Лиззи тупая сила этих слов подействовала как удар в живот. «Пьяна». Не «выпила чуть больше, чем надо», а «пьяна». Она пыталась вспомнить, не спотыкалась ли мама, не заплетался ли у нее язык, и на память не приходило ничего подобного. Хотя Лиззи было всего шесть лет — слишком мало, чтобы уловить последствия распития коктейлей.

Лиззи чувствовала, что отец смотрит на нее, но не могла собраться с силами и встретить его взгляд. Несмотря на открывшееся обстоятельство, она все равно ощущала себя причастной, поскольку единственная из оставшихся членов семьи находилась в доме Уайтов. Она очень хорошо знала, что ответственность может лечь тяжким грузом даже на плечи шестилетнего ребенка.

— Ну что же вы молчите? — поторопил их Гэвин, переводя взгляд с одного лица на другое в ожидании реакции.

Наконец Джордж прочистил горло:

— Насколько она была пьяна?

— Одна и одна десятая промилле.

— Да, многовато, — кивнул Джордж.

Мюррей продолжил:

— Помните, она заехала к Уайтам, чтобы Дэниел забрал материалы для лабораторной у их дочери? У них в гостях была одна знакомая пара, и вашу мать пригласили зайти.

«Лиллиан, дорогая, невооруженным глазом видно, что тебе просто необходимо выпить „Манхэттен“».

— По словам Чака, ваша мать отказалась от выпивки, но потом передумала. — «О, совсем чуть-чуть, миссис Блэр». — Она пообещала при необходимости позвонить мне, чтобы я отвез их домой. Или позволить Дэниелу сесть за руль. Помните, Дэниел тогда только что получил ученические права?

Лиззи этого не помнила, но заподозрила в поведении матери некий умысел: мама ни за что не позволила бы подростку, только что научившемуся водить, вести машину во время снегопада. К тому же вечером и с младшим ребенком в машине.

Мюррей пожал плечами, словно прочитав мысли дочери:

— Не лучший план. Но, насколько я понимаю, она просто нашла оправдание, чтобы выпить коктейль. А потом, по словам Чака, и второй.

— Здесь что-то не складывается, — сказал Джордж. — Допустим, после двух напитков лучше не садиться за руль. Но я не понимаю, как от двух коктейлей в крови может оказаться одна и одна десятая промилле алкоголя.

— Я тоже, — поддакнула Лиззи.

Рут промолчала.

— Я объясню, — ответил Мюррей. — Они приятно беседовали, Дэниел и Дженнифер были наверху в комнате девочки, снег за окном валил все гуще, и в конце концов ваша мать решила, что пора ехать. Она позвонила домой, как и собиралась, но я не ответил — я еще был на встрече с ветеранами. Не забывайте, что мобильных телефонов в то время не существовало. И тогда пришлось прибегать к запасному плану. Чак позвал детей спуститься в гостиную.

Лиззи как сейчас видела доктора Уайта, стоявшего у лестницы с полированными перилами красного дерева. Портреты предков на стене; площадка, лестничный марш.

— И вот здесь начинается самое интересное, — продолжал Мюррей. — Как оказалось, парочка наверху баловалась марихуаной. И когда они спустились, всем стало ясно, что обкуренный пятнадцатилетний подросток с ученическими правами не в состоянии практиковаться в вождении в темноте и во время метели. Поэтому мать сказала, что поведет сама. По словам Чака, она была совершенно в ясном уме. Может, вы захотите обвинить Чака в том, что он предложил ей выпить? Но в Нью-Гэмпшире в те годы не было законов против вождения в нетрезвом виде. Хотя, поверьте мне, я все равно думал о том, чтобы подать на него в суд.

Лиззи помнила, как доктор Уайт протянул ей стакан имбирного эля с коктейльной вишенкой. «Скажи „спасибо“, Лиззи». Она помнила грубую шершавую обивку кресла, куда ей пришлось сесть, пока взрослые разговаривали; помнила, как мать сунула в рот сигарету и как запахло бензином, когда она прикурила от блестящей зажигалки. Серебряный браслет с четырьмя подвесками — две девочки, два мальчика — у матери на руке. Куда он делся?

Лиззи взглянула на Рут, которая так и не шевелилась, уставясь остекленевшим взглядом в темноту под кроватью Мюррея. Рут не произнесла ни слова в ответ на рассказ отца. Она вообще что-нибудь услышала? Лиззи хотелось потормошить сестру: «Земля вызывает Рут. Спустись с небес».

— И в конечном счете именно ваша мать виновата в аварии, — говорил Мюррей. — Потом, в больнице, я нашел у нее в сумочке фляжку с водкой, наполовину пустую. Это меня удивило, но тем не менее. Так что неизвестно, сколько она выпила до приезда к Уайтам.

— Достаточно для одной и одной десятой промилле, — заметил Джордж.

— Вот именно, — кивнул Мюррей.

Теперь Лиззи увидела, как Рут решительно направляется к раковине и моет руки. Очень тщательно. Потом стряхивает капли и выдергивает из держателя два бумажных полотенца. Лиззи подумала, что сестра слишком уж демонстративно изображает драму.

Видимо, Мюррей считал так же.

— Перестань, Рут, — сказал он. — В чем дело? Эта новость явно не стала для тебя неожиданностью. Ты наверняка знала, что твоя мать несколько злоупотребляла алкоголем.

— Я не считала, сколько она пьет! — резко развернувшись, воскликнула Рут. — Или что мне надо было делать — вести учет, сколько миллилитров джина мать наливает себе в течение дня? Отмечать уровень жидкости на бутылках? Проверять мусорное ведро? Кроме того, — она закрыла глаза и аккуратно убрала со лба прядь волос, — мне интересно, почему ты все эти годы молчал. — И она бросила бумажные полотенца в корзину, не наклоняясь, словно боялась запачкаться.

— Я был неправ, — понурился Мюррей. — Никаких разумных оснований.

— Почему же ты заговорил об этом сейчас? — спросила Рут.

— Потому что Гэвин сказал, что Лиззи винит себя в аварии, — объяснил Мюррей. — Но она не виновата.

«Виновата», — подумала Лиззи.

— А почему в новостях ничего не сообщали? — засомневалась Рут. — Жена кандидата в Конгресс садится за руль в нетрезвом виде — пресса зубами ухватилась бы за такую новость.

— И я задал тот же вопрос, — гордо вставил Гэвин.

— Замолкни, Гэвин, — рявкнула Лиззи. — Никому не интересно, какие вопросы ты задаешь.

Мюррей два раза медленно постучал кончиками пальцев о бедро.

— Я забрал флягу из сумочки до того, как полиция изъяла личные вещи Лиллиан.

— А результаты вскрытия? — спросила Рут.

— Я попросил Мо Грина изменить отчет.

— Ура! — ухмыльнулся Гэвин. — Молодец, Мюррей!

— Ради успеха кампании? — скривилась Рут. — Отлично, папа.

Лиззи подумала: почему Рут так жестока к Мюррею? Эта насмешка, похоже, рассердила отца, потому что он зло взглянул на старшую дочь:

— В то время мне было наплевать на кампанию. Я просто не хотел, чтобы марали имя вашей матери. Что тебе теперь не нравится?

— Все нормально, — проговорила Рут, распуская волосы. Но по надменно поднятым бровям сестры Лиззи могла заключить, что у той далеко не все нормально. Вскочив на постамент, Рут не спешила его покидать. Лиззи же было все равно, садилась мать пьяной за руль или нет. Это ничего не меняло.

— Все совершенно нормально, — повторила Рут. — Просто мне минуту назад стало известно, что моя мать напилась и разбила машину, в которой погиб мой брат, а отец скрыл улики и подделал официальный документ.

— Не надо сворачивать в эту сторону, — посоветовал Гэвин.

— А почему нет? — прикрикнула на него Рут. — Это правда. Как она могла? Как посмела сесть за руль? О чем она думала, разъезжая с флягой в сумке? О господи, вот куда она ходила, когда говорила, что ей надо сбегать за сигаретами! Пропустить пару глоточков? Ха! Какое лицемерие — а еще учила нас, как надо пить: «Всегда в умеренных количествах и никогда в одиночку».

— Она пыталась воспитать вас правильно, — пожал плечами Мюррей.

— Ты знал, что она носит с собой выпивку?

— Нет, — признался Мюррей.

Рут закатила глаза, словно проклиная сам институт брака.

— Ну хватит, Рут, — шепнул Джордж.

— Да заткнись ты, Джордж! Я еще не закончила. Возвращаясь к Уайтам — почему она не попросила чашку кофе? Это было бы разумно.

— Не знаю, — пробурчал Мюррей. — Я не господь бог.

— Да ладно, — снова ухмыльнулся Гэвин.

— Но ты явно пытался сыграть его роль, когда забирал флягу, — возразила Рут. — Это называется сокрытием доказательств, папа. Как ты мог? Просто чтобы избежать огласки?

— И ничуть не жалею. И поступил бы так снова, Рут, — ровным голосом ответил Мюррей. — Не задумываясь. И напрасно ты злишься на свою мать, — добавил он. — Поверь мне, я злился много лет, и это ни к чему не привело.

— Да, конечно, наплевать, что она искалечила той аварией жизнь всей семье, — саркастически произнесла Рут.

Джордж взглянул на нее в замешательстве:

— Разве мы искалечены?

— А разве нет? — вскинулась Рут. — Лиззи до сих пор ведет себя как шестилетка. Ты отказываешься размножаться. А мне надо за всеми следить, потому что в шестнадцатилетнем возрасте мне вдруг пришлось готовить еду, проверять домашние задания и успокаивать ночные кошмары. Хотя мне хотелось уехать в Джорджтаун,[40] носить джемпер наброшенным на плечи и работать волонтером на Капитолийском холме.

Снова воцарилось долгое молчание. Из коридора донесся раздраженный голос: «Я не просил держать его в неведении! За кого вы меня принимаете?»

— Что ж! — Гэвин потирал руки и переводил взгляд с одного Блэра на другого. — По-моему, у вас состоялся очень плодотворный разговор!

— Только мы еще не закончили, — заметил Мюррей.

— Разве?

— Именно. Я не хочу, чтобы Лиззи вышла из этой палаты, все еще считая себя виновной в аварии.

— Ой, папа, пожалуйста, хватит, — вздохнула Лиззи.

Гэвин фыркнул и покачал головой:

— Тут, должно быть, играют роль гены. Хотя никак не возьму в толк, почему семьи постоянно хранят друг от друга всякие секреты.

Лиззи почувствовала, что все присутствующие уставились на нее.

— Смелее, детка, — сказал Гэвин.

— Да. Можешь по примеру отца вывалить на стол весь свой мусор, — проворчала Рут.

— Я не отец, — сказала Лиззи.

— Но ты что-то держишь в себе, — заметил Мюррей. — И мне было бы легче знать что именно.

Лиззи не хотела ничего рассказывать — отчасти потому, что не желала вспоминать подробности. Из-за них она чувствовала себя грязной.

— Здесь все свои, — подбодрил ее Гэвин.

— Заткнись, — ответила Лиззи. Она видела, к чему все идет: родственники просто так с нее не слезут.

— Я баловалась в машине, — произнесла она, глядя в пол. — Приставала к Дэниелу и слишком заигралась.

— То есть как? — спросила Рут.

Мурашки по коже.

— Ну хорошо. Я была на заднем сиденье, а Дэниел сидел впереди. Я все время вставала на коленки у него за спиной. Дразнила: «Дэниел и Дженнифер — тили-тили-тесто, жених и невеста». Мама говорила мне, чтобы я села на место, я садилась, а потом снова вскакивала. Вела себя как капризный ребенок. Дэниел не обращал на меня внимания. А мне хотелось, чтобы обратил. — Она замолчала.

— И что? — спросил Мюррей.

— И я засунула ему мизинец в ухо. Глубоко, — добавила она. — Как ватную палочку.

— Фу! — передернулась Рут.

— Хочешь, чтобы мне было совсем хреново? — ровно проговорила Лиззи. — Тогда продолжай осуждать меня.

— Я так понимаю, Дэниел тебе ответил, — сказал Мюррей.

— Да, — кивнула Лиззи. — Он развернулся и попытался схватить меня. И мама резко вытянула руку назад, чтобы нас разнять. Под прямым углом, как турникет. — Она пожала плечами. — Повернулась и нечаянно дернула руль, потом затормозила — а остальное вы знаете. Ну что, довольны?

— Лиззи, Лиззи, — покачал головой Мюррей. — Ты была ребенком.

— Ребенком, который никого не слушался! Не сунь я Дэниелу палец в ухо, он бы не разозлился, и мама не потеряла бы управление. Вы должны признать, что я сыграла свою роль в аварии. Верно, Рут? Ты ведь быстро делаешь выводы, так скажи мне, что я не виновата.

Рут не ответила, и Лиззи подняла глаза к потолку. Джордж дал ей бумажную салфетку.

— Ты, конечно, мешала матери вести машину, — признал Мюррей, — но все равно нельзя возлагать всю ответственность на тебя. Неужели ты терзалась этим всю жизнь? Слишком тяжелый груз для ребенка. Какой я дурак, что не рассказал вам об истинных обстоятельствах!

Лиззи взглянула на отца. Кожа у него на лице — под глазами, на щеках, под подбородком — провисла, как у шарпея. Комнату наполнил странный лилово-желтый свет, предвестник зимы, хотя стояла еще только середина сентября. Рут сунула руки под мышки, словно пытаясь согреться. Джордж сел в кресло и начал щелкать костяшками пальцев.

— Респект вам всем! — воскликнул Гэвин. — Знаете что? Я предлагаю сделать небольшой перерыв. Вообще-то я хочу попросить, — бросая салфетку в мусорную корзину, сказал он, — оставить нас с Лиззи наедине. Насколько я помню, в коридоре есть холл, там вы можете доесть свою пиццу. Дайте нам поговорить несколько минут.

— Не собираюсь я с тобой говорить, — возразила Лиззи.

Гэвин поднял брови:

— Думаю, нам нужно обсудить очень важные вопросы.

— Я уже все сказала, — отрезала Лиззи.

— Повзрослей уже! — рявкнул Гэвин. — Если ты была неуправляемой в детстве, это не значит, что надо всю жизнь вести себя как капризный ребенок.

Лиззи увидела, что Рут уже везет к кровати Мюррея кресло-каталку, и возмутилась при виде подобного предательства. Но даже отец, кажется, собирался покинуть палату, поскольку сел в кровати. Джордж позвал медсестру и попросил снять датчики с груди отца. Освободившись, Мюррей свесил ноги и, шатаясь, пересел в кресло. Потом трое Блэров направились прочь из палаты. Лиззи было поплелась за ними, но Мюррей велел ей остаться.

— Может, вы сумеете наконец разрешить свои разногласия, — бросил он через плечо. — Чтобы больше никто из членов семьи не поливал кипятком ноутбук врага.

Рассердившись на родных, Лиззи плюхнулась в кресло, в котором сидел Джордж, и сгорбилась там по-мужски, расставив колени и уперев ступни в пол. Потом скрестила руки и с вызовом взглянула на Гэвина.

— Н-да, — сказал Гэвин.

— Сам ты «н-да», — огрызнулась Лиззи.

— Конечно, услышать правду было тяжело, — начал Гэвин, — но, по-моему, тебе следует это переработать в душе, а иначе, как сказал твой отец, ты так и будешь поливать кипятком чужие ноутбуки при каждом удобном случае.

— Нечего меня опекать.

— Я и не собирался, — ответил он. — Но давай поговорим о том, что, по-моему, действительно тебя гложет.

— Ты слышал, что я сказала?

— Беда в том, что ты считаешь, будто я вынудил тебя, и потому злишься.

— Ты и вынудил! Я никогда бы на такое не пошла, если бы не ты!

Гэвин пожал плечами:

— Я только выразил свое отношение. Но я не заставлял тебя так поступать.

— Да неужели? А вот что я услышала: ты открытым текстом заявил, что слишком стар для нового отцовства. И ясно дал понять, что с моей стороны будет нечестно растить ребенка одной, поскольку ты у нас такой святой, что почувствуешь себя обязанным помогать нам и всегда будешь на меня обижен.

— Ничего подобного я не говорил.

— Но имел это в виду.

— Тогда тебе надо было спросить, что именно я имел в виду, — возразил Гэвин. — И вообще, почему ты так расстроена? У тебя раньше уже была беременность, и ты говорила, что аборт тебя нисколько не волновал.

— Мне было девятнадцать лет! А сейчас мне тридцать восемь. Ты что-нибудь слышал о том, что часики тикают?

— Чушь, у тебя еще полно времени. Знаешь, что я думаю? По-моему, ты злишься в первую очередь на себя: за то, что залетела, за тот день у водопада. И за то, что у тебя недостает силы воли игнорировать меня. Слушай, пора взять на себя ответственность. Хватит делать из меня монстра. Я просто был с тобой честен. И тебе следовало ответить мне тем же. А уже потом принимать правильное для тебя решение.

— Ты даже не видишь, каким деспотом иногда бываешь.

Гэвин с раздражением вздохнул.

— О чем я тебе и толкую: в твоем возрасте надо уметь постоять за себя.

— Лучше бы мы никогда не встречались, — бросила Лиззи.

— Ты правда так думаешь? А по-моему, мы прекрасно провели последние полтора года, — заметил Гэвин. — Это была не любовь, но мы во многом подходили друг другу. Благодаря тебе я будто помолодел, а ты благодаря мне ощущала себя востребованной.

Лиззи вспомнила, как первое время после того, как Брюс ее бросил, казалась себе пустой скорлупой. Не могла писать. Не могла преподавать. Однажды на занятии она так грубо отчитала студента за неправильное толкование фрагмента из романа Хемингуэя «И восходит солнце», что позже пришлось вызывать его к себе в кабинет и извиняться. По ночам она лежала в постели, жалела себя и думала: «У меня никогда не будет такой семьи, как у родителей». Она понимала, что неразумно упиваться такими мыслями, что наверняка она встретит другого, но в тот момент ничего не могла с собой поделать. Худший период в ее жизни.

И вот явился Гэвин, при виде которого у нее подгибались колени.

Она спросила:

— Ты правда собираешься подавать в суд?

— Ох, Элизабет, — вздохнул он, — почему ты не можешь просто признать, что пыталась окатить меня кипятком? И тогда, возможно, у меня отпадет охота сводить счеты.

— Ладно, — сдалась Лиззи, — я пыталась окатить тебя кипятком.

— Нет, скажи искренне. А ты просто повторяешь слова, не вкладывая в них смысла.

— Ой, ну что ты пристал? — простонала Лиззи. — Все произошло за долю секунды. Внезапно ты стал отбирать у меня чайник, и, может быть, у меня и появилось такое желание. Откуда мне было знать, что там кипяток?

— Вода только что вскипела! Из носика шел пар!

Разве заметишь такую мелочь в пылу ссоры?

— Так что, ты собираешься подавать иск или нет?

Гэвин пристально посмотрел на нее прищуренными глазами.

— Тягомотина судебного процесса перевесит все вероятные компенсации, которые я мог бы получить, — сказал он. — Так что нет, лично я не собираюсь выдвигать обвинения. Но это не значит, что тобой не займется полиция.

— Рут говорит, что без твоего заявления я им неинтересна.

— Ну, это их дело.

— Нет, Гэвин, все зависит от тебя. Мяч на твоей стороне. Если ты не станешь свидетельствовать против меня, не будет и расследования. Ты правда думаешь, что мне приятно говорить, будто я во всем виновата?

Гэвин стал рассматривать костяшки пальцев.

— Допускаю, что слишком остро отреагировал, когда увидел, что ты льешь кипяток на мой ноутбук.

— Я за него заплачу.

— Сто пудов.

— И все же поваренная книга испорчена. Ее восстановить нельзя.

— Ладно, мне жаль, что так случилось.

— А слова «извини» в твоем словаре нет?

— Нет, — помотал головой Гэвин. — А может, и есть. Извини, что тебе пришлось сделать аборт. Я очень об этом сожалею и хотел бы повернуть время вспять.

Он взглянул на нее из-под тяжелых век, и Лиззи увидела его кроткое лицо, которое, возможно, всегда было таким, только она отказывалась это замечать, потому что в Гэвине ее главным образом привлекало умение оставаться на два шага впереди: он выглядел умнее, добился в жизни большего. Но она ошиблась: он обыкновенный мужчина со сложным, запутанным характером. Ей с самого начала следовало получше разглядеть его.

— Спасибо, — ответила Лиззи. — Я благодарна тебе за эти слова. Не подозревала, что ты на такое способен.

— Я добрее, чем ты думаешь, — ответил он.

* * *

Врач решила оставить Мюррея в больнице до утра, чтобы понаблюдать за его состоянием, так что Рут, Лиззи и Джордж вернулись на ферму без него. Лиззи с грустью заметила, что дом словно скучает без хозяина. В самых неожиданных местах щелкало и поскрипывало. Трубы урчали. Окна звенели. Все напоминало об отсутствии отца: от разобранной кровати до пустого крючка для пальто в прихожей.

Никто не спрашивал Лиззи, о чем они с Гэвином говорили наедине в больничной палате, но она по собственному желанию сообщила, что Гэвин не будет обращаться в полицию и подавать на нее в суд. Сразу после приезда в отцовский дом Рут принялась разбирать коробку с документами Мюррея — доверенностями, завещанием и различными дополнениями к нему, — Джордж надолго залез под душ, а Лиззи окопалась в комнате с двумя кроватями и принялась проверять студенческие работы. Но через некоторое время она начала клевать носом, поэтому спустилась в гостиную, где нашла Рут, которая восседала за столом, заваленным стопками бумаг, и ворчала, что Мюррей, будучи юристом, мог бы вести дела и поаккуратнее.

— Надеюсь, отец не лишил меня наследства из-за того, что я облила водой ноутбук Гэвина, — сказала Лиззи. — Шутка, — тут же добавила она.

— Знаю, что шутка, — ответила Рут. — И в глубине души я смеюсь.

Интересно, подумала Лиззи, переварила ли Рут новость о том, что в ночь аварии Лиллиан была пьяна, и поубавился ли теперь ее гнев на мать. Должно быть, сестре очень тяжело: ведь все эти годы она ставила Лиллиан на пьедестал. А Лиззи нет. Она была еще очень мала, когда Лиллиан умерла, и не успела как следует ее узнать, поэтому у нее не сложилось представления о достоинствах матери.

Но Лиззи не хотела сейчас углубляться в этот вопрос. Для одного дня достаточно болезненных разговоров.

— Во сколько ты завтра улетаешь? — спросила она.

— В три, — ответила Рут. — Хотя подумываю остаться еще на день или на два. Правда, Моргану это не понравится, — добавила она. — Он же тогда не сможет каждый день кататься на мотоцикле, и ему придется заботиться о том, чем кормить детей.

Морган иногда вел себя как сукин сын.

— А пожалуй, знаешь, переживет, не маленький, — чуть погодя добавила Рут.

Лиззи гадала, возникло ли это решение само собой или под влиянием слов Гэвина о том, что им нужно почаще обсуждать проблемы. И лишь позже вечером Лиззи невольно подслушала, как Рут объясняет Моргану по телефону, что не поедет домой завтра и что, по ее мнению, в их браке есть несколько основательных изъянов, а потом предлагает наконец записаться к семейному психологу, поскольку ее нужды во многом не удовлетворяются («нет, Морган, мне мало того, что ты готовишь по утрам в воскресенье банановые блинчики, которые никому не нравятся, и постоянно твердишь мне, что надо ходить в спортзал, но не хочешь взять на себя часть домашних обязанностей, чтобы я выкроила время; нет, я не собираюсь разводиться, и Шарлин тут ни при чем; не валяй дурака, никто не говорит об обсуждении опеки над детьми — если ты только сам этого не хочешь, — но мы должны обратиться за семейной консультацией, а если ты откажешься, я пойду одна, и у психолога будет только моя версия событий»). Только после этого Лиззи поняла, что за выходные в душе Рут произошли изрядные тектонические сдвиги.

В эту минуту Лиззи сообразила, что, подслушивая, лезет в чужую жизнь, и поднялась на второй этаж. Проходя мимо отцовской спальни с неубранной кроватью и кучей одежды поверх одеяла, она передумала идти к себе и вошла внутрь. Комната пахла ментолом и старой кожей. Лиззи собрала вчерашнюю одежду и начала разглаживать простыню; тут к ней присоединился Джордж, и они вместе стали заправлять кровать, стоя с двух сторон и туго натягивая постельное белье, как любил отец.

— А я никогда не убираю кровать, — хмыкнув, призналась Лиззи, подтыкая угол одеяла.

— Я тоже.

— А Рут наверняка убирает.

— Каждый день, — подтвердил Джордж. — С той же неизбежностью, как солнце встает по утрам.

Они чуть помолчали.

— Я сделала аборт, — вдруг сказала Лиззи, и в горле у нее встал ком. — В прошлом месяце.

Джордж выпрямился.

— Господи, — выдохнул он. — И почему ты до сих пор мне ничего не говорила?

— Не знаю. Но теперь я очень жалею, что избавилась от ребенка. — Глаза Лиззи наполнились слезами. — Я хочу детей.

— Сочувствую.

Лиззи взяла с тумбочки салфетку.

— Переживу, — сказала она. — Просто жалко, что я не настояла на своем.

— Гэвин уперся?

Она помотала головой.

— Нам обоим не везет с партнерами, — сказал Джордж. — Помнишь Луэнн?

— Еще бы! Редкая стерва.

Они накинули на кровать покрывало и проверили, чтобы края были ровным со всех сторон.

— А что с той подругой, с которой ты встречался летом? — поинтересовалась Лизи, внезапно почувствовав необходимость сменить тему.

— Под вопросом.

— Не будь дураком, Джордж. Такая милая, достойная женщина.

— Дело в ребенке. В отличие от тебя, я очень боюсь иметь детей. Глупо, да?

— Не то слово. Преодолей это.

— Как?

— Посчитай. У отца было четверо детей, а осталось трое. Думаешь, он жалеет, что кто-то из нас появился на свет? Беспокойство — неотъемлемая часть жизни, Джордж. — Лиззи выбросила смятые грязные салфетки, которые Мюррей оставил на тумбочке. — Ты знал, что мама в тот вечер была пьяна?

— Нет. Может, такая мысль и приходила мне в голову, когда я ходил на курсы вождения и нам усиленно внушали, что нельзя садиться за руль после возлияний. Но я решил, что тогда мы бы обязательно узнали: столь пикантное обстоятельство вызвало бы скандал.

— Как считаешь, мама была алкоголичкой?

— Если и так, то она отлично справлялась. Кормила нас завтраками, собирала обеды в школу, весь день писала, а потом готовила ужин, убирала в доме и укладывала нас спать, целуя на ночь.

Лиззи вспомнила, как мать со стаканом в руках подтыкала ей одеяло. Однажды Лиззи отхлебнула «маминой содовой», и Лиллиан отшлепала ее по попе.

Лиззи попыталась взбить подушку, но та только сложилась пополам.

— Почему у отца такие жидкие подушки?

— Он живет экономно.

— Завтра его выпишут, правда?

— Вроде бы так.

— Иногда он выглядит совсем старым.

— Он и есть старый.

— Но еще не настолько, чтобы переезжать в «Сосны», — возразила Лиззи.

— Вряд ли он когда-нибудь настолько состарится, — успокоил ее Джордж.

Глава 16

Да кому какое дело?

Когда ночью пришел санитар, чтобы перевести Гэвина в другую палату, Мюррей блуждал во времени, вспоминая, как Лиллиан каталась на лыжах и сломала лодыжку. Она упала на крутом склоне и проехала на пятой точке почти до конца спуска, потом встала и, преодолевая боль в ноге, спустилась на лыжах донизу, убеждая себя, что травма несерьезная. Только когда вечером лодыжка распухла, как бейсбольный мяч, Лиллиан согласилась сделать рентген.

В те полтора месяца, которые она провела на костылях, они питались чуть ли не одними готовыми пирогами, и дети привыкли ходить пешком, поскольку Лиллиан не могла водить машину. Она попросила мужа перенести ее пишущую машинку с третьего этажа в их спальню, и на полу теперь все время валялись машинописные листы. Однажды Лиллиан дала ему почитать рассказ, но, когда Мюррей сделал несколько замечаний, молча отобрала у него рукопись и больше ничего никогда не показывала. Мюррей обиделся: ведь он только хотел помочь! Теперь же он понимал, что жена нуждалась не в советах, а просто в аудитории. Только и всего. Почему же он не видел этого тогда?

Почему он не относился к ее потребностям с большим вниманием? Почему жизнь всегда крутилась вокруг него?

И какой толк был злиться на нее столько времени? Он помнил, как даже через год после аварии лежал по ночам в постели, положив руку на пустую холодную впадину на соседней половине кровати, и гнев гудел вокруг него роем пчел. Мюррей даже не осознавал, что возмущение съедает его, и вымещал раздражение на детях. Наорал на Джорджа за маленькую вмятину на машине. Запретил Лиззи гулять, когда она нагрубила учителям. В конце концов через несколько лет после несчастья Мюррею, по совету одного из партнеров, пришлось обратиться к психотерапевту. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным. Необходимость показывать чужому человеку свою ярость унижала его. Психотерапевт предлагала ему боксировать подушку, рвать резинки. Потом она попросила его представить свое негодование как океанскую волну и дать ей пройти мимо. Прием казался слишком простым и потому сомнительным, но со временем Мюррей обнаружил, что упражнение помогает. Однажды утром он проснулся, провел рукой по тому месту, где раньше спала Лиллиан, и не нашел впадины. Он перестал кричать на детей. Разрешил Рут, тогда первокурснице, поехать на весенних каникулах во Флориду. Откопал в кладовке фотографию Лиллиан в желтом сарафане и снова поставил ее на секретер.

Теперь, лежа в палате, Мюррей жалел, что не может сейчас взглянуть на тот снимок. Он заметил себе: если впредь придется лечь в больницу, нужно обязательно взять фотографию с собой.

Санитар, пришедший за Гэвином, старался не шуметь, усаживая больного в кресло-каталку, но Мюррей не спал. Он видел сутулую фигуру соседа в кресле. Почему со спины люди выглядят такими беззащитными?

— Перебираюсь на более злачные пажити, чувак, — буркнул Гэвин через плечо.

— Поправляйся, — пожелал ему Мюррей. — Следи за уровнем сахара. И брось это дело.

— Пока-пока, — сказал Гэвин.

Мюррей остался в палате один, и от тишины зазвенело в ушах. Он чувствовал, как сжимается и разжимается манжетка для измерения давления. Во рту был неприятный вкус, и Мюррею хотелось снова почистить зубы. Скоро на соседнюю кровать привезли нового пациента, который все время кряхтел. Мюррей притворился, что спит.

Но он отнюдь не спал. Ему представлялась рыбацкая деревушка в Мексике: эспланада с пристанью, скалистый утес, длинный песчаный берег с рядом гостиниц, мерцающих в ночи огнями. Он часто заглядывал на сайт одной турфирмы, поскольку не знал, как снимать жилье через специализированные порталы, но хотел жить не в гостинице на берегу, а в городском домике неподалеку от рынка, с плиткой в комнате, чтобы готовить экзотические блюда. Говорят, можно есть кактусы!

Мюррею никогда не давались языки, но он не сомневался, что в латиноамериканской стране через месяц бегло заговорит по-испански. Местные жители станут хвалить его. Он познакомится с тамошним рынком недвижимости: «Se vende, se rente».[41] Если он задержится там подольше, то, возможно, купит casita[42] и осядет в тех краях. Дети, которых всегда влечет к нему закон земного притяжения, будут приезжать к нему и восхищаться независимостью отца, тем, как легко он договаривается с продавцами черепицы, с el plomero, el electricista.[43] Сын с дочерьми перестанут по любому поводу донимать его просьбами об осторожности и с восторгом отдадут должное его умению торговаться на базаре. Он организует для них рыбалку в открытом море, а вечером они зажарят на гриле свой улов, потягивая cervezas и vino blanco.[44]

«Отец», — скажут они. «Papa»[45], — поправит он их.

В воображении Мюррей набирал номер турфирмы.

«„Buenas Aventuras“,[46] — услышал он голос в трубке. — Слушаю вас».

* * *

Звонок раздался в 2:58 ночи. Рут знала время, потому что развернула часы с подсветкой к себе, чтобы утром встать пораньше и успеть позаниматься йогой, прежде чем проснутся Лиззи и Джордж.

Звонки посреди ночи никогда не сулят хороших новостей.

— Это дом Блэров? — спросил женский голос на другом конце провода.

Рут задрожала.

— Да.

— Я звоню по поводу вашего отца, — начала женщина. — У него случился тяжелый инсульт с летальным исходом.

Неожиданно для себя Рут самым идиотским образом спросила:

— Но он хорошо себя чувствует?

Женщина в трубке замялась:

— Вы, наверное, меня не поняли. Я сказала: с летальным исходом.

На соседней кровати Лиззи приподнялась на локте и включила свет.

— Пожалуйста, скажи, что все хорошо! — взмолилась она.

Рут положила трубку, взглянула на сестру и кивнула, но кивок превратился в покачивание головы, и Лиззи все поняла. Она села в кровати и прижала ладони к лицу, не проронив ни слова.

«Так, — думала Рут, чувствуя, как тяжело колотится сердце. — Так. Это случилось. Что надо делать? Что теперь? Почему я не рыдаю? Почему не плачет Лиззи? Да что мы за люди?!»

— Что произошло? — приглушенным ладонями голосом спросила Лиззи.

— Очередной инсульт. На этот раз обширный.

— Надо сообщить Джорджу.

Вместе они босиком прошлепали по коридору к комнате брата. В отличие от сестер, Джордж выкрикнул сдавленное: «Нет!», из-за чего Рут и Лиззи наконец заплакали, и все трое сгрудились на двуспальной кровати, сблизив головы и обнимая друг друга.

— Надо было перевезти его в Конкорд, — сокрушался Джордж, и ни одна из сестер не могла ему возразить.

В общей печали они согласились, что до утра смысла ехать в больницу нет. Нужно будет принять много решений. Хотел ли отец, чтобы его кремировали, и если да, то где надо развеять прах? Или он предпочел бы традиционные похороны? И почему они никогда не обсуждали это с ним? Даже Рут, всегда заводившая гнетущие разговоры, поднимала любые вопросы, связанные с последними годами Мюррея, кроме одного.

— Что мы будем устраивать — гражданскую церемонию или церковные похороны?

— Папа не принадлежал к церкви, — напомнил Джордж.

— А как было, когда хоронили маму и Дэниела? — спросила Лиззи.

— А разве ты не помнишь? — удивилась Рут.

— Я помню только подносы с лазаньей и горы шоколадного печенья, — призналась Лиззи. — И каких-то грудастых теток, которые меня тискали. И как папа стоит на улице и курит.

— Тогда были церковные похороны, — сказала Рут. — Ты правда не помнишь? Два гроба, бок о бок. Море белых лилий. Душераздирающее зрелище.

— Отец в черных очках, — добавил Джордж.

— Он был раздавлен, — объяснила Рут.

— Как и мы все, — напомнил Джордж.

Рут закрыла лицо руками.

— Не могу поверить, — всхлипывала она. — Еще вчера мы вместе ели пиццу. Может, это произошло из-за острой еды? Или из-за вина? Может, не стоило давать папе алкоголь?

Ужасная мысль посетила их всех, и снова никто не возразил Рут, что случившегося не воротишь. Казалось, чувство вины только помогает им наконец осознать невыносимый факт смерти Мюррея.

Наконец Лиззи предостерегла Рут и Джорджа:

— Слушайте, такие мысли не приведут ни к чему хорошему. Не надо забывать, что ему исполнился восемьдесят один год. Он ушел при благоприятных обстоятельствах: ему довелось быть рядом с нами до самой смерти.

Рут высморкалась.

— По крайней мере, никто из нас не умер раньше него, — угрюмо произнесла она.

Лиззи удивилась нездоровой забывчивости сестры.

— Потому что смерть еще одного ребенка его бы убила, — добавила Рут, кивая собственной мудрости.

— Думаю, нам нужно попытаться поспать, — через некоторое время сказал Джордж. — Кто сообщит Бойду, когда он придет на работу?

— Я, — вызвалась Лиззи. — Все равно я вряд ли смогу уснуть.

В комнате с двумя кроватями Рут и Лиззи забрались под одеяло. Луны в небе не было, и вокруг царила темень. Лиззи лежала на спине со сложенными на животе руками. В их жизни теперь начинался третий период: круглое сиротство. Лиззи жалела, что не удалось провести время с отцом в больнице наедине; Рут такая возможность представилась, и Джорджу тоже. Хотя Лиззи виделась с Мюрреем почти каждые выходные, ей казалось, что она не сказала ему нечто очень важное, что говорят человеку, едва пережившему смертельную опасность. Например, как ей жаль, что подростком она так бесновалась. Как жаль, что в колледже она взяла академический отпуск и поехала по Мексике в старом школьном автобусе с неисправными тормозами. Мобильные телефоны еще не появились, и она всего раз в неделю звонила Мюррею, который в то время ухаживал за собственной умирающей матерью. Действительно ли Лиззи нужно было «искать себя» именно тогда, добавляя отцу переживаний?

Она повернулась на бок и подоткнула подушку. Отец часто говорил, что хочет только одного: счастья для трех своих детей. Счастлива ли Рут? Ее отношения с Морганом не кажутся очень уж романтичными, и она всегда столько работает. А Джордж? У него достойная профессия, и он увлекается бегом, но его личная жизнь сошла на нет. Что до самой Лиззи, то полтора года связи с Гэвином завели ее в тупик. Чтобы оправдать потраченное время, она могла хотя бы родить ребенка.

Пытаясь заснуть, Лиззи скакала мыслями с одного маловажного предмета на другой. Студенческие работы, водосточные трубы, Хиллари, старые материнские кофты.

— Слушай, — сказала она через плечо, — а помнишь мамин браслет?

— Такой с серебряными подвесками в виде человечков?

— Да. Не знаешь, куда он делся?

— У меня его нет, и у Джорджа, кажется, тоже. Может, отец его потерял или отдал кому-то? А может, даже выбросил.

— Надеюсь, нет, — хмуро произнесла Лиззи.

— Где-то есть коробка с мамиными вещами, — вспомнила Рут. — В подвале или на чердаке. Завтра можем поискать.

— Я ничего не знаю о такой коробке, — призналась Лиззи. — Хотя часто копаюсь в старых вещах.

— Мне сказал о ней отец, когда я была у него сегодня, — объяснила Рут. — Он просил найти ее и принести в гостиную к моменту его возвращения домой.

— Ты хочешь спать? — спросила Лиззи.

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

Некоторое время они лежали молча.

— Если хочешь взять армейскую штормовку, забирай, — предложила Лиззи.

— Нет, вы с Джорджем оставьте ее себе, — сказала Рут. — В Вашингтоне ее некуда носить.

— Правда?

— Правда.

— Хорошо. Это очень мило с твоей стороны, Рут.

— Иногда я могу быть очень любезной, — ответила ей сестра.

* * *

Годами Рут баловала себя хорошим постельным бельем из чистого плотного хлопка и испытывала незамысловатое удовольствие в том, чтобы каждый вечер забираться в кровать и шевелить ногами, ощущая прохладную гладкую ткань. Здесь, в Нью-Гэмпшире, белье было старым, тонким и наполовину состояло из полиэстера — это она определила по катышкам и по тому факту, что ночью ей стало жарко. Подушки тоже были старыми, со скомканным наполнителем, и Рут подумала: раз уж ей, по-видимому, придется провести здесь некоторое время, вступая в права наследства, можно заказать новое белье, чтобы все спали с бо́льшим удобством.

Ей также понадобится отпроситься на некоторое время с работы за свой счет. Отпуск она каждый год использовала полностью на поездки к побережью летом и на горнолыжные курорты зимой. А сделать предстояло много всего. Разобрать вещи, рассортировать их, найти хорошего агента недвижимости, выставить дом на продажу… Рут не имела понятия, как здесь устроен рынок недвижимости, но, учитывал необходимость ремонта (будем надеяться, что черная плесень все-таки не завелась), рассчитала, что дом будет готов к показу не раньше весны.

Каждый угол здесь был плотно забит скарбом. Покидая дом в Конкорде, Мюррей ничего не выбросил, просто перевез все добро на новое место жительства. Никаких дворовых распродаж. У него сохранились вещи, относящиеся еще к холостяцкой жизни: например, на чердаке Рут нашла коробку с надписью «Конспекты — колледж». Работа предвиделась долгая и упорная.

Моргану тоже придется поучаствовать.

Пожалуй, сейчас не лучшее время для посещения семейного психолога.

А может, наоборот, самое подходящее.

Лежа в кровати, Рут услышала, как на длинной подъездной дорожке погромыхивает грузовик — Бойд прибыл доить коров. Заскрипели пружины — Лиззи вскочила с кровати.

— Хочешь, я пойду? — сказала Рут в темноте.

— Нет, мне все равно не уснуть. А ты постарайся.

— Разбудишь меня в семь?

— Хорошо.

Сестра закрыла за собой дверь, и Рут, лежа в темноте, заплакала.

* * *

Утром, ища в буфете приличный кофе, Джордж обнаружил на одной полке мелкий помет. На нескольких пачках с печеньем остались следы мышиных зубов. Джордж достал пылесос, закрыл дверь кухни, чтобы не шуметь на весь дом, и к тому времени, как встала Рут, пропылесосил буфет сверху донизу.

Старшая сестра выглядела ужасно: волосы всклокочены, глаза покраснели и опухли.

— Кофе, — простонала она.

Она ничего не сказала о том, что Мюррей плохо вел хозяйство, и Джордж вздохнул с облегчением. Разговор о «Соснах» теперь, разумеется, был неактуален.

— Будет через минуту, — ответил ей брат.

Наводя порядок, Джордж нашел пакет «Старбакса», который кто-то, видимо, принес в подарок, и теперь достал отцовскую кофеварку, налил в нее воды и насыпал молотый кофе в чашу. Дети часто пытались убедить Мюррея пользоваться автоматической капельной кофеваркой, но он всегда сопротивлялся. «Не надо чинить то, что не сломано», — приговаривал он.

Вскоре кофе в небольшом стеклянном куполе забулькал, словно ничего не изменилось.

— Хочешь вафель? — предложил Джордж.

Рут вытаращила на него глаза:

— У тебя когда-нибудь пропадает аппетит?

Джордж подумал и признался:

— Не помню такого.

Тут со двора вошла Лиззи, а за ней Бойд — невысокий пузатый мужчина с бородой, густыми бровями и пожелтевшими зубами. Он снял бейсболку «Джон Дир», и на волосах остался след от нее.

— Вот так внезапно? — сокрушенно покачал он головой. — Без всяких предвестий?

— Я рассказала ему, что случилось вчера утром, — объяснила Лиззи.

Бойд по воскресеньям не работал — в этот день коров доил другой помощник, — поэтому не знал о транзиторной ишемической атаке, пока Лиззи утром не сообщила ему.

— Чертовски жаль, — произнес Бойд. — Я буду скучать по нему — мне тут хорошо работалось.

— Ну, в плане работы ничего не изменится, — ответил Джордж. — Вы все равно нам нужны.

— Я ценю это, — кивнул Бойд. — А будет поминальная служба?

— Мы еще обдумываем, как ее устроить, — сказала Рут. — Позже мы вам сообщим.

— Если нужна для поминок палатка или что-то в этом роде, то я знаю, где взять.

— Спасибо, Бойд, — поблагодарила Рут.

— Хотите кофе? — предложил Джордж.

— Я бы выпил чашечку, — согласился Бойд.

Потом он встал и надел кепку, пристроив ее строго на то место, где на волосах осталась вмятина. Джордж пожалел, что мало времени проводил с отцом и Бойдом в сарае и не смог побольше узнать о производстве молока. Отец был членом кооператива, но Джордж не имел понятия, как вести дела. Он решил пока об этом не волноваться: когда надо будет принимать решение, Бойд все объяснит.

И все же.

Случается ли смерть, которая не вызывает сожалений? Как медбрат, работающий в реанимации, Джордж часто видел, как близкие умерших причитают или тихо плачут, а то и застывают в ступоре, но обычно первыми словами после того, как люди узнают о несчастье, бывает фраза «надо было». «Надо было раньше привезти его в больницу», «Надо было больше кормить его рыбой», «Надо было предупредить его, что лестница совсем ветхая… что руль барахлит…».

Бедная Лиззи, подумал Джордж. Она несет груз сожалений тридцать два года. «Не надо было дразнить Дэниела». Джордж хотел бы освободить ее от мук совести, но понимал, что они у сестры в крови. Он попытался мысленно нарисовать ход событий. Сам он ненавидел, когда кто-то дотрагивался до его ушей, и представил, как Дэниел замахивается, а мать в ответ теряет самообладание. Такое с ней не часто случалось, но если случалось, она могла и затрещину дать. Как-то раз они с Дэниелом валяли дурака возле плиты, где варились макароны. После того как Лиллиан в третий раз прикрикнула на них, а баловство продолжалось, мать огрела обоих по голове шумовкой. «Вы что, не понимаете, что можете ошпариться, бестолочи?» — кричала она. У Дэниела даже пошла кровь, и он пригрозил пожаловаться на мать в полицию за жестокое обращение с детьми. Только менее измотанный Мюррей смог его успокоить.

Пока закипал кофе, Рут перебирала банки, вынутые Джорджем из буфета. В основном это были джемы, компоты и экзотические соусы, которые она привозила в подарок отцу из путешествий: в продуктах он не нуждался, но всегда приятно для разнообразия открыть баночку какого-нибудь нового лакомства — или так ей казалось.

Рут взяла в руки бутылку с соусом для говядины:

— Я купила его в Аргентине. Из-за него меня затормозили на таможне. Отец должен был передать его тебе, — печально сообщила она брату.

* * *

Небо посветлело, весь остальной мир проснулся, и дети Блэр поехали в больницу. Тело Мюррея перенесли в небольшую комнатку в подвале, и две сестры с братом вместе вошли туда, чтобы попрощаться с отцом. Он лежал на каталке, накрытый белой простыней; санитарка отогнула край полотна с его лица, аккуратно подвернула на плечах покойника и вышла.

Первое, что заметил Джордж, — что волосы отца зачесаны назад и намазаны каким-то гелем вроде бриллиантина. Выглядело это совершенно дико, поскольку непокорная папина челка всегда спадала на лоб, поэтому Джордж взъерошил ее пальцами, чтобы Мюррей был больше похож на себя.

Потом они молча смотрели на тело отца. Несмотря на большой опыт столкновения со смертью в отделении реанимации, Джордж поймал себя на том, что рассуждает как ребенок: будто бы усопший вот-вот проснется. Вот сейчас он, Джордж, сделает отцу искусственное дыхание и вернет ему жизнь. «Я пошутил! — хрипло засмеется Мюррей. — Вы принесли мне кофе?» И Джордж пытался разглядеть, не дергаются ли веки мертвеца.

Глупость какая.

Через некоторое время Рут поцеловала отца в лоб и вышла. Лиззи сделала то же самое. Джордж остался. Он нащупал под простыней руку умершего и стал гладить большим пальцем сухую, словно бумажную кожу. Другую ладонь он приложил к лицу покойника, разглядывая его черты. Джордж всегда чувствовал прохладцу между собой и отцом. После смерти Дэниела все надежды Мюррея сосредоточились на единственном оставшемся сыне, а потому отец оказывал на него слишком большое давление: поступай в юридическую школу, устраивайся на работу в семейную фирму, выдвигайся на выборную должность, приноси пользу. Джордж нашел другой способ приносить пользу, хотя всегда ощущал, что родитель разочарован его выбором медицины вместо юриспруденции.

Но Джордж об этом не жалел.

И все же ему хотелось, чтобы отец хоть раз сказал: «Я горжусь тобой, сынок».

* * *

Вернувшись в дом, Лиззи поднялась на чердак, чтобы поискать коробку, о которой говорила Рут. Под крышей было тепло, остро пахло перегретым сухим деревом. Лиззи открыла небольшое окно в дальнем конце помещения, затянутое паутиной и засиженное мухами, и стала расчищать себе путь по чердаку, отодвигая в сторону сломанные стулья и составленные друг на друга коробки, но не нашла ничего с надписью «Лиллиан». Ей попались байдарочные весла и спасательные жилеты, старые лампы и фарфоровая раковина; в большом сундуке обнаружилась армейская штормовка, но, надев ее, Лиззи начала чихать, поэтому быстро положила куртку в пакет и оставила около лестницы, чтобы отнести в химчистку, а потом отдать Джорджу.

Наконец Лиззи махнула рукой на чердак и спустилась в подвал, где на аккуратно сколоченных полках Мюррей хранил погашенные чеки, старые ипотечные документы и клубки шнуров и переходников самого жалкого вида. У одной стены, казалось, вот-вот опрокинутся несколько пар лыж. Кому нужны старые лыжи? Никому, кроме ремесленника-хиппи, который может смастерить из них садовые стулья. Осмотрев чердак и подвал, Лиззи ужаснулась, сколько предстоит работы. Ей захотелось вывесить на улице объявление: «Старое барахло совершенно бесплатно — только заберите».

Однако она так и не нашла коробку с надписью «Лиллиан».

Лиззи уже начала подниматься наверх, как вдруг случайно глянула в темное, затянутое паутиной пространство под лестницей, забитое перчатками для софтбола, наколенниками и велосипедными шлемами. Позади этой кучи ее внимание привлекло светлое пятно. Присев, Лиззи вытащила лежащие впереди вещи и обнаружила коробку для документов. Надписи на ней не было. Лиззи сняла крышку.

Коробку доверху заполняла бумага.

Если точнее, то очищаемая бумага для пишущих машинок — страницы, скрепленные степлером по десять — двадцать штук. Лиззи вытащила коробку и разложила стопки перед собой. «Руководство к действию. Рассказ Лиллиан Холмс», «Ремонт в доме. Рассказ Лиллиан Холмс». И так далее. Всего она насчитала четырнадцать рассказов, каждый с несколькими черновиками, пестрящими красными карандашными правками. На самом дне лежала потрепанная папка. Лиззи не стала сразу ее открывать, а подхватила коробку и торжественно понесла наверх, окликая Рут и Джорджа.

— Ой, ты нашла браслет? — воскликнула Рут, выходя из кухни. Она надела старые джинсы, в которых казалась кривоногой.

— Нет, — ответила Лиззи. — Кое-что получше. — Она поставила коробку на пол и сняла крышку. — Мамины рассказы!

Рут уставилась на находку:

— С ума сойти! Где ты их откопала?

— В подвале под лестницей.

— Надо же. А я думала, отец их выбросил. — Рут присела на корточки; колени выглянули из прорех в джинсах. — Я все еще злюсь на нее, — призналась она.

Услышав это, Лиззи не могла больше сдерживаться.

— Рут! — закричала она и схватила ладонями лицо сестры. — Я только что откопала коробку с мамиными рассказами, о которых никто не знал! Это сокровище! А ты собираешься дуться? Когда отец только что умер? Она ведь была нашей мамой! Да, она облажалась. Мы все не ангелы. Но отец сам сказал — что толку злиться на то, что произошло хрен знает когда?!

Рут побледнела.

— Это от меня не зависит, — слабо проговорила она. — Даже сейчас. Что я могу поделать?

Лиззи отпустила ее.

— Не знаю, Рут, — вздохнула она. — Может, просто выйти на улицу и поорать в небо? А потом…

— Что потом?

— Забыть об этом.

Рут вроде бы заколебалась, но, прежде чем Лиззи подыскала для убеждения сестры новые слова, дверь с улицы на кухню хлопнула, и в проеме возник Джордж.

— Что тут у вас? — спросил он, опускаясь рядом с ними на колени.

— Мамины рассказы! — воскликнула Лиззи. — Четырнадцать штук! Наброски и прочее.

— Обалдеть, — изумился Джордж. — А я думал, они пропали. Это покруче, чем поваренная книга, правда?

— Ну не знаю, но… Рут, ты куда?

— Орать в небо, — бросила Рут через плечо.

— Чего? — не понял Джордж.

Лиззи сделала ему знак молчать. Они услышали, как задняя дверь открылась и закрылась, а потом раздался первобытный горловой рев, эхом отразившийся в горах, вспугнув зверей и вызвав снежные лавины и схождение ледников в восьми тысячах километров к северу.

— Рут пытается выплеснуть какие-то чувства? — поинтересовался Джордж.

— Именно, — ответила Лиззи.

Потом старшая сестра вернулась в комнату с бутылкой отцовского джина, и трое детей Блэр уселись на полу вокруг коробки с рассказами матери. Они стали передавать друг другу скрепленные листы, в то время как Рут усердно старалась раскладывать черновики в правильном порядке. Они пролистывали страницы, проглядывая их и периодически зачитывая понравившиеся места вслух. Среди прочих им попался рассказ про супружескую пару, которая пыталась освежить чувства, занимаясь любовью в соседском бассейне. А еще о подростке, который напился.

— Интересно, откуда взялась идея этого произведения, — уронил Джордж.

Когда все рассказы были вынуты из коробки и прошли по рукам, Лиззи открыла папку, лежавшую на самом дне. Внутри находилась стопка писем с отказами от издателей — официальными, в стандартных выражениях, и менее шаблонными, представляющими плохую новость в более мягких формулировках — «не вполне то, что мы ищем», «рецензентам многое понравилось, но…».

— А это что? — спросил Джордж.

— Отказы от издательств, — пояснила Лиззи.

— Ух ты, — удивился Джордж.

За годы научной работы Лиззи получила свою долю отрицательных отзывов и потому посочувствовала матери. Некоторые комментарии болезненно точно указывали на недостатки рукописей, и Лиззи представила, как, получив очередную отповедь и подавляя разочарование, мама стоит у плиты и жарит лук, чтобы приготовить на ужин традиционную запеканку. Когда нужно кормить еще пять ртов, нет времени на жалость к себе.

Лиззи уже хотела положить папку назад в коробку, как вдруг из нее выпал тонкий конверт кремового цвета. Лиззи подняла его. Судя по обратному адресу, письмо пришло из «Нозерн ревью» — литературного журнала, который Лиззи хорошо знала, — из редакции художественной литературы.

Она с интересом открыла конверт и прочитала письмо, потом перечитала снова и передала Джорджу, который, пробежав глазами текст, произнес тихое: «Ого».

— Что там? — спросила Рут.

— Предложение опубликовать рассказ, — ответил Джордж и протянул письмо Рут.

Рут, нахмурившись, прочла письмо и взглянула на дату.

— Двадцать девятое октября восемьдесят четвертого года, — задохнулась она от удивления. — За неделю до гибели матери. Наверное, она получила его перед самой смертью.

— Как ты думаешь, отец знал об этом? — спросил Джордж.

— Разве он бы нам не сказал? — пожала плеча ми Рут.

— Видимо, он просто сунул все вместе в папку, — предположила Лиззи.

— Но почему редактор не попытался связаться с ней снова? — вслух подумал Джордж.

Лиззи с недоумением покачала головой:

— Кто знает. Может, из-за простой неорганизованности.

— Как называется рассказ? — спросила Рут.

— «Да кому какое дело?». — Лиззи перебрала стопку рассказов, нашла нужный и прочитала вслух первую строку: «Люси хотела яичный салат, но Элеанор приготовила яйца вкрутую для вечеринки».

Внезапно Лиззи осенило. Она направилась в кухню и достала поваренную книгу Фанни Фармер, которую в субботу утром оставила в доме отца. Аккуратно разделяя слипшиеся страницы, она пролистала книгу до рецепта фаршированных яиц. «Люси / яичный салат/ мать / ф. я.» — гласили заметки Лиллиан на полях.

Лиззи принесла книгу в гостиную и отдала ее Рут. Сестра удивленно распахнула глаза.

— Наверное, идея рассказа пришла ей в голову, когда она готовила фаршированные яйца! — воскликнула она. Рут любила разгадывать загадки.

— Читай дальше, — попросил Джордж.

Лиззи взяла стопку страниц и продолжила: «Напрасно Элеанор надеялась, что Люси не будет капризничать: следующие полчаса она пыталась угомонить рыдающую шестилетнюю девочку, которая, по мнению Элеанор, уже вышла из возраста детских истерик».

— Ой, Лиззи, это же про тебя! — воскликнула Рут. — Ты все время закатывала истерики!

Лиззи продолжала: «Но Элеанор не уступила, и в конце концов Люси заснула, и у Элеанор появилось время приготовить фаршированные яйца и помыть кухню до четырех часов, когда из ресторана привезут готовые блюда. (Единственным, что она стряпала для вечеринки сама, были те самые яйца.) Муж придет домой после занятий футболом к пяти, а гости, включая губернатора с женой, ожидались в шесть».

— Мама ненавидела устраивать вечеринки, — заметила Рут. — У нее было что-то вроде фобии.

— Тихо, — оборвала ее Лиззи.

«Для Элеанор это была важная вечеринка, поскольку люди платили за участие в ней по пятьсот долларов, чтобы собрать деньги на кампанию повторных выборов Элеанор. Ее поддерживали многие жители и группы населения. Члены профсоюзов. Учителя. Три газеты штата. Губернатор. Проблема в том, что она не находила поддержки у своего супруга.

Последние два года ему нравилось быть мужем конгрессвумен, и он без возражений оставался дома с Люси, когда Элеанор ездила на работу в Вашингтон. Но он считал, что постоянное отсутствие жены плохо отражается на семье. „Посмотри на капризы Люси, — говорил он. — Почему, по-твоему, она так себя ведет?“ И его не радовало, что три дня в неделю Элеанор не ночует дома. „Мы скучаем по тебе, — жаловался он. — Ты нужна нам“».

— Подождите, — остановил Лиззи Джордж. — Кто наша мама в этом рассказе? Жена или муж?

— Просто слушай, — сказала Лиззи.

«На самом деле Элеанор наслаждалась жизнью в Вашингтоне. Она снимала квартиру на двоих с другой женщиной — членом Конгресса от Орегона. Поздно вечером они пили белое вино и брюзжали по поводу тупиковых ситуаций. Порой они вместе ходили в ресторан, а иногда в десять вечера заказывали доставку пиццы. Надо было постоянно читать меморандумы и газеты, и Элеанор чувствовала себя осведомленной как никогда…»

Лиззи подняла взгляд от бумаг:

— Продолжать?

— Непременно, — сказал Джордж.

— Да, давай, — подтвердила и Рут.

И Лиззи стала читать дальше. Сюжет приобрел неприятный поворот, когда во время вечеринки Элеанор позвонили из столичной газеты. Некий фотограф откопал снимок, на котором Джон и Элеанор курят травку. Не могла бы она его прокомментировать? Она повесила трубку, но проблема никуда не делась. После того как гости разошлись, Джон угрюмо заметил, что пресса могла получить и другие компрометирующие факты из того же источника. Элеанор назвала его паникером. Джон возразил, что их жизнь теперь будут рассматривать под микроскопом, и Элеанор обвинила его в том, что это он послал в газеты фотографию, чтобы сорвать ее кампанию.

Читая вслух, Лиззи увлеклась описанной историей. Она понимала позицию Элеанор, но сочувствовала также и Джону. Она знала, что сблизить две противоположные точки зрения тяжело, — вот почему мать не получила никакого признания, и только один зоркий редактор сумел оценить всю прелесть ее рассказа.

Затруднительное положение: кризис семейных отношений. Ребенок, просыпающийся от кошмаров. Родители, соперничающие за право утешить его. А в конце Элеанор наполняет для себя ванну, запирает дверь, ложится в горячую воду и зажигает сигарету.

«Она выдохнула дым через нос, как дракон, и внимательно прислушалась, — читала Лиззи. — Слышно было, как Джон в спальне открывает и закрывает ящики; звякнула мелочь, которую он бросил в тарелку на секретере. Через мгновение он ляжет в постель с библиотечной книгой в руках. Секс? Сегодня ни за что. Но, сделав долгую затяжку, Элеанор представила, как утром он выйдет на пробежку, а они с Люси будут доедать на завтрак фаршированные яйца, а когда муж вернется, они вместе сочинят для прессы подобающее заявление, где будет сказано: да, я курила травку, и — нет, я об этом не жалею; законы неправильные, никто не пострадал, да и кому какое дело? Подход дерзкий, но она не собиралась лгать и скрывать свое истинное „я“, и если она проиграет на выборах, что ж, такой будет цена за честность.

Вода в ванной уже почти остыла, и Элеанор дрожала. Большим пальцем ноги она выдернула затычку, встала и потянулась за полотенцем. Вокруг лодыжек плескалась убегающая вода».

Лиззи отложила рукопись.

— Что? — спросил Джордж. — Что там?

— Ничего, — ответила Лиззи. — Конец.

— Какой-то оборванный, — заметила Рут.

— И что это значит? — задумался Джордж. — Что мама злилась из-за отцовской кампании? Или сама мечтала избираться? Или у нее был скелет в шкафу, о котором нам не положено было знать? В чем смысл?

Сейчас Лиззи не хотелось быть преподавателем литературы.

— Это не обязательно должно что-то означать.

— А как ты думаешь, у героев, Джона и Элеанор, все будет хорошо? — с тревогой спросил Джордж.

— Ох, Джордж, — вздохнула Лиззи, — а ты как думаешь?

— Думаю, да, — ответил Джордж.

— Я тоже, — согласилась с ним Рут.

— Вот и славно, — сказала Лиззи. — Может быть, на такой эффект мама и рассчитывала.

Лиззи аккуратно подровняла пачку бумаг на ковре. У нее онемела нога, и она с трудом поднялась с пола, допрыгала до двери во двор и распахнула ее. Стоял полдень, в небе перились белые штрихи облаков. Лиззи медленно втянула носом сухой сентябрьский воздух. Оранжевые плоды шиповника усеивали кусты, а на фоне густо-зеленой листвы клена бросалась в глаза багряная ветвь. Лиззи помахала Бойду, стоявшему у сарая. Он ответил тем же.

— Что мы будем делать с рассказами? — спросила Рут.

Трое детей Блэр были озадачены этим вопросом.

— Можем издать книгу, — после некоторого молчания предложил Джордж. — Отсканировать, пропустить через компьютер и напечатать. «Полное собрание рассказов Лиллиан Холмс».

— Прекрасная мысль! — воскликнула Рут. — Сделаем три экземпляра, чтобы у каждого из нас была книга!

— Неизвестно, как мама отнеслась бы к такой инициативе, — предупредила Лиззи. — Писатели всегда четко определяют, какие произведения они хотят показать миру.

Но Рут и не предлагала делиться со всем миром:

— Только для нас.

И правда: было бы приятно собрать все мамины рассказы в одном томе. Лиззи снова взглянула на заголовок рассказа: «Да кому какое дело?»

— Ладно, — кивнула она. — Я — за.

— И я, — отозвалась Рут.

— Тогда решено, — подвел итог Джордж. — Мы все согласны.

Потом Лиззи представила, как мама в желтом сарафане и очках в черепаховой оправе на носу читает свои произведения с трибуны группе поклонников. На мгновение голос Лиллиан дрогнет, но затем она продолжит, твердо и ясно.

— Это будет сенсация, — сказала Лиззи.

Примечания

1

Город в штате Нью-Гэмпшир, США. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Хиллари Клинтон и Берни Сандерс — претенденты на роль кандидата в президенты США от демократов на выборах 2016 года.

3

«Нью-Ингланд патриотс» — команда американского футбола из Бостона.

4

Пригород Вашингтона.

5

Абсурдный парадокс из одноименного романа Джозефа Хеллера (1961).

6

Американский шеф-повар и ведущая кулинарного телешоу.

7

Неофициальное название Нью-Гэмпшира.

8

Американская телеведущая и писательница, дающая советы по домоводству.

9

До середины 1960-х годов грудное вскармливание в Америке считалось уделом матерей из низших слоев населения.

10

Американский рок-музыкант.

11

Американский статистик и писатель, разработавший систему, способную предсказывать результаты выборов.

12

Неожиданное событие, происходящее непосредственно перед выборами (которые обычно бывают в США в ноябре) и влияющее на их исход.

13

Процесс выхода Великобритании из Европейского союза.

14

Супруга Ричарда Никсона, принимавшая активное участие в кампаниях по выбору мужа в Конгресс и (дважды) в президенты.

15

Программа Министерства здравоохранения и социальных служб США, обеспечивающая начальное образование, медицинскую помощь и питание детям из малообеспеченных семей.

16

Имеется в виду постановление Верховного суда США о праве женщины на прерывание беременности (1972).

17

Атомная электростанция в штате Пенсильвания, где в 1979 году произошла серьезная авария.

18

Леворадикальная организация 1960-70-х годов, боровшаяся за права чернокожего населения.

19

Праворадикальная политическая организация, существующая до сих пор.

20

Патрисия Херст в 1974 году была похищена леворадикальной группировкой «Симбионистская армия освобождения», завербована похитителями и принимала участие в ограблениях и террористических акциях.

21

Строка старинной английской потешки из сборника «Сказки матушки Гусыни».

22

Имеется в виду Джимми Картер.

23

Прозвище президента США Рональда Рейгана (1981–1989).

24

Девиз штата Нью-Гэмпшир.

25

Дэвид Ариас по прозвищу Биг Папи (Большой Папа) — американский бейсболист, в 2016 году игравший за «Бостон ред сокс»

26

Участок Бостонского марафона — подъем на гору длиной более 600 метров.

27

Строка из английской считалочки.

28

Американский телеведущий.

29

Строка из стихотворения Дж. У. Райли.

30

Речь Авраама Линкольна, произнесенная 19 октября 1863 года на открытии солдатского кладбища в Геттисберге.

31

Компьютерная программа обучения иностранным языкам; название отсылает к Розеттскому камню, благодаря которому была расшифрована египетская клинопись.

32

Классический случай в американском судопроизводстве — дело «Пирсон против Поста» 1805 года, в котором обсуждалось, кто имел право убить на охоте лису.

33

Печень омара, которая считается деликатесом.

34

Отмечается в Америке в первый понедельник сентября.

35

Приключенческая повесть Джозефа Конрада (1902).

36

Фильм Фрэнсиса Копполы (1979), в основу сценария которого положен сюжет «Сердца тьмы».

37

В войне между Северной и Южной Кореей (1950–1953) опосредованно участвовали США и СССР. Во Вьетнаме американцы воевали в 1965–1973 годах.

38

Рекламный образ, лицо компании «Уошберн Кросби», производящей готовые кулинарные смеси.

39

Блюдо итальянской кухни — тушеная телячья голяшка.

40

Район Вашингтона.

41

«Продается, сдается» (исп.).

42

Домик (исп.).

43

Водопроводчиком, электриком (исп.).

44

Пиво и белое вино (исп.).

45

Отец (исп.).

46

«Увлекательные приключения» (исп.).

Content

Элизабет Хайд
Спросите Фанни

Пролог

Часть первая 2016

Глава 1 Базар-вокзал

Глава 2 Пора!

Глава 3 Для разнообразия добавить креветки

Глава 4 Идеальный брак

Глава 5 Разнос

Часть вторая 1984

Глава 6 Команда Блэр

Глава 7 «Зиппер»

Глава 8 Че!

Глава 9 Снег

Часть третья 2016

Глава 10 Сила притяжения

Глава 11 Ар бисхен фулла марг

Глава 12 Двое в цилиндрах на одном мотоцикле

Глава 13 Тик-так

Глава 14 Одна и одна десятая

Глава 15 Разломы

Глава 16 Да кому какое дело?

Примечания